close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

22. Текст. Книга. Книгоиздание №1 2014

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Текст. Книга. Книгоиздание. 2014. № 1 (5).
ПРОБЛЕМЫ ТЕКСТА: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И ПРИКЛАДНЫЕ
АСПЕКТЫ
7–18
Айзикова И. А. Место и роль английского текста в метатексте «Вестника Европы» 1807-1811 гг., периода
редакторства В.А. Жуковского (на материале прозы) // Текст. Книга. Книгоиздание. 2014. № 1 (5). C. 7–18.
19–32
Проскурнин Б. М. Русская рецепция творчества Джордж Элиот и становление социального реализма // Текст.
Книга. Книгоиздание. 2014. № 1 (5). C. 19–32.
33–41
Магвайр М. М. Ирландский писатель-островитянин Томас О Крохан и «Детство» Максима Горького // Текст.
Книга. Книгоиздание. 2014. № 1 (5). C. 33–41.
КНИГА В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРЫ
42–61
Жилякова Э. М. Роман в письмах и письмо в романе («Гай Мэннеринг, или Астролог» В. Скотта - «Роман в
письмах» А.С. Пушкина) // Текст. Книга. Книгоиздание. 2014. № 1 (5). C. 42–61.
62–71
Саркисова А. Ю. Тема потерянного счастья в романах «Доводы рассудка» Дж. Остен и «Евгений Онегин» А.С.
Пушкина // Текст. Книга. Книгоиздание. 2014. № 1 (5). C. 62–71.
72–88
Ковалевская Т. В. Природа и притязания человека: Шекспир и Достоевский // Текст. Книга. Книгоиздание. 2014.
№ 1 (5). C. 72–88.
89–105
Кортни Д. Слушая голоса с востока: англиканцы XIX в. и Русская православная церковь // Текст. Книга.
Книгоиздание. 2014. № 1 (5). C. 89–105.
ВОПРОСЫ КНИГОИЗДАНИЯ
106–114
Аблогина Е. В. , Дубенко М. В. , Рудикова Н. А. Дипломатическая миссия и гибель А.С. Грибоедова в Персии:
вековая полемика в российских и британских изданиях // Текст. Книга. Книгоиздание. 2014. № 1 (5). C. 106–114.
115–125
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Бейнарис Н. С. Функции, значимость и особенности создания иллюстрации в концепции детской учебной книги //
Текст. Книга. Книгоиздание. 2014. № 1 (5). C. 115–125.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОБЛЕМЫ ТЕКСТА:
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И ПРИКЛАДНЫЕ АСПЕКТЫ
УДК 821.161.1
И.А. Айзикова
МЕСТО И РОЛЬ АНГЛИЙСКОГО ТЕКСТА
В МЕТАТЕКСТЕ «ВЕСТНИКА ЕВРОПЫ» 1807–1811 гг.,
ПЕРИОДА РЕДАКТОРСТВА В.А. ЖУКОВСКОГО
(НА МАТЕРИАЛЕ ПРОЗЫ)
В статье анализируется образ английской культуры и литературы, созданный
В.А. Жуковским на страницах «Вестника Европы» 1807–1811 гг., периода его
редакторства в журнале, с помощью которого писатель произвел переворот в
русском общественном сознании, в отечественной словесности, утверждая
новый художественный метод – романтизм. Исследование проводится на материале выполненных Жуковским для «Вестника Европы» прозаических переводов сочинений А. Смита, Мунго Парка, М. Эджворт, писем И. Миллера к
К.В. Бонстеттену. Рассматриваются объективированные в литературных
текстах свидетельства рецепции Жуковским английской культуры и литературы, а через него русской словесностью начала XIX в., и таким образом выявляется одно из ярких и показательных ее воплощений как типа культуры.
Ключевые слова: английский текст, В.А. Жуковский, проза, метатекст.
С
егодня общепризнанным фактом является то, что первый
русский романтик В.А. Жуковский «с помощью» «Вестника
Европы», редактором которого он стал в 1808 г., «тихо и незаметно
произвел <…> переворот в русской литературе» [1. С. 115], что
именно на страницах этого издания в отечественной словесности
утверждался романтизм. Поэзия и проза, созданная или переведенная Жуковским для этого журнала, демонстрирует нарастающий,
возникший еще в раннем творчестве писателя интерес к возможности раскрытия в литературе внутреннего мира человека, к развитию
в русской поэзии и прозе психологизма. С другой стороны, Жуковский, с его романтическим, универсальным взглядом на мир, настойчиво ищет принципы соотношения «внутреннего человека» и
окружающей его реальности, «поэзии чувства и сердечного воображения», «драмы страстей» и «эпоса частной жизни».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
И.А. Айзикова
Важно, что решение этих задач переносится Жуковским на страницы журнала, которому, как и новому мировоззрению, эстетике и
поэтике, приходилось, по справедливому утверждению Г.В. Зыковой, «добиваться признания самого права на место в культуре» [2.
С. 13]. Журнал отвергался высокой литературой, потому что он во
многом игнорировал ее нормы. В частности, «Вестник Европы», начатый Н.М. Карамзиным и получивший ко второй половине 1800-х гг.
репутацию «ученого журнала», отличался «энциклопедизмом» публикуемых материалов, тем и проблем, широчайшей жанровостилевой палитрой. На страницах «Вестника» последовательно
складывались целые национальные тексты, взаимодействующие
друг с другом и создающие таким образом единый текст журнала
как «формы времени». Так, можно говорить о существовании немецкого, французского, итальянского текстов в пространстве журнала. Нам уже приходилось писать о них (см.: [3, 4, 5]. В данной статье мы обратимся к вопросу о месте и роли английского текста в
метатексте редактируемого Жуковским «Вестника Европы». Не претендуя на полноту освещения всех английских материалов журнала,
остановимся на наименее исследованной их части – прозаической.
Текстообразующей для Жуковского здесь оказывается ведущая
романтическая концепция человека как неповторимой индивидуальности, личности, обладающей безграничными духовными возможностями. Так, философско-публицистические тексты, переведенные
Жуковским для издания, представляют собой галерею литературных
портретов выдающихся деятелей английской культуры, философии,
науки, политики. Открывает ее переведенная с немецкого языка статья «Пальмер», напечатанная в апрельском номере журнала за
1808 г. в рубрике «Литература и смесь». Статья представляет собой
изложение реальных фактов из биографии известного английского
актера XVIII в. Джона Палмера (1742–1798), одного из основных
исполнителей комедийного репертуара Друри-лейнского театра.
В центре статьи – фигура актера-комика и романтическая трактовка
его смерти, наступившей во время спектакля, на гастролях в Ливерпуле, с мотивом таинственных совпадений, идеей амбивалентного
единства жизни, смерти, игры, трагического и комического.
В майском номере за 1808 г. в той же рубрике «Литература и
смесь» была опубликована еще одна статья-портрет «Давыд Юм при
конце жизни (Письмо Адама Смита к Виллиаму Страхану)». Как
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Место и роль английского текста в метатексте «Вестника Европы»
9
установлено Э.М. Жиляковой, источником перевода является «Letter
from Adam Smith, LLD. To William Strahan, Esq. Kirkaldy, Fifeshire»
(«Письмо Адама Смита к Виллиаму Страхану»), датированное 9 ноября 1776 г. [6. С. 23]. Написанное в качестве предисловия и опубликованное как приложение к посмертно вышедшей автобиографии
Д. Юма «Моя жизнь» (The Life of David Hume, Esquire, Written by
Himself. London, 1777), письмо посвящено выдающемуся английскому философу, моралисту Д. Юму. Не менее замечательна и фигура автора письма А. Смита, тоже известного английского философа,
моралиста. Сочинения обоих находим в библиотеке Жуковского
(см.: [7]).
Характерно, что для перевода избран текст, представляющий
Юма прежде всего как уникальную личность, находящуюся в экстремальных обстоятельствах, на пороге смерти: «Он возвратился в
Эдинбург, гораздо более расслабленный, но с тем же невозмущаемым спокойствием, с каким его оставил; по-прежнему занимался
поправкою сочинений своих для нового издания; читал книги, разговаривал с друзьями <…> несмотря на жестокие припадки болезни,
никто не мог вообразить его в опасности» – здесь звучит любимая
мысль Жуковского о самостоянии человека в ситуации перелома,
«на отлете», хорошо знакомой нам по балладам. При этом характеристики Юма, данные Смитом, представляют яркий психологический портрет субъекта речи, описывающего поведение своего друга
в рамках формирующейся концепции личности, эстетики и поэтики
романтизма.
В июньском номере журнала за этот же год (1808-й) был напечатан еще один переводной очерк – «Мунго-Парк», посвященный личности и деятельности шотландского исследователя Африки, который по поручению Британского африканского общества совершил
два путешествия во Внутреннюю Африку (1795–1797 и 1805–1808)
и исследовал на большом протяжении реки Гамбию и Нигер. Мунго
Парк получил известность и как автор книги, в которой он описал
свое первое путешествие (Лондон, 1799). Отрывок из него в переводе Г. Покровского был опубликован Жуковским в предыдущем,
майском номере журнала [8]1. Перевод Жуковского представляет
собой рецензию на это путешествие Мунго Парка. Как справедливо
1
Полный русский перевод сочинения Мунго Парка вышел в свет в 1806–1808 гг. [9].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.А. Айзикова
10
указывает в комментариях к очерку Н.Ж. Ветшева, «образ Мунго
Парка строится как концепция жизни-странствия человека, облеченного великой целью познания и открытия мира под защитой благого
провидения», кроме того, акцентируется «нравственный смысл поступков и переживаний Мунго Парка», «гуманное отношение Мунго
Парка к аборигенам» [10. Т. 10].
Характерно, что, сравнивая путешествие Мунго-Парка с африканским путешествием французского натуралиста Франсуа ле Вайана, который в 1771 г. по поручению голландской Ост-Индской компании отправился в Южную Африку и, вернувшись, издал «Voyagede M. Le Vaillant dans l´Interieur de l´Afrique par Le Cap de Bonne
Esperance, dans Les annees 1783, 84 & 85» (1790, в двух томах) и
«Second voyage dans l`interieur de l´Afrique, par le Cap de BonneEsperance, dans les annees 1783, 84 et 85» (1795–1796, в трех томах)1,
Жуковский подчеркивает личностную силу преодоления препятствий и опасностей окружающего мира, явно враждебного по отношению к Мунго-Парку: «И Вальян путешествовал по внутренней Африке… все его описания пленительны – но какая разница между им
и тихим, простосердечным Мунго Парком! И тот, и другой подвержены были разнообразным опасностям, но Вальян – имеет подле
себя верного друга; везде находит он гостеприимство и помощь – но
Мунго-Парк? Он один… в необъятной пустыне, всякую минуту угрожает ему погибель ужасная; и несмотря на то он спокоен в душе
своей; никогда не слышите вы его роптания; он предан Провидению
во глубине сердца» [13. 1808. № 12. С. 205].
Особого внимания заслуживают сделанные Жуковским для журнала в 1808–1809 гг. переводы из знаменитых «Подробных объяснений к гравюрам Хогарта» Г.К. Лихтенберга (размещены в разделе
«Литература и смесь»)2. Всего из книги Лихтенберга Жуковским
1
Позднее Левайан опубликовал 5 томов сочинений о своих приключениях по Южной Африке и Намибии в 1780–1785 гг. См. в русскрм переводе: [11]. В 1824 г. в СанктПетербурге вышло продолжение [12].
2
Как указывает в комментариях Н.Б. Реморова, первый русский перевод из
«Подробных объяснений к гравюрам Хогарта» Г.К. Лихтенберга появился в 1804 г. в
сборнике «Отрывки из иностранной литературы» [14. Ч. 1. С. 9–34]. Переводчиком был
Я.И. де Санглен (1776–1864), избравший лишь одну, заключительную картину цикла
«Marriage à la Mode» («Брак по моде»). Перевод достаточно близок к оригиналу, но
сокращен за счет рассуждений Лихтенберга и потому оказывается «изъятым» из своего,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Место и роль английского текста в метатексте «Вестника Европы» 11
сделано пять переводов. Они, как и подлинники, представляют образцы интермедиального текста – перевода визуальных образов и
сюжетов известного английского художника XVIII в. В. Хогарта,
создателя бытового, сатирического жанра в живописи, в вербальные
фрагменты, собравшиеся в конечном итоге в крупное произведение
немецкого просветителя Лихтенберга.
Первая из указанных пяти публикация называется «Путь развратного» [13. 1808. № 5, 15, 21]. Она имеет в переводе подзаголовки «Моральная Гогартова карикатура» и «Карикатура», акцентирующие внимание читателей на вопросах морали и психологии личностии и принципах их изображения в разных видах искусства. Переводу предшествует обширная сноска-предисловие, включающая
определение «карикатуры»: «Карикатура изображает смешное и
странное в увеличенном виде. <…> Гогарт, славный в сём роде живописи, совершенно достигнул сей цели. <…> Объяснения писаны
Лихтенбергом… Немцы называют его своим Стерном, которому он
не подражает, но с которым имеет великое сходство в уме, образе
мыслей и слоге» [13. 1808. Ч. 38, № 5. С. 42].
Переведенные описания картин Хогарта – «Наследник», «Игорный дом», «Сумасшедший дом», «Брачный контракт», «Вскоре после свадьбы» и др., изображающих людей «так, как они того заслуживают», с помощью множества значимых, «говорящих» деталей,
как бы приоткрывающих зрителю «предысторию» и «потенциальные последствия» запечатлённого мгновения жизни, передающих
сложность характера персонажей, в целом представляют собой живую картину нравов Англии и вместе с тем энциклопедию человеческих характеров в их общечеловеческой и национальной специфике.
Кроме того, в английский текст «Вестника Европы», в его сегмент, занятый текстами промежуточных жанров, входят точечные
упоминания английских деятелей культуры, политики и т.д. Как
правило, это «говорящие», знаковые имена, аккумулирующие в себе
большой объем идей и концепций и способные вызвать богатые ассоциации, расширяющие границы иноязычного текста. Для примера
обратимся к очень важным для Жуковского переводам писем немецкого историка и публициста И. Мюллера другу, швейцарскому пропринципиально значимого контекста, что меняет не только его жанр, но и смысл (см.: [10.
Т. 10]).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
И.А. Айзикова
светителю К. Бонстеттену. Эти письма заинтересовали Жуковского
прежде всего своей нравственно-исторической проблематикой.
Через все письма Мюллера к Бонстеттену красной нитью проходит тема свободы личности, и очень важно, что она связывается с
именами английских государственных и политических деятелей,
писателей, экономистов, юристов: лорда Г.С.Дж. Болинброка,
В. Петти, Альджернона Сиднея, В. Блэкстона. В одном из писем
речь идет о выработке слога, и Мюллер в связи с этой проблемой
противопоставляет два имени: Д. Юма и Филиппа Стенхопа, английского писателя и государственного деятеля, вошедшего в историю английской литературы как автор «Писем к сыну» (1774).
Сравнение сделано Мюллером в пользу Юма, в чем Жуковский, безусловно, оказался ему близок, доказательством чему служат появившиеся в 1811 г. в «Вестнике Европы» один за другим несколько
переводов Жуковского философско-эстетических трактатов Юма, в
том числе «О красноречии», «О слоге простом и слоге украшенном»
и «Рассуждение о трагедии». Подробные комментарии этих переводов, сделанные томскими жуковсковедами, освобождают нас от необходимости останавливаться на их характеристике (см. комментарии О.Б. Лебедевой и А.С. Янушкевича: [10. Т. 12. С. 486–488,
491–494).
Наконец, отметим еще один перевод, вошедший в программный
первый номер «Вестника Европы» за 1808 г., открывающий период
его редактирования Жуковским. Речь идет о статье «Характер МаркАврелия», которая размещена в разделе «Литература и смесь» и является переводом из главного сочинения известного английского
историка Эдварда Гиббона (англ. Edward Gibbon, 1737–1794) «История упадка и разрушения Римской империи» («History of the decline
and fall of the Roman empire»). Для иллюстрации образа просвещенного и высоконравственного правителя, каким Жуковский всегда
воспринимал Марка Аврелия, им выбрана несколько приукрашенная
Гиббоном история о неудавшейся попытке свергнуть императора
Марка Аврелия, которую предпринял его наместник Гай Авидий
Кассий. В переводе Жуковский точно следует английскому подлиннику, внедряя в текст оригинальные эпитеты, возвышающие характер монарха-просветителя, как-то: «незабвенный», «Мудрый», «великий образец Государей»; «друг, защитник, благотворитель человеческого рода».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Место и роль английского текста в метатексте «Вестника Европы» 13
Не менее показательна для характеристики становления Жуковского-романтика (и в целом романтизма в России) «художественная» часть английского текста «Вестника Европы» периода его редактирования поэтом. Это переведенные Жуковским произведения
английской словесности и сочинения, принадлежащие другим европейским литературам, так или иначе связанные с темой Англии.
Взятые вместе, эти переводы характеризуют прежде всего жанровостилевые поиски Жуковского-прозаика, ориентированные на новую
романтическую эстетику, и поэтику в частности.
Первую группу составляют переводы, представляющие творчество М. Эджворт1, автора ряда повестей, романов и педагогических
трактатов. Как указывает Э.М. Жилякова, «устойчивый интерес Жуковского к творчеству М. Эджворт на протяжении длительного времени, от 1800-х до 1850-х гг., был обусловлен своеобразием нравственно-философской и эстетической позиции писательницы, ориентированной на традиции Просвещения. Сочинения Эджворт отличает синтез педагогического дискурса и художественного нарратива, в
последнем – органическое соединение бытописи и психологизма, а
также принципиальное внимание к проблемам моральной практической философии, идее просвещенного монарха» [10. Т. 10].
Для «Вестника…» Жуковским переведены три повести Эджворт:
1) «Прусская ваза» [13. 1808. № 20, 21], отличающаяся разработкой
балладно-элегической темы случая, судьбы, традиционно несущей у
Жуковского большой эпический и нравственно-психологический
заряд, в соединении с темой социальной справедливости и несправедливости, которая, в свою очередь, оборачивается темой мудрого
правителя; 2) «Лиммерикские перчатки» [13. 1808. № 24], в центре
которой – нравственно-этическая проблематика, психологические
особенности личности и проблема национального (тема Ирландии,
введенная в европейскую словесность именно Эджворт); 3) «Мурад
несчастный (Турецкая сказка)» [13. 1810. № 14], в которой нашли
выражение, с одной стороны, философско-нравоучительная линия
просветительской прозы, а с другой – зарождающееся внимание
Жуковского к Востоку, характерное для романтизма в целом.
1
В библиотеке поэта сохранилось несколько изданий художественных произведений
М. Эджворт на английском, французском и немецком языках. (см.: [7]).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
14
И.А. Айзикова
Особый сегмент английского текста, созданного Жуковским на
страницах «Вестника Европы», представляют переводы текстов с
английской темой, созданных в рамках неанглийской культуры.
Главным образом, это сочинения французских авторов –
А.М.Э. Флао (Суза-Ботельо), С. Жанлис, Р. Шатобриана и анонимные, среди которых французское переложение эссе О. Голдсмита
«О страданиях бедных (На примере из частной жизни)» («On thе
distresses of the poor; Exemplified in the life of the privat sentinel» – у
Жуковского «Отставленный министр и нищий с деревянною ногой»), и очерк английского автора Хемфри Рептона, также переведенный Жуковским через французский перевод-посредник («Приключения застенчивого человека (писанные им самим)»).
Микросюжет с английской темой находим и в переводе Жуковского «Образ жизни и нравы рыцарей», сделанном из «Гения христианства» Р. Шатобриана. На нем и остановимся в заключение нашей статьи. Этот перевод в целом вписывается в интерес русского
поэта к мотиву рыцарства и образу рыцаря, возникший в связи с работой в балладном жанре. Что касается английской темы, то она
проявляется в упоминании английских рыцарей, на противопоставлении которых Шатобриан выстраивает собирательный образ французского рыцарства и образы конкретных рыцарей Франции. В частности, в переводном фрагменте утверждается, что «рыцари английские были достойные соперники рыцарей французских» [13.
1810. № 20. С. 247]. Далее упоминается знаменитое сражение при
Пуатье, состоявшееся 19 сентября 1356 г. между английской армией
Эдуарда Чёрного Принца (Эдуарда Вудстока, «Чёрного принца»
(1330–1376), принца Уэльского и Аквитанского) и французскими
войсками короля Иоанна II Доброго (1319–1364, второй король
Франции из дома Валуа с 1350 г.), во время Столетней войны. Особое внимание уделяется Черному принцу и легендам, сложившимся
вокруг его имени, несущим глубокий нравственно-этический заряд:
«Сражение Поатьерское, столь гибельное для государства, было
славно для рыцарей. Черный принц, который никак не согласился
видеть за столом короля Иоанна, взятого им в плен, сказал ему:
“Ваше величество имеет большую причину гордиться этим днем,
который славен для нас, хотя и несчастлив: ныне приобрели вы имя
великое; и всякий из нас согласен отдать вашему величеству честь и
награду сражения!”» [13. 1810. № 20. С. 264]. Далее приводится еще
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Место и роль английского текста в метатексте «Вестника Европы» 15
одна легенда, связанная с мифологизацией образа Черного принца и
его французского противника, королевского знаменосца, в сражении
при Пуатье, рыцаря Эсташа де Рибмона. В ней повторяется приведенный выше сюжет: демонстрируется благородство принца Уэльского по отношению к французскому побежденному рыцарю.
Таким образом, границы довольно обширного английского (в
частности, рассмотренного нами прозаического) текста, созданного
в «Вестнике Европы» первым русским романтиком и ориентированного, как уже было сказано, прежде всего на проблему личности и
ее отношений с миром, моральной и психологической сложности
того и другого, и строго очерчены, и открыты одновременно. Именно в силу этого в него вошел целый пласт английских имен, событий, сочинений разных культурных эпох – Просвещения, сентиментализма, предромантизма и романтизма. Они представлены системой разножанровых, но объединенных в целое текстов, которые отличаются общим «словарем» идей, понятий, мотивов. Английский
текст «Вестника Европы», отражающий логику развития Жуковского, историю его интереса к Англии, взаимодействует в творчестве
писателя с другими национальными текстами журнала (прежде всего, немецким и французским), что, безусловно, может стать предметом специального исследования.
Литература
1. Кулешов В.И. Литературные связи России и Западной Европы. М., 1977.
2. Зыкова Г. Журнал Московского университета «Вестник Европы» (1805–
1830 гг.): разночинцы в эпоху дворянской культуры. М., 1998.
3. Айзикова И.А. Французский текст в пространстве «Вестника Европы» периода редакторства В. А. Жуковского (на материале прозаических сочинений) // Журнальная деятельность писателей в литературном процессе XVIII–XX веков: забытое
и второстепенное. VI Майминские чтения, 20–22 апреля 2006 г. Псков, 2007. С. 71–
77.
4. Айзикова И.А. Немецкий текст в «Вестнике Европы» 1807–1811 гг. периода
редакторства В.А. Жуковского (на материале прозы) // Русское в немецких дискурсах, немецкое в русских дискурсах. Томск, 2009. С. 197–207.
5. Айзикова И.А. Итальянская тема в «Вестнике Европы» периода редакторства
В.А. Жуковского (1808–1811) // Россия – Италия. Общие ценности. XVII Царскосельская науч. конф. СПб., 2011. С. 13–21.
6. Жилякова Э.М. Подготовка журнальных публикаций В.А. Жуковского в составе Полного собрания сочинений писателя (на материале перевода «Давыд Юм
при конце жизни (Письмо Адама Смита к Виллиаму Страхану)») // Издательская
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
И.А. Айзикова
деятельность и перевод: сб. материалов 1-й Всерос. науч.-прикл. конф. 20–22 мая
2010 г., Томск. Томск, 2011.
7. Библиотека В.А. Жуковского: описание. Томск, 1981.
8. Характер и образ жизни Людамарских Мавров (Отрывок из Мунго-Паркова
путешествия во внутренность Африки). С французского Г. Пкрвский // Вестник Европы. 1808. Ч. 38, № 5.
9. Парк М. Путешествие во внутренность Африки, предпринятое по приказанию и под управлением Англинской Африканской Компании в 1795, 1796 и
1797 годах хирургом Мунго-Парком / пер. с фр. Ч. 1–2. СПб., 1806–1808.
10. Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем: в 20 т. М., 1999–
2012. Т. 1–9, 12–14, 10 (в печати).
11. Левайан Ф. Путешествие г. Вальяна во внутренность Африки, через Мыс
Доброй Надежды, в 1780–85 гг. Ч. 1–2 / пер. с фр. М., 1793.
12. Второе путешествие Вальяна во внутренность Африки через мыс Доброй
Надежды. Ч. 1–3. СПб., 1824.
13. Вестник Европы.
14. Отрывки из иностранной литературы. М., 1804.
THE PLACE AND ROLE OF THE ENGLISH TEXT IN THE METATEXT OF
VESTNIK EVROPY IN 1807–1811, THE PERIOD OF V.A. ZHUKOVSKY'S EDITORSHIP (BASED ON THE PROSE).
Text. Book. Publishing. 2014, no. 1 (5), pp. 7–18.
Aizikova Irina A. Tomsk State University (Tomsk, Russian Federation). E-mail:
wand2004@mail.ru
Keywords: English text, V.A. Zhukovsky, prose, metatext.
The article analyzes the image of English culture and literature V.A. Zhukovsky created on the pages of Vestnik Evropy (Herald of Europe, Messenger of Europe) magazine in
1807–1811, when he was its editor and later co-editor (with M.T. Kachenovsky). It is
known that the writer used this magazine to make a revolution in the Russian public consciousness and literature claiming a new artistic method – Romanticism. The research is
based on the prose translations Zhukovsky made for Vestnik Evropy. Zhukovsky's (through
him, the early 19th-century Russian literature) reception of English culture and literature
objectified in literary texts is considered revealing one of its brightest demonstrations as a
type of culture. Zhukovsky builds its unique image through the prism of his own philosophical and artistic aspirations and searches of the national literature and culture of the
1800s.
The writer forms texts using the leading romantic concept of the person as a unique
individuality, personality with unlimited spiritual potential. This idea is the basis for the
analysis of translations from the works of Adam Smith, Mungo Park, J. Miller's letters to
K.V. Bonstetten, etc.). Particular attention is given to the translations Zhukovsky made for
the magazine in 1808–1809 from G.K. Lichtenberg's famous The World of Hogarth.
Lichtenberg's Commentaries on Hogarth's Engravings. These works, like the originals, are
examples of the intermedial text – a translation of visual images and stories of the famous
English artist of the 17th century, W. Hogarth, the creator of the routine, satirical genre in
painting, into verbal fragments eventually compiled in a major work of the German educator, Lichtenberg. The translated descriptions of Hogarth's paintings depicting people "as
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Место и роль английского текста в метатексте «Вестника Европы» 17
they deserve it" constitute a living picture of manners in England as well as an encyclopedia of human characters in their universal and national identity. In addition, the English
text of Vestnik Evropy in its intermediate genres mentions English public figures of culture,
politics, etc. Typically, these are symbolic names associated with a large number of ideas
and concepts that allow expanding the boundaries of the foreign language text.
The "literary" part of the English text of Vestnik Evropy in the given period is no less
indicative for describing the formation of Zhukovsky as a Romanticist and Romanticism in
Russia as a whole. These are Zhukovsky's translations from English literature (a story by
M. Edgeworth) and from other European literary works somehow connected with England
(novels and stories by A.M.E. Flahaut, S. Genlis, F.R. Chateaubriand and anonymous
texts, including the French versions of O. Goldsmith's essay ''On the Distresses of the Poor,
exemplified in the Life of a Private Sentinel'', or "The Retired Minister and a Beggar with a
Wooden Leg" by Zhukovsky), an essay by Humphry Repton that Zhukovsky translated
from its French version ( "The Adventures of a Shy Person (which he wrote himself)")
Taken together, these translations characterize primarily the genre and style searches of
Zhukovsky as a prose writer that are oriented at new romanticist aesthetics and poetics.
It is concluded that the boundaries of the quite extensive English (namely prose) text
created in Vestnik Evropy by the first Russian Romanticist are simultaneously strictly delineated and open. Due to this it contains a whole layer of English names, events and works
of different cultural epochs. There are texts of different genres united by the common
"dictionary" of ideas, concepts, motives. The English text of Vestnik Evropy reflecting the
logic of Zhukovsky's formation, his interest in the history of England interacts with other
national magazine texts (primarily German and French), which can certainly be the object
of special study.
References
1. Kuleshov V.I. Literaturnye svyazi Rossii i Zapadnoy Evropy [Literary links between Russia and Europe]. Moscow, Moscow State University Publ., 1977.
2. Zykova G. Zhurnal Moskovskogo universiteta “Vestnik Evropy” (1805–1830 gg.):
raznochintsy v epokhu dvoryanskoy kul'tury [Moscow University Journal “Herald of
Europe’ (1805–1830). Raznochintsy in the era of aristocratic culture]. Moscow, Dialog –
Moscow State University Publ., 1998. 129 p.
3. Ayzikova I.A. [French text in “Herald of Europe” under the editorship of
V.A. Zhukovsky (as exemplified in prose)]. Zhurnal'naya deyatel'nost' pisateley v literaturnom protsesse XVIII–XX vekov: zabytoe i vtorostepennoe. VI Mayminskie chteniya
[Magazine writers in the literary activity during the 18th–20th centuries: forgotten and
secondary. VI Maymin Readings]. Pskov, 2007, pp. 71–77. (In Russian)
4. Ayzikova I.A. Nemetskiy tekst v «Vestnike Evropy» 1807–1811 gg. perioda redaktorstva V.A. Zhukovskogo (na materiale prozy) [German text in “Herald of Europe” in
1807–1811 under the editorship of V.A. Zhukovsky (as exemplified in prose)]. In: Russkoe
v nemetskikh diskursakh, nemetskoe v russkikh diskursakh [Russian in German discourses
and German in Russian discourses]. Tomsk, Tomsk State University Publ., 2009, pp. 197–
207.
5. Ayzikova I.A. [Italian theme in the "Herald of Europe" under the editorship
V.A. Zhukovsky (1808–1811)]. Rossiya – Italiya. Obshchie tsennosti. XVII Tsar-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18
И.А. Айзикова
skosel'skaya nauch. konf. [Russia – Italy. The common values. 17th Research Conf. In
Tsarskoye Selo]. St. Petersburg, 2011, pp. 13– 21.
6. Zhilyakova E.M. [Preparation of V.A. Zhukovsky’s journal publications as part of
his Complete Works (based on the translation of “Davyd Hume at the end of life (Letter of
William Strahan to Adam Smith)”)]. Izdatel'skaya deyatel'nost' i perevod. Sb. materialov
Pervoy vserossiyskoy nauchno-prikladnoy konferentsii [Publishing and translation. Proc. of
the First All-Russian Research-Applied Conference]. Tomsk, Tomsk State University
Publ., 2011, pp. 23–34. (In Russian)
7. V.A. Zhikovsky’s Library. Description. Tomsk, 1981. (In Russian)
8. Kharakter i obraz zhizni Lyudamarskikh Mavrov (Otryvok iz Mungo-Parkova
puteshestviya vo vnutrennost' Afriki) [Character and lifestyle of Ludamar Moors (Excerpt
from Mungo Park’s travel into the interior of Africa)]. Vestnik Evropy – Herald of Europe,
pt. 38, no. 5.
9. Mungo P. Travels in the interior districts of Africa performed under the direction
and patronage of the African Association in 1795, 1796 and 1797. London, W. Bulmer and
Company, 1799 (Russ. ed.: Park M. Puteshestvie vo vnutrennost' Afriki, predprinyatoe po
prikazaniyu i pod upravleniem Anglinskoy Afrikanskoy Kompanii v 1795, 1796 i
1797 godakh khirurgom Mungo-Parkom. St. Petersburg, 1806–1808. Pt. 1–2.).
10. Zhukovskiy V.A. Polnoe sobranie sochineniy i pisem: v 20 t. [The Complete
Works in 20 vols.]. Moscow, 1999–2012. Vol. 1–9, 12–14, 10 (in print).
11. Levaillant F. Voyage de M. Le Vaillant dans l’Intérieur de l’Afrique par Le Cap
de Bonne Espérance, dans Les années 1783, 84 et 85. Paris, Leroy, 1790. (Russ. ed.: Levaillant F. Puteshestvie g. Val'yana vo vnutrennost' Afriki, cherez Mys Dobroy Nadezhdy, v
1780–85 gg. Moscow, 1793. Pt. 1–2).
12. Levaillant F. Second voyage dans l’intérieur de l’Afrique, par le Cap de BonneEspérance, dans les annees 1783, 84 et 85. Paris H.J. Jansen et Comp., 1795. (Russ. ed.:
Levaillant F. Vtoroe puteshestvie Val'yana vo vnutrennost' Afriki cherez mys Dobroy
Nadezhdy. St. Petersburg, 1824. Pt. 1–3).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 82.091
B.M. Proskurnin
RUSSIAN RECEPTION OF GEORGE ELIOT AND GENESIS
OF SOCIAL REALISM
The article describes the reception of the works by a leading 19th-century British
writer George Eliot in the Russian literary criticism of the 1850–1870s. The analysis
of journal articles by M. Mikhailov, D. Mordovtsev, P. Tkachev, M. Tsebrikova et al.
shows the ideological basis of addressing to the novels of the English author that
raise the problem of the independence of the person, their rights and responsibilities
and that are dominated by the original Democratic social paradigm of plots and their
conflictological base. This is of particular importance in terms of forming a new social and cultural situation in the post-reform Russia. Primarily the research focuses
on the special attention of Russian literary critics to the nature of the writer's realism
that, in their view, is characterized by a certain synthesis of socio-psychological analytism, essayism (physiologism), writing about routine life and naturalism. George
Eliot's attention to the everyday life of a simple (small) person was in line with the
search of the Russian writers of the time and with the establishment of the classical
Russian realism of the 19th century.
Keywords: George Eliot, novel, long story, realism, physiological sketch, naturalism,
character, literary criticism, literary process, Nineteenth century.
A
ll historians of English literature when speaking about one of the
greatest English novelists George Eliot (1819–1880) mention
two periods of her creative activity: the early one – between 1858 and
1863, and the later stage – 1863–1876 (after 1876 the writer did not produce fiction, though in May 1879 she published quite an experimental
book Impressions of Theofrastus Such, the genre of which since then has
always been the matter of debate). The early works – Scenes of Clerical
Life; 1858; Adam Bede;1859; The Mill on the Floss; 1860; Silas Marner;
1861) – are narratives, which depict morals and manners of the country
England in the XVIII–XIX centuries; the novels of the second period are
Romola; 1863; Felix Holt, the Radical; 1866; Middlemarch; 1872;
Daniel Deronda; 1876); they direct readers’ attention to the topical social issues of the time, to the political and intellectual aspects of the society; they show the author’s increasing interest towards means of social
analysis in fiction and philosophical and intellectual sharpness of her
ways of narration.
The reception of George Eliot in Russia has quite a long history. The
main works of her fiction began to be published in translation in the late
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
B.M. Proskurnin
20
1850s, and since then there have been three major periods of the Russian
reception of her creative work rather different in the very ideology of the
process: late 1850s – 1917; the Soviet period (1917–1991); the New Russian period (from 1991 till nowadays). The main idea of this essay – the
reception of George Eliot’s art coincided with the forming of great Russian realist tradition – makes me concentrate on the first period of
George Eliot reception in Russia. Though the first stage of George Eliot
reception in Russia seemed to be thought over in our literary academic
writings1, many approaches to it in the Soviet time had the burden of the
domineering ideology, and not all aspects of the process are fully and
adequately observed by nowadays.
For the first time in Russia the name of George Eliot was mentioned
in 1859 in Russian literary ‘thick’ journals, which to a great extent at that
time determined the shape of Russian intellectual life. It happened because of the publication of her novel Adam Bede – the most widely read
of her works in pre-1917-Russia. It should be noted here that for more
than a half a century the very name of George Eliot was associated in
common readers’ minds with this novel (as Adam Bede or as Infanticide)
which was published in pre-1917 Russian translations eight times (1859,
1865, 1899, 1900 – twice, 1902, 1903, 1909) – more than any other novel
of George Eliot2.
George Eliot entered Russia’s reading field, which seriously grew
every year, in the period of Russian culture when a new paradigm of Russian social and cultural life was forming and began to influence the literary process of the time: Russian intelligentsia began to dominate in the
intellectual and moral spheres, and it was looking impatiently for imperatives and ways of thinking about life, the individual and society. No
doubt, Russian interest to George Eliot’s works3 could also be explained
1
See two essays by Kazan academic Irina Bushkanets: [1], [2]. See also: dissertation of
Olga Demidova: [3], her bibliography [4] and an essay by Irina Gnyusova about G. Eliot and
Leo Tolstoy: [5].
2
In the period of 1859–1915 the following works of George Eliot, besides Adam Bede
were translated into Russian and published – either in full (or close to it) form or abridged,
adapted, retold for more common readers: Silas Marner (or A Girl with Golden Hair, or Money
is Not Happiness or Weaver from Ravenlow) – 7 times (1889, 1901, 1904, 1906, 1910, 1912,
1915); The Mill on the Floss (or Brother and Sister) – 4 times (1865, 1902, 1904, 1915); Felix
Holt, the Radical (or The Storm in Quiet Pool) 3 times (1867 – twice in different translations,
1915; Middlermarch – 1873, twice in different translations; Scenes of Clerical Life (Janet’s
Repentance) – 1860; Romola – 1891, 1892; Daniel Deronda – 4 times: 1877, 1902, 1904, 1915.
3
See: [6. Vol. 43. P. 300. Vol. 48. P. 23. Vol. 60. P. 477], [7–10].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Russian reception of George Eliot and genesis of social realism
21
by the fact that Eliot, especially in her later works, wrote about English
reflexive people1. That's why in the 1870s – 1900s Russian critics were
much more attentive and spoke very highly of The Mill on the Floss,
Felix Holt, Romola, Daniel Deromda, Middlemarch, though the last one
was definitely underestimated by Russian critics and readers of that time
thus producing a sad tradition.
In this essay I am more interested in the fact of Russian literary critics’ rapt attention to her early novels just when the very idea of Russian
socio-psychological realism was in the process of emerging, when a very
important role of literature (and arts on the whole) in current life was
debated.
The ideological approaches to George Eliot’s works by pre-1917Russian literary critics of various and sometimes if not opposite sociopolitical views – Mikhail Mikhailov [11, 12], Alexandre Druzhinin [13],
Pyotr Tkachev [14], Pyotr Boborykin [15], Seraphim Shashkov [16],
Pyotr Veinberg [17], Maria Tsebrikova [18] – are practically similar: with
the help of her works they wanted to show how contrary the fate of an
individual in Russia of that time was, to open the means by which literature could not only be true to life, but could bring up new free-thinking
people. Russian literary critics of the 'thick literary journals' from the time
of Vissarion Belinsky had been reigning over the minds of the booming
reading and intelligent public in Russia in the second half of the XIX century. The novels of George Eliot and the critical comments on them (and
on English Literature of Eliot’s time in general) quite regularly appeared
in such journals as The Contemporary, The Affair, Fatherland Notes, The
Herald of Europe, The Russian Herald, Library for Reading, etc. They
were the main medium of social, political and moral thought and the centers of serious aesthetic and socio-political discussion of the time.
The history of the reception of George Eliot by Russian literary journals starts with two essays by a famous Russian democratic critic Mikhail
Mikhailov published in the most radical journal of the time The Contemporary ('Sovremennik') in 1859 and in 1860. These essays lay down the
foundations and determine the perspectives of the Russian assessment of
George Eliot's works as a brilliant example of social realist fiction for
many decades. The first essay was inspired by his reading of the first
1
It should be noted that Dostoevsky, who knew English and adored, for example, Dickens (he tried to translate into Russian Dickens's Old Curiosity Shop) did not write on George
Eliot in the way Tolstoy, Chernyshevskiy, Goncharov did.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
22
B.M. Proskurnin
George Eliot’s novel, Adam Bede, and by reviews of the novel published
in The Times and in Westminster Review. Mikhailov begins his essay of
1859 with a categorical statement that 'in Adam Bede George Eliot presents herself in full maturity of her thought, sense and artistic strength'
[11. P. 104]. He gives profound and detailed analysis of the novel with
decent citation from the original in his own (quite good!) translation. In
his essay on Adam Bede Mikhailov launches the Russian literary critical
tradition to compare Eliot's art with Dutch realist (genre) painting (though
Eliot herself, as we all know, gives serious grounds for that when she
speculates about Dutch/Flemish genre painting and its example for literature the XVIII chapter of the novel). He admires 'the adorable simplicity'
[11. P. 128] of Eliot's narrative in this novel. Although at that time he did
not know yet that the author of the novel he analyzed was a woman, he
wonders at the author’s capacities to produce a very strong moral impact
on a reader without being openly didactic [11. P. 129]. He is sure that the
'philosophy of the novel' is able 'to nourish morally the next generations'
[11. P. 130].
By Mikhailov, George Eliot achieves this effect due to her charactermaking mastery; here the critic compares her with great Shakespeare: like
him, George Eliot constructs her personages’ characters ‘in the total entirety of life’ [11. P. 129], and because of that her personages ‘make an
impression of live life itself’ [11. P. 107]. Mikhailov specially stresses
that ‘there is no in George Eliot’s book any premeditation, no any attempt
to prove some literary theory or theory on the whole’, of which contemporary Russian literature suffers’ [Ibidem].
In his essay of 1860 Mikhailov already knew the gender of the author
of The Mill on the Floss which was in the center of his interest. That is
why he added to his discussion of the novel and its realist peculiarities
some speculations about women-writers (based on his understanding of
George Sand and Beecher Stowe) and female preference for the content
and the subjects of their novel-writing, rather than the form. It explains
much of Mikhailov’s interpretation of the image of Maggie Talliver
based on the conflict of ‘this passionate and gifted girl’ and stagnant milieu which ends with her ‘setting herself in the world of her own dreams
and fantasies, where there was nobody to put any obstacle for her’ [12.
P. 379]. Nevertheless, the critic speaks high of this novel as the one
which ‘is true to life’ [12. P. 413] in every sense, and most of all – social
truth and verity. It is remarkable that Mikhailov distinguishes George
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Russian reception of George Eliot and genesis of social realism
23
Eliot from the type of women-writers he spoke about, by stressing that
her novelistic art demonstrates a 'combination of the vital and close to
essential moral issues content with genuinely beautiful and even factually
true to life form' [12. P. 317].
Mikhailov was the first Russian critic who linked the art of George
Eliot with ‘true-to-life art’ – realism, what is more, he admired the
heights of George Eliot's art in presenting the psychology of her personages, and of children, first of all; since the publication of those essays,
this aspect of her creative capacities has been highly and rightly praised
by Russian academics and critics of various periods: see the works of
Maria Tsebrikoova (1871) [18], Lydiya Davydova (1891) [19], Kirill
Rovda (1935 and 1963) [20, 21], Valentina Ivasheva (1974) [22], Astra
Lugais (1987) [23], Maya Tugusheva (1990) [24], Karen Hewitt and Boris Proskurnin (2004) [25] and others.
Surveying pre-1917-Russian works on George Eliot I agree with Natalia Maslova from St. Petersburg who writes in her dissertation 'The Regional Novel in the Creative Work of George Eliot' (2001), that contemporaries of the writer in Russia preferred her early novels as 'being more
fresh and ingenuous', while critics of the later periods thought of them as
being too simple in many ways [26. P. 3]. At the same time, Natalia
Maslova argues that one of the reasons of this special interest and appraisal of George Eliot’s early novels in Russian literary thought of the
XIX century was connected with the fact that ‘in the middle of the
XIX century the accent on the pictures of rural life happened to be allied
to widely spread interest to social issues’ [26. P. 6]. The critic writes that
in the realism of the XIX century there existed an inclination to analyze
‘social microstructures, and rural communities among them’ [Ibidem].
Here, one cannot avoid mentioning the aspect of George Eliot’s art
which is widely discussed in the pre-1917-Russian literary criticism – the
character of her realism. It should be noted that in the middle of the
XIX century in Russian literary criticism two terms – realism and physiologism – were more-or-less synonymouss. This fact seems quite an obvious reason for the critics who favored social realism and the turn of
Russian literature towards depicting ordinary life of ordinary people to
praise so high George Eliot’s early works, which were interpreted as the
ones containing a serious ‘physiological’ element, i.e. the interest to depicting the very flow of everyday life in its details of various levels.
A famous representative of the democratic trend in the Russian social
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
B.M. Proskurnin
24
thought of the time Daniil Mordovtsev in his essay ‘The Missions of
Contemporary Novel’ (1870) puts forward Dickens as an example of a
brilliant painter ‘of general pictures of the physiology of English life’ [27.
P. 52]. He argues that Dickens ‘showed how much social confusions
threaten an individual’ and that ‘his disciples should demonstrate what
repulse an individual can give to all these confusions’ [Ibid]. He continues by the statement that they (he includes in the list George Eliot) already do it, and that their novels just because of that (the urge to help a
man to understand the laws of life around him) ‘are the fruits of studies
similar to those of historians or natural scientists.’ [Ibidem]. But, he
stresses, there is one crucial difference: their study is not based on ‘the
specimen of plants, animals and human corpses’; it is based on the study
of ‘streets, side-streets, factories, markets, basements – of all places
where a contemporary man lives, suffers and rejoices’[Ibidem]. It directly
corresponds with the idea which inspires Leo Tolstoy in his works, more
obviously, in early ones: to prove by means of literature that any human
being is a complex substance, that even plain people have complicated
inner worlds, their own ideology and psychology1. The very fact that
George Eliot depicts such a kind of heroes from the people puts her closer
to many writers and thinkers in Russia of the pre-reform and after-reform
(1861) Russia on the grounds of the tradition, as Lidiya Lotman defines it
when speaking about Tolstoy, to ‘open the conceptness of non-realizing
itself conscience’ of a human being who is not used ‘to expressing any
abstract ideas and thoughts’ [28. P. 144].
The points mentioned before bring me to the issues I want to develop
within the topic of the essay. When we look at the Russian writers and
critics who wrote about George Eliot in the second half of the XIX century, and when we look at the Russian literary process of the 1850s –
1870s, we are able to understand much more easily why her works attracted such an interest and became a fact of the Russian culture of the
time. Those years are the period when the Russian realistic tradition was
formed. The name of George Eliot from the very beginning was decidedly associated with realistic aesthetics by all those who wrote about her
and her works. It may be definitely said when we look at the names of
those who introduced her and her works into Russian reading practice,
those Russian writers who are worldwide supposed to be the ‘great Rus1
See on that: [28. P. 137–168.]
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Russian reception of George Eliot and genesis of social realism
25
sian realists’ – Turgenev, Goncharov, Saltykov-Shchedrin, Tolstoy (I am
deliberately putting aside the matter of difference which existed in aesthetics and practices of those writers). I am trying to call readers’ attention to the literary situation that emerged when the works of and on
George Eliot began their history in Russia.
That was the time when a new socio-cultural and political force was
coming into existence. It got the name of ‘raznochinzy’ (people not of
noble birth) who mostly formed the Russian intelligentsia. It marked the
process of democratization of Russian reality which began at the end of
the reign of Nicholas I and got a sort of a push when one of the greatest
reformers took the throne – Alexandre II.
In the history of Russian literature this socio-cultural phenomenon is
connected with the emergence and swift popularity of the so-called Russian Natural School. According to Russian literary historians, the Russian
Natural School in the 1840s – 1850s brought into Russian literature (developing Alexander Pushkin’s and Nikolai Gogol’s traditions) democratization and de-idealization of a hero, the depicting of ‘true life’ (without
any idealization), ‘humanizing of natural aspirations’ (as the critic Gennady Pospelov wrote in his study of the Russian literature of the XIX century [29. P. 71]), the unity of typification and psychological distinctiveness, i.e. generalization and individualization simultaneously. The great
Russian critic Vissarion Belinsky gave a metaphorical but precise notion
for this character-making: ‘a familiar stranger’ or (and) ‘the whole world
in one man’ [30. Vol. 1. P. 296.]. It is said in one of the most programmed works of Belinsky in which the proclamation of new Russian
Literature, the realistic one, took place.
Belinsky, and after him some other critics, Nikolai Chernyshevsky
among them, established an obvious linkage between the emergence of
the Russian realistic tradition in the literature of the 1840s – 1850s and
physiological sketches; what is more we, Russians, think that three
collections of such essays – Physiology of Petersburg in two volumes
(1845) and Petersburg Collected Stories (1846) – are a sort of a
manifesto of the Russian Natural School with its turn of narrative to
depiction of everyday life and moral and manners of common people.
That hero came from the very depth of Russian life (the national
specificity was seen in this social sphere with all its pluses and minuses),
and he (male characters dominated) was both thinking and analyzing
(reflexing), marked by peculiar spirituality. It should be stressed that the
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
B.M. Proskurnin
followers of the Russian Natural School inclined, as Lidiya Lotman
writes, to ‘portray consciousness in its elemental forms’ [28. P. 172], and
that was why the Russian Natural School ‘trained’ Russian Literature to a
very democratic hero, and moreover – to paint a picture of the masses’
life.
It is not by chance that the 1850s is the period of formation of the socalled ‘people novel’. I am sure George Eliot’s early novels which had
become the part of Russian literary culture by that time played its
important role in that formation. One of the most interesting inventors of
such a genre happened to live and get education in Perm in the 1850s. I
mean here Fyodor Reshetnikov (1841–1871) and his famous long story
(’povest’ – in Russian) titled Podlipovtsy (1864) which is very close to
Silas Marner and Adam Bede as rural novels; though Reshetnikov’s
narration is more concentrated on depicting the dark and sad sides of
rural life and it is deprived of the lyric and romantic idealization of the
peasantry peculiar for Eliot. Experts on Russian history of the XIX
century know well such a powerful socio-political movement of the
1860s as ‘narodniks’ which contributed a lot to changing the political
climate in Russia and favored the ideas of socialism (both trends of it –
Marxist and that which extrapolated Marxist ideas on Russian patriarchal
peasant communes pattern). The increasing interest in rural life and its
depiction went hand in hand with that ‘narodnichestvo’. Having said that,
I do not mean that there was a direct connection and interdependency
between literature and politics; I just want to stress that those were equalorder things which characterized Russian social, political and cultural life
of those decades very distinctively.
The special interest in rural life and peasants in the 1850s–1860s
(Ivan Turgenev began as a writer with his brilliant pictures of that life in
the sketches titled Hunter’s Sketches with ‘Bezhin Meadow’ as the best
known) we have to say that it did not turn Russian literature away from
constructing a hero as a ‘complex ethical and psychological system’, as
Lidiya Lotman writes [28. P. 153]. In this respect the critic discusses
Reshetnikov’s long story Podlipovtsy, as well as his novel The Glumovs
(1866) arguing that Reshetnikov’s heroes when going through hard trials
of life and when analyzing their way through those hardships rise
themselves morally and intellectually. Some other Russian critics,
Aleksey Chicherin, for instance, write that in Reshetnikov’s works there
is quite a remarkable conjugation of private life, history of a family, saga
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Russian reception of George Eliot and genesis of social realism
27
of a kin, and the history of the people [31. P. 18]. Lidiya Lotman, in her
turn, says that with the help of ‘the narrative structure built on the basis of
the line ‘hero – family – kin – community – society’ the writer
reconstructs ‘some definite stage of the historical development of the
country’ [28. P. 159]. To show that, she draws our attention to the final
triumph of the two sons of the main character in Reshetnikov’s
Podlipovtsy. The critic rightly connects it with the fact of their mental
development, when both Ivan and Pavel ‘began to understand more than
their father, Sysoiko and Matrena’ [32. Vol. 1. P. 69], and it brings them
rescue, gives rise to new sources of strength and capacities to live through
all hardships of life.
In other words, the tendency to portray an ordinary man socially and
morally strong due to his/her inner strength and to his/her rising from the
depth of nature morality and vitality is quite common in Russian
literature about rural life. I am putting aside at the moment the tendency
in Russian literature, as Maxim Gorky once said, to reveal ‘the idiocy of
village life’, such as The Power of Darkness by Tolstoy. That thirst for
eternal values makes George Eliot and the ‘vital wisdom’ (both mental
and moral) of her characters in Silas Marner or/and Adam Bede closer to
Russian writers’ and to some of their personages’ searches. Here
I understand the difference between the English peasantry of George
Eliot’s time and the Russian peasantry on the eve and just after the
abolition of serfdom, as well as between the social identifications of the
both. But the very fact that of all her novels Silas Marner and Adam Bede
were the most frequently translated, published and reviewed in Russia is
very much remarkable (we count just 8 and 7 editions of both novels
respectively within half a century; for novels of a foreign writer it is an
impressive figure).
Only this fact, as well as the closeness of her 'doubting intelligent
hero/heroine ' to the Russian intelligentsia, gives us the right to say that
George Eliot’s art, thoughts and ideas drew a serious response from Russian critics, writers, intelligent people – amidst the Russian reading public
of the period. What is more, complicated, often debatable response of
pre-1917 Russian literary thought to the works of George Eliot in many
ways (and sometimes in respect of some aspects and novels) drew the
main outlines of Russian Eliotiana and even formed its paradigm. That is
why any Russian novice who is making the first steps towards understanding George Eliot's role in the history of Russian literary thought
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
B.M. Proskurnin
may find much help in the works of the critics of the XIX – early
XX centuries. Many understandings of that time are still very much in
demand.
References
1. Bushkanets I. George Eliot v otsenke zhurnalov N.A. Nekrasova Sovremennik i
Otechestvennye zapiski // Russkaya literatura i osvoboditelnoe dvizhenie / Sbornik statey.
Vypusk 138. Kazan gos. ped. institut. 1974. P. 72–97.
2. Bushkanets I. George Eliot v russkoy kritike // Russkaya literatura i osvoboditelnoe
dvizhenie / Sbornil statey. Vypusk 149. Kazan gos. ped. institut. 1975. P. 29–56.
3. Demidova O. Charlotte Bronte, Elizabeth Gaskell, George Eliot v Rossii (1850s –
1870s). Leningrad: Leningrad gos. ped. institut. 1990.
4. Demidova O. Charlotte Bronte, Elizabeth Gaskell, and George Eliot in Russian:
A bibliography (1849–1989) // Oxford Slavonic Papers. NS. Vol. 29. Oxford. 1996.
5. Gnyusova I. George Eliot i L.N. Tolstoy (Pastoralnaya traditsiya v Adam Bede i
Voskresenie) // Vestnik Tomskogo Universiteta. Tomsk. 2012. Vol. 356. С. 15–22.
6. Tolstoy L. Polnoe sobranie sochineniy: v 90 t. Moscow: Gos. izd. khud. lit., 1928–
1958.
7. Chernyshevskiy N.G. Pisma 1838–1876 // Chernyshevskiy N.G. Sobranie
sochineniy. Moscow: OGIZ, 1949. Vol. 14. P. 585.
8. Goncharov I.A. Sobranie sochineniy: v 8 t. Moscow: Gos. izd. khud. lit., 1955.
Vol. 8. P. 167–168.
9. James H. Ivan Turgenev // I.S. Turgenev v vospominaniyakh sovremennikov: v
2 t. Moscow: Khud. Lit., 1969. Vol. 2.
10. Ardov E. Iz vospominaniy o I.S. Turgeneve // I.S. Turgenev v vospominaniyakh
sovremennikov: v 2 t. Moscow: Khud. Lit., 1969. Vol. 2. P. 185.
11. Mikhailov M.I. Adam Bede George Eliot // Sovremennik. 1859. Vol. 78.
12. Mikhalov M.I. Novyy roman George Eliot Melnitsa na Flosse // Sovremennik.
1860. Vol. 80.
13. Druzhinin A.V. Romola. Roman o florentiyskoy
zhizni // Druzhinin
A.V. Sobranie sochineniy: v 5 t. St. Petersburg, 1865. Vol. 5. P. 449–458.
14. Tkachev P.N. Lyudi buduschego i geroi meschanstva // Delo. 1868. Vol. 4, 5.
15. Boborykin P.D. Evropeyskiy roman XIX veka: zapadnyy roman za dve treti
veka. St.Petersburg: M.M.Stasyulevicha, 1890.
16. Shashkov S.S. (Stavrin S.) Literaturnye sily Anglii // Delo. 1874. Vol. 12.
17. Veinberg P.I. George Eliot // Otechestvennye zapiski. Sovremennoe obozrenie.
1869. Vol. 10.
18. Tsebrikova M.K. English Women-Writers // Otechestvennye zapiski. 1871.
Vol. 8, 9, 11.
19. Davydova L.K. George Eliot. Yeyo zhizn i literaturnaya deyatelnost.
St. Petersburg, 1891. 74 s.
20. Rovda K.I. George Eliot and otsenka v Rossii. Leningrad: Academiya Nauk,
1935.
21. George Eliot; Vstuplenie // Eliot George. Melnitsa na Flosse / Translated into
Russian. Moscow: Khud. Lit., 1963.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Russian reception of George Eliot and genesis of social realism
29
22. Ivasheva V.V. U istokov angliyskogo naturalizma // Ivasheva V.V. Anliyskiy
realisticheskiy roman XIX veka v ego sovremennom zvuchanii. Moscow: Khud. Lit., 1974.
23. Lugais A.L. Problemy realizma i naturalizma v tvorchestve George Eliot (Ranniy
period, 1851–1861). Tallinn, 1987.
24. Tugusheva M.P. Na pereputie tyazholykh vremyon. George Eliot // Tugusheva
M.P. V nadezhde pravdy i dobra. Portrety pisatelnits. Moscow: Khud. Lit., 1990.
25. Proskurnin B.M., Hewitt Karen. The Mill on the Floss by George Eliot: Context.
Aesthetics. Poetics. Perm: PSU, 2004.
26. Maslova N.V. Regionalniy roman v tvorchestve George Eliot. St. Petersburg:
Rossiyskiy gos. ped. un., 2001. 186 s.
27. M (Mordovtsev D.). Zadachi sovremennogo romana // Delo. 1870. T. 11.
28. Lotman L.M. Narodnyi geroi I dinamika istoricheskogo protsess // Lotman L.M.
Realism russkoi literatury 60-kh godov XIX veka. Istoki i esteticheskoe svoeobrazie.
Leningrad: Nauka, 1974. P. 137–168.
29. Pospelov G.N. Istoriya russkoy literatury XIX veka. Moscow: Vyschaya shkola,
1972. 470 s.
30. Belinskiy V.G. O russkikh povestyakh i povestyakh g-na Gogolya // Belinsliy
V.G. Polnoe sobranie sochineniy: v 13 t. Moscow: Academiya Nauk, 1953.
31. Chicherin A.V. Vozniknovenie romana-epopei. Moscow: Khud. Lit., 1958.
372 s.
32. Reshetnikov F.M. Podlipovtsy // Reshetnikov F.M. Izbrannoe: v 2 t. Vol. 1.
Moscow: Khud. Lit., 1956.
РУССКАЯ РЕЦЕПЦИЯ ТВОРЧЕСТВА ДЖОРДЖ ЭЛИОТ И СТАНОВЛЕНИЕ
СОЦИАЛЬНОГО РЕАЛИЗМА
Text. Book. Publishing. 2014, no. 1 (5), pp. 19–32.
Проскурнин Борис М. Пермский государственный национальный исследовательский
университет (Пермь, Россия). E-mail: bproskurnin@yandex.ru
Ключевые слова: Джордж Элиот, роман, повесть, реализм, физиологический очерк,
натурализм, литературный герой, литературная критика, литературный процесс,
XIX век.
В статье осмысляется ряд особенностей восприятия творчества ведущей английской писательницы XIX в. Джордж Элиот (1819–1880) русской литературной
критикой 1850–1870-х гг. Анализ журнальных статей М. Михайлова, Д. Мордовцева,
П. Ткачева, М. Цебриковой и др., посвященных произведениям Дж. Элиот, показывает, что русскую литературно-критическую мысль прежде всего интересовала возможность обратиться к особенностям художественного решения писательницей
проблем личности, ее независимости, прав и обязанностей.
В статье подчеркивается, что особое внимание русской критической мысли к
героям произведений Элиот, изображаемых писательницей в ситуации глубоко
внутреннего конфликта и нравственного выбора, обосновывается в том числе и процессом становления русской интеллигенции, совпавшим с появлением произведений
Элиот в русской литературно-художественной периодике. Русские критики тщательно, прибегая к подробному пересказу и обильному цитированию произведений
Дж. Элиот в собственных переводах, анализировали изначально демократическую
социальную парадигму сюжетов романов и повестей английского реалиста и их
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
30
B.M. Proskurnin
конфликтологическую основу. Подобный поворот внимания к творчеству Дж. Элиот
приобретает особую актуальность в условиях формирования новой социокультурной
(разночинной и демократической) ситуации в пореформенной России.
Однако исследовательский акцент в статье делается на особом внимании русских литературных критиков к характеру реализма писательницы, по их мнению
отличающемуся своеобразным синтезом социально-психологического аналитизма,
очерковости (физиологизма), бытописательства и натурализма. Подчеркивается,
насколько внимание Дж. Элиот к повседневной жизни простого (маленького) человека, принципы сюжетостроения и жанрового реконструирования взаимоотношений
человека и меняющегося мира оказались созвучными поискам русских писателей
того времени и становлению классического русского реализма XIX в. – как признанных классиков русской литературы второй половины XIX в., так и менее известных
писателей, чей вклад в динамику отечественного социального реализма еще не до
конца осмыслен. Именно поэтому автор статьи обращается к традиции «сельского
романа» в творчестве Элиот и видит своеобразные переклички ряда ее произведений
с романами и повестями Ф. Решетникова.
Кроме того, в статье доказывается, что непростая, нередко дискуссионная рецепция творчества Дж. Элиот в русской литературной критике до 1917 г. прочертила
основные линии отечественной «Элиотианы» на многие годы вперед. Именно поэтому всякое новое обращение к произведениям английского реалиста должно учитывать достижения русской критики того периода.
References
1. Bushkanets I. George Eliot v otsenke zhurnalov N.A. Nekrasova “Sovremennik” i
“Otechestvennye zapiski” [George Eliot as evaluated in N.A. Nekrasov’s journals
“Sovremennik” and “Otechestvennye zapiski”]. In: Russkaya literatura i osvoboditelnoe
dvizhenie [Russian literature and Liberation Movement]. Kazan, Kasan State Pedagogical
Institute Publ., 1974. Issue 138, pp. 72–97.
2. Bushkanets I. George Eliot v russkoy kritike [George Eliot in Russian literary
criticims]. In: Russkaya literatura i osvoboditelnoe dvizhenie [Russian literature and
Liberation Movement]. Kazan, Kasan State Pedagogical Institute Publ., 1975. Issue 149,
pp. 29–56.
3. Demidova O. Charlotte Bronte, Elizabeth Gaskell, George Eliot v Rossii (1850s –
1870) [Charlotte Bronte, Elizabeth Gaskell, George Eliot in Russia (1850s – 1870s)].
Leningrad, Leningrad State Pedagogical Institute Publ., 1990.
4. Demidova O. Charlotte Bronte, Elizabeth Gaskell, and George Eliot in Russian:
A bibliography (1849–1989). Oxford Slavonic Papers. NS. Vol. XXIX. Oxford, 1996.
5. Gnyusova I. George Eliot i L.N. Tolstoy (Pastoralnaya traditsiya v “Adam Bede” i
“Voskresenie”) [George Eliot and Leo Tolstoy (pastoral traditions in “Adam Bede” and
“Resurrection”)]. Vestnik Tomskogo Universiteta – Tomsk State University Journal, 2012.
Vol. 356, pp. 15–22.
6. Tolstoy L. Polnoe sobranie sochineniy: V 90 t. [The Complete works. In 90 vols.].
Moscow, GIKhL Publ., 1928–1958.
7. Chernyshevskiy N.G. Sobranie sochineniy [The Collected Works]. Moscow, OGIZ
Publ., 1949. Vol. XIV, p. 585.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Russian reception of George Eliot and genesis of social realism
31
8. Goncharov I.A. Sobranie sochineniy. V 8 t. [The Collected Works. In 8 vols.].
Moscow, GIKhL Publ., 1955. Vol. 8, pp. 167–168.
9. James H. Ivan Turgénieff. New York, OUP, 1948. (Russ. ed.: James H. Ivan
Turgenev. In: Petrov S.M., Fridlyand V.G. (eds.) I.S. Turgenev v vospominaniyakh
sovremennikov: V 2 t. Moscow, Khudozhestvennaya literatura Publ., 1969. Vol. 2).
10. Ardov Ye. Iz vospominaniy o I.S. Turgeneve [From memories of I.S. Turgenev].
In: Petrov S.M., Fridlyand V.G. (eds.) I.S. Turgenev v vospominaniyakh sovremennikov.
V 2 t. [I.S. Turgenev in the memories of his contemporaries. In 2 vols.]. Moscow,
Khudozhestvennaya literatura Publ., 1969. Vol. 2, p. 185.
11. Mikhailov M.I. “Adam Bede” George Eliot [“Adam Bede” by George Eliot].
Sovremennik, 1859. Vol. 78.
12. Mikhalov M.I. Novyy roman George Eliot “Melnitsa na Flosse” [George Eliot’s
new novel “The mill on the Floss”]. Sovremennik, 1860. Vol. 80.
13. Druzhinin A.V. Sobranie sochineniy v 5 tomakh [The Collected Works. In
5 vols.]. St. Petersburg, 1865. Vol. 5, pp. 449–458.
14. Tkachev P.N. Lyudi buduschego i geroi meschanstva [The people of the future
and heroes of philistinism]. Delo, 1868. Vols. 4, 5.
15. Boborykin P.D. Evropeyskiy roman XIX veka: zapadnyy roman za dve treti veka
[The European novel of the 19th century. The Western novel during two thirds of the
century]. St. Petersburg, M.M. Stasyulevich Publ., 1890.
16. Shashkov S.S. [Stavrin S.] Literaturnye sily Anglii [The literary forces of
England]. Delo, 1874. Vol. 12.
17. Veinberg P.I. George Eliot. Otechestvennye zapiski, 1869. Vol. 10.
18. Tsebrikova M.K. Angliyskie zhenshchiny-pisatel'nitsy [English women-writers].
Otechestvennye zapiski, 1871. Vols. 8, 9, 11.
19. Davydova LK. George Eliot. Yeyo zhizn i literaturnaya deyatelnost [George
Eliot. Her life and literary works]. St.Petersburg, 1891. 74 p.
20. Rovda K.I. George Eliot and otsenka v Rossii [George Eliot and evaluation in
Russia]. Leningrad, Academiya Nauk Publ., 1935.
21. Eliot G. The mill on the Floss. New York, Harper & Brothers, 1860. (Russ. ed.:
Eliot G. Melnitsa na Flosse. Moscow, Khudozhestvennaya literatura Publ., 1963.
22. Ivasheva V.V. Anliyskiy realisticheskiy roman XIX veka v ego sovremennom
zvuchanii [The English realist novel of the 19th century in its modern twist]. Moscow,
Khudozhestvennaya literatura Publ., 1974.
23. Lugais A.L. Problemy realizma i naturalizma v tvorchestve George Eliot
(Ranniy period, 1851–1861) [The problems of realism and naturalism in George Eliot’s
works. The early period of 1851–1861]. Tallinn, 1987.
24. Tugusheva M.P. V nadezhde pravdy i dobra. Portrety pisatelnits [In the hope for
the truth and kindness. Portraits of women-writers]. Moscow, Khudozhestvennaya
literatura Publ., 1990.
25. Proskurnin B.M., Hewitt K. “The Mill on the Floss” by George Eliot: Context.
Aesthetics. Poetics. Perm, Perm State University Publ., 2004.
26. Maslova N.V. Regionalniy roman v tvorchestve George Eliot [The regional
novel in works by George Eliot]. St.Petersburg, Russian State Pedagogical University
Publ., 2001. 186 p.
27. M [Mordovtsev D.]. Zadachi sovremennogo romana [The objectives of the
modern novel]. Delo, 1870. Vol. 11.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
B.M. Proskurnin
28. Lotman L.M. Realism russkoi literatury 60-kh godov XIX veka. Istoki i
esteticheskoe svoeobrazie [Realism of Russian literature in the 60s of the 19th century. The
origin and aesthetic peculiarity]. Leningrad, Nauka Publ., 1974, pp. 137–168.
29. Pospelov G.N. Istoriya russkoy literatury XIX veka [History of Russian literature
of the 19th century]. Moscow, Vyschaya shkola Publ., 1972. 470 p.
30. Belinsliy V.G. Polnoe sobranie sochineniy: V 13 tomakh [The complete Works.
In 13 vols.]. Moscow, Academiya Nauk Publ., 1953.
31. Chicherin A.V. Vozniknovenie romana-epopei [The origin of the epic novel].
Moscow, Khudozhestvennaya literatura Publ., 1958. 372 p.
32. Reshetnikov F.M. Izbrannoe: V 2 tomakh. [Selected Works. In 2 vols.].
Moscow, Khudozhestvennaya literatura Publ., 1956. Vol. 1.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 82.091
М.М. Магвайр
ИРЛАНДСКИЙ ПИСАТЕЛЬ-ОСТРОВИТЯНИН ТОМАС
О КРОХАН И «ДЕТСТВО» МАКСИМА ГОРЬКОГО
Статья посвящена влиянию русского реализма на ирландскую прозу, которое
возникло в начале XX в. вследствие интереса ирландских писателей к произведениям Толстого, Тургенева и Чехова. В этот период литературный реализм
стал важной частью формирования ирландского самосознания. В статье, в
частности, рассматривается влияние Максима Горького на мемуары писателя-островитянина Томаса О Крохана, который читал «Детство» Горького перед написанием собственной автобиографии.
Ключевые слова: Томас О Крохан, Максим Горький, Ирландия, архипелаг Бласкет, литературные мемуары, реализм.
настоящей работы – исследовать влияние русского реаЦель
лизма второй половины XIX в. на формирование реализма в
ирландской литературе первой трети XX в. В этом отношении представляет интерес специфический жанр, ставший неотделимой частью развития ирландского литературного реализма – так называемая Гаэлтахтская автобиография. В статье будут описаны уникальные обстоятельства, которые создали условия жизни самого выдающегося ирландского писателя-мемуариста Томаса О Крохана
(Tomás Ó Criomthain) и его друзей и соседей, ставших последним
поколением настоящих «островитян» в одной из отдаленных общин
Ирландии. Во второй части исследования будет проведен сравнительный анализ творчества О Крохана и самого известного русского
автобиографа XX в. Максима Горького.
Влияние русского реализма на прозу ирландского
национального самосознания
Влияние русских писателей на ирландскую литературу ощущается по сей день; можно легко обнаружить немало примеров заимствования ирландскими авторами русских тем или образов [1, 5, 11,
12]. В 2011 г. знаменитый ирландский драматург и романист Родди
Дойл написал новую версию «Ревизора» Гоголя, премьера состоялась в национальном театре «The Abbey Theatre» в Дублине; нобелевский лауреат Шеймас Хини создавал стихотворения и лекции по
Чехову и Мандельштаму; этот ряд можно продолжить [8, 9]. Види-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34
М.М. Магвайр
мо, какие-то качества русской литературы и культуры находят отклик в душах ирландцев. И конечно, авторы, описывающие политические конфликты в Ирландии, обнаруживают параллели или, по
крайней мере, схожие вехи в текстах русских писателей [8].
Все эти связи – не искусственные; начало им было положено
еще на рубеже XIX–XX вв., во времена подъема национализма в Ирландии, когда ирландские писатели и идеологи проявляли живой
интерес к русской реалистической прозе. Уже в XIX в. такие ирландские писатели, как, например, Джордж Мур (1852–1933), читали
русских мастеров (Достоевского, Толстого и больше всего Тургенева) с самым глубоким уважением [5]. Начиная с 1890-х гг. культурная самостоятельность и политическое самосознание были предметами пристального внимания со стороны части тогдашней интеллектуальной элиты Ирландии. Главными деятелями этого движения
стали несколько молодых писателей, которые родились и были воспитаны в Ирландии (в отличие от Мура): это Дэниел Коркери (1878–
1964), Падраг Пирс (1879–1916) и Падраг О Конайр (1882–1928).
Все трое впитали ирландский язык буквально с молоком матери.
О Конайр и Пирс писали прозу на родном языке, а романы Коркери
были переведены с английского.
Их поколение отличалось от предыдущих ирландских писателей
твердым намерением заниматься исключительно ирландскими темами, особенно связанными с изображением бедного крестьянства
или городской нищеты. Они охотно искали зарубежные примеры
такого подхода, берущего начало в художественных принципах «натуральной школы», и указывали в первую очередь на влияние русских
авторов. В начале XX в. самые известные произведения русских писателей активно переводились и обсуждались на Западе, русская литература была в моде. Поэтому вполне естественно, что она привлекла
внимание ирландских авторов. Более того, это был пример сознательно созданной национальной литературы, впитавшей зарубежные
влияния без потери самостоятельности. Ирландские авторы нового
поколения точно так же желали создать литературу, которая могла
бы описывать на ирландском языке как современные реалии, так и
традиции прошлого; обращаться и к национальной, и к международной культуре.
В статье, опубликованной в 1908 г., О Конайр хвалил Тургенева
и Гоголя за художественную способность показать в самых непри-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ирландский писатель Томас О Крохан и «Детство» М. Горького
35
влекательных людях доброту и благородство как вечные человеческие качества. О Конайр, очевидно, выделял Россию как страну, чье
положение аналогично ирландскому. «В России, – писал он, – стране, где сто лет тому назад не существовало никакой культурной традиции, кроме сказок и небылиц, все-таки появилась группа выдающихся писателей, которые стали исследовать социальные вопросы»
[16. C. 39]». О Конайр явно хотел, чтобы и его современники стали
изучать ирландские социальные вопросы. В 1923 г. он уговаривал
ирландских писателей читать произведения Чехова [16. C. 85].
В то же время Пирс (не только писатель, но и политический деятель и революционной мученик) требовал в многочисленных газетных публикациях, чтобы ирландцы читали Гоголя, Тургенева и даже
Шевченко [16. C. 82]. Уже в 1906 г. Пирс называл Горького писателем лучшим, чем Диккенс. Коркери, романист, ученый и журналист,
всю жизнь обожал Горького – хотя ирландский цензор запретил все
произведения Горького к концу 1920-х гг. из-за их так называемого
неприличия.
Жанр мемуаров на ирландском языке
В первые годы XX в. в литературе на ирландском языке начали
появляться своеобразные темы и персонажи. Внутри нее возник
своеобразный жанр (или, лучше сказать, микрожанр) – мемуары,
написанные коренными носителями языка, которые родились и чаще всего прожили всю жизнь в отдаленных местах, где ирландский
был родным для всех местных жителей. Такие отдаленные районы,
из которых около шести до сих пор находятся на территории современной Ирландии, называются гаэлтахтами (Gaeltacht). Отсюда этот
жанр мемуаров получил название Гаэлтахтской автобиографии
(Gaeltacht autobiography). Довольно часто из-за неграмотности мемуариста-повествователя такие мемуары переписывались его взрослыми детьми или людьми, изучавшими ирландский язык и навещавшими общину для языковой практики.
Остановимся на автобиографии Пег Сайерс (Peig Sayers, 1873–
1958). Бесприданницей она была вынуждена выйти замуж за островитянина и родить одиннадцать детей на самом отдаленном острове
из архипелага Бласкеты – Великом Бласкете, находящемся в Атлантическом океане возле западного берега Ирландии. Когда ученые
стали появляться на острове в начале XX в., они часто заходили к
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
М.М. Магвайр
Пег, чтобы послушать ее чистейшую ирландскую речь и записать ее
рассказы. Уже в старости Пег, будучи неграмотной, согласилась
диктовать свои воспоминания сыну. Они были изданы под названием «Пег» и сразу стали классикой ирландской литературы. Немало
ученых приезжали в отдаленные районы на западе Ирландии из
Скандинавии, Франции, Оксфордского университета – оттуда, где в
то время были самые крупные центры кельтского культуроведения.
Томас О Крохан, чей интерес к творчеству Горького я буду рассматривать подробно, родился в 1855 г. на том же острове, где прожила почти всю жизнь и Пег. Он появился на свет в те времена, когда местные жители архипелага крайне бедствовали. О Крохан принадлежал к семье практически нищих рыбаков, чье питание ограничивалось картофелем, хлебом, водорослями и рыбой. Почти никто из
островитян никогда не бывал «на большой земле» (хотя Ирландия,
по сути, тоже остров). При таких условиях нет ничего странного в
том, что большинство детей, родивших на острове, умирали в раннем детстве и никто не получал никакого образования.
Однако вопреки всем трудностям и препятствиям к саморазвитию О Крохан успел не только овладеть грамотностью на двух языках, но и получить сравнительно широкое литературное образование. Айрин Лучитти, автор исследования об О Крохане, утверждает,
что ни сам писатель, ни его современники на острове не были оторваны от мировой интеллектуальной культуры. Согласно Лучитти,
О Крохан развивал свои главные идеи благодаря постоянным беседам с образованными посетителями, такими как Карл Марстрандер
(норвежский профессор кельтской лингвистики) или Робин Флоур
(классицист из Оксфорда, позже ставший знатоком кельтской культуры) [14]. Вдобавок О Крохану подарили много книг, которые он
охотно читал [4, 14, 16].
Флоур сам оказал важное влияние на интеллектуальное развитие
O Крохана. Он много раз бывал на острове между 1910 и 1930 гг.,
стремясь жить вместе с островитянами, учить их язык и записывать
их фольклор. Надо помнить, что этот гаэлтахт считался самым лучшим источником ирландского языка во всей стране. Во время своих
приездов на остров Флоур стал чаще всего общаться с Томасом. Он
описал О Крохана так: «Небольшой, но внушающий уважение человек. Лицо его сразу привлекает ваше внимание. Хотя оно и смуглое
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ирландский писатель Томас О Крохан и «Детство» М. Горького
37
и худое, на нем светятся два очень живых глаза, доказывающие тонкий и самостоятельный ум» [4. C. 12].
Но хотя Флоур многократно записывал сказки и воспоминания
Томаса и Пег Сайерс, он не признавал их явный писательский талант
независимо от себя. О Крохан начал писать сам благодаря скромному выпускнику дублинского Тринити Колледжа по имени Брайан
О Кэлли (Brian O Ceallaigh, 1889–1936). О Кэлли долго и упорно
уговаривал О Крохана, что его воспоминания (в собственном голосе, т.е. переписанные самим О Кроханом) достойны того, чтобы
быть представленными более широкой публике, чем ученые и немногие случайные слушатели. Чтобы добиться своего, О Кэлли передал О Крохану три книги, схожие по тематике с недописанной
автобиографией островитянина: роман французского автора Пьера
Лоти «Исландский рыбак» (1886), роман Кнута Гамсуна «Голод»
(1890) и самую важную – «Детство» Максима Горького (1914).
Как только О Крохан прочел мемуары Горького, он убедился,
что О Кэлли прав, – об этом пишет один из сыновей О Крохана:
О Кэлли дал ему пару книг, написанных каким-то русским писателем. Его имя не помню, либо Журкий, либо Жоркий. <…> Он
дал ему «Мое Детство» и «На земле». Томас прочитал их и хорошо
понял. Да, сказал он, этот русский – мужик, точно такой, как я сам.
Когда Томас понял, что такие простые, бедные люди могут описывать свои собственные жизни, он сказал: ну, если они дураки, я тоже стану дураком. Ай-да, возьмусь. Он взял перо и стал писать, пока вдохновение не кончилось [14. C. 119].
Вдохновения хватило на три книги, которые сегодня воспринимаются как классика ирландской литературы на родном языке:
«Островные разговоры» («Allagar na hInise», 1924), книга анекдотoв; «Островитянин» («An tOileanach», 1928), автобиография и
шедевр О Крохана; и краткое собрание топонимов Великого Бласкета.
Влияние М. Горького на Т. О Крохана
Трудно однозначно указать на следы стиля или сюжета автобиографии Горького в «Островитянине» О Крохана. Оба произведения
изображают страшную нищету, борьбу за жизнь самых бедных членов общества, смерть родителей (у О Крохана – еще и смерть жены
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
38
М.М. Магвайр
и детей). Однако Горький захватывает и увлекает читателя разными
способами, включая монтаж и остранение. Стиль О Крохана, напротив, более сдержанный, иногда почти эллиптический; он пересказывает семейные трагедии как самые простые факты жизни.
Для обоих авторов характерен юмор – причем для О Крохана
даже больше, чем для Горького. Особенно очевидно это в эпизоде,
где ирландский писатель рассказывает о лютом соревновании между
спортсменами во время редких островных футбольных матчей. Вдобавок О Крохана не раз сравнивали с Гомером из-за почти эпических изображений борьбы с тюленями и другими морскими чудовищами, которые он описывает в «Островитянине».
Исследователь Джон Уилсон Фостер утверждает, что «мало
сходства существует» между двумя автобиографиями; он указывает
лишь на описание нищеты и особой обстановки культурного заката
(как и царское самодержавие в России, эра островитян на исходе –
менее чем через двадцать лет после смерти О Крохана в 1938 г. ирландское правительство решило эвакуировать последних жителей
Бласкетов на материк). Фостер предпочитает сравнивать «Островитянина» О Крохана с переписанными устными мемуарами американского индейца по имени Черный Лось «Говорит Черный Лось»
(опубликованы в 1932 г.) [5. C. 334–335]. Но Фостер забывает, что
О Крохан, в отличие от совсем неграмотного индейца, владел и английской, и ирландской письменностью и активно читал книги, которые получал от зарубежных гостей.
Заключение
Следует заметить, что О Крохан был далеко не единственным поклонником Горького в Ирландии того времени – Падраг Пирс, например, создал неоконченную автобиографию «Детство и Юность», посмертно изданную в 1927 г. [19]. Влияние Горького на ирландских писателей оказалось очень глубоким, хотя социалистический реализм и не
стал важным направлением в ирландской прозе. Сегодня можно сказать
о Горьком те же грустные слова, которыми O Крохан окончил свои мемуары «Островитянин»: «Подобных нам уже не будет» («Our likes will
never be here again») [16. C. 298].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ирландский писатель Томас О Крохан и «Детство» М. Горького
39
Литература
1. Cheng Boey K. The Dublin – Moscow Line: Russia and the Poetics of Home in
Contemporary Irish Poetry // Irish University Review. 2006. № 36 (2) Vol. 36, No. 2.
P. 353–373.
2. Denvir G. Literature in Irish, 1800–1890: from the Act of Union to the Gaelic
League // Kelleher M. и O’Leary P. The Cambridge History of Irish Literature: in two
volumes. Cambridge, 2006. Vol. 1. P. 544–598
3. Fallon B. An Age of Innocence: Irish Culture 1930–1960. New York, 1998.
4. Flower R. The Western Island or Great Blasket. Oxford, 2000.
5. Foster J.W. Fictions of the Irish Literary Revival: A Changeling Art. Syracuse,
NY, 1987.
6. Foster J.W. The Irish Renaissance, 1890–1940: prose in English // Kelleher M.,
O’Leary P. The Cambridge History of Irish Literature: in two volumes. Cambridge, 2006.
Vol. 2. P. 113–180.
7. Friedberg M. Literary Translation in Russia: A Cultural History. Pennsylvania,
PA, 1997.
8. Goodby J. Foreword //Schwerter S. Northern Irish Poetry and the Russian Turn: Intertextuality in the Work of Seamus Heaney, Tom Paulin and Medbh McGuckian. London,
2013. P. VI–XX.
9. Heaney S. The Government of the Tongue. London, 1988.
10. Kelleher M. Prose writing and drama in English, 1830–1890: from Catholic
emancipation to the fall of Parnell // Kelleher M. и O’Leary P. The Cambridge History of
Irish Literature: in two volumes. Cambridge, 2006. Vol. 1. P. 449–499.
11. Kiberd D. Inventing Ireland: The Literature of the Modern Nation. London,
1995.
12. Kiberd D. Literature and politics // Kelleher M., O’Leary P. The Cambridge History of Irish Literature: in two volumes. Cambridge, 2006. Vol. 2. P. 9–49.
13. Loti P. An Iceland Fisherman. New York, 1902.
14. Lucchitti I. The Islandman: The Hidden Life of Tomás O’Crohan. Oxford и
Berlin, 2009.
15. Mac Conghail M. The Blaskets: People and Literature. Dublin, 1994.
16. O’Crohan T. The Islander. Dublin, 2013.
17. O’Leary P. The Prose Literature of the Gaelic Revival, 1881–1921: Ideology
and Innovation. Pennsylvania, PA, 1994.
18. O’Leary P. The Irish Renaissance, 1880–1940: literature in Irish // Kelleher M.,
O’Leary P. The Cambridge History of Irish Literature: in two volumes. Cambridge, 2006.
Vol. 2. P. 226–269.
19. Pearse P. My Childhood and Youth // Pearse M.B. The Home Life of Pádraig
Pearse. Dublin и London, 1934. P. 11–40.
20. Schwerter S. Northern Irish Poetry and the Russian Turn: Intertextuality in the
Work of Seamus Heaney, Tom Paulin and Medbh McGuckian. London, 2013.
21. Thomson G. Island Home: The Blasket Heritage. Dingle, 1988.
22. Titley A. The novel in Irish // Foster J.W. The Cambridge Companion to the Irish
Novel. Cambridge, 2006. P. 171–188
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
40
М.М. Магвайр
ISLANDERS: TOMAS O’CROHAN, AN IRISH-LANGUAGE WRITER, AND THE
CHILDHOOD BY MAXIM GORKY
Text. Book. Publishing. 2014, no. 1 (5), pp. 33–41.
Maguire Muireann M. Exeter University (Exeter, United Kingdom). E-mail:
muireann.maguire@googlemail.com
Keywords: Tomás Ó Criomthain, Maxim Gorky, literary memoirs, Ireland, Blasket Island
archipelago, realism.
This paper investigates the influence of Russian realist prose on Irish prose literature
of the late nineteenth century by examining the case of Tomás Ó Criomhthain (Tomas
O’Crohan, 1856–1937), one of the major Irish-language writers of the early twentieth
century and the author of one of the most influential ‘Gaeltacht memoirs’, autobiographical
accounts of peasant life in Irish-speaking districts. I argue that Tomás Ó Criomhthain’s
memoir An t-Oileánach (The Islandman, 1928) was directly inspired by his reading of
Maxim Gorky’s memoir of growing up in provincial Russia, Detstvo (Childhood, 1913).
Ó Criomhthain spent his entire life on the main island (the Great Blasket) of a rocky,
windswept archipelago off Ireland’s south-west coast, earning a living from fishing and
subsistence farming. Despite the extreme poverty and isolation endured by the island
community, at the turn of the twentieth century they were visited and intensively studied by
international academics and visitors from the Irish mainland. This was because the Blasket
Islanders, by reason of their isolation, were reputed to speak the purest Irish. Several
islanders, including Ó Criomhthain, were singled out by visitors because of their
storytelling gifts and intellectual ability. Influenced by these visitors, Ó Criomhthain
became literate in both English and Irish; in the early 1920s, he read Gorky, Knut
Hamsun’s Hunger (1890) and other literary accounts of peasant life which encouraged him
to record his own memories. Ó Criomhthain’s literary production is an isolated instance
within a campaign by Irish nationalist ideologues and writers, including Padraig Pearse,
Pádraic Ó Conaire, and Daniel Corkery, to introduce Russian realist classics to Irish
audiences. The Irish Literary Revival, which lasted from the 1880s to the 1920s, combined
ambition for political autonomy from Britain with the desire to create an independent
national literature. Organisations such as the Gaelic League (founded 1893) promoted the
regular use of spoken and written Irish as well as traditional Irish sports, dance, and music.
The increasing availability of Russian writing in translation from the 1880s onwards
encouraged the choice of Russian literature, which had successfully defined itself despite
the interventions of the authoritarian Tsarist government, as a cultural pattern for Irish
literary nationalism. Other signs of Russian influence on Irish prose were the prominence
of social realism with heroes chosen from the rural peasantry or urban working classes, as
in Corkery’s short fiction.
References
1. Cheng Boey K. The Dublin–Moscow Line: Russia and the Poetics of Home in Contemporary Irish Poetry. Irish University Review, 2006, no. 36(2), vol. 36, no. 2, pp. 353–
373.
2. Denvir G. Literature in Irish, 1800–1890: from the Act of Union to the Gaelic
League. In: Kelleher M., O’Leary P. (eds.) The Cambridge History of Irish Literature: in
two volumes. Cambridge, 2006, vol. 1, pp. 544–598.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ирландский писатель Томас О Крохан и «Детство» М. Горького
41
3. Fallon B. An Age of Innocence: Irish Culture 1930–1960. New York, 1998.
4. Flower R. The Western Island or Great Blasket. Oxford, OUP, 2000.
5. Foster J.W. Fictions of the Irish Literary Revival: A Changeling Art. Syracuse, NY,
1987.
6. Foster J.W. The Irish Renaissance, 1890–1940: prose in English. In: Kelleher M.,
O’Leary P. (eds.) The Cambridge History of Irish Literature: in two volumes. Cambridge,
2006, vol. 2, pp. 113–180.
7. Friedberg M. Literary Translation in Russia: A Cultural History. Pennsylvania, PA,
1997.
8. Goodby J. Foreword. In: Schwerter S. Northern Irish Poetry and the Russian Turn:
Intertextuality in the Work of Seamus Heaney. London, Tom Paulin and Medbh
McGuckian, 2013, pp. VI–XX.
9. Heaney S. The Government of the Tongue. London, Faber, 1988.
10. Kelleher M. Prose writing and drama in English, 1830–1890: from Catholic
emancipation to the fall of Parnell. In: Kelleher M., O’Leary P. (eds.) The Cambridge
History of Irish Literature: in two volumes. Cambridge, 2006, vol. 1, pp. 449–499.
11. Kiberd D. Inventing Ireland: The Literature of the Modern Nation. London, Jonathan Cape, 1995. 701 p.
12. Kiberd D. Literature and politics. In: Kelleher M., O’Leary P. (eds.) The Cambridge History of Irish Literature: in two volumes. Cambridge, 2006, vol. 2, pp. 9–49.
13. Loti P. An Iceland Fisherman. New York, 1902.
14. Lucchitti I. The Islandman: The Hidden Life of Tomás O’Crohan. Oxford & Berlin, 2009.
15. Mac Conghail M. The Blaskets: People and Literature. Dublin, Country House,
1994.
16. O’Crohan T. The Islander. Dublin, Gill & MacMillan, Limited, 2013. 314 p.
17. O’Leary P. The Prose Literature of the Gaelic Revival, 1881–1921: Ideology and
Innovation. Pennsylvania, Pennsylvania State University, 1994. 518 p.
18. O’Leary P. The Irish Renaissance, 1880–1940: literature in Irish. In: Kelleher M.,
O’Leary P. (eds.) The Cambridge History of Irish Literature: in two volumes. Cambridge,
2006, vol. 2, pp. 226–269.
19. Pearse P. My Childhood and Youth. In: Pearse M.B. The Home Life of Pádraig
Pearse. Dublin & London, 1934, pp. 11–40.
20. Schwerter S. Northern Irish Poetry and the Russian Turn: Intertextuality in the
Work of Seamus Heaney. London, Tom Paulin and Medbh McGuckian, 2013.
21. Thomson G. Island Home: The Blasket Heritage. Dingle, Brandon Press, 1988.
154 p.
22. Titley A. The novel in Irish. In: Foster J.W. (ed.) The Cambridge Companion to
the Irish Novel. Cambridge, CUP, 2006, pp. 171–188.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КНИГА В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРЫ
УДК 82.091
Э.М. Жилякова
РОМАН В ПИСЬМАХ И ПИСЬМО В РОМАНЕ («ГАЙ
МЭННЕРИНГ, ИЛИ АСТРОЛОГ» В. СКОТТА – «РОМАН
В ПИСЬМАХ» А.С. ПУШКИНА)
На основе сравнительно-типологического анализа романа В. Скотта «Гай Мэннеринг, или Астролог» и «Романа в письмах» А.С. Пушкина в статье рассматриваются вопросы о характере освоения английским и русским писателями традиции
сентиментального эпистолярного романа (Ричардсона) и роли В. Скотта в процессе становления пушкинского реалистического романа в прозе.
Ключевые слова: англо-русские литературные связи, эпистолярий, письмо в
структуре романа, драматизация прозы, психологический анализ, традиции
сентиментализма.
Эпистолярная форма пушкинского «Романа в письмах» (1829,
опубликован в 1857) рассматривается исследователями в большом
контексте русской и европейской литературы. Список произведений,
попавших в круг внимания Пушкина, открывается «Клариссой»
(1748) Ричардсона и «Юлией, или Новой Элоизой» (1761)
Ж.-Ж. Руссо, включает романы Гете, Констана, Мюссе, Стендаля и
других авторов [1–4]. В ряду этих бесспорно важных для понимания
развития пушкинской прозы имен следует определить место
В. Скотта, и в частности его романа «Гай Мэннеринг, или Астролог»
(«Gay Mannering, or The astrologer», 1815), перевод которого был
напечатан в России в 1824 г. [5. С. 35]. Включение «Гая Мэннеринга» в контекст изучения эпистолярного романа Пушкина приобретает особую значимость в связи с тем, что к этому вальтерскоттовскому роману во второй половине 1840-х гг., при создании
«Неточки Незвановой» (1848), обратился Достоевский [6], независимо от «Романа в письмах», с которым он мог познакомиться не
ранее 1857 г. В основе творческого притяжения двух русских писателей к одному из известных и популярных в России романов
В. Скотта лежат факты глубокого созвучия в нравственнофилософских и эстетических взглядах писателей.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман в письмах и письмо в романе
43
При сравнении «Гая Мэннеринга, или Астролога» В. Скотта и
«Романа в письмах» А.С. Пушкина можно отметить определенные
моменты «схождения» в содержании нравственно-философской
проблематики и поэтики, в частности в характере осмысления сентиментальной традиции.
Ф.Д. Батюшков в статье 1917 г. «Ричардсон, Пушкин и Лев Толстой (К эволюции семейного романа: от «Клариссы Харлоу» к «Анне Карениной»)» указывает на факт «сильнейшего впечатления,
произведенного на Пушкина Ричардсоном» [7. C. 12]: «Он задумал
свой «роман в письмах» по его образцу в подражание Ричардсону,
сказали бы мы, если бы Пушкин мог только подражать. Рамки сюжета и сама фабула во всяком случае – буквальный сколок с Ричардсона» [7. C. 13].
Обращение Ричардсона к эпистолярному жанру и следование
Пушкина этой традиции исследователь объясняет значимостью
нравственного пафоса семейного романа Ричардсона и эстетической
установкой на изображение внутренней жизни частных людей:
«А чтобы не заподозрили автора в пристрастном изложении, Ричардсон решил совсем стушеваться, скрыться за своими персонажами, предоставив им самим слово, и выбрал самую интимную форму
выражения – переписку между близкими людьми. Роман в письмах –
и в этой форме Ричардсон выступил новатором, и вскоре после него
весь XVIII век вылился в той же форме писем и дневников, прием,
удержавшийся в отдельных случаях и в XIX столетии: все эти произведения прямо или косвенно восходят к Ричардсону» [7. C. 2].
В ряду писателей XIX столетия, ориентированных на сентиментальные традиции, усвоивших и трансформировавших их, был В. Скотт.
I
В романе «Гай Мэннеринг», события которого происходят в
Англии и Шотландии во второй половине XVIII в., В. Скотт вводит
в повествовательную структуру 20 писем, образующих пять эпистолярных линий. Переписываются (1) полковник Мэннеринг и его
друг, эсквайр Артур Мервин, в доме которого некоторое время после возвращения из Индии и кратковременного обучения в одном из
лучших пансионов Англии жила дочь полковника, Джулия; (2) Джулия из провинции пишет своей подруге Матильде Марчмонт, живу-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
Э.М. Жилякова
щей в столице; (3) переписываются Джулия и ее возлюбленный Браун; (4) Браун и друг его, художник Данди Делассер; (5) письмами
обмениваются мошенник Гилберт Глоссен, главный виновник бед
семейства Бертрамов, и Роберт Хейзвулд, глава известного рода.
Упоминается о «холодном и неутешительном» письме старой мисс
Бертрам, скупой родственницы Люси.
В отличие от Ричардсона, в романе которого письма отягощены
грузом чисто эпических описаний происходящего1, введение писем
в роман В. Скотта обусловлено в первую очередь стремлением подчеркнуть драматический характер изображаемого. Так, самые острые сюжетные события (за исключением относящегося к предыстории похищения контрабандистами трехлетнего Брауна Бертрама), а
именно нападение бандитов на дом Мэннеринга; внезапное появление Брауна, считавшегося погибшим; роковая встреча в лесу, нечаянный выстрел, ранение молодого Хейзлвуда и вынужденное бегство Брауна, – все это рассказано не повествователем, занимающим
позицию наблюдателя, а взволнованно передано героями в форме
писем. Через восприятие героев читателю открывается духовная
жизнь шотландского дворянства и обитателей пограничного края в
эпоху второй половины XVIII в., их быт, нравы.
На значение жанра писем в романе как способа психологического анализа указывает сам автор, предпосылая обращение к читателю
перед очередным посланием Джулии к подруге: «Нам надо будет
привести еще несколько отрывков из писем мисс Мэннеринг, в которых видны ее природные задатки и, наряду с ними, чувства и
взгляды, привитые ей с детства очень далеким от совершенства воспитанием» [8. C. 155]. В «предуведомлении» лаконично сформулирована вальтер-скоттовская концепция личности, суть которой состоит в просветительском доверии к природе человека и в понимании закономерности ее развития (в данном случае речь идет о воспитании). Но в этом же «предуведомлении» запечатлен растущий
1
Ф.Д. Батюшков указывает на «издержки» эпистолярной формы в романах Ричардсона: «<…> Форма представляет и большие неудобства, тормозя изложение, принуждая
автора, для прояснения разных эпизодов романа, заставлять пишущих вкладывать в свои
письма отрывки чужих писем, сообщать свои ответы и т.д. Изложенье расплывалось,
отзывалось не раз искусственностью; более 500 писем потребовалось для изложения одной семейной истории; никакой экономии в обрисовке характеров и положений; частые и
неизбежные повторения; неинтересные и монотонные вступления и окончания <…>» [7.
C. 3].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман в письмах и письмо в романе
45
интерес писателя к изображению духовного мира конкретного индивидуального человека. Важным оказывается сам процесс переживания, осмысления жизни героем. Как пишет Б.М. Проскурнин, «в
1820-е годы В. Скотт выходит на уровень изучения исторического
процесса через героя, не столько в его историографическом, сколько
в живом, непосредственном протекании» [9. C. 31]. Предметом пристального внимания автора становятся психология героев, их мысли
и чувства, в совокупности дающие представление о духовном состоянии общества: с одной стороны, укорененность нравственных
норм и законов, по которым жило не одно поколение, а с другой –
состояние внутренней напряженности героев, ощущение неуверенности, тревожности в ожидании перемен.
Сквозная тема, определяющая содержание нравственного конфликта романа, – социальное неравенство, вызванное экономическими и социальными процессами, охватившими Англию и Шотландию: расслоение дворянства, разорение аристократических фамилий и восхождение вверх «торговцев», чиновников. Неравенство,
порожденное разорением, упадком хозяйства или другими трагическими обстоятельствами, становится преградой на пути счастья двух
влюбленных пар: аристократки Джулии и Брауна, воспитанного
«торговцами»; а также оставшейся без наследства Люси Бертрам,
девушки из знаменитого рода Элленгауэнов, и сына богатого, именитого дворянина Чайлза Хейзлвуда.
Письма Джулии пронизаны горькими рассуждениями героини
по поводу невозможности счастливого брака из-за аристократических пристрастий ее отца, полковника Мэннеринга, человека благородного и великодушного, но непреклонного в своих заблуждениях.
В. Скотт дробит письма Джулии на «отрывки», создавая цикл из
«отрывков», который прерывистым, убыстренным ритмом передает
напряженность переживания и заставляет читателя сосредоточиться
на вопросах, связанных с событиями душевной жизни. Так, в «первом отрывке» определяется главный предмет переживаний Джулии – аристократический снобизм отца, который вызывает в дочери
сложные чувства: «<…> Я даже не знаю, чего больше в моем чувстве к нему – любви, восхищения или страха. Его подвиги на войне,
его успехи в жизни, его привычка энергией преодолевать любое,
даже, казалось бы, непреодолимое препятствие сделали его человеком решительным и властным; он не терпит, чтобы ему перечили, и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
46
Э.М. Жилякова
не прощает людям даже малейшей оплошности» [8. C. 149]. В «седьмом отрывке» Джулия расшифровывает природу отцовской нетерпимости в отношении к Брауну: «Вообрази теперь, в какое негодование придет отец, который презирает всякую торговлю вообще
<…> и питает особую неприязнь к голландцам, – подумай только,
как он отнесется к претенденту на руку его единственной дочери,
Ванбесту Брауну, воспитанному из милости владельцами торгового
дома «Ванбест и Ванбрюген» [8. C. 159].
Однако и душевное состояние полковника Мэннеринга далеко от
покоя. В письмах к другу, проживающему в пограничном краю,
полковник открывает тайну своих страданий, связанных с гибелью
по его вине (как он полагает) молодого человека. Таким образом,
для всего романа характерна атмосфера душевной неуспокоенности,
любовной тревоги, мучительной тайны.
Связь В. Скотта с сентиментальной традицией обнаруживается в
сфере создания идеальных образов, прежде всего женских, воплощающих представление автора о нравственном совершенстве. На
поэтику парного портрета в «Клариссе» Ричардсона указывает
Ф.Д. Батюшков: «Кларисса и ее подруга, мисс Анна Хоу, – великолепно очерченные женские характеры, основа которых сводится к
тому, что впоследствии, и именно Жан Жаком Руссо, находившимся
под сильным обаянием Ричардсона, было названо свойствами «прекрасной души» – une belle âme. Такая же Schöneseeligkeit – cтала
идеалом Шиллера. Черты характера правдивы и правдоподобны,
каждая порознь, но совокупность их создает тот идеальный характер, который подобен совершенству красоты в величайших созданиях мадонны гениями живописи» [7. C. 8].
Связь этики и эстетики В. Скотта с Ричардсоном в создании
женских образов проницательно отметил Бальзак: «Вальтер Скотт
не ведает страстей, или, быть может, эта область была для него запретной вследствие лицемерных нравов его страны. Для него женщина – олицетворенный долг. За очень немногими исключениями,
героини у него совершенно на одно лицо, для них у него общий
шаблон. Все они происходят от Клариссы Гарлоу» [10. C. 427–428].
В. Скотт создает образы двух героинь, резко отличных по положению в обществе, по внешности, темпераменту, поведению, но
равно привлекательных и составляющих в единстве авторское представление о прекрасном.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман в письмах и письмо в романе
47
Джулия – аристократка, живая, своевольная красавица, рано потерявшая мать. О ее внешности в романе сказано: «<…> Девушка
среднего роста, а может быть, даже чуть ниже, но прекрасно сложенная; глубокие темные глаза и длинные черные волосы шли очень
к ее живым и выразительным чертам. На лице ее можно было прочесть и гордость, и заносчивость, какую-то легкую иронию, и прежде всего лукавство» [8. C. 170].
В отличие от жизнерадостной и энергичной Джулии Люси «была
похожа на Сильфиду» [8. C. 120)]. По словам полковника Мэннеринга, оказавшего ей покровительство, пригласив жить в свой дом,
Люси «прошла тяжелую школу несчастья» [8. C. 162]. Ее поведение,
«поступки отличаются не только робостью», но и чувством достоинства, «благоразумием и рассудительностью» [8. C. 165]. В письме к
Матильде Джулия говорит об отсутствии в поведении Люси ложной
экзальтации: «Конечно, это очень ласковая и очень добрая девушка;
и, если бы со мной случилось истинное несчастье, она одна из тех, к
которым я легко и просто обратилась бы за утешением. <…> Если
бы я слегла в лихорадке, она просиживала бы ночи, ухаживая за
мной самоотверженно и терпеливо, но тот жар, которым охвачено
мое сердце, оставляет ее равнодушной <…>» [8. C. 237].
В. Скотт ставит Джулию и Люси в одинаковое положение в ситуации на rendez-vous и показывает различие в их поведении. Типологически оба образа восходят к европейской сентиментальной традиции, но в разных его изводах. Не случайно дочь полковника Мэннеринга носит имя Джулия. Подобно Юлии Жан-Жака Руссо, она
бурно и страстно выражает свои чувства к Брауну – вальтерскоттовскому Сен-Пре. Иное поведение Люси, образ которой восходит к Клариссе Ричардсона: тихость, нравственная стойкость, достоинство, проявляемые в самых драматических обстоятельствах. Объективность художественной манеры В. Скотта при создании образов
двух героинь проявляется в постоянном стремлении писателя к ценностному уравновешиванию противоположностей. Одна из ведущих
тем романа – оппозиция столицы и провинции, представленной северными районами Англии и Шотландией. Джулия, выросшая в Индии, оказалась равнодушной к романтической экзотике. Она иронизирует над неумеренными восторгами своей столичной подруги и по
контрасту с ее вкусами утверждает идеал простой и естественной
жизни: «Тебе не давали покоя легенды о рыцарях, карликах, велика-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
Э.М. Жилякова
нах, красавицах, попавших в беду, о прорицателях, привидениях,
призраках, о чьих-то руках, обагренных кровью, в то время как меня
привлекали разные положения семейной жизни. Тебе жизнь представлялась огромным океаном, с его мертвой тишиной и с ревом
бурь, с его вихрями, высокими волнами, а я… я мечтала плавать по
какому-нибудь озеру или тихому заливу» [8. C. 242]. И напротив,
когда Джулия пишет о пограничном крае, северной Англии, то не
может скрыть воодушевления: «Если Индия – страна чудес, то
здешние края – страна романтики. Такие красоты создаются природою только в минуты высочайшего вдохновения: ревущие водопады, обнаженные вершины гор среди голубого неба, причудливо разлившиеся в долинах тенистые озера» [8. C. 151].
Параллельное развитие двух сюжетных линий, связанных с героинями, отличными одна от другой и одновременно похожими,
позволило В. Скотту, драматизируя роман, сохранять эпическое
равновесие, основанное на оптимистической концепции прогресса и
вере в торжество сил добра. К финалу романа В. Скотт снимает, казалось бы, непреодолимое препятствие на пути к счастью героев –
их неравенство в социальном положении. Выясняется, что Браун –
тот самый похищенный в детстве брат Люси Бертрам из рода Элленгауэнов; усилиями полковника Мэннеринга и адвоката Плейдела
наказан злодей Глоссин, а Люси и ее брат получают право на наследство. Однако happy end не отменяет и не умаляет драматической
напряженности развития всего романа, потребовавшей такой художественной структуры, в которой эпическая масштабность изображаемого сочеталась бы с эпистолярной формой исповеди о глубоких
переживаниях героев.
II
Став продолжателем ричардсоновских традиций, творчески переосмысляя их, В. Скотт оказался непосредственным предшественником Пушкина при создании «Романа в письмах» в содержании
нравственно-философской проблематики, в типологии женских характеров, в особенностях психологического анализа и в обращении к
эпистолярной форме.
Осенью 1829 г. Пушкин пишет «Роман в письмах», разрабатывая
в прозе эпистолярный жанр. Л.И. Вольперт, всесторонне исследо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман в письмах и письмо в романе
49
вавшая типологические связи «Романа в письмах» с европейской
прозой, называет в ряду произведений, отмеченных вниманием
Пушкина, «Клариссу» (1747–1748) Ричардсона, «Опасные связи»
(1782) Лакло, «Дельфину» (1803) и «Коринну» (1807) Мадам де
Сталь и «Арманс» (1826) Стендаля. Важную роль В. Скотта в становлении ранней прозы как Стендаля, так и Пушкина Л.И. Вольперт
связывает с историзмом и объективностью художественного мышления «шотландского чародея». Что же касается вопроса особенностей психологического анализа и характера постановки нравственно-философских проблем, то исследователь, вслед за французскими
писателями, Стендалем и Бальзаком, полагает, что «постижение художником тайников души современного человека <…> не составляло сильную сторону таланта Вальтера Скотта» [4. C. 246].
При решении вопроса о типе психологического анализа В. Скотта и отношения к нему Пушкина следует учитывать два момента.
Вклад В. Скотта в историю развития европейского романа XIX в.
связан, во-первых, с художественным воплощением идеи исторической обусловленности характера и введением в качестве предмета
осмысления и изображения обыкновенного героя и «домашних» обстоятельств. Психологический аспект заключался в выявлении различных сторон характера, в объяснении сложного и порой противоречивого мира героя [11]. Это открывало перспективу развития реалистического социально-психологического европейского романа.
Проблема изображения жизни страстей, сам процесс протекания
переживаний, в отсутствии внимания к которому В. Скотта упрекал
Стендаль, занимали в романах писателя второстепенное место в силу ряда обстоятельств. Одной из причин было мощное просветительское начало его нравственно-философского представления о
человеке, которое ориентировало писателя на героя деятельного, а
не рефлексивного типа. Современник Байрона, В. Скотт прошел как
бы мимо «английского сплина», этого процесса саморазрушительной рефлексии. В. Скотту важно было выявить особенности духовной жизни человека и объяснить их историей. Однако масштабные
события наполеоновской и постнаполеоновской эпохи, выдвинувшие на первый план проблему самой личности как исторической
составляющей, и эволюция художественного сознания В. Скотта
актуализировали проблему исследования и воссоздания духовной,
внутренней жизни как процесса исторически значимого. И принци-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
Э.М. Жилякова
пиальным оказалось то, что В. Скотт этот анализ, уступающий по
масштабности и искусству воссоздания процесса протекания чувства французским представителям «неистового» романтизма и раннего
реализма, осуществлял в своих романах на обыкновенном материале, т.е. давал образцы сопряжения «исторического» и «частного» в
его повседневном проявлении. Поэтому открытия писателя в этой
области вызвали самый пристальный интерес со стороны русских
писателей.
Важное значение для эстетики и поэтики В. Скотта имели традиции сентиментальной литературы, обладавшей опытом изображения мира природы и тонкой душевной жизни обыкновенного человека.
Сравнительный анализ «Романа в письмах» и «Гая Мэннеринга,
или Астролога» в контексте внимания Пушкина к «Клариссе» Ричардсона осенью 1829 г. позволяет обнаружить важные типологические связи прозы В. Скотта и Пушкина, в том числе и в отношении к
сентиментальной литературе.
В личной переписке Пушкина этой поры (1828–1830) и в художественных произведениях («Роман в письмах», «Участь моя решена…») явственно виден след чтения и интереса к английской литературе, в частности к «Клариссе» Ричардсона. В письме к
А.Н. Вульфу из Малинников в Петербург от 16 октября 1829 г.
Пушкин называет друга «любезным Ловласом Николаевичем», легко вводя в письмо игровую интонацию, сближающую жизнь и роман: «Как жаль, любезный Ловлас Николаевич, что мы здесь не
встретились! то-то побесили б мы баронов и простых дворян! по
крайней мере честь имею представить вам подробный отчет о делах
наших и чужих» [12. Т. 9. С. 278]. В том же озорном тоне сообщается, что «поповна (ваша Кларисса) в Твери» [Там же. С. 279]; Клариссой называется Е.Е. Смирнова, отвергнутая А.Н. Вульфом девушка.
Л.И. Вольперт и другие исследователи указывают на то, что «всеобщая увлеченность перепиской», «мастерство, с которым писались
письма», «игра страстей», «точек зрения», «жизненных позиций»,
«отличное знание беллетристики и особенно эпистолярного романа,
весь этот быт, окрашенный литературой, стал той питательной средой, в которой зародился замысел «Романа в письмах» [4. С. 50].
В данном случае чрезвычайно важно отметить не только эхо «бытового поведения», которое, по определении. Ю.М. Лотмана, «идет
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман в письмах и письмо в романе
51
впереди творчества, указывая ему пути» [13. С. 119], но выявить и
понять логику внутренних связей отдельных произведений и их авторов в творческом сознании Пушкина.
Так, разговор о «Клариссе» Ричардсона поднимается в «Романе в
письмах» дважды – и каждый раз он окрашен смешанным чувством
иронии и симпатии Лизы. Дважды Лиза сообщает Саше в Петербург,
что, поселившись в селе Павловском, она много читает, в частности,
в шкапу своей новой приятельницы, семнадцатилетней меланхолически настроенной девушки, она нашла «хваленую Клариссу» и,
благословясь, принялась за чтение. Роман показался Лизе утомительно длинным: «Скучно, мочи нет». Однако чтение «Клариссы»
навело Лизу на глубокие раздумья о природе чувств, которые во все
времена сохраняются в женской натуре: «Какая ужасная разница
между идеалами бабушек и внучек! Что есть общего между Ловеласом и Адольфом? Между тем роль женщины не изменяется. Кларисса, за исключением церемонных приседаний, все ж походит на героиню новейших романов. Потому ли, что способы нравиться в
мужчине зависят от моды, от минутного мнения… а в женщинах они
основаны на чувстве и природе, которые вечны» [12. Т. 8,1. С. 47–
48]. Лиза имеет в виду чувствительность, сердечность и благородство сентиментальной Клариссы, видя в них проявление естественного, присущего натуре человека нравственного начала. В ответ на
письмо Лизы Саша отвечает, упоминая как бы между прочим имя
В. Скотта: «Благодарю тебя, душа моя, за отчет о Ричардсоне. Теперь я имею об нем понятье. Прочитать его не надеюсь – с моим нетерпением; я и в В<альтер> Ск<отте> нахожу лишние страницы»
[Там же. С. 49].
Введение имени В. Скотта в рассуждение о Ричардсоне представляется важным моментом, свидетельствующим об отношении к
нему Пушкина. Во-первых, рядом поставлены имена двух романистов, что само по себе наводит на мысль о типологической общности
двух английских авторов. Характерно, что Саша не откликается на
упоминание о романе Констана «Адольф», тем самым как бы выделяя только родственные произведения, отмеченные одной (сентиментальной) поэтикой. Во-вторых, определено место В. Скотта как
бесспорного авторитета. В-третьих, критическое замечание о растянутости романов В. Скотта проявляет характер художественно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
Э.М. Жилякова
эстетической позиции Пушкина в его поисках сжатой, динамичной
формы повествования.
Разговор о литературе получает завершение в письме «5. Лиза –
Саше»1. В этом послании на первый план выходит проблема характера и его развития. В рассуждениях Лизы раскрывается логика
единства этических представлений человека и эстетических принципов изображения его в художественном произведении. Критерием
нравственной ценности человека, как и в предыдущих письмах, выступает чувство, или, словами Лизы, «душа свежая, чувствительная», присутствие которой Лиза отмечает как в героях старинных
романов, так и в своем избраннике Владимире**: «Ты не можешь
вообразить, как странно читать в 1829 году роман, писанный в
775-м2. Кажется, будто вдруг из своей гостиной входим мы в старинную залу, обитую штофом, садимся в атласные пуховые кресла,
видим около себя странные платья, однако ж знакомые лица, и узнаем в них наших дядюшек, бабушек, но помолодевшими» [12.
Т. VIII,1. С. 49–50].
Наблюдения и выводы о вечной во все времена природе врожденного нравственного чувства становятся этическим и философским обоснованием для совета, а по сути эстетической программы,
которую Лиза рекомендует «неблагодарному Р*»: творчески освоить
1
Заметим, что в романе «Гай Мэннеринг» «отрывки» писем Джулии к Матильде
Марчмонт имеют нумерацию: «первый отрывок», «второй отрывок» и т.д.
2
Дата 775 (1775) г., возможно, связана не только со временем «писания» обсуждаемого Лизой произведения, а непосредственно с описываемыми событиями в «Гае Мэннеринге». В романе В. Скотта изображаются события, происходящие во второй половине
XVIII в. В родословной Бертрамов-Элленгауэров упоминается 1715 г. – время, когда дед
Люси Бертрам Льюис принимал участие в восстании, возглавляемом лордом Кенмором,
против первого короля из Ганноверской династии Георга I. К моменту начала действий в
романе выросло два поколения. Из современных событий называется «проклятая американская война» (1775–1783), «из-за которой ни у кого нет денег» (II. 116). На дату 1775 г.
как время действия в романе указывает и сообщение о рекомендательных письмах, полученных полковником Мэннерингом от адвоката Плейдела к «литературным знаменитостям Шотландии»: [Дэвиду] Юму, эсквайру (1711–1776), Джону Хому, эсквайру (1722–
1808), доктору [Адаму] Фергюсону (1723–1816), доктору Блэку (1728–1799), лорду Кеймсу (1696-1782), мистеру Хаттону (1726-1797), Джону Кларку, эсквайру элдинскому (1728–
1812), доктору Робертсону (1726–1793). «Дома их всегда были открыты людям образованным и умным <…> вряд ли еще где-нибудь можно было сыскать столько разнообразных и глубоких дарований, как в Шотландии того времени» (II. 335). Даты начала «американской войны (1775) и смерти Дэвида Юма (заболел в 1775 г., умер в августе 1776 г.)
позволяют определить время действия в романе «Гай Мэннеринг, или Астролог» как
1775 г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман в письмах и письмо в романе
53
традиции старого романа (в том числе Ричардсона и его продолжателей). «Умный человек, – пишет Лиза, – мог бы взять готовый план,
готовые характеры, выправить слог и бессмыслицы, дополнить недомолвки – и вышел бы прекрасный оригинальный роман. – Скажи
это от меня моему неблагодарному Р*. Полно ему тратить ум в разговорах с англичанками! Пусть он по старой канве вышьет новые
узоры и представит нам в маленькой раме картину света и людей,
которых так хорошо знает» [12. Т. 8,1. С. 50]. В игровой манере
(«неблагодарный Р*» – это сам Пушкин) автор дает читателю подсказку и знающим его намек на события личной жизни, так как не
случайно упоминание об англичанках, связанное с романом В. Скотта «Сен-Ронанские воды» и жизненными обстоятельствами [14.
С. 114–118; 15].
«Старой канвой» для «новых узоров» мог послужить роман
В. Скотта «Гай Мэннеринг, или Астролог». Пушкин мог прочесть
его в оригинале (1815), во французском или русском (1824) переводах. На близость двух романов указывает целый ряд фактов, говорящих при этом о творческой новизне пушкинского восприятия.
Драматическим узлом в романе Пушкина, как и в вальтерскоттовском, оказалась проблема неравенства, включающая в себя
различные аспекты социальных, нравственных и психологических
отношений. Позиция В. Скотта в понимании процессов развития
английского общества второй половины XVIII в. во многом совпадает с пушкинской оценкой положения в России в первой половине
XIX в. Разрушение старых общественных отношений, расслоение
внутри дворянства, появление новых «аристократов» из купеческой
и чиновничьей среды, тяжелое положение крестьянства – все это
усложняло духовную жизнь человека, создавая почву для «неравных» браков, обостряло чувство оскорбленной чести за попранную
родословную. Однако в романе Пушкина, в отличие от В. Скотта,
острота конфликта из-за неравенства не только не снимается, как это
сделано авторской волей с помощью happy end в «Гае Мэннеринге»,
а напротив, она усилена, что проявилось в выборе типа главной героини и разработке ее характера.
Пушкин выводит в своем романе двух героинь – Лизу и Сашу,
обменивающихся письмами. Положение Лизы, центральной героини
пушкинского романа, оказывается соотносимым с положением
Джулии, но еще более – с ситуацией Люси. Об остроте поставлен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
Э.М. Жилякова
ной проблемы (социального неравенства) у Пушкина свидетельствует тот факт, что он делает главной героиней романа Лизу более похожей не на Джулию (автору большинства писем в романе В. Скотта), а на Люси, бесприданницу из старинного дворянского рода. В ее
судьбе имущественное неравенство оказалось решающим. Душевные страдания восторженной Джулии в романе В. Скотта связаны с
невозможностью выйти замуж за Брауна, который считается воспитанником торговцев. Однако в одном из писем к подруге Джулия
признается, что, «хоть это, может быть, и глупо, тоже ведь едва ли
не разделяю его (отца. – Э.Ж.) аристократических чувств» [8.
С. 158].
Люси же Бертрам, принятая в дом полковника Мэннеринга из
сострадания, тоже аристократка, из рода баронетов Элленгауэнов,
возведенных в рыцарство во времена Карла I. Но Элленгауэны разорились, родовой замок попал в руки нечестного Глоссина, родственники отвернулись – и Люси, подобно Клариссе Ричардсона, оскорбленная несчастьями, но гордая и рассудительная девушка, отклоняет
все знаки внимания со стороны любящего ее богатого Хейзлвуда. Об
этой жизненной ситуации сообщает Джулия в письме подруге в
дружески-разговорной манере – с юмором, сочувствием, симпатией,
напоминающей стилистику писем героев Пушкина. Джулия пишет о
Люси: «Но самое забавное, что при всем том у этой тихони есть свой
поклонник и что в их чувствах друг к другу (а я думаю, что влюблены они оба) немало самой увлекательной романтики. Как ты, вероятно, знаешь, она была богатой наследницей, но расточительность ее
отца и подлость негодяя, которому он доверился, их разорили. И вот
некий юный красавец из местных дворян влюбился в нее; но так как
он из очень богатой семьи, она не поощряет его ухаживания, считая,
что теперь она ему не пара» [8. C. 237]. В «Романе в письмах» психология Лизы предстает более драматичной, в сравнении с «плутовкой» Люси: в ее переживаниях находит место неизвестная героиням
В. Скотта амбициозность, идущая от недоверия к герою и боязни
стать предметом обсуждения в свете.
Одним из способов характеристики героинь становится окружающий их «интерьер» – город и деревня. Оппозиция столицы и
провинции зафиксирована организацией хронотопа: письма пишутся
из деревни в Петербург, из северной Англии и Шотландии в столицу. Картины провинциальной жизни включают в себя характеристи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман в письмах и письмо в романе
55
ку мироощущения героев, переживаний. Джулия рассказывает подруге о занятиях, об изучении Люси французского и итальянского
языка. Лиза в письме к Саше сообщает о своей деревенской жизни:
«Вообще здесь более занимаются словесностию, чем в Петербурге.
Здесь получают журналы, принимают живое участие в их перебранке, попеременно верят обоим журналам, сердятся за любимого писателя, если он раскритикован. Теперь я понимаю, за что Вяземский и
Пушкин так любят уездных барышень: они их истинная публика»
[12. Т. 8,1. С. 50].
Важным способом характеристики героинь являются описания
природы. Пушкин и В. Скотт едины в своем пристрастии к неяркой
красоте северного края. Так, эпиграфом к девятой главе романа «Гай
Маннеринг» поставлены стихи Р. Бернса:
Шотландия, с чертополохом,
С ее печалью, с тяжким вздохом…
Акцизный буйствует за кружкой;
Его сапог
Крушит что хочет, как ракушку,
Как черепок [8. С. 85].
Однако В. Скотт в стремлении поэтизировать красоту родного
края по-романтически наделяет ее печатью необычности, таинственности. Именно так воспринимает ночную природу и повествователь, и герой романа: «Вдалеке, при рассеянном свете тусклой луны,
которую то и дело заволакивали облака, сталкивались, громоздились
друг на друга и катились вперед огромные волны океана. «Какое
дикое и мрачное зрелище, – подумал Бертрам, – совсем как отливы и
приливы судьбы <…>» [8. C. 418]. Пушкин в «Романе в письмах» в
описаниях природы скуп, он замещает их картинами образа жизни
героев: «У нас зима: в деревне c’est un événement. – Это вовсе переменяет образ жизни. Уединенные гуляния прекращаются, раздаются
колокольчики, охотники выезжают с собаками, – всё делается свежее, веселее от первого снега» [12. Т. 8,1. С. 49]. Письма в романе
Пушкина отличаются от вальтер-скоттовских не просто уменьшенным объемом, а концептуально значимой сжатостью, лаконичностью, отказом от романтических преувеличений, от утомительных
деталей в описании и сохранением точных подробностей быта, объясняющих душевное состояние героев.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
Э.М. Жилякова
Перекличка Пушкина с В. Скоттом в отношении к сентиментальной традиции видна в разработке мотива тайной любви. Сопряженный с мотивом игры, своим постоянным переходом от надежды
к отчаянию, от серьезности к улыбке, мотив тайны оттеняет драматические настроения героев и дает смешанные краски в обрисовке
характеров.
Поэтика романа В. Скотта, стоявшего в самом начале осмысления европейской литературой трагической противоречивости человека, отмечена строгостью психологического рисунка, отсутствием
склонности к аффектации. Тип психологического анализа В. Скотта
свидетельствовал об эволюции структуры романа В. Скотта в сторону антропологизации исторического повествования [9. С. 33]. Опыт
английского писателя оказался для Пушкина прочным основанием в
разработке психологического анализа. «Пушкин, по определению
А. Лежнева, показывает не переживание человека, а его поведение.
<…> Пушкин первый в русской прозе сделал ударение на характере,
на типе. <…> Пушкин не только ввел характер в русскую повесть,
но и сделал выявление характера ее основной задачей» [16. С. 293,
294].
Сравнение двух романов в жанровом аспекте показывает, что
выбор Пушкиным эпистолярной формы обусловлен вниманием писателя к изображению напряженного духовного состояния героев
при внешней почти бессобытийности и простоте сюжета. Можно
сказать, что Пушкин строит свой роман на основе драматического
по содержанию цикла писем, как если бы письма были «вынуты» из
большого романа В. Скотта и, освобожденные от описания целого
ряда входящих событий, могли сосредоточить внимание читателя на
переживаемой драме страстей. Однако эта сосредоточенность на
драме страстей могла стать причиной незавершенности «Романа в
письмах». Пушкинское понимание жанра современного романа, во
многом выросшее на опыте освоения В. Скотта, требовало органического синтеза: драматическое должно было стать внутренним качеством всего эпического произведения. Форма письма, несущая
драматический потенциал, требовала эпического завершения. В романе В. Скотта это завершение было: драмы, переживаемые героями, не разрушают эпоса жизни, они наполняют его новыми смыслами, ускоряют развитие, свидетельствуют о мучительных, но неизбежных и необходимых переменах. Письмо, будучи органической
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман в письмах и письмо в романе
57
частью романа В. Скотта, сохраняет и несет в себе память большого
эпического жанра, т.е. выражает авторскую идею, состоящую в понимании духовного кризиса не только как разочарования, но и как
прорыва, движения к новому. Таким образом, эпический элемент в
письмах, богатство событий, деталей наполняют исповеди героев
прозой, которая оказывается средой, рождающей драму и объясняющей ее.
Пушкинское понимание истории, питавшееся наблюдениями над
русской жизнью и заключавшее в себе концепцию прогресса, не
могло ограничиться только процессами, происходящими внутри
дворянского мира. Эпическое завершение требовало иного уровня
сознания, представляющего точку зрения демократического большинства. Следующим шагом было создание «Повестей Белкина»,
где драматическое и эпическое предстали как органическая художественная целостность. И здесь особая роль принадлежала В. Скотту:
«Повести Белкина» не просто наполнены реминисценциями из
В. Скотта [17, 18], Пушкин опирался на опыт английского писателя
в способе организации повествования от лица вымышленного рассказчика [19, 20], за которым стояла демократическая Россия: «Массовый человек, представленный миллионами, стал у Пушкина и темой и авторской позицией» [21. С. 242–243].
Таким образом, пафос исторического оптимизма и этического
долженствования, усвоенный В. Скоттом от эпохи Просвещения и
сентименталистов, был близок Пушкину, и чрезвычайно важно, что
путь его к созданию русского прозаического эпоса проходил через
творческое осмысление жанровых модификаций романа В. Скотта.
Литература
1. Ахматова А. «Адольф» Констана в творчестве Пушкина // Пушкин. Временник пушкинской комиссии. Т. 1. М.; Л., 1936. С. 91–114.
2. Степанов Н.Л. Проза Пушкина М., 1962.
3. Сидяков Л.С. «Евгений Онегин» и незавершенная проза Пушкина 1828–
1836 годов (Характеры и ситуации) // Проблемы пушкиноведения. Л., 1975. С. 30–33.
4. Вольперт Л.И. Пушкин и Стендаль // Вольперт Л.И. Пушкин в роли Пушкина. М., 1998. С. 203–320.
5. Левин Ю.Д. Прижизненная слава Вальтера Скотта в России // Эпоха романтизма: Из истории междунар. связей рус. лит. Л., 1975. С. 29–67.
6. Жилякова Э.М. Традиции сентиментализма в творчестве раннего Достоевского. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1989. С. 215–242.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
Э.М. Жилякова
7. Батюшков Ф.Д. Ричардсон, Пушкин и Лев Толстой: (К эволюции семейного
романа: от «Клариссы Харлоу» к «Анне Карениной») // Журнал Министерства народного просвещения. 1917. Сент. Ч. 71, отд. 3. С. 1–17.
8. Скотт В. Собрание сочинений: в 20 т. М., 1997–1999. Т. 2.
9. Проскурнин Б.М. Политика и история в романе Вальтера Скотта (к вопросу о
динамике характеров и обстоятельств) // Традиции и взаимодействия в зарубежной
литературе XIX–XX веков. Пермь: Изд-во Перм. ун-та, 1990. С. 27–39.
10. Бальзак Оноре де. Бальзак об искусстве. М.; Л., 1941.
11. Лазарева Т.Г. «Безумный» рыцарь: психология средневекового человека в
романах Вальтера Скотта // Вестн. Перм. ун-та. 2010. Вып. 4(10). С. 105–110.
12. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: в 17 т. М.; Л.: АН СССР. 1937–
1959.
13. Лотман Ю.М. Лотман Ю.М. Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя. Л., 1981.
14. Измайлов Н.В. Очерки творчества Пушкина. Л., 1975. С. 206–209.
15. Аринштейн Л.М. Знакомство Пушкина с «сестрой игрока des eaux de
Roman» // Временник Пушкинской комиссии. Л., 1979. С. 109–120.
16. Лежнев А. Проза Пушкина. М., 1937.
17. Якубович Д.П. Реминисценции из Вальтер Скотта в «Повестях Белкина» //
Пушкин и его современники. 1928. Вып. 37. С. 100–118.
18. Якубович Д.П. Пушкин и Вальтер Скотт [Докт. дис., машинопись. 2 т. (РО
ИРЛИ, ф. 244, оп. 31, № 73. Т. 1. Л. 206–230)].
19. Якубович Д.П. Предисловие к Повестям Белкина» и повествовательные
приемы Вальтера Скотта // Пушкин в мировой литературе: сб. ст. Л.: ГИЗ, 1926.
С. 160–187.
20. Якубович Д.П. «Капитанская дочка» и романы Вальтера Скотта // Пушкин.
Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1939. № 4–5. C. 165–197.
21. Берковский Н.Я. О повестях Белкина (Пушкин 30-х годов и вопросы народности и реализма) // Берковский Н.Я. Статьи о литературе. М.; Л., 1962. С. 242–356.
THE EPISTOLARY NOVEL AND THE LETTER IN THE NOVEL (GUY MANNERING, OR THE ASTROLOGER BY W. SCOTT AND A NOVEL IN LETTERS BY
A.S. PUSHKIN)
Text. Book. Publishing. 2014, no. 1 (5), pp. 42–61.
Zhiliakova Emma M. Tomsk State University (Tomsk, Russian Federation). E-mail: emmaluk@yandex.ru
Keywords: Anglo-Russian literary relations, epistolary, letter in novel, dramatization of
prose, psychological analysis, tradition of sentimentalism.
On the basis of a comparative typological analysis of the novels Guy Mannering, or
The Astrologer by Sir Walter Scott and A Novel in Letters by A.S. Pushkin the article discusses questions about the nature of the sentimental epistolary novel (Richardson) development by English and Russian writers and the role of Sir Walter Scott in Pushkin's realistic novel in prose.
W. Scott being the successor of the traditions in the development of Richardson sentimental novel in letters by its creative reinterpretation proved an immediate precursor of
Pushkin in the creation of A Novel in Letters. W. Scott and Pushkin are similar in the de-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман в письмах и письмо в романе
59
velopment of the conflict based on the heroes' social inequality, in the development of the
motives of the province and the capital, in the typology of female images, in the nature of
psychological analysis. Orientation of the writers on the sentimental tradition is due to the
moral, philosophical and aesthetic views, in particular, the Enlightenment concept of the
person which predetermined the actualization of the problem of the personality, attention
to the inner life of the person. Using the letter – the cycle of letters in Scott's Guy Mannering and Pushkin's epistolary novel genre – is dictated by the need to dramatize the epic
narrative.
In Guy Mannering the events of which occur in England and Scotland in the second
half of the 18th century W. Scott introduces the narrative structure of 20 letters forming
five epistolary lines. Unlike Richardson, who burdened the letters in his novel with purely
epic descriptions of what was happening, Sir Walter Scott uses letters primarily to emphasize the dramatic nature of the situations. The sharpest story events are not told by the
narrator who functions as an observer, but by the anxious heroes in their letters. Through
their perception the reader sees the spiritual life of the Scottish nobility and the inhabitants
of the frontier in the second half of the 18th century, their living, habits. The author himself indicates the value of the letter genre in the novel as a method of psychological analysis in his address to the reader before one of the messages of Julia, the heroine.
W. Scott's and Pushkin's connection with the sentimental tradition is found in the
creation of ideal images, especially female ones, expressing the authors' ideas of moral
perfection and poetization of the rustic rural life as a sample of life simplicity and naturalness as opposed to the artificial, aristocratic and vain existence in the capital.
The poetics of the novel by Sir Walter Scott, one of the first to understand the tragic
contradictions of the person in European literature, has a strict psychological pattern and
lacks inclination to affectation. Scott's experience proved to be a solid foundation in the
development of psychological analysis for Pushkin. Pushkin's choice of the epistolary form
is due to his desire to express the tense spiritual state of the heroes with almost eventless
and simple outer plot. Pushkin builds his novel basing on the cycle of letters that has a
dramatic content.
However, this focus on the drama of passion could cause the incompleteness of
A Novel in Letters. Pushkin's understanding of history based on observations of Russian
life and embodying the concept of progress could not confine to the processes occurring
inside the noble world. The epic conclusion required a different level of consciousness
representing the point of view of the democratic majority. The next step was the creation of
The BelkinTales.
Mastering W. Scott's experience proved an important step towards the creation
of Pushkin's prose novel.
References
1. Akhmatova A. “Adol'f” Konstana v tvorchestve Pushkina [Adolphe by Constant in
Pushkin’s works]. In: Pushkin. Vremennik pushkinskoy komissii [Pushkin. Annals of the
Pushkin Commission]. Moscow, USSR Academy of Sciences Publ., 1936. Vol. 1, pp. 91–
114.
2. Stepanov N.L. Proza Pushkina [Pushkin’s prose]. Moscow, 1962.
3. Sidyakov L.S. “Evgeniy Onegin” i nezavershennaya proza Pushkina 1828–1836
godov (Kharaktery i situatsii) [“Eugene Onegin” and Pushkin's unfinished prose of 1828–
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
Э.М. Жилякова
1836 (The characters and situations)]. In: Maymin Ye.A. (ed.) Problemy pushkinovedeniya
[The Problems of Pushkin Studies]. Leningrad, Leningrad State Pedagogical Institute
Publ., 1975, pp. 30–33.
4. Vol'pert L.I. Pushkin v roli Pushkina [Pushkin in the role of Pushkin]. Moscow,
1998, Yazyki russkoy kul'tury Publ., pp. 203–320.
5. Levin Yu.D. Prizhiznennaya slava Val'tera Skotta v Rossii [Walter Scott’s fame in
Russia within his life]. In: Alekseev M. P. (ed.) Epokha romantizma: Iz istorii mezhdunar.
svyazey russkoy literatury [The era of romanticism: the history of international relations of
Russian literature]. Leningrad, Nauka Publ., 1975, pp. 29–67.
6. Zhilyakova E.M. Traditsii sentimentalizma v tvorchestve rannego Dostoevskogo
[Traditions of sentimentalism in the early works by Dostoevsky]. Tomsk, Tomsk State
University Publ., 1989, pp. 215–242.
7. Batyushkov F.D. Richardson, Pushkin i Lev Tolstoy (K evolyutsii semeynogo romana: ot “Klarissy Kharlou” k “Anne Kareninoy”). Zhurnal Ministerstva narodnogo Prosveshcheniya, 1917, pt. 71, pp. 1–17.
8. Scott W. The Collected Works. (Russ.ed.: Scott W. Sobranie soch.: v 20 t. Moscow, 1997–1999. Vol. 2).
9. Proskurnin B.M. Politika i istoriya v romane Val'tera Skotta (k voprosu o dinamike
kharakterov i obstoyatel'stv) [Politics and history in the novel by Sir Walter Scott (on the
dynamics of characters and circumstances)]. In: Traditsii i vzaimodeystviya v zarubezhnoy
literature XIX–XX vekov [Traditions and interaction in foreign literature of the 19th–20th
centuries]. Perm, Perm University Publ., 1990, pp. 27–39.
10. Grib V.R. (ed.) Bal'zak ob iskusstve [Balzac on Art]. Moscow, Leningrad,
Iskusstvo Publ., 1941. 528 p.
11. Lazareva T.G. “Bezumnyy” rytsar': psikhologiya srednevekovogo cheloveka v
romanakh Val'tera Skotta [“Insane” knight: middle age man’s psychology in Walter Scott’s
novels]. Vestnik Permskogo Universiteta – Perm University Herald, 2010, Issue 4(10), pp.
С. 105–110.
12. Pushkin A.S. Polnoe sobranie sochineniy: V 17 t. [The Complete Works. In
17 vols.]. Moscow, Leningrad, USSR Academy of Sciences, 1937–1959.
13. Lotman Yu.M. Aleksandr Sergeevich Pushkin. Biografiya pisatelya [Aleksandr
Sergeyevich Pushkin. The Biography]. Leningrad, Prosveshchenie Publ., 1981.
14. Izmaylov N.V. Ocherki tvorchestva Pushkina [Sketches on Pushkin’s creative
works]. Leningrad, Nauka Publ., 1975, pp. 206–209.
15. Arinshteyn L.M. Znakomstvo Pushkina s “sestroy igroka des eaux de Roman”
[Pushkin meets the “sister of the gambler des eaux de Roman”]. In: Vremennik pushkinskoy komissii [Annals of the Pushkin Commission]. Leningrad, 1979, pp. 109–120.
16. Lezhnev A. Proza Pushkina [Pushkin’s prose]. Moscow, Goslitizdat Publ., 1937.
17. Yakubovich D.P. Reministsentsii iz Val'ter Skotta v “Povestyakh Belkina” [Reminiscences from Sir Walter Scott in “The Tales of Belkin”]. In: Pushkin i ego sovremenniki
[Pushkin and his contemporaries]. Issue 37, pp. 100–118.
18. Yakubovich D.P. Pushkin i Val'ter Skott. Dok. diss. [Pushkin and Walter Scott.
Doc. Diss.]. The Institute of Russian Literature (The Pushkin House). Fund 244, List 31,
no. 73. Vol. 1, pp. 206–230.
19. Yakubovich D.P. Predislovie k Povestyam Belkina» i povestvovatel'nye priemy
Val'tera Skotta [Preface to the ‘Tales of Belkin” and narrative techniques of Walter Scott].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман в письмах и письмо в романе
61
In: Pushkin v mirovoy literature [Pushkin in the world literature]. Leningrad, GIZ Publ.,
1926, pp. 160–197.
20. Yakubovich D.P. “Kapitanskaya dochka” i romany Val'tera Skotta [‘The Captain's Daughter” and the novels of Sir Walter Scott]. In: Vremennik pushkinskoy komissii
[Annals of the Pushkin Commission]. Moscow; Leningrad, 1939, no. 4–5, pp. 165–197.
21. Berkovskiy N.Ya. Stat'i o literature [Essays on literature]. Moscow; Leningrad,
1962, pp. 242–356.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 882.091+820.091
А.Ю. Саркисова
ТЕМА ПОТЕРЯННОГО СЧАСТЬЯ В РОМАНАХ
«ДОВОДЫ РАССУДКА» ДЖ. ОСТЕН И «ЕВГЕНИЙ
ОНЕГИН» А.С. ПУШКИНА
В статье проводится сравнительно-типологический анализ особенностей воссоздания нравственно-философской концепции счастья в романах «Доводы
рассудка» Джейн Остен и «Евгений Онегин» А.С. Пушкина. Определенная близость сюжета, поэтики образов, способов выражения авторской позиции, рассмотренных в контексте изображения человека, его жизненных стремлений,
внешних и внутренних установок, определяется доминированием этической
проблематики в русской и английской прозе XIX в. и жанровыми особенностями
усадебного романа.
Ключевые слова: Джейн Остен, «Доводы рассудка», «Евгений Онегин», философия счастья, русско-английские литературные связи.
С
реди центральных философских проблем, актуализирующих
нравственный опыт классической литературы, важное место
занимает проблема человеческого счастья как состояния внутренней
удовлетворенности, полноты жизни и осознания реализации своего
жизненного предназначения.
Проблема достижимости счастья как состояния гармонии остро
поднимается в так называемой усадебной прозе, в основе которой
лежит миф об утраченном рае. Жанровые свойства усадебной прозы – хронотоп усадьбы, удаленной от городской суеты, обязательное
наличие любовной коллизии на лоне природы (усадьба «есть пространство любви по определению» [1. С. 111]), этическая оппозиция
города и деревни – позволяли авторам сосредоточиться на нравственно-философских, вечных вопросах. Особо заметное развитие
усадебная проза получает в английской и русской литературах.
Английский усадебный роман опирался на английскую сенсуалистическую философскую этику (Энтони Шефтсбери, Фрэнсис
Хатчесон, Адам Смит), в которой счастье оказывалось в отношениях
взаимообусловленности с долгом. Английские философыморалисты полагали, что только добродетель человека делает его
счастливым. Так, представитель раннего английского Просвещения
Энтони Шефтсбери (1671–1713) считал, что истинная добродетель
есть примирение эгоистических и общественных наклонностей.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тема потерянного счастья в романах Дж. Остен и А.С. Пушкина
63
Фрэнсис Хатчесон (1694–1747) видел источник высшего наслаждения в бескорыстной благожелательности. Адам Смит (1723–1790)
ввел понятие «снисходительной симпатии» для обозначения нравственного отношения к другим людям как естественного преодоления
эгоизма, отмечая, что «никакой поступок не может быть назван добродетельным, если он не сопровождается внутренним чувством
одобрения» [2. С. 179]. Смит признавал значимость сознания долга в
нравственном поведении человека, однако ведущую роль отводил
именно чувству, естественным побуждениям. Категория долга теряет, таким образом, свою суровость, семантику, связанную с подавлением естественных стремлений человека, насилием общественных
обязательств над личными потребностями.
Вместе с тем Смит подчеркивает социальную природу долга
(«Наше уважение к общим правилам нравственности и есть собственно так называемое чувство долга» [2. С. 163]), однако попечение
об общественном благе, согласно его позиции, не требует жертвовать личным благом. Напротив, одной из важных и естественных
человеческих добродетелей Смит называет благоразумие, «под которым понимает заботу человека о собственном здоровье и благополучии, о своем добром имени, короче говоря, о своем счастье» [3.
С. 20]. Идеал нравственной гармонии, предложенный английской
философией Просвещения, – один из главных факторов ее привлекательности для европейской культуры.
Особое значение нравственно-философская проблематика счастья и долга имеет для русской литературы. Русский и английский
роман XIX в. сближает прежде всего этическая доминанта. В русских классических романах счастье также возможно лишь при условии ненарушения долга. Причем принципиально, что долг не столько навязывается обществом, сколько является непреложной внутренней потребностью положительного героя. Так, в русской литературе проблема счастья актуализируется в романах «Евгений Онегин» и «Дубровский» А.С. Пушкина, повестях и романах И.С. Тургенева 1850-х гг., романе «Обрыв» И.А. Гончарова.
В Англии, стране, сопоставимой с Россией по значению и масштабу усадебной культуры, ярчайшим представителем усадебной
прозы была Джейн Остен (1775–1817). Усадебный роман Остен дает
своеобразную художественную параллель английской философии
нравственной гармонии человека. Материалом изображения высту-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64
А.Ю. Саркисова
пает обыденная провинциальная жизнь: автора интересует воплощение позитивной нормы в реальной жизни и частных судьбах.
Романы «Доводы рассудка» Дж. Остен и «Евгений Онегин»
А.С. Пушкина имеют в основе похожий кольцевой любовный сюжет. На материале перекликающихся фабул интересны варианты
художественных решений в двух романах проблемы счастья в контексте национальной философии, авторской эстетики и жанровой
традиции.
Несмотря на заметно возросшую за последние годы популярность английской писательницы в России, сопоставление ее творчества с одним из центральных произведений русской литературы,
вероятно, требует оговорки в связи с тем, что в России Джейн Остен
даже не всегда считают классиком. Как отмечает К.Н. Атарова, «не
многие писатели – возможно, только Шекспир и Диккенс – удостоились большего культа в Англии, чем Джейн Остин» [4. С. 126]. То,
что Джейн Остен является в Англии одним из самых почитаемых и
изучаемых авторов, можно объяснить тем, что ей удалось (во многом благодаря выбору усадебного хронотопа) актуализировать в
своих романах проблему национальной самобытности: почитание
«естественной» природы, приоритет семьи и дома, культуру частной
жизни, нравственное «джентльменское» отношение к окружающим
и доминирующую идею личности. Некоторая недооценка этой романистки в других странах определяется связью содержания ее романов с глубинной национально значимой проблематикой, не до
конца понятной и близкой иностранному читателю. Так же, как
Пушкин – первое имя в русской литературе – на Западе уступает по
популярности Достоевскому, Толстому, Чехову не только из-за
сложностей перевода, но и потому что он, несмотря на «всечеловеческую отзывчивость», отразил национальное самосознание, имеющее безусловное значение прежде всего для русского читателя.
Документальных свидетельств знакомства Пушкина с творчеством Джейн Остен нет. Известно лишь о значительном интересе
Пушкина к английской литературе и философии в целом. Так, «в
библиотеке Пушкина были хорошо представлены Шекспир, Мильтон и ряд других английских классиков, почти все самые заметные
авторы восемнадцатого века, а также современные поэты, романисты и эссеисты» [5. С. 61].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тема потерянного счастья в романах Дж. Остен и А.С. Пушкина
65
В числе английских авторов, оказавших наибольшее влияние на
Пушкина, автор исторических романов Вальтер Скотт. В частности,
известно, что Пушкин читал роман Вальтера Скотта «СентРонанские воды». Именно в этом романе В. Скотт повернулся от
изображения исторического прошлого в сторону изображения современности, поставив задачу «celebrare domestica facta» – прославить события обыденной жизни, происходящие «вокруг нас ежедневно» [6. С. 7]. Во вступлении к «Сент-Ронанским водам» Скотт
указал на целую традицию английского женского романа, поднявшего данный жанр на небывалую высоту: «Можно было бы составить даже целый список таких сочинительниц, начиная от автора
«Эвелины» и заключая автором «Супружества». Туда вошли бы
имена столь блестящих и талантливых писательниц, как мисс Эджуорт, мисс Остин, мисс Чарлот Смит, а также еще многих других, чьи
успехи способствовали закреплению этого вида романа почти исключительно за женщинами-писательницами» [6. С. 8]. Таким образом, как минимум при посредстве В. Скотта знание о существовании
целостной традиции английского женского романа «из современной
жизни» А.С. Пушкину было доступно.
Пушкин также мог знать о творчестве Марии Эджворт, близкой
Остен по эстетике и стилистике. Как отмечает А.А. Долинин, изучая
связи Пушкина с Англией, «надо учесть, что основным источником
Пушкину всё-таки служили разговоры с русскими знатоками Великобритании – А.И. Тургеневым, С.А. Соболевским, П.Б. Козловским
и др.» [5. С. 62]. Примечательно здесь имя А.И. Тургенева, который
гостил в Абботсфорде у В. Скотта и был знаком с Марией Эджворт.
Об английском нравственно-психологическом романе писал
также В.А. Жуковский – в письме Анне Петровне Зонтаг в апреле
1836 г. он советовал приняться за написание романа, взяв за образец
«Елену» Марии Эджворт: «Описывайте тот свет, который знаете…
Напишите что-нибудь простое, привлекательное истиной происшествий и локальной верностию. А чтоб понастроиться, то перечитывайте лучшие романы В. Скотта, Клариссу, Miss Edgeworth, особенно Hélene. Все это найдете в библиотеке графини Воронцовой. Чтобы нравственность была в применении, но чтобы в самом романе
было только живое, верное изображение человека и общества» [7.
С. 111–112].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
А.Ю. Саркисова
Таким образом, сложно ставить вопрос о генетических связях
романов «Доводы рассудка» и «Евгений Онегин». Однако их типологическое сравнение позволяет сопоставить национальные версии
проблемы счастья.
Героиня «Доводов рассудка» Энн Эллиот когда-то разорвала
помолвку с горячо любимым ею капитаном Фредериком Уэнтуортом, поддавшись убеждениям родных, нашедших, что он не пара для
дочери баронета. Спустя восемь лет Энн встречается с ним вновь в
узком деревенском кругу близких людей и соседей, только Фредерик уже богат, уважаем, вызывает всеобщее восхищение и считается
отличной партией. Он по-прежнему любит Энн, но не может простить ее и держится холодно. Основной мотив «Доводов рассудка» –
мотив потерянного счастья, невозможности повернуть время вспять.
Большая часть романа посвящена тонким психологическим описаниям переживаний героини, изображению противоборства любви и
отчужденности, чувства вины и надежды на счастье. Финал – по
английской традиции – счастливый: письмо, решающее объяснение
и помолвка.
История отношений Онегина и Татьяны отчасти похожа: Онегин
отвергает любовь Татьяны, встречается с ней после ряда событий в
своей жизни, застает Татьяну светской дамой, женой генерала,
влюбляется, но получает отказ, несмотря на неугасшую любовь героини.
В русском и английском романах любовь, счастье предстают как
наивысшая ценность, но чрезвычайно хрупкая: счастье легко потерять. Потерянное счастье изображается авторами с глубоким драматизмом («Прежде столь дорогие друг другу! И теперь друг для друга
никто» [8. С. 486]; «И вот они чужие; нет, хуже еще, чем чужие, ибо
им сойтись не суждено. Это отчужденье навеки» [8. С. 486]; «А счастье было так возможно, / Так близко!..» [9. С. 160]).
Кольцевой сюжет позволяет авторам двух романов соединить
вновь людей, много переживших и духовно выросших, способных
осознать ценность и цену счастья. Для русской и английской литературы XIX в. оказывается очень важной идея нравственного самостоянья, самосовершенствования личности как результата ежедневного
духовного труда. Онегин сумел полюбить Татьяну, только пережив
ряд душевных потрясений; Пушкину, как и Остен, понадобилось
отобразить временную дистанцию, чтобы показать развитие героя,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тема потерянного счастья в романах Дж. Остен и А.С. Пушкина
67
познание им себя. Если финал «Доводов рассудка» знаменует, что
духовно повзрослевшие герои стали достойны счастья, в русском
романе отражены драматизм расплаты за ошибки молодости и незавершенность пути главного героя.
Фоном при воссоздании темы счастья в «Доводах рассудка» и
«Евгении Онегине» становятся судьбы других героев.
Среди второстепенных персонажей английского романа – счастливая чета Крофтов: адмирал и миссис Крофт никогда не расстаются, и нет в романе большей картины супружеского счастья. Это отнюдь не романтические герои, автор постоянно подчеркивает их
обыденность, однако в изображении этой будничной жизни сквозит
поэтика прекрасного чувства, которым любуется автор.
Покойной матери Энн, как и матери сестер Лариных, привычка
заменила счастье: она уехала в деревню и увлеклась хозяйством и
детьми. Об этой героине Остен можно сказать пушкинскими словами «привыкла и довольна стала». Женщина «необыкновенная по
уму и сердцу», она прожила с нелюбимым супругом семнадцать лет,
и «хотя самое ее нельзя было назвать счастливейшей женщиной,
домашние заботы, дети и обязанности дружбы привязывали ее к
жизни, и потому ей жаль было с нею расстаться, когда пришлось их
оставить» [8. С. 432].
Привычка не может заменить счастье, но отлаженный устоявшийся быт и крепкие семейные узы дорого стоят для англичанина.
Выбор спутника жизни в английской литературе часто диктовался
не роковыми страстями, а житейской дальновидностью, мудростью
в земной обыкновенной жизни.
Изображение в «Евгении Онегине» патриархального уклада Лариных, любование их хлебосольством, уютом оправдывают спокойный ход семейной жизни. В связи с изображением семейства Лариных возникает тема дома, «гнезда» – где нет страстей, высоких духовных запросов, но есть привязанность и согласие.
Еще один представленный в «Доводах рассудка» вариант жизненного самоощущения связан с образом центральной героини. Поверив в равнодушие Фредерика и услышав случайно его нелестный
отзыв о себе, Энн даже обрадовалась этому: «Слова эти отрезвляли;
охлаждали пыл души; они успокаивали, а ведь покой – замена счастья» [8. С. 484].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
А.Ю. Саркисова
Проскользнувшее замечание «покой – замена счастья», совпадающее в русском переводе с цитатой из пушкинского романа,
близко авторской позиции. Джейн Остен пропагандирует душевное
смирение, наградой за которое становится отсутствие волнения, сердечных терзаний. Вместе с тем симптоматично, что ни одной ее любимой героине не придётся удовлетвориться состоянием покоя: все
шесть законченных романов Джейн Остен завершаются счастливыми браками. Это лучшее свидетельство того, что покой в концепции
автора полноценной «заменой» счастью не является.
Пафос прозрения Онегина заключается в том, что ничто не может заменить счастья: «Чужой для всех, ничем не связан, / Я думал:
вольность и покой / Замена счастью. Боже мой! / Как я ошибся, как
наказан» [9. С. 153]. В пушкинском творчестве («Евгений Онегин»,
«Пора, мой друг, пора») покой постоянно оказывается рядом со счастьем – причем, с одной стороны, противопоставляется ему, с другой стороны, тоже ценится весьма высоко.
Истинное счастье может основываться только на гармонии с самим собой. С образом центральной героини в двух романах связана
проблема счастья и долга.
Энн Эллиот видит свой долг в послушании отцу и леди Рассел,
заменившей ей мать. После счастливой развязки Энн не жалеет о
потерянных годах, говоря, что была бы несчастна, если бы восемь
лет назад пошла наперекор родным: «И всё же я была права, послушавшись ее, и поступи я иначе, не порви я помолвки, я страдала бы
даже еще более, ибо совесть моя была бы неспокойна. Сейчас (если
только такое согласно с природой человеческой) мне не в чем себя
упрекнуть; и если я не ошибаюсь, строгое чувство долга – в женщине вовсе не худшее свойство» [8. С. 649].
В другом романе Джейн Остен прямо констатирует, что «мало
подлинного счастья ждет супружескую чету, соединившуюся под
влиянием страстей, которые оказались более сильными, чем чувство
ответственности и долга» [10. С. 666].
Пушкинская Татьяна в финале также сама делает выбор: доводы
собственного рассудка обуздывают страсти и руководят поступками.
Доводы рассудка, таким образом, обозначают проблему корреляции
разума и чувства.
Энн Эллиот предстает в романе женщиной, «умеющей властвовать собой, тихой и ровной в обращении» [8. С. 564]. Умение власт-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тема потерянного счастья в романах Дж. Остен и А.С. Пушкина
69
вовать собой – сквозная характеристика героинь Джейн Остен. Ее
благоразумные героини (Элинор Дэшвуд, Джейн Беннет, Фанни
Прайс, Энн Эллиот) не могут позволить себе безумный поступок,
противоречащий общественным правилам, обычаям, приличиям.
Весьма отличается от них русская Татьяна, которая не стесняется своих чувств, не боится быть непохожей на других, ищет себя:
«послушная влеченью чувства» [9. С. 57], «предается безусловно /
Любви, как милое дитя» [9. С. 57], пишет «письмо, где сердце говорит, / Где всё наруже, всё на воле…» [9. С. 148]. Но в момент необходимости выбора между счастьем и долгом Татьяна, подобно героиням Остен, непреклонна.
Для русского романа не характерны счастливые концы, в которых «Всегда наказан был порок, / Добру достойный был венок» [9.
С. 51].
Счастливые финалы английских романов, определявшиеся просветительским оптимизмом, верой в то, что мир развивается в сторону прогресса, с одной стороны, не могли не очаровывать зарубежного читателя своей гармонией, непротиворечивостью (русские путешественники неоднократно отмечали, что английские идиллические финалы основаны на реальных явлениях английской сельской
жизни), с другой стороны, в России они часто подвергались иронии
как литературное упрощение, не востребованное на фоне напряженного драматизма русской жизни.
Таким образом, типологическое сравнение отражения проблемы
счастья в романах «Доводы рассудка» и «Евгений Онегин» обнаруживает очевидную близость, вплоть до текстовых соответствий,
изображения характеров и коллизий.
Типологическая близость романов «Евгений Онегин» и «Доводы
рассудка» определяется доминированием близкой нравственнофилософской проблематики, свойственной русской и английской
литературе, и жанровыми особенностями европейского усадебного
романа. Исследование генетических контактов творчества Пушкина
с английским нравоописательным романом представляется весьма
перспективной проблемой.
Литература
1. Дмитриева Е.Е., Купцова О.Н. Жизнь усадебного мифа: утраченный и обретенный рай. М.: ОГИ, 2008. 528 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
70
А.Ю. Саркисова
2. Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997. 351 с.
3. Мееровский Б.В. Адам Смит как философ-моралист // Смит А. Теория нравственных чувств. М., 1997. С. 5–28.
4. Атарова К.Н. Англия, моя Англия: эссе и переводы. М.: Радуга, 2006. 408 с.
5. Долинин А.А. Пушкин и Англия // Эткиндовские чтения: сб. ст. по материалам чтений памяти Е.Г. Эткинда. СПб., 2005. С. 56–86.
6. Скотт В. Сент-Ронанские воды // В. Скотт. Собр. соч.: в 20 т. М.; Л., 1964.
Т. 16. 570 с.
7. Уткинский сборник. М., 1904. Вып. 1: Письма В.А. Жуковского, М.А. Мойер
и Е.А. Протасовой / под ред. [и с предисл.] А.Е. Грузинского. 302 с.
8. Остен Дж. Доводы рассудка / пер. с англ. Е. Суриц // Дж. Остен. Собр. соч.:
в 3 т. Т. 3. М., 1989. С. 431–654.
9. Пушкин А.С. Евгений Онегин // А.С. Пушкин. Собр. соч.: в 10 т. М., 1975.
Т. 4. С. 7–162.
10. Остен Дж. Гордость и предубеждение / пер. с англ. И. Маршака // Собр.
соч.: в 3 т. М., 1988. Т. 1. С. 36–736.
THE THEME OF LOST HAPPINESS IN THE NOVELS PERSUASION BY JANE
AUSTEN AND EUGENE ONEGIN BY A.S. PUSHKIN
Text. Book. Publishing. 2014, no. 1 (5), pp. 62–71.
Sarkisova Anna Yu. Tomsk Institute of Business (Tomsk, Russian Federation). E-mail:
anju@sibmail.com
Keywords: Jane Austen, Persuasion, Eugene Onegin, philosophy of happiness, Russian
and English literary contacts.
Two classic novels of English and Russian literature – Persuasion by Jane Austen and
Eugene Onegin by A.S. Pushkin – with a similar ring love story provide an interesting
opportunity to analyze some variations of fiction solutions to the problem of happiness in
the context of national philosophy, author’s aesthetics and genre tradition.
The motive of the lost happiness is one of the key ones in the central love conflict of
the two novels. Happiness appears in Persuasion and Eugene Onegin as the highest but
fragile value: happiness is easy to lose. The ring plot allows the authors to connect again a
couple of people who experienced a lot and grew spiritually, who are able to realize the
worth and value of happiness. The idea of moral self-standing, individual perfection as the
result of daily spiritual work is very important in English and Russian literature of the the
19th century. Pushkin, like Austen, needed to display the temporal distance to show the
development and self knowledge of the hero.
The topic of happiness has the background of other destinies in Persuasion and
Eugene Onegin. There are pictures of the beautiful feeling in everyday life, of habits that
replace happiness, of quiescence as an intentional choice in the novels. The author's position is that there is no substitute for happiness.
True happiness can only be based on harmony with one's own self. The central heroines in both novels face the problem of happiness and debt correlation. Rationality in actions denotes the problem of mind and sense correlation and debt is connected with 'the
ability to control oneself' in the novels.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тема потерянного счастья в романах Дж. Остен и А.С. Пушкина
71
The English novel is based on the English sensual philosophical ethics, in which happiness and debt are in a relationship of interdependence but not mutual exclusion. Jane
Austen’s novel offers the option of human moral harmony.
While Persuasion final signifies that spiritually matured heroes become worthy of
happiness the Russian novel reflects the drama of reckoning for errors of youth and incompleteness of the main hero’s way.
The happy endings of English novels defined by enlightenment optimism and by the
belief that the world develops in the direction of progress, on the one hand, could not but
fascinate foreign readers by their harmony and consistency. On the other hand, in Russia
they were subjected to irony as literary simplifications uncalled on the background of the
intense drama of Russian life.
The typological comparison of the happiness problem reflection in Persuasion and
Eugene Onegin discovers an obvious affinity of characters and collisions up to text similarities determined by the dominance of close moral-philosophical problems inherent to
Russian and English literature and genre peculiarities of the European novel of the 19th
century.
References
1. Dmitrieva E.E., Kuptsova O.N. Zhizn' usadebnogo mifa: utrachennyy i obretennyy
ray [Life the manor myth: Paradise lost and found]. Moscow, OGI Publ., 2008. 528 p.
2. Smith A. The theory of moral sentiments. Boston, 1817. (Russ. ed.: Smith A. Teoriya nravstvennykh chuvstv. Moscow, Respublika Publ., 1997. 351 p.).
3. Meerovskiy B.V. Adam Smit kak filosof-moralist [Adam Smith as a philosopher
and moralist]. In: Smith A. Teoriya nravstvennykh chuvstv [The theory of moral sentiments]. Moscow, 1997, pp. 5–28.
4. Atarova K.N. Angliya, moya Angliya: esse i perevody [England, my England. Essays and translations]. Moscow, Raduga Publ., 2006. 408 p.
5. Dolinin A.A. Pushkin i Angliya [Pushkin and England]. In: Etkind Reading. Coll.
articles. St. Petersburg, 2005, pp. 56–86.
6. Scott W. Saint Ronan’s Well. Boston, James R. Osgood and company, 1871. (Russ.
ed.: Scott W. Sobranie sochineniy: V 20 t. Moscow, Leningrad, 1964. Vol. 16. 570 p.).
7. Gruzinskiy A.Ye. (ed.) Pis'ma V.A. Zhukovskogo, M.A. Moyer i E.A. Protasovoy
[Letters of V.A. Zhukovsky, M.A. Moyer and Ye.A. Protasova]. In: Utkinskiy sbornik [The
Utkinsk Collected Works]. Moscow, 1904, Issue 1. 302 p.
8. Austen J. Persuasion. John Murray, 1818. (Russ. ed.: Austen J. Sobranie sochineniy: v 3 t. Moscow, 1989. Vol. 3, pp. 431–654).
9. Pushkin A.S. Sobranie sochineniy: v 10 t. [Collected Works. In 10 vols.]. Moscow,
1975. Vol. 4, pp. 7–162.
10. Austen J. Pride and Prejudice. T. Egerton, Whitehall, 1813. (Russ. ed.: Austen J.
Sobranie sochineniy: v 3 t. Moscow, 1988. Vol. 1, pp. 36–736).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 82.091
T. Kovalevskaya
SHAKESPEARE AND DOSTOEVSKY: THE HUMAN
CONDITION AND THE HUMAN AMBITION
The article considers W. Shakespeare’s influence on F.M. Dostoevsky in terms of philosophical categories. I show that Dostoevsky viewed Shakespeare’s works as embodying a particular type of human ambitions opposed both to Dostoevsky’s own
Christian ideal and to the atheistic worldview of his ideological opponents. Shakespeare’s human being is a self-deifying individual who attempts, through an effort of
his will, to turn himself in the center of the universe, possessing of his own, independent transcendence.
Keywords: Dostoevsky, Shakespeare, Demons, Richard II, Henry IV, self-deification.
S
urprisingly, the subject of Shakespeare’s influence on Dostoevsky
is very little researched. When I started investigating this topic
about 5 years ago, I could only find an article on Stavrogin and Prince
Hal published in 1962, and a few short pages in general works and collections such as Shakespeare and the Russian Literature and Shakespeare
and the Russian Culture [8, 9, 13]. Recently, however, the subject is gaining increasing popularity, and hopefully, this odd situation will soon be
properly rectified.
Such little interest shown by the academic community is all the more
surprising because Dostoevsky valued Shakespeare’s works almost as
highly as he did the Bible. In 1849, Dostoevsky writes his brother from
his prison cell in St. Peter and Paul fortress, “My dear brother, I received
your letter and the books (Shakespeare, the Bible, Otechestvennye
zapiski)… Re-read the books you had sent. My special thanks for Shakespeare. How did you guess?” [4. 28:1. P. 160–161)1. Characteristically,
young Dostoevsky places Shakespeare before the Bible. Shakespeare
clearly is a great artistic and philosophical presence for Dostoevsky, and
maybe more philosophical than purely artistic, because Dostoevsky could
be also fairly critical of Shakespeare’s works; he certainly was not in any
blind awe of the Bard: “Shakespeare is said to have no corrections in his
manuscripts. This is why he has so many monstrosities and so much
1
All the references to this edition are henceforth given in the text. The first number refers
to the volume, the number after a hyphen to the sub-volume if there is one, and the number after
the semicolon to the page.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Shakespeare and Dostoevsky
73
tastelessness, and had he worked more, things would have been better”
(28:1; 311). Yet Shakespeare truly does occupy for Dostoevsky a place
next to the Bible. Harold Bloom in his monumental monograph on
Shakespeare begins by attempting to explain Shakespeare’s timeless importance by claiming that Shakespeare not only tells us who we are, but
he created us in his plays [1. P. XX]. For Dostoevsky, Shakespeare’s
works and characters evidently signified a certain key type of human ambitions and the outcome of the realization of these ambitions.
The word “ambition” itself seems to be one of the Bard’s crucial
words. It travels from play to play, and in each and every one, it is loaded
with heavily negative connotations, denoting false aspirations to a station
for which human beings were not even meant. The word “overreaching”
Harry Levin used to describe the characters of Christopher Marlowe is
even more appropriate for the characters of Shakespeare’s plays. For the
Bard, human ambition is inevitably overreaching and self-defeating in its
improper aspirations1. It is not accidental that the words “ambition” and
“ambitious” are used far more frequently in the histories and tragedies
with their incessant motif of overreaching (roughly 33 and 35 instances
respectively versus about 11 instances in comedies, depending on the
exact distribution of plays between the categories). Dostoevsky viewed
Shakespeare precisely as a poet who had, with the ultimate fullness, depicted this type of an ambitiously overreaching human being and explored philosophical and religious underpinnings of such ambitions. This
overreaching stretches into the metaphysical and the eternal.
It is worth noting at this point that both Shakespeare and Dostoevsky
create works that are deeply rooted in a specific time and place. Their
characters’ attitudes, behavior, mindsets, and decisions depend heavily on
specific political situations, on particular customs and traditions, yet at
1
The pursuit of unduly ambitions was a problem for the Elizabethan age in general. See [5].
On ambition in Shakespeare’s work see also [7. P. 135-146]. Shakespeare’s clearly negative
attitude toward ambition may be interesting as yet another argument in the perennial question of
whether Shakespeare wrote what we today know as Shakespeare. In his recently published biography of Shakespeare, Igor Shaitanov rightly remarks that taking sides in the Shakespearean
question is not a matter of convincing arguments, it’s a matter of faith [12. P. 11-12), and I
would also add that partly, it is a matter of ingrained social conventions when a less-than-stellar
social background combined with a lack of extensive formal education are taken to equal the
impossibility of actor William Shakespeare writing the plays attributed to him. Nonetheless,
Shakespearean works taken and analyzed together exhibit a remarkable consistency of thought
and mindset and a stunningly middle-class attitude to life: overreaching ambition is seen as the
root of all evil.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
T.V. Kovalevskaya
the same time, both writers’ works are ultimately timeless. For both
Shakespeare and Dostoevsky, human actions and historical events transpiring in our physical world are motivated and propelled forward by the
metaphysical engines determining people’s actions. It becomes particularly clear if we compare Shakespeare to Dante or Albertino Mussato. In
both the Divine Comedy and in Mussato’s Ecerinis, the grand religious
and metaphysical subjects serve mostly as a commentary on topical political events, and not vice versa. In Shakespeare’s plays and Dostoevsky’s novels, on the other hand, metaphysics comes first, and transcendence and history combine to charter the unchanging path overreaching
human beings take toward self-destruction, even if they do not think that
such is their destination.
Demons is Dostoevsky’s most openly Shakespeare-oriented novel.
Even in its genre, Demons is meant to be projected onto Shakespeare.
The novel is styled “a chronicle” (10; 7), the word used in Russian to denote Shakespeare’s histories. This is further emphasized when Varvara
Petrovna Stavrogina reads Henry IV, “the immortal chronicle” (10; 36),
to look for clues to her son’s behavior. One of the chapters is titled
“Prince Harry. The Proposal” referring to Prince Hal, and Verkhovensky
and Lebyadkin both claim that Stavrogin himself used to call Lebyadkin
“his Falstaff.”
Thus, we are invited to view Stavrogin as a sort of Prince Hal, future
King Henry V, the epic winner of a seemingly hopeless battle, someone
who in his youth explores the iniquities of the humankind to shine all the
brighter against the background of his previous unsavory exploits. In the
words of Prince Hal himself,
I'll so offend to make offence a skill,
Redeeming time when men think least I will.
(Part 1, act 1, scene 2)
It is noteworthy that the word “ambition” or “ambitious” is not once
applied to Prince Hal or Henry V, only to Percy in Henry IV (“Ill-weav’d
ambition, how much art thou shrunk,” says Hal having slain the rebellious Percy [part 1, act 5, scene 4]) and to king Henry IV himself in
Henry V. And indeed, Prince Hal does reform, and if we develop the offered parallel between Stavrogin and Prince Hal, such a reading seems to
promise a glorious future for Stavrogin.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Shakespeare and Dostoevsky
75
Another Shakespearean parallel offered in the text is no less glorious,
at least in literary terms, it is a parallel between Stavrogin and Hamlet.
Varvara Petrovna bemoans the fact that her son has neither Horatio, nor
Ophelia. If the absence of a Horatio means the absence of a trustworthy
friend, the absence of an Ophelia means Stavrogin has not yet driven
anyone to suicide, be it deliberate or not. Ironically, Stavrogin has both,
and in abundance, too. Many characters vie for the role of Horatio in the
novel, and Matryosha, unbeknownst to Varvara Petrovna, is Stavrogin’s
Ophelia whose death, probably caused as unintentionally as Ophelia’s
death in Hamlet, is his final undoing. Then there is Liza Tushina, another
candidate for the role of Ophelia, as her involvement with Stavrogin also
ends in tragedy and death. The parallels with Hamlet are fascinating, but
for my present purposes, I will restrict myself to merely mentioning them
and will concentrate on Henry IV and its significance for the novel.
As I have already said, the most obvious reading showcases Stavrogin as a sort of a diamond in the rough, someone who will perform
great deeds in the future, despite his present depravity. Yet even before
the novel ends with Stavrogin’s suicide, there are indications in the text
that there should be another reading of Shakespearean parallels in the
novel, and, in a typically Dostoevskyan way, this hinted-at reading
emerges directly from the openly proposed one1. It does not mean that the
proposed one is untrue. Given Stavrogin’s significance for virtually every
character in the novel, the glory of the Stavrogin/Hal parallel is a “what
could have been”2, while another Shakespearean allusion moves firmly
into the foreground.
1
On Dostoevsky’s poetics of veiling his most important references see [10].
It is unclear what exactly Dostoevsky read from Shakespeare’s works. He mentions a few
plays, but not Henry V, or Richard II which we will touch upon later. Prince Hal’s reformation
takes place at the end of Henry IV, part 2, so for that, Dostoevsky would not have needed to read
the following play. With that qualification in mind, it is interesting to note that Henry V’s military victories could have been relevant for Dostoevsky with his attention to Russia’s military
campaigns, particularly those intended to help fellow Orthodox Christians in the Balkans living
under the Ottoman Empire. See The Diary of a Writer for March of the year 1877, in particular,
“The Russian People Has Grown Too Much Into a Reasonable Understanding From Their Own
Point of View” etc. (25; 65–74). Demons was published in 1971–1872. The interpretation of
Henry V’s glory, however, isn't quite as simple as it might seem. Some changes in the 20th–21st
centuries’ perception are interesting to trace. In 1944, the film based on Henry V was intended to
arouse patriotic feelings during World War II, and at the end of the play, Chorus’s final words
are cut to eliminate even the mentioning of Henry VI’s tragic reign and the bloody civil war that
followed the glorious victory at Agincourt. In 1989, Chorus’s words are left intact, but Chorus
himself is emphatically removed from the action, and his dampening short monologue doesn’t
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
76
T.V. Kovalevskaya
Prince Hal is to become King Henry V. Stavrogin also has royal prospects ahead of him. In a feverish monolog where he describes his vision of
the future, Verkhovensky calls Stavrogin his future Ivan Tsarevich.
We will say he is “hiding,” Verkhovensky said quietly, in a loverlike whisper, he sounded as if he were drunk. “Do you know what this
word ‘hiding’ means? But he will appear, he will. We will spread a legend better than that of the castrates. He is there, but no one has seen him.
Oh, what a legend we could create! And the most important thing is, the
new power is coming. …Listen, I won’t show you to a single soul, I will
show you to no one, it must be so. And yet, you know, we might show
you, to a single person out of one hundred thousand. And the rumor will
spread throughout the land: he has been seen, he has been seen. They
saw Ivan Filippovich, the god sabaoth, ascending to heaven in a chariot
before a crowd, they saw him with their own eyes. And you are not Ivan
Filippovich, you are beautiful, proud like a god, you do not seek anything for yourself, you have the aura of a victim, you are ‘hiding.’ The
legend is the thing! You will conquer them, one glance from you, and
you will conquer them. You bear the new truth and you are ‘hiding.’
… and the earth will moan in a great moan, ‘The new rightful law is
coming,’ and the sea will rise, and the silly show-booth [balagan] will
collapse, and then we will think about building a new edifice of stone.
For the first time! And we will be the builders, we alone (10; 324–326).
Verkhovensky’s speech abounds in references, both direct and indirect, to all types of texts, from folk legends (the castrates whose founder
diminish the overall feeling of triumph. In 2012, Chorus is one of king Henry’s men, one of
those who fought at Agincourt, and his final lines are delivered as he is all alone, thus, in the
viewers’ eyes, turning to naught the famous promise of “He that shall live this day, and see old
age, // Will yearly on the vigil feast his neighbours, // And say 'To-morrow is Saint Crispian.' //
Then will he strip his sleeve and show his scars, // And say ‘These wounds I had on Crispian's
day’” (act 4, scene 3). The glorious promise of eternal glory and brotherhood for the soldiers at
Agincourt seems futile.
Incidentally, Hamlet, too, was, politically speaking, far from a successful claimant to the
throne. Where his father and uncle promoted the greater good of Denmark, Hamlet essentially
eliminated the royal family and turned the country over to Norway. Even though Hamlet never
intended it, because of his revenge, Denmark as a kingdom in its own right was no more. A
somewhat unexpected and paradoxical praise of Claudius as king see [6. P. 298–325]ю Knight
deliberately provokes us, inviting us to take a closer look at our customary assessments. Therefore, even the parallel with Henry V might not be ultimately as flattering for Stavrogin as we are
invited to believe.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Shakespeare and Dostoevsky
77
and leader Kondraty Selivanov claimed to be both god the father himself
and also emperor Peter III who had miraculously escaped assassins sent
by his wife) to the Bible. The stone edifice sends the readers back to the
very beginning of the novel, where in Stepan Verkhovensky’s poem rendered in a highly comical way, some athletes complete the building of the
tower of Babel and the inhabitant of, say, Mount Olympus flees, and the
humankind takes his place and begins a new life with new penetration
into things (“novaya zhizn’ s novym proniknoveniem veshchei” [10; 10]).
What had been comical in the almost make-believe, childish rebellion of
the father, has become far more sinister in the son’s ambitions. And there
is another reference here, a nod to Henry IV again, but not so much to
Prince Hal this time, but to his father, Henry IV, who compares himself
to his predecessor Richard II. Whether Pyotr Verkhovensky does know
Shakespeare’s history or not (he spoke about Falstaff as if he didn’t know
where the character came from [10; 148–149]), Dostoevsky certainly did,
and the proper mode for Stavrogin’s life Pyotr envisions is much the
same King Henry IV suggests to his wayward heir. This is the kind of
behavior he practiced himself, the kind of behavior, he claims, that
helped him win the crown:
Had I so lavish of my presence been,
So common-hackney’d in the eyes of men,
So stale and cheap to vulgar company,
Opinion, that did help me to the crown,
Had still kept loyal to possession
And left me in reputeless banishment,
A fellow of no mark nor likelihood.
By being seldom seen, I could not stir
But, like a comet, I was wond’red at;
That men would tell their children, ‘This is he!’
Others would say, ‘Where? Which is Bolingbroke?’
And then I stole all courtesy from heaven,
And dress’d myself in such humility
That I did pluck allegiance from men's hearts,
Loud shouts and salutations from their mouths
Even in the presence of the crowned King.
Thus did I keep my person fresh and new,
My presence, like a robe pontifical,
Ne’er seen but wond’red at; and so my state,
Seldom but sumptuous, show’d like a feast
And won by rareness such solemnity.
(Part 1, act 3, scene 2)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
T.V. Kovalevskaya
Verkhovensky’s plans for Stavrogin are very reminiscent of this
proper behavior practiced by Henry IV who dethroned his cousin. Thus
the frame of reference encoded in the allusions to Henry IV leads not to
the theme of a future ideal monarch who currently explores all the ways
of humankind, but to the theme of usurpation.
The theme of usurpation and the related theme of impostorship run
through all the references mentioned before. The completion of the tower
of Babel is a usurpation of the place previously rightfully occupied by the
inhabitant of Mount Olympus. The leader of the castrates attempts to
usurp the place of the Lord Himself, and at the same time to present himself as a victim of usurpation, because if he is truly Peter III, his throne
was stolen from him by his treacherous wife. And Stavrogin, therefore,
turns out to be just another one in the endless line of usurpers claiming
the power both earthly and spiritual.
Since Shakespearean reference to usurpation and impostorship is not
the only one, and the legends of the castrates seems to provide both the
earthly and the spiritual frames of reference, the question naturally arises
why Dostoevsky needed yet another allusion to usurpation and impostorship encoded in the nod to king Henry IV.
Here we should keep in mind an interesting word that creeps into
Verkhovensky’s speech, namely, the word “victim,” an unusual word for
the future king of both heaven and earth, and turn to another reference to
Shakespeare made by Verkhovensky’s father, Stepan Trofimovich.
Unlike his son, Stepan is a lover of art. Back in his youth, he “agreed
unquestionably that the word ‘fatherland’ was useless and comical; he
agreed that religion was harmful, but he stated loudly and firmly that
boots were less important than Pushkin, and even much less so” (10; 23).
(The comparison of Pushkin to boots in importance once again refers to
Shakespeare, as it plays on the famous statement by the radically utilitarian critic Dmitry Pisarev that boots are more important than Shakespeare,
sapogi vyshe Shekspira. It is interesting to observe how so many of Stepan’s aesthetic statements turn out to be tied to the Bard, either openly or
covertly.) In his old age, Stepan continues in the same vein, and proposing to give a speech on the necessity of art, he selects several symbols
forming a kind of philosophical shorthand for the various human conditions and ambitions as Stepan sees them. In the final version, he posits the
following question: “What is more beautiful: Shakespeare or boots,
Raphael or petroleum?” The answer is: “Shakespeare and Raphael are
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Shakespeare and Dostoevsky
79
above the liberation of the serfs, above the people’s national spirit
[narodnost’], above socialism, above chemistry, above almost the entire
humankind, because they are the fruit, the true fruit of the entire humankind, maybe, they are the highest fruit there can be” (10; 372–373).
Dostoevsky’s own high regard for Shakespeare and for Raphael’s art may
lead readers to believe that by making a reference to Shakespeare, Stepan
alludes to some kind of a positive program for the humankind, something
not only purely aesthetical, but also something deeply and correctly spiritual, but this is not so. Spiritual revelation will only come to Stepan
shortly before his death. At the time when he makes the speech, he is still
much the same as he was during his younger years, and Shakespeare
stands for something that is not spiritual, it is, on the contrary, rebellious
and purely human. It becomes particularly clear when we turn to the
drafts for Demons.
In the drafts, Granovsky who will become Stepan Verkhovensky in
the final text, says, “So the entire question is: Shakespeare, or Christ, or
petroleum” (11; 369). The answer is, “Vive Shakespeare and à bas le
pétrole!” (11; 371). Characteristically, it is not “Shakespeare AND Christ,
OR petroleum,” but Shakespeare, OR Christ, OR petroleum. Shakespeare
is opposed to BOTH Christ and petroleum. Shakespeare is not the religious way emblematized by Christ, and not the atheistic, science-based
way emblematized by petroleum. This is the third way.
In order to understand this third way, we should turn to another
Shakespeare’s history, Richard II. Whether Dostoevsky read it or not,
Richard II simply encapsulates and explains best what is present, in my
opinion, in most of Shakespeare’s plays. In Richard II, the bishop of Carlisle, while consoling the King, says the following:
My lord, wise men ne'er sit and wail their woes,
But presently prevent the ways to wail.
To fear the foe, since fear oppresseth strength,
Gives, in your weakness, strength unto your foe,
And so your follies fight against yourself.
Fear and be slain – no worse can come to fight;
And fight and die is death destroying death,
Where fearing dying pays death servile breath.
Act 3, scene 2 (italics mine. – T.K.)
Death destroying death is a Biblical reference to Epistle to the
Hebrews, “Forasmuch then as the children are partakers of flesh and
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
T.V. Kovalevskaya
80
blood, he also himself likewise took part of the same; that through death
he might destroy him that had the power of death, that is, the devil; And
deliver them who through fear of death were all their lifetime subject to
bondage” (Hebrews 2:14-15). The “He” of the quote is Jesus. Therefore,
Carlisle’s passage likens Richard to God, which is naturally part of
traditional medieval political theology, yet this likeness to Christ is not
achieved in a self-sacrifice, it is achieved in a fight, that is, in being ready
to not only die, but also to kill. This is no longer some kind of proper
imitation of Christ’s acceptance of God’s will, this is a sacrilegious view
of battle and killing as a proper way to godhood. This is more pagan than
Christian, yet it is stated in Christian terms, making Richard in both his
suffering and his struggle a new would-be Christ. This is why I called
particular attention to the word “victim” in Dostoevsky, for it is the link
to the pseudo-Christ-like ambitions of Verkhovensky for Stavrogin, and
another possible link to Shakespeare’s texts.
When giving the bishop of Carlisle these words which appear to be
absent from Shakespeare’s source, Holinshed’s Chronicle [1. P. 106–
107]1, Shakespeare certainly had no inklings of ancient Germanic beliefs
that viewed death in battle precisely as a way to deification, yet in his
play, he almost miraculously resurrects this view: the ultimate human
ambition is to commit an act, usually a transgressive act of violence and
murder, that will turn a human being into a superhuman being,
essentially, into a god. This is what Macbeth ponders when he
contemplates Duncan’s murder.
I dare do all that may become a man;
Who dares do more is none.
LADY MACBETH. ...
When you durst do it, then you were a man,
And, to be more than what you were, you would
Be so much more the man.
(Act 1, scene 1)
This is the essence of the third way emblematized by Shakespeare.
This is human ambition to become more than a man by a single
transgressive action that establishes him as a superhuman being, as a god
in his own right. Shakespeare views human ambition as an ambition
1
Unfortunately, with the full text of Holinshed being unavailable so far in the Russian libraries, that was the only source I had at my disposal.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Shakespeare and Dostoevsky
81
toward self-deification, an ambition that has existed in the human
consciousness for millennia, alternatively waning and waxing in
importance, and in Shakespeare’s plays, it assumes the central part in
human aspirations.
Thirst for breaking through the confines of the human nature with its
principal attributes of finality and mortality is evident in the European
and even Indo-European culture since its earliest extant testimonies.
Consider Gilgamesh where the gruesome reality of death drives
Gilgamesh to seek deification in which quest he fails. Germanic peoples
performed a neat philosophical1 trick and turned death itself into the way
to immortality and divinity. Our knowledge of Germanic myths and
beliefs is sketchy at best, but we may assume that the idea of a fighting
death which leads to a glorious afterlife in the halls of the gods who are
as mortal as humans was common. From what we know from
Scandinavian sources, that afterlife led up to the second death in the
battle in the end of the world, ensuring the rebirth and continued survival
of the world [3]. Pagan self-deification, therefore, was a natural part of
human existence. It was accepted by all the parties, both gods and
humans alike. Pagan self-deification was achieved through a single act of
human will, a heroic decision to enter a hopeless fight to the death where
death itself meant more than what a victory could achieve. It is
particularly obvious if we consider examples from various Germanic
cultures. In Beowulf, the titular character’s final engagement with the
dragon is not necessary to secure him either fame or fortune, but it
secures him heroic death. In The Battle of Maldon, ealdorman Byrhtnot
completely botches his task of protecting Essex by letting the attacking
Vikings land on the mainland, yet he still earns praise from the poet, and
those warriors who fled and didn’t die in battle with him deserve shame.
Essex is lost, yet Byrhtnot’s deed is still heroic. However, in The Battle of
Maldon, we can already observe the evolution of the perception of such
heroic death since the poet explains Byrhtnot’s behavior with the word
ofermod meaning hubris(the devil is described in a manuscript as “engels
ofermodes”2).
1
I don’t mean to claim that ancient Germans had anything by way of formal philosophy,
but, for want of a better term, I use that word to refer to the ways of making sense, and particularly metaphysical sense, of human life, which ancient Germans certainly did.
2
On this subject see, in particular [11].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
82
T.V. Kovalevskaya
When Christianity took over Europe, the heroic ideal was remolded
accordingly. Christian heroics are best embodied in the romances of the
Knights of the Round Table. Deification through death gave way to the
ideal of a Christian knight fighting for, and protecting those in need of
help. The pagan Celtic cup of plenty was transformed into the Holy Grail,
the cup holding the blood of Christ, and not the most powerful, but only
the most pure knight could reach it. The Christian knightly thread will
live on even after the end of the medieval romances, and death in a battle
fought on behalf of those who need protection and defense can be treated
not as self-aggrandizing self-deification, but as a selfless self-sacrifice.
However, the emerging Renaissance, along with branding the Middle
Ages as the Dark Ages, also brought with it the resurgence of the pagan
self-deification. Yet the notion underwent certain significant
transmutations. Death was no longer relevant as the means of achieving
self-deification. During the now-despised Dark Ages, the medieval
nominalists in their fight against universals, unintentionally pushed the
Divine into an unknowable beyond, and made the singular, the unique the
only perceivable thing in the world. Consequently, it was no longer
possible to even attempt to relinquish the self in the act of a death in
battle, since that self was the only knowable entity in the universe. Now
the need to overcome the human attribute of finality moved to the
foreground, and the new Renaissance hero sought to achieve divinity in a
single destructive act aimed against another human being. Now death
inflicted upon one’s neighbor was viewed as proof positive of the hero’s
achievement of divine status, of his substantial transformation into a
being of a different order, since another person’s death was the symbol of
the ultimate right to dispose of other people’s life as the hero saw fit.
Such a quest for self-deification was no longer an integral part of the
universe, on the contrary, it was one of the paths toward its destruction.
Shakespeare, probably like no other Renaissance writer, sensed and
put on page this dangerous ambitious yearning for what had never been
within human rights and within human reach. His world is the Christian
one, and in this world, such ambitions are transgressive and therefore
destructive, they destroy not only the characters themselves, but the
world around them. In Shakespeare’s tragedies or histories, there is no
possibility of being “reasonably” or “moderately” ambitious as we often
say about our aspirations today, drawing a line between permissible and
non-permissible ambitions. His characters can speak about of “the big
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Shakespeare and Dostoevsky
83
wars // that make ambition virtue” (Othello, act 3, scene 3), but then the
warrior Fortinbras is described as “with divine ambition puff’d” (act 4,
scene 4), both the word “divine” and Fortinbras’s desire to fight for a barren plot of land not worth fighting over put a big question mark over the
goodness of his ambitions. One of Shakespeare’s most striking images in
this regard is the “ambitious ocean” repeated twice in two different plays
(Julius Caesar, act 1, scene 3; The Merchant of Venice, act 2, scene 7
where it is called “the watery kingdom whose ambitious head // spits in
the face of heaven”), which emphasized Shakespeare’s fascination with
the image. As a non-sentient element, the ocean cannot be ambitious by
definition, but there is an overpowering quality to it that nonetheless
makes it an apt entity to be described with the word. Such images of the
ocean call to mind the giant beast Leviathan, one, along with Behemoth,
of the two symbols of God’s creative power and abundance that He
speaks about while addressing Job from the whirlwind and challenging
his servant to rival Him (Job 41). The image of the ocean had some very
topical relevance in Shakespeare’s time. England was then becoming
a great sea-faring nation, having defeated the Spanish Armada in 1588
and having established the first colony in the New World. The ocean now
has both a historical meaning and a religious one, it’s the embodiment of
the present challenge to humans which they magnificently rise to in their
maritime expeditions, and it is also home to a primordial challenge to
humans’ created nature, the reminder of their ultimate inability to be true
rivals to their Creator. Characteristically, the word “ambition” is usually
used in close conjunction with the word “pride.” Thus, Coriolanus is described as “o’ercome with pride, ambitious past all thinking, // selfloving”(act 4, scene 6), and in Henry VIII, ambition is synonymous with
pride: “Cromwell, I charge thee, fling away ambition: // by that sin fell
the angels” (act 3, scene 2). Lucifer’s foremost sin was that of pride, and
Adam and Eve were tempted by the promise of “ye shall be as gods,
knowing good and evil” (Gen 3:5). In all other plays, “ambition” is a
more indirect way to refer to the devilish pride of humans wishing to assume the place and powers of God for those whom they deem the lesser
beings. (Characteristically, when acting God’s part for Rosencrantz and
Guildenstern and effectively sentencing them to death, Hamlet replies to
Horatio’s doubts with a dismissive “they are not near my conscience” [act
5, scene 2] as if they were not human enough to merit as least some
qualms over their certain deaths. To this, even the ever-faithful Horatio
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
T.V. Kovalevskaya
replies with a rather ambiguous “Why, what a king is this!” prompting
Hamlet into another recital of the justification for his revenge on
Claudius.)
Dostoevsky saw in Shakespeare that third human way, the way away
from Christ, yet the not the way of science either, the way of a human
yearning for unlawful self-deification and destroying themselves and the
world around them in the process. In his own works, Dostoevsky
continued Shakespearean tradition (Russian native tradition offered very
little, if anything at all, by way of heroic self-deification) and expressed it
with stunning and even painful clarity.
The transgressive and destructive nature of such ambitions is the
reason why in Shakespeare, as in Dostoevsky, they are doomed to failure.
As Macbeth says succinctly,
I have no spur
To prick the sides of my intent, but only
Vaulting ambition, which o'erleaps itself
And falls on the other.
(Act 1, scene 7)
This idea of overleaping and overreaching oneself is central to both
Shakespeare and Dostoevsky. Dostoevsky called Shakespeare the poet of
despair. This is the despair of his central characters who unfailingly follow the same course of actions with predictable results. Similar divine
ambitions of Dostoevsky’s characters also emerge in a novel after a novel
with but slight variations.
By referring to Shakespeare, Dostoevsky places his characters, so
firmly rooted in the political, journalistic, and religious arguments of the
day, into a far greater context. They become another stage in the eternal
human quest for trying to break through their limited, finite humanity to
the infinite nature of a divinity. That quest also moves beyond Russia and
embraces the entire European civilization.
Russian Orthodoxy offers up theosis, deification, as the ultimate goal
of human existence. The same idea is present, although far less openly, in
the Western theology [14]. The path to theosis is a long and laborious
process of willingly subjugating one’s will to that of God. However you
describe the process, whether you call it attaining synergy of the Divine
and the human wills, it still involves submitting to the will of the Lord.
The way emblematized by Shakespeare’s characters relies on the willful
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Shakespeare and Dostoevsky
85
manifestation of a human will which is the image and likeness of God
and which is used in a single transgressive act in order to make a human a
god. It is not accidental that Macbeth so easily believes the witches who
tell him that he will not be killed by anyone “of a woman born,” because
in his interpretation it means he can no longer be killed by a human being. As far as Macbeth is concerned, he is no longer human, he is superhuman. In the end of the play, he discovers, however, that he has become
subhuman.
They have tied me to a stake; I cannot fly,
But bear-like I must fight the course.
(Act 5, scene 7)
In a search of superhumanity and divinity, he lost that divine element
he had had, his freedom of will. He is now a captive and bound animal,
not an infinitely free god. The same fate befalls Dostoevsky’s characters.
Their transgressive actions separate them from humankind as subhuman
creatures: Raskolnikov, who also tried to prove to himself that he wasn’t
a creature, and if he wasn’t a creature, then he was logically the creator,
finds himself cut from other people not as some lofty being, but as
a hunted and haunted non-human. Their transgressive acts also render
Dostoevsky’s characters powerless to act like Stavrogin who, throughout
the novel, largely follows the course of action chartered by others.
Shakespeare’s humans and, by extension, Shakespeare’s works for
Dostoevsky stand for this transgressive human ambition towards divinity
achieved through an effort of one’s will which strives to take the place of
the divine will. This is the third way between atheistic science-based petroleum and self-sacrificial Christ. Shakespeare is a poet of despair for
Dostoevsky, because his central characters inevitably and tragically fail
in their ambitions, just like Dostoevsky’s characters do, and instead of
great deeds they could have performed, they end up destroying what they
were called upon to protect. Shakespearean context helps place Dostoevsky in a long-standing tradition of which Dostoevsky’s himself is
a new pinnacle. Viewed in comparison with Shakespeare, Dostoevsky
continues to speak to his readers about the same types of human ambitions and aspirations that were Shakespeare’s prime interest.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
86
T.V. Kovalevskaya
References
1. Bloom H. Shakespeare: the Invention of the Human. Yale University press, 1998.
2. Boswell-Stone W.G. Shakespeare’s Holinshed.The Chronicle and the Historical
Plays Compared. London, 1896.
3. Buzina T.V. “Vtoraya smert' - ot samoobozheniya k samounichtozheniyu.” // Idei i
idealy, 2011. №3(9). T. 1, ss. 88–100.
4. Dostoevsky F.V. Polnoe sobranie sochinenii. 30 vols. Leningrad, 1972–1991.
5. Esler A. The Aspiring Mind of the Elizabethan Young Generation. Duke University
Press, Durham, NC, 1966.
6. Knight G.W. The Wheel of Fire. 1964.
7. Kovalevskaya T.V. Ponyatie ambition v tragediyakh Uil'yama Shekspira
(«Gamlet», «Makbet», «Korol' Lir») // Vestnik RGGU. № 18, 2012, ss. 135–146.
8. Leer N. “Stavrogin and Prince Hal.” // Slavic and East European Journal, 1962,
vol. VI, # 2.
9. Levin Yu.D. Shekspir i russkaya literatura XIX veka. Leningrad, 1988;
10. Meerson O. Dostoevsky’s Taboos. Dresden, 1998.
11. O’Keeffe K.O’B. “Heroic Values and Christian Ethics.” // The Cambridge
Companion to Old English Literature. Godden M., Lapidge M., eds. Cambridge:
Cambridge University Press, 1991.
12. Shaitanov I.O. Shekspir. Moscow, 2013.
13. Shekspir i russkaya kul'tura. Alekseev M.P., red. Leningrad, 1965.
14. Williams A.N. Grounds of Union: Deification in Aquinas and Palamas. New
York, 1999.
ПРИРОДА И ПРИТЯЗАНИЯ ЧЕЛОВЕКА: ШЕКСПИР И ДОСТОЕВСКИЙ
Текст. Книга. Книгоиздание. 2014, no. 1 (5), с. 62–87.
Ковалевская Татьяна В. Российский государственный гуманитарный университет
(Москва, Россия). E-mail: tkowalewska@yandex.ru
Ключевые слова: Достоевский, Шекспир, «Бесы», «Ричард II», «Генрих IV», самообожение.
В статье рассматривается влияние У. Шекспира на Ф.М. Достоевского, анализируемое в мировоззренческих категориях. Такое сравнение актуально как в силу значимости английского драматурга для Достоевского, так и в силу весьма малой исследованности данной проблемы. На материале романа «Бесы» в сравнении с хрониками Барда показывается, что творчество Шекспира Достоевский трактовал как яркое художественное воплощение определенного типа человеческих устремлений,
противопоставленного как христианскому идеалу самого Достоевского, так и атеистическому мировоззрению его идейных оппонентов. Человек Достоевского стоит на
распутье, где на фигуральном камне ему указано три пути: Христос, или Шекспир,
или петролей, как говорит в черновиках к «Бесам» Грановский, будущий Степан
Верховенский.
Христос – это путь христианского братства, всеобщей взаимосвязи, взаимозависимости и ответственности всех за всех. Петролей – путь атеистического атомизированного общества, и эти два пути были предметом внимательного рассмотрения
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Shakespeare and Dostoevsky
87
исследователей. Однако до сих пор неизученным остается третий путь, обозначенный словом «Шекспир». В данной статье предлагается прочитывать человека Шекспира как самообожающегося индивидуума, пытающегося усилием собственной
воли превратить себя в центр мироздания, обладающий новой, независимой трансценденцией. Это не атеистическая атомизированность безбожного бытия и не всеединство христианской веры, но новая, жестко структурированная квазирелигиозная
структура, где место Бога занимает одна-единственная личность, претендующий на
самообожение герой, желающий своей индивидуальной волей определять как собственную судьбу, так и судьбы других людей и всего мироздания.
Тема религиозного и политического самозванства подобного героя раскрывается Достоевским путем сложной системы отсылок как к русским сектам, так
и к хроникам Шекспира, где, вопреки прямому утверждению «принца Гарри» в
качестве своеобразного исторического прототипа Ставрогина, на первое место
выходит не будущий победоносный монарх Генрих V, но узурпатор и вдохновитель убийства законного монарха Генрих IV. Одновременно отсылки к творчеству Шекспира выводят конфликт «Бесов» за пределы узкой, исторически конкретной проблематики русской политическо-религиозной жизни середины
XIX в. и превращают его в универсальный конфликт самообожающегося героя и
сопротивляющегося такому самообожению мироздания, конфликт, возникший в
Новое время и впервые с максимальной наглядностью воплощенный в драматургии Уильяма Шекспира.
References
1. Bloom H. Shakespeare: the invention of the human. New York, Riverhead Books,
1998. 768 p.
2. Boswell-Stone W.G. Shakespeare’s Holinshed. The chronicle and the historical
plays compared. London, 1896.
3. Buzina T.V. “Vtoraya smert' – ot samoobozheniya k samounichtozheniyu” [The
second death – from self-deification to self-annihilation]. Idei i ideally – Ideas and Ideals,
2011, no. 3(9). Vol. 1, pp. 88–100.
4. Dostoevsky F.V. Polnoe sobranie sochinenij: v 30 t. [The Complete Works. In
30 vols.]. Leningrad, 1972–1991.
5. Esler A. The aspiring mind of the Elizabethan Young generation. Durham, Duke
University Press, 1966. 296 p.
6. Knight G.W. The Wheel of Fire. 1964.
7. Kovalevskaya T.V. Ponyatie ambition v tragediyakh Uil'yama Shekspira (“Gamlet”, “Makbet”, “Korol' Lir”) [The notion of ambition in William Shakespeare’s tragedies
(‘Hamlet”, “Macbeth”, “King Lear”)]. Vestnik RGGU – RSUH/RGGU Bulletin, 2012,
no.18, pp. 135–146.
8. Leer N. Stavrogin and Prince Hal. Slavic and East European Journal, 1962,
vol. VI, no. 2.
9. Levin Yu.D. Shekspir i russkaya literatura XIX veka [Shakespeare and Russian
Literature of the 19th century]. Leningrad, Nauka Publ., 1988, 326 p.
10. Meerson O. Dostoevsky’s Taboos. Dresden, Dresden Univ. Press, 1998. 232 p.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
T.V. Kovalevskaya
11. O’Keeffe K.O’B. Heroic Values and Christian Ethics. In: Godden M., Lapidge
M. (eds.). The Cambridge Companion to Old English Literature. Cambridge, Cambridge
University Press, 1991. 303 p.
12. Shaitanov I.O. Shekspir [Shakespeare]. Moscow, Molodaya gvardiya Publ.,
2013. 474 p.
13. Alekseev M.P. (ed.) Shekspir i russkaya kul'tura [Shakespeare and Russian culture]. Leningrad, Nauka Publ., 1965. 822 p.
14. Williams A.N. Grounds of union: Deification in Aquinas and Palamas. New
York, OUP, 1999. 230 p.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 261.8
J. Courtney
LISTENING TO VOICES FROM THE EAST: NINETEENTH
CENTURY ANGLICANS AND THE RUSSIAN ORTHODOX
CHURCH
This article explores some contacts between members of the Church of England
and the Russian Orthodox Church throughout the nineteenth century, seeking to
understand the motives and emotions which drew English believers to the Russian Church. Any such endeavour must start with the effects of the Oxford
Movement within Anglicanism. Transforming the liturgy, spirituality and church
architecture of the Church of England, the Movement affirmed the authority of
the Anglican Church by formulating the Branch Theory, which saw the Orthodox
Church, the Roman Catholic Church and the Church of England as three authentic successors to the early church of Gospel times. At a time of public suspicion of ‘Popery’ the prospect of cooperation, or even union between the Anglican and Orthodox branches of the Church had obvious attractions.
Keywords: Church of England, Russian Orthodox Church, Oxford Movement
within Anglicanism.
T
his chapter explores some contacts between members of the
Church of England and the Russian Orthodox Church throughout
the nineteenth century, seeking to understand the motives and emotions
which drew English believers to the Russian Church. Any such endeavour must start with the effects of the Oxford Movement within Anglicanism before examining the careers of William Palmer, John Mason Neale
and others, several of whom visited Russia, corresponded with lay and
clerical Orthodox believers and in various way spread knowledge of Orthodox faith and practice to Anglican readers. The interplay of two religious traditions, both undergoing change and both affected by internal
and international politics was mediated by and through some singular
personalities: complications which make this aspect of nineteenth century
ecumenism a challenging example of cultural cross currents.
The Oxford Movement constituted a religious revival which transformed the spirituality, practice, liturgy and architecture of the Church of
England. From its inception in the early 1830s, the Movement sought to
restore the Catholic heritage of the Anglican Church while maintaining,
even strengthening, her intrinsic and individual national character. The
Movement’s leaders expressed their convictions in the series Tracts for
the Times. Published between 1833 and 1841, the Tracts sparked the
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
J. Courtney
90
nickname Tractarians to distinguish adherents of the Movement. A key
tenet of the Movement was the Branch Theory. The Branch Theory was
to be a driving force for ecumenism/church unity as it proposed that the
primitive church as founded by Christ and defined by the early Fathers
and Councils of the first four centuries had persisted through Apostolic
Succession (consecration of Bishops via laying on of hands in a direct
succession from St Peter) in three branches: the Western (Roman) and
Eastern Churches which had separated in 1054 and the Anglican Church,
splitting from Rome at the Reformation but retaining Apostolic validity.1
Eager to justify the Church of England’s Catholic and Apostolic credentials to both Evangelical Protestants and Roman Catholics, embattled
Tractarians found obvious advantages in the Orthodox tradition of autocephalous churches, married clergy, an active monastic life and undeniably ancient origins; as Michael Chandler notes in his biography of John
Mason Neale ‘High Church Anglicans had learned to delight in the existence of the Eastern Orthodox Church as a body which was undeniably
Catholic yet without the disadvantages of Roman Catholic centralisation
in its organisation and regulations’ [2. P. 149]. In addition, John Mason
Neale’s famous panegyric gives some indication of the qualities which
attracted a series of nineteenth century Anglicans to the Orthodox
Church.
‘[S]he is now as she was at the beginning, multiplex in her arrangements, simple in her faith, difficult of comprehension to strangers, easily
intelligible to her sons, widely scattered in her branches, hardly beset by
her enemies, yet still, and evermore what she delights to call herself—
One, Holy, Catholic and Apostolic’2.
Yet as I hope to demonstrate, some of the foremost students of Orthodoxy were not typical Tractarians. And interestingly given the Hellenist influence of Victorian male classical education in many cases it was
the Russian, rather than the Greek, branch of the Eastern Church which
fascinated them. For example William Palmer was described as ‘an ecclesiastical Don Quixote’3 theologically situated ‘out on a peninsula’ [5.
P. 199] and John Mason Neale has been defined by both Owen Chadwick
1
2
3
For a very clear account of Palmer’s views, see: [1. P. V–VII].
John Mason Neale, quoted in: [3. P. 17].
G. Florovsky in [4. P. 171–217, 198].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Listening to Voices from the East
91
and more recently Leon Litvack as ‘not… a Tractarian’ [6. P. 4], being
involved with the ecclesiological Cambridge Camden Society rather than
with the Oxford Movement.
While many leading Tractarians expressed general interest in the distant Eastern Church, with Edward Bouverie Pusey saying that ‘we hear
[the voices of Orthodoxy] as sounds floating on the breeze’ [7. P. 83]
relatively few made the journey to Russia ‘to stand face to face with the
Eastern Church’1. One who did was William Palmer (1811–1879) of
Magdalen College Oxford.
When William Palmer made his first journey to Russia in July 1840
there was already some religious interchange between the two nations.
The future Tsar Alexander II had visited Oxford in 1839 and there were
English Chaplains at Cronstadt/St Petersburg and Moscow; R.W. Blackmore, the Anglican chaplain to the Russia Trading Company at Cronstadt, was a skilled linguist who supplied The Christian Remembrancer
periodical with translated material bringing Russian affairs to the notice
of English readers.
Palmer’s visit was initially prompted by purely doctrinal motives. He
was the eldest son of an Anglican clerical family; William’s formidable
troop of twelve younger siblings eventually included a Lord Chancellor,
two clergymen, one clergy wife and a member of an Anglican Sisterhood.
He was from the first a highly gifted and determined individualist. His
brother wrote that ‘He had by nature a powerful intellect, strong will, and
ambitious temperament’; ‘the virtues of his character were alloyed with
some combativeness, perhaps with excessive tenacity’ [9. P. 52, 258].
A High Church thinker whose conclusions often anticipated the more
prominent Oxford leaders, William Palmer determined to put the Branch
Theory to the test by approaching the Russian Church not as a would be
convert but as a fellow Catholic Christian seeking communion from the
hands of an Orthodox priest. Armed with a letter from his college principal Dr Routh but without endorsement from the cautious Archbishop of
Canterbury, Palmer set out for St Petersburg making it clear that he went
not as a representative of the Church of England but as an individual on
his own spiritual quest. He remained in Russia, mainly in St Petersburg
and Moscow, for almost a year, learning Russian with some difficulty and
1
H.P. Liddon, in [8. P. 284], № 456.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
J. Courtney
92
engaging in multi-lingual religious discussion1 with a variety of priestly
and lay members of the Russian Church; while knowing little of the
Church of England, most of his contacts were shrewd enough to recognise that Palmer did not speak for more than a small minority of Anglicans. He also met Mr Blackmore the Cronstadt chaplain, who was equally
mystified by Palmer’s motives. While Blackmore enjoyed cordial relations with both clerical and lay Russian Christians, he seems to have felt
little attraction towards their way of worship, while remaining isolated
from the exciting doctrinal debates raging back in Oxford, his excuse being the expense of having books and periodicals sent from England.
As his brother Roundell Palmer said, ‘Of William’s entire theological
system, the keystone was ecclesiastical authority, not the authority of any
particular church, but the authority (to be in some practical way discovered and realised) of the Church Catholic as a whole’ [9. P. 420]. In Russia he found the apparent paradox of a Church which strongly upheld its
credentials as the one true repository of ancient and essential Christian
faith and practice while at the same time showing marked tolerance to
sincere believers in other traditions; for example ‘the Priest Maloff’ declared to Palmer that ‘there are Christians everywhere…and the great
thing is the religion of the heart’ [1. P. 175]. Anglican doctrinal wrangles
were also alien to a faith described as ‘grounded primarily in practice and
experience…. in ways that bypassed the cognitive’ and where ‘[t]he sensory and experiential dominated over the textual’ [10. P. 10].
One of Palmer’s most significant interlocutors was the Metropolitan
of Moscow Philaret (1782–1867, V.M. Drozdov) whose career illustrates
the fluctuating relationship between church and state in early nineteenth
century Russia; since the time of Peter the Great, the Russian Church had
been directed by the Most Holy Synod, a body consisting of both lay and
clerical dignitaries admitting firm government control. Philaret’s formative years were spent under Alexander I whose interest in German pietism
and mysticism gave the Russian clergy access to Protestant influence and
allowed the formation of a Russian Bible Society. Under Alexander’s
successor Nicholas I, reaction to the Decembrist Rising of 1825 and the
Tsar’s watchword policy of Orthodoxy, Autocracy and Nationality resulted in censorship even of theological works. The Bible Society was
1
Several of Palmer’s interlocutors spoke English; with others he conversed in French or
Latin, until he had mastered enough Russian.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Listening to Voices from the East
93
suppressed and Philaret was forced to recant some of his writings, although his early study of Scripture remained with him; in a four-page
Christmas sermon translated by Blackmore for The Christian Remembrancer in 1845 Philaret quoted from six Old Testament and eight New
Testament sources. It’s also likely that the more relaxed attitudes of his
student years informed Philaret’s encouragement of contacts between
Anglicans and Orthodoxy. When Palmer met him he was already revered
for his holiness, wisdom and ascetic life style. By the time Anglican clergyman A.P.Stanley visited Russia in 1857 ‘His transparent, aged features
looked as if they were far above any outward thing’ as he preached to
a packed congregation ‘commanding breathless attention and admiration
from a congregation consisting mainly of men’1. In the last year of
Philaret’s life Bishop Eden of the Scottish Episcopal Church declared
‘There is not, I believe, in the whole Russian Empire a man more venerated or more justly and universally beloved than the venerable Philaret.
Gentle, humble, and pious, simple in his mode of life, he gives away in
charity almost the whole of his large income’ [11. P. 29].
Palmer’s Notes of a Visit to the Russian Church, 1840–1841 include
a vivid account of his spiritual encounters with orthodoxy as well as his
doctrinal debates.
Soon after arriving in St Petersburg he experienced his first Russian
liturgy at The Cathedral of Our Lady of Kazan. He noted,
the separation of the sanctuary, its richly ornamented screen, and the severe supernatural expression of the older icons, made on one an impression of mystery and awe. There was an abundance of pious gesticulations, bowing and crossing, kissing the icons, prostrating and touching
the ground with the forehead (sometimes with an audible thump), and
bowing and crossing again and again, and by men, young and old, as
well as by women; the impression made by this church on the whole was
that of great splendour and magnificence, and of neatness too. That made
on me (on this my first visit) by the outward devotion of the people was
one of wonder, curiosity, suspicion, and a certain repugnance (all being
so contrary to English habits, and going far beyond those of Roman
Catholics), mixed at the same time with respect for the simplicity and
reverence, and for the almsgiving, with which they were joined [1.
P. 39/41].
1
Quoted in: [11. P. 16–38, 25].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
J. Courtney
94
By the end of his stay, Palmer had come to see the contrast between
English and Russian ‘habits’ of worship as a reflection of national culture:
you have a warmth and impulsiveness which is ever expressing itself
outwardly; you are forever bowing and kissing each other, and it would
be strange indeed if you stopped short of that in your bearing toward the
visible representations of our lord, his mother, and his saints, which you
instance in almost everything else [1. P. 491].
Five days after his experience in the Kazan Church Palmer ‘came
upon the Church of the Ascension’ where he was so struck by the singing
(in the Orthodox Church voices are always unaccompanied)
and the life and feeling with which the crowd joined in chanting frequent
responses of Hospode pomilui (Kyre Eleison) that I remained riveted in
attention for an hour or more, although I understood nothing…as I stood
behind in the throng, I had never before heard anything so stirring and
congregational in divine worship [1. P. 51/52].
These initial responses to the Orthodox Liturgy are strikingly similar
to those of the staunch Tractarian H.P. Liddon during his 1867 visit to St
Petersburg. He found the liturgy ‘elaborately complex…bewildering’
while for his less Ritualistic travelling companion Charles Dodgson
(Lewis Carroll) it was ‘beyond all hope of comprehension’ [8. P. 285,
287]. But in Liddon’s enthusiastic view ‘there was an aroma of the fourth
century about the whole which was quite marvellous…the devotion of
many of the people was exuberant, passionate.’
Although already attuned to the Tractarian emphasis on reverence,
awe and ceremony in which formal earthly actions connect with spiritual
allegory and typology1, Palmer was unusual in penetrating beyond the
initially bewildering ceremonial of the Orthodox Liturgy. On August 15
he attended the liturgy for the Feast of the Assumption and this time was
able to give a very detailed account of the ritual. Some months later on a
visit to the Monastery of St Sergius Palmer was ‘placed within the sanctuary’ and as a deacon (he had been ordained deacon in 1836) wore his
‘gown and cassock.’ Near the end of his stay he visited the New Jerusalem Monastery where he venerated the tomb of the Patriarch Nikon in the
1
See: [12].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Listening to Voices from the East
95
Russian manner: ‘one or two peasants [were] crossing themselves and
kissing it, and I felt it a privilege to join them in doing the same’ [1.
P. 526]. By now, Palmer had come to accept the Orthodox position on
veneration of icons, invocation of saints, devotion to the Virgin Mary and
perhaps most significantly, on the Filioque clause in the Creed, a major
cause of the rupture between East and West in 1054. He proclaimed that
‘I am in heart and wish a member of your church while I am here’ [1.
P. 216] adding
I was much struck when I first came to Russia, how much more the national character seemed to be tinctured with humility, brotherly kindness,
and warm feeling as well as reverence for holy things and religious faith,
than our own is. I knew of course before I came here, that we could be
accused of pride and egoisme, but I had no idea of the extent of the evil
till I was here, and saw the contrast [1. P. 495/6].
During the 1840s and early 1850s Palmer became embroiled in theological disputes both at home and abroad while maintaining ‘a lengthy
correspondence…with Aleksei Khomiakov, the leading theologian of the
Slavophile circle’ [13. P. 680–706, 684]. He made further visits to Russia, eventually seeking full admission to the Eastern Church. But here he
encountered an obstacle in that while the Russian Church was prepared to
receive him without rebaptism, this was not the case with the Greeks.
Palmer was distressed by this evidence of disunion in the Eastern Church
and had also become aware of the extent to which the Russian Church
was subordinated to governmental policy. After much heartsearching, in
1855 he was received into the Roman Catholic Church, becoming a close
friend of Cardinal Newman, to whom he left his Notes of a Visit to the
Russian Church for editing and publication. Palmer died in 1879 and the
Notes appeared in 1882 prefaced by a brief description of Palmer’s career
and character. ‘Mr Palmer ‘, wrote Newman,
was a difficult man to understand…But whatever might be the criticisms
of those who saw him casually, no one who saw him much could be insensible to his many and winning virtues; to his simplicity, to his unselfishness, to his gentleness and patience, to his singular meekness, to his
zeal for the Truth, and his honesty… [His was] a soul set upon realities
and actuated by a severe conscientiousness [1. P. XV, XVI].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
J. Courtney
While Palmer’s family often failed to understand his views they
clearly loved and respected ‘dear, dear William’ maintaining a life long
contact which contradicts the usual interpretations of religious ‘partings
of the ways.’
There are many ways in which Palmer approximates to the Russian
cultural figure of the Holy Fool, as comments on his Quixotic character
suggest. Like the unworldly itinerants who wander the pages of Russian
literature and popular legend, Palmer was ‘not particular’ about social status
or physical discomfort in his quest for spiritual knowledge, as evidenced by
his account of vermin clustered in the ‘crevices and corners’ of his room attacked by his host Fr Fortunatov with a lighted candle into which they ‘frizzled and fell…and almost put it out’ [1. P. 288]. Correspondence with his
father is also revealing; when the elder Palmer refers to ‘the sacrifice you
appear to be making of your own fortunes, and some place or station…for
which you might be fitted’ William responded that he ‘would wish to be a
layman in the church of England rather than a deacon, a woman rather than a
man, a child rather than a woman...rather to be poorer and lower in worldly
rank or station’ and added that ‘in conformity with the custom of the Russians, which some call idolatrous I kissed the last paragraph’ of his father’s
affectionate letter [9. P. 409/411].
While Palmer was clearly a pioneer in the field of Anglican/Orthodox
ecumenism, accounts often neglect him in favour of John Mason Neale.
In 1994 Leon Litvack published his John Mason Neale and the Quest for
Sobornost (where ‘sobornost is a Slavonic word which means conciliarity,
harmony and unanimity’ [6. P. 1]) and Michael Chandler’s The Life and
Work of John Mason Neale appeared in the following year. These two studies have done much to consolidate Neale’s position as a driving force in nineteenth century Anglican/Orthodox contacts and mutual understanding. During his short life (1818–1866) Neale wrote hymns, devotional works, fiction
and a monumental History of the Eastern Church (1847, 1850 and posthumously 1878). He also founded the Sisterhood of St Margaret, defending
the Sisters against often physically expressed public hostility. At the same
time, as W.J. Birkbeck wrote in 1895
Dr Neale himself, who perhaps did more than any other writer since
the beginning of the great Anglican revival of the present century to acquaint English Churchmen with the history, doctrines and services of the
Orthodox Church, never himself went to Russia; indeed his whole per-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Listening to Voices from the East
97
sonal experience of the Eastern Church was confined to a visit of a few
days to the capital of the little principality of Montenegro [14. P. XVI].
Neale also attended liturgy at the Russian Embassy Chapel in London, for his main channel of communication with Russia was via the
Chaplain, Eugene Popov. Appointed in response to Palmer’s 1840 contacts, Popov worked with Pusey, Newman and especially Neale whom he
described as appreciating ‘all aspects’ of Orthodoxy, ‘not only the dogmatic side’; Neale’s home was ‘filled with the spirit of peace, love and
unity’ [6. P. 15]. In 1851 Popov was able to tell Neale of the grant of
£100 made by ‘His Majesty the Emperor of Russia in acknowledgement
of your arduous and useful work on ‘The History of the Holy Eastern
Church’ [2. P. 154]. Philaret too encouraged Neale, sending him a copy
of a rare Russian liturgy and some icons, while Popov and the Russian
Archimandrite Stratuli took part in the 1865 laying of the foundation
stone of Neale’s Convent at East Grinstead. It was at this point, just one
year before his death, that Neale commented, ‘I had no idea till
now...how big a man I was in Russia’ [2. P. 155].
Litvack suggests that it was Neale’s Camden Society ecclesiology,
his intense concern with the formal qualities of church buildings, furnishings and liturgical performance, which drew him to listen to Voices from
the East, as Neale himself titled his 1859 collection of ‘documents on the
present state and working of the Oriental Church’1.
Since Neale’s knowledge of the Russian Church was largely textual,
it is tempting to compare it with the first hand experiences of William
Palmer. Litvack makes it clear that Neale admired Palmer and drew on
his expertise while writing the History. I also think it likely that one of
Neale’s two short stories with a Russian setting derives from Palmer’s
account of the story of St Metrophanes’ defiance of Peter the Great. In
some ways Neale was less daring than Palmer, downplaying Orthodox
devotion to Our Lady in the face of accusations of Mariolatry; and although he gladly accepted gifts of icons from his Russian contacts he referred to one as ‘a very pretty Madonna’ an expression showing little real
understanding of the nature of icons. Yet he could be a combative individualist, taking an uncompromisingly pro-Russian stance during the
Crimean War; most High Church Anglicans were torn between dismay at
1
Published by Joseph Masters, London.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
J. Courtney
98
British support of Muslim Turkey against Christian Russia on the one
hand and patriotic pride in military gallantry on the other.
Neale was also a founder member of the Eastern Churches Association which inspired Liddon’s 1867 visit mentioned above. Henry Parry
Liddon (1829–1890) was a celebrated preacher and Tractarian apologist;
he was particularly struck by the vibrancy of the Orthodox Church, commenting
I cannot understand anybody coming here and saying that the Eastern Church is a petrefaction. Right or wrong, it is a vast, energetic, and
most powerful body, with an evident hold upon the heart of the largest of
the European empires; indeed, a force within the limits of Russia to
which I believe there is no moral parallel in the West1.
In discussion with Leonid (L.V.Krasnopevkov) Bishop of Dmitrovsk
Liddon noted that the Bishop was eager to promote knowledge of the
English Church amongst his Russian brethren, seeing both churches
united in the struggle against unbelief and the spiritual difficulties raised
by the Biblical criticism of contemporary German theologians2.
This sense of the bonds between believers faced by moral, theological
and social problems also inspired Arthur Penryn Stanley’s visits to Russia. Stanley’s Anglicanism differed from that of Palmer, Neale and Liddon;
educated at Thomas Arnold’s Rugby school (he is said to be the model for
George Arthur in Hughes’ Tom Brown’s School Days) his was a more liberal
and Broad Church faith. Kasinec points out that Stanley’s first visit to Russia
in 1857 took place very shortly after the Crimean War, but he was able to
meet and communicate with a range of lay and clerical Orthodox believers
while gathering material for his Lectures on the Eastern Orthodox Church,
published in 1861. Appointed Dean of Westminster in 1863, Stanley (1815–
1881) was close to the Royal family (Queen Victoria favoured Broad Church
doctrines) and was chosen to return to Russia in the winter of 1874 to take
part in the wedding of the Queen’s second son Prince Alfred to Grand
Duchess Maria Alexandrovna.
It could be argued that Palmer, Liddon and Stanley, if not Neale,
shared their thoughts and experiences of Orthodoxy with a rather rarefied
male university educated audience. But by the 1860s bulletins and dis1
Quoted in: [11. P. 30/1].
Today Liddon’s travelling companion Lewis Carroll is far better known than Liddon.
A recent article encouraged tourists to visit Russia on a Lewis Carroll trail: [15].
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Listening to Voices from the East
99
cussions of Russian religious customs were appearing in ‘one of the first
teenage magazines ever written’ [16]. The Monthly Packet of Evening
Readings for Younger Members of the English Church edited by the immensely popular novelist Charlotte M Yonge. Writing to her publisher
Alexander MacMillan in January 1866, Yonge noted ‘how many advances have been made towards communion with us by the [Orthodox]
and how much more they understand of us than at the time of Mr
Palmer’s isolated endeavour’ [17], a comment indicating that for her as
for Liddon and Stanley Church unity was a two way process.
The Monthly Packet had its own Russian correspondent in Harriet
Catherine Romanoff, an Englishwoman married to a Russian and a regular contributor to the magazine between 1861 and 1877. Born Harriet
Catherine Carr in 1827/28, she died in Kishinieff, Russia (Kishinev,
Moldova) in 1897. Her contributions variously signed HCR, H C Romanoff or Madame Romanoff, included fiction set in Russia, occasional
news items (‘The Late Attempt on the Tzar’s Life’, 1866 , ‘The Princess
Dagmar’s Admission to the Greco-Russian Church’, 1867 etc) and a long
running series of ‘Sketches of the Offices [later the Customs] of the
Greco-Russian Church’. Harriet Romanov was clearly a very competent
linguist, offering translations from Russian, evidently able to communicate fluently with Russian speakers and to follow Old Church Slavonic
(‘Sclave’) in church. Despite her very detailed accounts of Orthodox services she probably remained an Anglican; in describing Confession she
gives the priest’s questions ‘as far as I could ascertain’ [18. P. 135]. Her
version of Russian life and faith is almost entirely positive. The Russian
people are patriotic, loyal, friendly, hospitable and family centred. Their
customs and costumes are picturesque, even glamorous and their faith is
deeply held, devoutly practised and central to their national identity. It
has to be said that Harriet Romanov seems to have mixed exclusively
with the upper and middle social classes; labouring peasants are rarely
visible and servants are often ‘characters’ exhibiting quaint habits and
superstitions. She was of course writing for a fairly young audience, although her lengthy account of Russian funeral practices is not for the
faint hearted.
A slightly different view was taken by another contributor, E.M.B
whose ‘Summer days in a Russian Country House’ appeared in February
1874, MP issue 98. I have not been able to identify this author; E.M.B
may possibly be male since s/he mentions wanting to shoot the hawks
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
J. Courtney
pilfering the household’s chickens and seems to be travelling unaccompanied1. The discomforts of travel and the general cheerful disorganisation of Russian life are stressed; the clergy are unfavourably compared
with their Anglican counterparts and with limited Russian and no
‘Sclave’ the visitor is unable to benefit from the Liturgy.
Perhaps the most fascinating aspect of E.M.B’s article is the account
of the ‘visit’ of an icon and the blessing of waters and crops. The description of events exactly parallels, while the narrative tone contrasts with,
the nineteenth century Russian sources cited in Vera Shevzov’s Russian
Orthodoxy on the Eve of Revolution2. For although E.M.B gives a clear
report of the arrival of the visiting icon borne by monks, its overnight
lodgement in the village church and the procession and services in individual homes, this is a rather sceptical, even condescending passage. Significantly, the term ‘icon’ is never used; the writer refers to icons
throughout as picture (s), rarely and at best holy pictures. A. P. Stanley
and Harriet Romanov also refer only to ‘pictures’. In Stanley’s case, that
of a Broad Church Anglican unlikely to share High Church reverence for
sacred statues and represntations (and perhaps not the full extent of High
Church reverence for the Mother of God) this is possibly less surprising.
Harriet Romanov however is at such pains to convey the religious beliefs
and emotions of her Russian family and friends that the omission is hard
to explain unless perhaps she fears to corrupt her young readers with
‘Mariolatry’.
Having commented on the unprepossessing aspect of the monks,
E.M.B remarks, ‘What miracles the picture had worked or continues to
work, I failed to make out; but that it is greatly reverenced, and believed
sincerely by all to be endowed with miraculous powers, is beyond doubt.’
From E.M.B’s description of the provenance and appearance of the visiting ‘Black Virgin’ icon, it could be Theotokos Fyodorovskaya:
I had the opportunity of closely investigating the picture, which resembled all those in the Greek Church and with which the Exhibitions of
1851 and 1862 in London have made most English familiar. It was entirely covered with thin plates of metal, either gold or silver, with the ex1
E.M.B mentions having been in Moscow for ‘the Exhibition’ which is probably the
1873 Exhibition of works selected to go to the Vienna World Fair. Works included Repin’s
Barge-Haulers on the Volga.
2
See: [19].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Listening to Voices from the East
101
ception of the hands and face which were painted, but were so black
from age that you could distinguish no lines whatever; and as far as I
could observe there were no jewels set about the face. They had with unaccountably bad taste, hung wreaths and very dirty and tawdry artificial
flowers over the picture, which tended to dissipate entirely any feelings
of reverence its subject and age would inspire.
Unsurprisingly E.M.B was the only person present who did not kiss
and reverence the icon [18. P. 194/5].
Writing in the post reform period, E.M.B. offers some general comment on changing conditions in Russia, although in his/her opinion they
are not changing fast enough:
until the clergy are taken from a better rank of life, and are themselves more highly educated and trained, with some hope of preferment,
it seems vain to hope for much improvement in education, or that religious knowledge should make much progress among the peasantry
[although] The rapid advance effected during the last ten years, gives
fair hope that ere long, greater facilities of communication with the interior will be organised and a good system of roads commenced; the people will then soon evince greater desire to improve, and make livelier efforts to emerge out of the well-worn grooves in which, for do many generations, they have been content to plod [20. P. 184–199, 189, 199].
As regards ecumenism the author remarks reassuringly, Russians in
general I find if at all interested in the subject regard the Church of England with much liberality, esteem her not so very far from the Orthodox
Faith, and much less committed to heresy than that of Rome; in emergency they will therefore attend our Service in preference to any other
[20. P. 196].
Kasinec has argued that in the later 1870s and 80s ‘the Eastern
Churches Association slowly became moribund; only towards the end of
the nineteenth century was a new generation successful in reviving Western interest in the Eastern churches’ with the founding of the more proactive Anglican and Eastern Churches Union1 [11. P. 34]. A link between
the two generations was formed by W.J. Birkbeck (1859-1916). Like
Palmer, Neale and Liddon, Birkbeck was a High Church Anglican with
1
Possible reasons might include increasingly hostile relations with the Russian Empire,
and Anglo-Catholic absorption in domestic debates.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
J. Courtney
102
conservative social views. And like many of his fellow countrymen, he
was initially entranced by the experience of Orthodox liturgical worship;
while some foreigners were repulsed by the elaborate and to them incomprehensible nature of the Services, others reacted as Birkbeck did in 1888
when he attended Vespers in the Church of St Andrew in Kiev:
‘Words cannot describe the beauty of the scene–the officiant surrounded by the other clergy, amidst numerous burning tapers and clouds
of fragrant incense, raising the Cross on high and blessing the people…’1.
A scholar and able linguist, Birkbeck worked to extend his knowledge of Russian church history and religious thought; in 1895 he published an edition of William Palmer’s correspondence with Khomiakov.
Birkbeck greatly admired this Slavophile leader, adopting his vision of
a ‘Holy Russia’ whose future lay in the regeneration of traditionally Russian ways of life and thought together with rejection of ‘Westernizing’
influences. Michael Hughes points out that Birkbeck differed from
Khomiakov in defending Peter the Great’s religious reforms (the founding of the Holy Synod and so on) while describing Birkbeck as ‘the English Slavophile’ ‘inclined to construct a utopian picture of [late nineteenth
century] Russia that owed as much to his imagination as it did to a realistic examination of the country he devoted his life to understanding’ [13.
P. 683, 696/7]. Birkbeck was an assiduous worker for church unity and
an acknowledged expert on Russian religion and society, continuing to
accompany high ranking Anglican clergy on official and unofficial visits
to Russia as the twentieth century began. Vera Shevzov describes the
process of reform in the Russian Church after 1905 and argues convincingly for increasing autonomy of laity at this time, while the Russian
Church was still debating reform on the eve of Revolution. Hughes says
that after 1905 Birkbeck started to take a more sober attitude towards the
prospects of reunion between the English and Russian churches during
the last ten years of his life, but there was no fundamental change in his
’Slavophile’ orientation. His articles and letters show that he never really
grasped the extent of the social and economic changes that transformed
the country’s main cities in the twenty five years or so before the 1917
Revolution.
The question of how far Anglican enquirers constructed Orthodoxy in
accordance with their own needs and preoccupations must remain open.
1
Quoted in: [13. P. 686].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Listening to Voices from the East
103
Further, their stories span the period from about 1839 to 1895, decades
when the belief and practice of the Church of England altered considerably, while relations between Great Britain and Russia were affected by
the Crimean War and increasing fear of Russian expansionism. And despite accusations of ‘petrification’ the contemporary Russian church was
neither unchanging nor entirely coherent in belief. Yet it is likely that
Palmer, Neale, Liddon and Birkbeck as well as Philaret, Popov and their
fellow Orthodox would all have concurred with this Ectene, a prayer spoken by a deacon in the Orthodox Liturgy:
For the peace that is from above
For the welfare of the holy Churches of God
And for the union of all
Let us pray unto the Lord.
References
1. Newman J.H, ed. Notes of a Visit to the Russian Church by the Late William
Palmer. London: Kegan Paul, 1882.
2. Chandler M. The Life and Work of John Mason Neale. Leominster: Gracewing,
1995.
3. A Priest of the English Church and R.F. Littledale, The Holy Eastern Church: A Popular
Outline of Its History, Doctrines, Liturgies and Vestments. London: Hayes, 1870.
4. Rouse R., Neill S.C. eds. A History of the Ecumenical Movement 1517–1948.
London: SPCK, 1967.
5. Chadwick O. The Victorian Church. Vol. 1. London: Black, 1970.
6. Litvack L. John Mason Neale and the Quest for Sobornost. Oxford: Clarendon, 1994.
7. Shaw P.E. The Early Tractarians and the Eastern Church London: Mowbray, 1930.
8. Lewis Carroll’s Diaries, vol. 5, ed. E. Wakeling. The Lewis Carroll Society, 1999.
9. Palmer R. Memorials, Part One, Family and Personal, Vol. 1. London: Macmillan,
1896.
10. Kivelson V., Greene R. Orthodox Russia. Pennsylvania State University Press, 2003.
11. Kasinec E. British Nineteenth Century Travellers and Their Moscow Friends:
A Note on Sources // St. Vladimir’s Theological Quarterly, 22, № 1 (1978).
12. Nockles P.B. The Oxford Movement in Context. Cambridge: CUP, 1994, esp.
Chapter 4.
13. Hughes M. The English Slavophile: W.J. Birkbeck and Russia // The Slavonic
and East European Review, 82. № 3.
14. Birkbeck W.J. Russia and the English Church during the Last Fifty Years.
London: Rivington, Percival, 1895.
15. http: //www.telegraph.co.uk/sponsored/rbth/culture/10290216/lewis-carroll-russia. html
16. Charlotte M. Yonge fellowship website: http://www.cmyf.org.uk/
17. http://www.yongeletters.com/2101/to-alexander-macmillan-70
18. MP, August 1861, issue 128. Second Series.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
J. Courtney
19. Shevzov V. Icons: Miracles, Memory and Sacred History // Shevzov V. Russian
Orthodoxy on the Eve of Revolution. OUP, 2004.
20. E.M.B. Summer days in a Russian Country House // MP, February 174, issue 98 NS.
СЛУШАЯ ГОЛОСА С ВОСТОКА: АНГЛИКАНЦЫ XIX В. И РУССКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ
Текст. Книга. Книгоиздание. 2014, no. 1 (5), с. 89–105.
Джулия Кортни, независимый исследователь (Эпсом, Великобритания). E-mail:
julia.courtney1@gmail.com
Ключевые слова: Церковь Англии, Русская православная церковь, Оксфордское
движение внутри англиканства.
В статье рассматриваются отдельные контакты между членами Церкви Англии и
Русской православной церкви на протяжении XIX в. Цель публикации – понять мотивы и
эмоции, которые притягивали английских верующих в Русскую церковь. Исследование
открывается обзором последствий Оксфордского движения внутри англиканства. Преобразовав церковную службу, духовность и церковную архитектуру Церкви Англии, Движение утвердило власть Англиканской церкви, сформулировав «Теорию ветвей», согласно которой Православная церковь, Римско-Католическая церковь и церковь Англии —
это три подлинных наследника Единой, Святой, Кафолической и Апостольской церкви.
Во времена постоянных общественных подозрений священнослужителей в «папизме»
перспектива сотрудничества или даже союза между англиканской и православной ветвями церкви имела очевидные преимущества.
Двумя выдающимися деятелями этой истории были Джон Мейсон Нил (1818–
1866) и Уильям Палмер (1811–1879). Палмер признавал власть православной церкви,
Нил в своих трудах рассказывал западному читателю о духовном богатстве православия. «Я до сегодняшнего дня не знал... насколько я важный человек в России», –
восклицал Джон Мейсон Нил в 1860 г., когда его работа «История Святой Церкви
Востока» была отмечена Филаретом, митрополитом Московским. Нил сыграл важную роль в создании Ассоциации Восточных церквей в 1860-х гг., в то время, когда
Русская православная церковь сама переживала период духовного обновления, связанного с движением славянофилов.
Тем не менее появлению работы Нила предшествовала деятельность Уильяма
Палмера из колледжа Магдалины в Оксфорде в начале 1840-х гг. Палмер посещал
Россию несколько раз, чтобы установить контакты с православными верующими и
изучать их церкви и службы. Он также переписывался с православным богословом
Алексеем Хомяковым (1804–1860).
Хотя оба англичанина были тесно связаны с Оксфордским движением внутри
англиканства, ни Палмер, ни Нил не казались обычными трактарианцами, как прозвали приверженцев Движения. Палмер, который с его идеализмом напоминал русского юродивого, дважды безуспешно пытался примкнуть к православной церкви, но
в конечном итоге стал католиком в 1855 г. Нил остался англиканцем, но, по словам
Леона Литвака, не был трактарианцем в верованиях и образе жизни.
В более поздний период XIX в. отношения между английской и русской церквями были в значительной степени обусловлены деятельностью «английского славянофила» У.Дж. Биркбека (1859–1911). Он восхищался работой Хомякова, опубликовав переписку между Хомяковым и Палмером, и черпал вдохновение в концепции
«Святой Руси», возможно, более идеалистической, чем практической.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Listening to Voices from the East
105
Остается открытым вопрос о том, насколько понимание православия подстраивалось англиканскими исследователями под их собственные потребности и заботы.
Кроме того, их деятельность охватывает период примерно с 1839 по 1895 г., десятилетия, когда Церковь Англии претерпевала значительные изменения и отношения
между Великобританией и Россией находились под влиянием Крымской войны и
растущего страха российского экспансионизма. Тем не менее этот аспект экуменизма XIX в. представляет собой интересный и малоисследованный пример межкультурных связей.
References
1. Newman J.H (ed.) Notes of a Visit to the Russian Church by the Late William
Palmer. London, Kegan Paul, 1882. 572 p.
2. Chandler M. The Life and Work of John Mason Neale. Leominster, Gracewing
Books, 1995. 241 p.
3. Neale J.M. The Holy Eastern Church: A Popular Outline of Its History, Doctrines,
Liturgies and Vestments. London, J.T. Hayes, New York, Pott & Amery, 1870. 134 p.
4. Rouse R., Neill S.C. (eds.) A History of the Ecumenical Movement 1517–1948.
London, SPCK, 1967.
5. Chadwick O. The Victorian Church. Vol. 1. London, Black, 1970.
6. Litvack L. John Mason Neale and the Quest for Sobornost. Oxford, Clarendon, 1994.
7. Shaw P.E. The Early Tractarians and the Eastern Church. London, Mowbray, 1930.
8. Wakeling E. (ed.) Lewis Carroll’s Diaries. Vol. 5. The Lewis Carroll Society,
1999. 415 p.
9. Palmer R. Memorials. London, Macmillan, 1896. Pt. 1. Family and Personal. Vol. 1.
10. Kivelson V., Greene R. Orthodox Russia. Pennsylvania State University Press,
2003.
11. Kasinec E. British Nineteenth Century Travellers and Their Moscow Friends:
A Note on Sources. St. Vladimir’s Theological Quarterly, 1978, vol. 22, no. 1, pp. 17–38.
12. Nockles P.B. The Oxford Movement in Context. Cambridge, CUP, 1994.
13. Hughes M. The English Slavophile: W.J. Birkbeck and Russia. The Slavonic and
East European Review, 2004, vol. 82, no. 3.
14. Birkbeck W.J. Russia and the English Church during the Last Fifty Years.
London, Rivington, Percival, 1895.
15. Tveritina A. Lewis Carroll in a Russian wonderland of surprises. Available at:
http://www.telegraph.co.uk/sponsored/rbth/culture/10290216/lewis-carroll-russia.html.
16. Charlotte M. Yonge fellowship website. Available at: http://www.cmyf.org.uk/.
17. Jordan E., Mitchell Ch., Schinske H. (eds.) The Letters of Charlotte Mary
Younge (1823–1901). Available at: http://www.yongeletters.com/2101/to-alexandermacmillan-70
18. MP, 1861, Issue 128, August. Second Series.
19. Shevzov V. Russian Orthodoxy on the Eve of Revolution. Oxford, OUP, 2004,
pp. 174–217.
20. E.M.B. Summer days in a Russian Country House. MP, February 174, issue 98,
NS.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВОПРОСЫ КНИГОИЗДАНИЯ
УДК 087.2
Е.В. Аблогина, М.В. Дубенко, Н.А. Рудикова
ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ МИССИЯ И ГИБЕЛЬ
А.С. ГРИБОЕДОВА В ПЕРСИИ: ВЕКОВАЯ ПОЛЕМИКА
В РОССИЙСКИХ И БРИТАНСКИХ ИЗДАНИЯХ
В статье рассматриваются британская рецепция дипломатической деятельности А.С. Грибоедова в Персии в 1826–1829 гг. и освещение массового убийства сотрудников русского посольства в Тегеране 30 января 1829 г., представленные в научных и периодических печатных изданиях XX–XXI вв. Анализируются
причины неугасающего интереса британских исследователей к событиям в
Персии XIX в. и роли Грибоедова в русской и современной российской дипломатической традиции.
Ключевые слова: Грибоедов, дипломатия, британские издания.
И
нтерес к личности А.С. Грибоедова в Великобритании носит особый характер, обусловленный не столько широкой
известностью его произведений массовому читателю, сколько версией о причастности англичан к нападению на русскую дипмиссию
в Тегеране 30 января 1829 г. и убийству сотрудников посольства во
главе с послом России в Персии – Грибоедовым, которая регулярно
высказывалась русскими исследователями.
Начало стабильному интересу британцев к дипломатической
деятельности Грибоедова положил, вероятно, князь Д.П. СвятополкМирский, русский литературовед, публицист и переводчик, эмигрировавший в 1921 г. в Лондон, где он до 1932 г. читал курс русской
литературы в качестве профессора Королевского колледжа Лондонского университета. Его статья «Столетие смерти Грибоедова
(1829 – январь – 1929)» [1] была издана в Лондоне на английском
языке и убеждала английского читателя, который мог еще быть не
знаком с Грибоедовым, что этот русский писатель и дипломат на
родине вызывает исключительный интерес. Этот интерес во многом
обусловлен пушкинской эпохой, к которой он принадлежал, и тем
романтическим образом, который ему обеспечили литераторство,
связь с декабристами, участие в дуэли из-за прекрасной танцовщи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Дипломатическая миссия и гибель А.С. Грибоедова в Персии
107
цы, дипломатические успехи, его брак за несколько недель до смерти и трагическая гибель.
Не уверенный в осведомленности британского читателя, Мирский рассказывает также о литературном творчестве Грибоедова, об
удивительном появлении «Горя от ума», не похожего на ранние комедии писателя. Подробно повествует Мирский о только что изданном романе-биографии Ю.Н. Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара»,
посвященном последнему году жизни Грибоедова. По мнению автора, роман стал великим памятником к столетию его смерти, в том
числе потому, что образ Грибоедова в нем передан очень верно: отказавшись разделить участь своих друзей-декабристов, он сделал
блестящую карьеру, но потеря идеала подорвала его силы, и даже
любовь к Нине не спасла его.
Мирский оказался прав, предсказывая большой интерес к Грибоедову-писателю и дипломату в Великобритании. И хотя следующая публикация о Грибоедове вышла там почти двадцать лет спустя,
после этого они появлялись регулярно. В 1948 г. была издана статья
Д.М. Лэнга «Последние годы Грибоедова в Персии» [2], описывающая драматические обстоятельства гибели русской миссии в Персии.
За ней последовали две биографические заметки о Грибоедове профессора Д. Костелло в журнале «Оксфордские славянские записки»:
«Грибоедов в Персии в 1820 году: Две дипломатические ноты» [3] и
«Убийство Грибоедова» [4]. Предметом рассмотрения в первой статье Костелло становится дипломатическая переписка Грибоедова с
Генри Уиллоком, английским поверенным в Персии. Во второй статье Костелло возвращается к уже неоднократно поднимавшемуся
вопросу о том, кто несет ответственность за гибель Грибоедова.
Костелло отмечает, что в противовес российским ученым, указавшим на агентов британского правительства, поддерживавших антирусский альянс при персидском дворе, британцы склонны винить во
всем самого Грибоедова, который недостаточно тактично повел себя
в делах с восточным монархом. Костелло обращает внимание на
роль шаха, который добивался выдачи Мирзы Якуба, владевшего
персидскими государственными тайнами, и которому Грибоедов
предоставил убежище. По мнению британского исследователя,
именно шах потворствовал нападению на русскую миссию, участие
же англичан представляется ему сомнительным.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
108
Е.В. Аблогина, М.В. Дубенко, Н.А. Рудикова
В 1961 г. Костелло откликается на публикацию монографии
С.В. Шостаковича [5] «Замечаниями о монографии С.В. Шостаковича “Дипломатическая деятельность А.С. Грибоедова”» [6]. В своей
рецензии он стремится опровергнуть ряд утверждений Шостаковича, касающихся англо-русско-персидских отношений начала XIX в.
Костелло находит удовлетворительными лишь отдельные разделы
книги, в частности положительно отзывается о части, посвященной
секретарю Грибоедова И.С. Мальцову, единственному выжившему
члену русской миссии. В целом Костелло не разделяет оценок Шостаковича и называет его позицию «англофобской», доказательства –
«фальсификацией» и «враньем». Здесь Костелло даже приводит совет Чацкого «ври, но знай же меру», которым, по его мнению, Шостакович пренебрегает. С его точки зрения, политика британского
правительства представлена в книге Шостаковича как «агрессивная», тогда как российская политика «носит объективно прогрессивный характер» и направлена на укрепление русско-иранских торговых отношений и усиление российского влияния в Иране. С точки
зрения российского исследователя, именно Персия, а не Россия инициирует войны 1804 и 1826 гг. и делает это под влиянием Британского правительства. На это Костелло приводит доказательства обратного: официальные сообщения, письма и записи из личных дневников британских послов Генри Уиллока и Джона Макдональда, а
также письма самого Грибоедова. Костелло пытается доказать, что
действия британских дипломатов не только не были направлены на
разжигание конфликтов между Персией и Россией, но, напротив,
носили миротворческий характер.
В 1970-е гг. исследование Костелло продолжила славист и переводчик Эвелин Харден, профессор русской литературы в университете Саймона Фрейзера. В исследованиях «Грибоедов и дело Уиллока» 1971 г. [7] и «Убийство Грибоедова – новые материалы» 1979 г.
[8], появившихся в результате долгой работы в британских архивах,
она вслед за Костелло отрицает причастность англичан к трагедии и
винит в гибели русской миссии якобы недостаточно дипломатичного Грибоедова.
Харден также активно исследует и вводит в научный оборот
эпистолярий, связанный с гибелью Грибоедова. Так, например, в
статье 1971 г. «Неопубликованное письмо Н.А. Грибоедовой» [9]
она публикует одно из трех писем жены дипломата, копию которого
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Дипломатическая миссия и гибель А.С. Грибоедова в Персии
109
находит в библиотеке Эдинбургского университета. Харден приводит оригинал письма на французском и его перевод на английский,
который снабжает подробным комментарием. Харден напоминает
историю знакомства и развития отношений Грибоедова и Нины
Чавчавадзе и обстоятельства его гибели. Письмо адресовано Амелии
Макдональд, жене английского посла, в нем Грибоедова описывает
плохие предчувствия, мучавшие ее во время путешествия в Тифлис,
и свое состояние после известия о гибели мужа, сообщает о преждевременных родах и смерти младенца. Харден подчеркивает, что в
своем письме та ни в чем не обвиняет ни англичан, ни Аббас-Мирзу.
В 1979 г. выходит следующая статья Харден «Грибоедов в Персии: декабрь 1828» [10], в которой она исследует еще одно из неопубликованных писем дипломата, написанное им незадолго до своей гибели, стремясь подтвердить свои ранее сделанные выводы. Поскольку письмо не содержит ни даты, ни места, ни адресата, Харден
пытается восстановить эти сведения, опираясь на документальные
свидетельства, в первую очередь на письма людей из близкого окружения дипломата. Пометы на полях письма позволяют датировать
его после 9 декабря 1828 г. и адресовать П.М. Устимовичу. Однако
Харден полагает, что письмо было написано в Тебризе за 1–2 дня до
отправления Грибоедова в Тегеран и адресовано А.К. Амбургеру.
В первой части письма Грибоедов просит адресата позаботиться о
его беременной жене, которая должна будет остаться в Тебризе.
Вторая часть письма посвящена Туркманчайскому мирному договору, заключенному 10 февраля 1828 г., и сопутствующим проблемам,
как-то: выплата контрибуции и демаркация русско-персидской границы.
В 1981 г. выходит рецензия на монографию Харден «Убийство
Грибоедова: новые материалы» [11]. Ее автор Д. Рейфилд разделяет
мнение о непричастности англичан к печальным событиям, что, по
мнению рецензента, подтверждается и тем, что сам Грибоедов не
сомневался в британском посланнике и доверил его семье заботу о
своей беременной жене. С точки зрения Рейфилд, опубликованный
Харден доклад Макдональда полностью его оправдывает. Грибоедов
же, как и его герой Чацкий, сам неосознанно спровоцировал против
себя тегеранское окружение.
Новейшая английская историография гибели Грибоедова связана
с вышедшей в 2002 г. в Великобритании монографией «Дипломатия
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
110
Е.В. Аблогина, М.В. Дубенко, Н.А. Рудикова
и убийство в Тегеране: Александр Грибоедов и российская царская
миссия у персидского шаха» Лоренса Келли [12], автора самой известной англоязычной биографии Лермонтова. Келли предлагает
анализ различных гипотез в связи с событиями в Тегеране, цитирует
рапорт Макдональда 1829 г. о тегеранском деле, впервые опубликованный Харден в 1979 г. Но публикует его почему-то не по изданию
Харден, а в обратном переводе на английский с русского фрагментарного перевода, сделанного Аринштейном [13] по копии рапорта,
полученной из британского архива. При таком двойном переводе
текст рапорта, анализируемый Келли, значительно отличается от
оригинала, которым пользовались Харден и Аринштейн. Отвергая
обвинения в адрес англичан по причине отсутствия сколько-нибудь
весомых доказательств, Келли полностью игнорирует известные
рапорты Мальцова, в которых тот обвиняет в случившимся англичан. Допустить, что Келли было неизвестно о существовании этих
рапортов, многократно публиковавшихся в России, невозможно еще
и потому, что Харден подробно их изучала и даже приводила на
русском в своей монографии.
Несмотря на указанные противоречия в исследовании Келли, в
Великобритании работу встретили восторженно, последовали многочисленные отзывы. Первой 25 января 2002 г. вышла рецензия в
«Таймс». Джон Бейли, автор статьи «Неспокойная жизнь, прекрасный конец», дает обстоятельный положительный отзыв на книгу
Келли [14]. Следующим в журнале славянских и восточноевропейских исследований М.В. Джонс дает исключительно положительный отзыв на книгу Келли [15], называет ее «первой полной
биографией Грибоедова на английском языке», где Грибоедов –
«остроумный, умный, искусный музыкант и талантливый лингвист,
опытный драматург, но также может быть негибким, вспыльчивым,
нечувствительным и бескомпромиссным».
Следом вышла рецензия в «Иранских исследованиях» [16]. Ее
автор, Е. Андреева, в заслугу «первому английскому биографу Грибоедова» ставит прежде всего всеохватность описания: это история
и дворянина, и писателя, и декабриста, и дипломата.
В 2006 г., после переиздания монографии Келли, в оксфордском
издании исламских исследований выходит еще одна хвалебная рецензия Х. Катузяна [17]. Дж. Эллисон в журнале по славянским и
восточноевропейским исследованиям 2007 г. [18] традиционно хва-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Дипломатическая миссия и гибель А.С. Грибоедова в Персии
111
лит сочинение Келли. В частности, рецензент отмечает значительную библиографию и запоминающийся образ умного и одаренного
молодого человека, сочетающего в себе лучшие и худшие черты
своего поколения. Так, среди «худших черт» называются равнодушие к страданиям окружающих, возможное предательство друзейдекабристов, несправедливость Туркманчайкого мира и т.п. При
этом рецензент отмечает, что литературная деятельность Грибоедова
интересна скорее как общекультурный фон, позволяющий лучше
высветить личность дипломата.
С начала XXI в. имя Грибоедова-дипломата стало наравне с
упоминаниями его переводов часто появляться и в английской печати. Так, например, 10 февраля 2006 г. в «Таймс» вышла статья Филиппа Лонгвеса «Неприятности с чеченцами» («Trouble with Chechens»), которая обобщает соображения автора о российской политике в отношении Чечни обзором книги А. Микаберидзе «Царский
генерал» [19] о генерале Ермолове, под началом которого служил
Грибоедов. 16 февраля 2010 г. в «The Guardian» в статье «Русские:
самые выносливые писатели в мире» Дэниэл Колдер напоминает читателям об обстоятельствах гибели Грибоедова [20].
В целом можно констатировать, что хотя Грибоедов все еще не
входит в список самых известных британцам русских писателей,
интерес к нему со временем не ослабевает. Напротив, представляется, что современные исследования личности и деятельности Грибоедова ориентированы на более широкий круг читателей: это уже не
только слависты-литературоведы, лингвисты, филологи и историки,
но вся читающая интеллигенция.
Также стоит заметить, что внимание к Грибоедову-литератору в
Великобритании всегда будет связано с интересом к Грибоедовудипломату. И здесь не только постоянное желание снять с себя недоказанные обвинения в убийстве русской дипмиссии в Тегеране.
Причины, на наш взгляд, глубже: они кроются в желании понять те
основания, на которых наши страны строят свой диалог, и его перспективы в XIX в.
Литература
1 Mirsky D.S. Centenary of the Death of Griboyedov (1829 – January – 1929) // The
Slavonic and East European Review. 1929. Vol. 8. No. 22. P. 140–143.
2 Lang D.M. Griboedov’s last years in Persia // American Slavic and East European
Review. Cambridge, 1948. Vol. 7. No. 4. P. 317–339.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
112
Е.В. Аблогина, М.В. Дубенко, Н.А. Рудикова
3 Costello D. Griboyedov in Persia in 1820: Two Diplomatic Notes // Oxford Slavonic Papers. London, 1954. Vol. 5. P. 81–92.
4 Costello D. The Murder of Griboyedov // Oxford Slavonic Papers. London, 1958.
Vol. 8. P. 34–42.
5 Шостакович С.В. Дипломатическая деятельность А.С. Грибоедова. М., 1960. 292 с.
6 Costello D.P. A Note on “The Diplomatic Activity of A.S. Griboyedov” by
S.V. Shostakovich // The Slavonic and East European Review. London, 1961. Vol. 40.
No. 94. P. 235–244.
7 Harden E.J. Griboedov and the Willock Affair // Slavic Review. 1971. Vol. 30.
No. 1. Р. 74–92.
8 Harden E.J. The Murder of Griboyedov – New Materials // Birmingham Slavonic
monographs. Birmingham, 1979. No. 6. 96 p.
9 Harden E.J. An Unpublished Letter of Nina Aleksandrovna Griboyedova // The
Slavonic and East European Review. 1971. Vol. 49. No. 116. P. 437–449.
10 Harden E.J. Griboyedov in Persia: December 1828 // The Slavonic and East European Review. London, 1979. Vol. 57. No. 2. P. 255–267.
11 Rayfield D. The Murder of Griboedov: New Materials by Evelyn J. Harden // The
Slavonic and East European Review. 1981. Vol. 59. No. 2. P. 289–290.
12 Kelly L. Diplomacy and Murder in Tehran. Alexander Griboyedov and Imperial
Russia’s mission to the Shah of Persia. London, 2002. 330 p.
13 Аринштейн Л.М. Персидские письма по поводу гибели Грибоедова // Грибоедов: Материалы к биографии. Л., 1989. С. 108–133.
14 Bayley J. Stormy life, beautiful end (Review: Diplomacy and murder in Tehran:
Alexander Griboedov and Imperial Russia’s Mission to the Shah of Persia By Laurence
Kelly) // The Sunday Times. 2002. 25 January.
15 Jones M.V. Diplomacy and Murder in Tehran: Alexander Griboyedov and Imperial
Russia’s Mission to the Shah of Persia By Laurence Kelly // The Slavonic and East European Review. 2002. Vol. 80. No. 4. P. 748–750.
16 Andreeva E. Diplomacy and Murder in Tehran: Alexander Griboyedov and Imperial Russia’s Mission to the Shah of Persia By Laurence Kelly // Iranian Studies. 2003.
Vol. 36, No. 3. P. 413–417.
17 Katouzian H. Diplomacy and murder in Tehran: Alexander Griboedov and Imperial Russia’s Mission to the Shah of Persia By L. Kelly // Journal of Islamic Studies. Oxford, 2006. Vol. 17. No. 1. P. 93–95.
18 Ellison J. Diplomacy and Murder in Tehran: Alexander Griboyedov and Imperial
Russia’s Mission to the Shah of Persia By Laurence Kelly // The Slavic and East European
Journal. 2007. Vol. 51. No. 4. P. 791–792.
19 Mikaberidze A. The czar's general: the memoirs of a Russian general in the Napoleonic Wars. Ravenhall, 2005. 252 p.
20 Daniel Kalder. Russians: the world's hardest writers // The Guardian. 2010.
16 February.
DIPLOMACY AND MURDER OF ALEKSANDER GRIBOYEDOV IN PERSIA:
A CENTURY-OLD DISPUTE IN RUSSIAN AND BRITISH PUBLICATIONS
Text. Book. Publishing. 2014, no. 1 (5), pp. 106–114.
Ablogina Yevgenia V., Dubenko Maria V., Rudikova Natalia A. Tomsk State University
(Tomsk, Russian Federation). E-mail: e.ablogina@gmail.com / dubenkomaria@yandex.ru /
rudi-nati@yandex.ru
Keywords: Griboyedov, diplomacy, British press.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Дипломатическая миссия и гибель А.С. Грибоедова в Персии
113
The article overviews British scientific and periodical publications of the 20th–21st
centuries and explores the reception of A.S. Griboyedov’s diplomatic activity in Persia in
the period of 1826–1829, which concerns the formation of Russian-British relations from
the empire times until today.
The interest in Griboyedov’s personality in Britain is caused by not only a pretty wide
popularity of his works among general readers but also his diplomatic activity and the
version of British secret services initiating the massacre in Persia.
In 1929 D.S Mirsky triggers the stable interest of the British reading intelligentsia in
Griboyedov’s diplomatic activity (Centenary of the Death of Griboyedov). The next
publication about Griboyedov describing the Russian mission doom in Persia and its
dramatic circumstances is released almost 20 years later in 1948 (Lang D.M. Griboyedov’s
last years in Persia). Ever since this interest has been gaining momentum. After Lang
D. Costello refers to similar investigations (Griboyedov in Persia in 1820, 1954, and The
Murder of Griboyedov, 1958).
In 1961 Costello answers the publication of the study by S.V. Shostakovich with
“A Note on The Diplomatic Activity of A. S. Griboyedov by S.V. Shostakovich”. In his
review he tries to refute a number of Shostakovich's statements concerning EnglishRussian-Persian relations at the beginning of the 19th century and the Russian mission
doom because of the English.
In the 1970s a Slavicist and translator E.J. Harden continues Costello’s investigation
in Griboyedov and the Willock Affair (1971) and The Murder of Griboyedov (1979). In her
works she follows Costello and denies any British participation in the tragedy as well as
blames the undiplomatic Griboyedov for the doom of the Russian mission.
The newest English historiography of Griboyedov’s diplomatic activity and death is
connected with L. Kelly’s monograph Diplomacy and Murder in Tehran. Alexander
Griboyedov and Imperial Russia’s mission to the Shah of Persia published in 2002. This
work earned the fame of “the first full biography of Griboyedov in English” and got a
number of positive responses from J. Bayley, M.V. Jones, E. Andreeva, H. Katouzian,
J. Ellison, etc.
At the beginning of the 21st century the name of Griboyedov as a diplomat appears
very often in English researches that are intended for a wider circle of readers. It proves not
only the constant wish to deflect the disputable blame for the massacre of the Russian
mission in Tehran but also a desire to understand how the dialogue between the two
countries is established and what the prospects are. It can be presumed that this topic will
come under notice any time modern Russia shows its imperial ambitions on the
international political scene.
References
1. Mirsky D.S. Centenary of the Death of Griboyedov (1829–January–1929). The
Slavonic and East European Review, 1929, vol. 8, no. 22, pp. 140–143.
2. Lang D.M. Griboedov’s last years in Persia. American Slavic and East European
Review, 1948, vol. 7, no. 4, pp. 317–339.
3. Costello D. Griboyedov in Persia in 1820: Two Diplomatic Notes. Oxford Slavonic
Papers, 1954, vol. 5, pp. 81–92.
4. Costello D. The Murder of Griboyedov. Oxford Slavonic Papers, 1958, vol. 8,
pp. 34–42.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
Е.В. Аблогина, М.В. Дубенко, Н.А. Рудикова
5. Shostakovich S.V. Diplomaticheskaya deyatel'nost' A.S. Griboedova [The Diplomatic activity of A.S. Griboyedov]. Moscow, Sotsial'no-ekonomicheskaya literature Publ.,
1960. 292 p.
6. Costello D.P. A Note on “The Diplomatic activity of A.S. Griboyedov” by
S.V. Shostakovich. The Slavonic and East European Review, 1961, vol. 40, no. 94, pp.
235–244.
7. Harden E.J. Griboedov and the Willock Affair. Slavic Review, 1971, vol. 30, no. 1,
pp. 74–92.
8. Harden E.J. The Murder of Griboyedov – New Materials. Birmingham, Birmingham Slavonic monographs, 1979. 96 p.
9. Harden E.J. An Unpublished Letter of Nina Aleksandrovna Griboyedova. The Slavonic and East European Review, 1971. vol. 49, no. 116, pp. 437–449.
10. Harden E.J. Griboyedov in Persia: December 1828. The Slavonic and East European Review, 1979, vol. 57, no. 2, pp. 255–267.
11. Rayfield D. The Murder of Griboedov: New Materials by Evelyn J. Harden. The
Slavonic and East European Review, 1981, vol. 59, no. 2, pp. 289–290.
12. Kelly L. Diplomacy and Murder in Tehran. Alexander Griboyedov and Imperial
Russia’s mission to the Shah of Persia. London, 2002. 330 p.
13. Arinshteyn L.M. Persidskie pis'ma po povodu gibeli Griboedova [Persian letters
on the death of Griboyedov]. In: Fomichev S.A. (ed.) Griboedov: Materialy k biografii
[Griboyedov. The biography]. Leningrad, Nauka Publ., 1989, pp. 108–133.
14. Bayley J. Stormy life, beautiful end (Review: Diplomacy and murder in Tehran:
Alexander Griboedov and Imperial Russia’s Mission to the Shah of Persia by Laurence
Kelly). The Sunday Times, 2002, 25th January.
15. Jones M.V. Diplomacy and Murder in Tehran: Alexander Griboyedov and Imperial Russia’s Mission to the Shah of Persia by Laurence Kelly. The Slavonic and East
European Review, 2002, vol. 80. no. 4, pp. 748–750.
16. Andreeva E. Diplomacy and Murder in Tehran: Alexander Griboyedov and Imperial Russia’s Mission to the Shah of Persia by Laurence Kelly. Iranian Studies, 2003,
vol. 36, no. 3, pp. 413–417.
17. Katouzian H. Diplomacy and murder in Tehran: Alexander Griboedov and Imperial Russia’s Mission to the Shah of Persia by L. Kelly. Journal of Islamic Studies, 2006,
vol. 17, no. 1, pp. 93–95.
18. Ellison J. Diplomacy and Murder in Tehran: Alexander Griboyedov and Imperial
Russia’s Mission to the Shah of Persia by Laurence Kelly. The Slavic and East European
Journal, 2007, vol. 51, no. 4, pp. 791–792.
19. Mikaberidze A. The czar's general: the memoirs of a Russian general in the Napoleonic Wars. Ravenhall, 2005. 252 p.
20. Kalder D. Russians: the world's “hardest” writers. The Guardian, 2010, 16th February.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 7.017.9
Н.С. Бейнарис
ФУНКЦИИ, ЗНАЧИМОСТЬ И ОСОБЕННОСТИ
СОЗДАНИЯ ИЛЛЮСТРАЦИИ В КОНЦЕПЦИИ
ДЕТСКОЙ УЧЕБНОЙ КНИГИ
Статья посвящена актуальной в дизайн-концепции современной детской учебной книги проблеме взаимоотношения текстового и иллюстративного материала. Автор уделяет внимание ключевым этапам в развитии отечственной
школы детской учебной иллюстрации, рассматривает иллюстрацию как основную составляющую детской учебной книги, определяет ее функции и значимость, а также на основе изученного материала формулирует рекомендации
для художников-иллюстраторов и редакторов детской учебной книги.
Ключевые слова: иллюстрация, детская учебная книга, дизайн-концепция
издания.
С
егодня ведущие педагоги и детские психологи подчеркивают значимость иллюстрации в детской учебной книге как
важнейшей и неотъемлемой составляющей учебного процесса. Способность книги синтезировать зрительно-образную и текстовую информацию дает возможность особого, познавательного, эмоционального и эстетического воздействия на реципиента, особенно если речь идет о ребенке. Поэтому зрительные невербальные формы в
комплексе с вербальным повествованием зачастую используются
как наиболее продуктивный прием обучения. Но обзор истории развития детской книжной иллюстрации показывает, что лишь в
XVII в. ее стали использовать в педагогических целях, и еще столетие понадобилось для появления по-настоящему художественно иллюстрированных учебных детских книг на Западе. В России же долгое время бытовало мнение, что в книге важны не образы, а нравоучительные выводы, и практически до 60-х гг. XIX столетия иллюстрации в русских детских книгах, в том числе и в учебных, не имели никакой художественной ценности.
Только в начале ХХ в. был поставлен вопрос о функциях иллюстраций в книгах для детей, и мнения педагогов по этому вопросу
были самыми разными. Н.В. Чехов в своей книге «Детская литература» приводит высказывание Я.И. Душечкина из предисловия к
новой хрестоматии «Наша Речь» (М., 1909): «Мы держимся того
мнения, что иллюстрировать содержание статей в учебной книге
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
116
Н.С. Бейнарис
(т.е. в книге для классного чтения) следует только в тех случаях,
когда ученики встречаются или с совершенно незнакомыми им
предметами, или с такими комбинациями предметов, которые недоступны их воображению. Иначе что же останется для самодеятельности детей при чтении, если даже за чужой мыслью, за мыслью
автора, они будут следить не своим умом, а умом вмешавшегося в
процесс их внутренней работы художника? Ведь таким образом они
будут не приучаться, а отучаться от самостоятельного чтения?» [1].
Н.В. Чехов возражает Я.И. Душечкину, говоря о его мнении как
о глубоком заблуждении, свойственном многим современникам,
подчеркивая его расхождение с результатами современной педагогики: «…доказано, что впечатление от предмета или явления тем
глубже и образующееся представление тем полнее, чем большее
число органов внешних чувств участвуют в его восприятии. <…>
Иллюстрация к художественному произведению не только не убивает самостоятельного мышления ребенка, а напротив, дает ему новую, более конкретную пищу. Всякий ребенок (да и взрослый) гораздо больше выводов может сделать, если не только прочтет какоенибудь произведение, но и увидит, как другой человек – в данном
случае художник иллюстратор – представлял себе мысль автора.
Самое несогласие со способом изображения этой мысли художником будет служить исходным пунктом для весьма ценной и самостоятельной умственной работы такого рода, какой не было бы, если
бы читатель не видал иллюстраций этого художника» [1]. Далее
Н.В. Чехов развивает свою мысль, приводя в доказательство всю
существующую религиозную живопись, иллюстрирующую Библию,
а также исполнение на сцене драматических произведений и художественное чтение стихотворений. Даже в наше время можно встретить разделяющих мнение Я.И. Душечкина, но Н.В. Чехов уже тогда
обращался за доказательствами к исследованиям в области детской
психологии и акцентировал внимание на том, что иллюстрации,
преподнося детям конкретные образы, значительно помогают работе
их воображения.
В начале XX в. над иллюстрацией как важнейшим элементом
детской книги работали лишь отдельные художники и издатели.
В 1930-е гг. ведущее место в детской иллюстрации занимает литография. Одним из ее актуальных для того времени достоинств была
возможность делать до десяти тысяч копий с рисунка. К литографии
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Функции, значимость и особенности создания иллюстрации
117
обратились многие ведущие художники: Г. Верейский, Ю. Васнецов,
Е. Кибрик, К. Кузнецов, В. Конашевич, В. Лебедев, А. Пахомов,
Н. Тырса, М. Родионов. В это время В. Лебедев, возглавлявший детский отдел Госиздата и занимавший ведущее место среди художников детской книги, разрабатывает принципы художественного
оформления иллюстрации. Многие достижения изобразительного
искусства детской книги XX в. развивались в его экспериментальной
мастерской, где работали Н. Тырса, В. Ермолаева, М. Лапшин,
А. Самохвалов, А. Пахомов, В. Конашевич, В. Курдов, Б. Чарушин,
Ю. Васнецов, В. Тамби.
Тем не менее, судя по учебникам первой половины прошлого
столетия, можно сделать вывод о том, что понятие о цельном иллюстративном ряде, о взаимодействии иллюстраций друг с другом и с
текстом в книге отсутствовало. «Не разрабатываются и вопросы
стилистики, графического языка учебной иллюстрации, ее общей
художественной культуры, ее связей с иллюстрацией не учебной и
отличий о нее… Сам круг проблем, сталкивающих педагогику с искусством, еще не выявлен» [2. С. 27].
Интересные факты о том, как создавались иллюстрации, приводит Ю. Герчук: «…рисуют для одного учебника, как правило, несколько человек, иногда их собирается довольно много, как для скорости работы, так еще и потому, что есть среди них узкие специалисты, например “по мальчикам” и “девочкам” или же “по зайчикам” и
“лисичкам”, “по листочкам” и “ягодкам”, наконец, “по праздникам”
и иной официально-плакатной тематики. Настоящие же мастера,
“живые классики” советской деткой книги к таким изданиям не привлекаются, хотя бы и для “штучной” работы. Рисунки в их Московском Букваре – редчайшее исключение, ведь и так для демонстрации
эпизодического внимания к “художественности” потребовались скорее их имена, чем реальные творческие возможности, которые
в книге, насколько это удалось, были погашены (в чем сами художники, конечно, не виноваты). Для будничной же работы гораздо
удобнее ремесленники» [2. С. 27]. Однако уже в 70-е гг. ХХ в. некоторыми исследователями было отмечено, что «первым и главным
условием гармоничного оформления учебника» является «исполнение всех элементов одной рукой» [3. С. 40]. Говоря о всем известном
нам «Букваре», Ю. Герчук отмечает, что отдельные картинки вы-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
118
Н.С. Бейнарис
полнялись даже без учета их взаимного расположения на странице и
возможного зрительного взаимодействия.
В 1970-е гг. чешский ученый В. Форманек поднимает еще один
существенный вопрос, который не утратил своей актуальности и по
сей день, – вопрос об участии психологов и социологов в редакторской подготовке детских изданий. По его мнению, «во многих случаях издатель оказывается некомпетентным в учете особенностей
психологии восприятия той или иной возрастной группы читателей», и ему необходима квалифицированная помощь специалистов
[4. С. 20].
На развитие детской учебной иллюстрации существенно повлияли события конца ХХ в. В период, когда школа российской иллюстрации достигла вершины своего развития, разнообразия форм и
направлений, пришло время капитализации, и сложилась непростая
обстановка для книгоиздания в целом. Переход страны в 1990-е гг. к
рыночной системе отношений не мог не сказаться на полиграфическом производстве в общем и на издании детской книги в частности.
Главный художник Мининформпечати А.И. Алешин, который иллюстрировал и детские учебники, констатирует тот факт, что на российский рынок в эти годы прошли книги очень низкого уровня:
«Отсеивается творческая сущность книги, она превращается просто
в предмет купли-продажи. Но ведь какая бы книга не была, она несет в себе огромный творческий заряд. Вопрос только в том, какой
заряд она несет» [5. С. 25]. А.И. Алешин отмечает, что особенно
пострадала детская учебная литература, поскольку «никто не знает,
как обучать детей <…> Учебная литература сейчас вообще никакая.
Жалкие повторения того, что было» [5. С. 26].
К сожалению, развитие полиграфических возможностей, внедрение компьютерных технологий в издательскую практику начала
XXI в. повлияло на изменение ситуации не в лучшую сторону.
С одной стороны, отечественное книгоиздание наследовало традицию русской детской иллюстрации, а с другой — оказалось под давлением рыночной системы, влияющей на распространение некачественной печатной продукции, которой сегодня заполнены книжные
магазины. Более того, современный рынок книгопечатной продукции отражает отношение к детской учебной иллюстрации как к второстепенному элементу издания. Общий культурный уровень покупателей диктует приоритет доступности цен, а не качества исполне-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Функции, значимость и особенности создания иллюстрации
119
ния, так на издательском рынке формируется спрос на продукцию
низкого качества. В сложившейся ситуации для многих издательств
определяющим критерием в ходе издания детских учебных книг
служит критерий экономичности, и, как правило, к редакторской
подготовке привлекаются случайные художники-иллюстраторы, не
имеющие специальной подготовки в области создания изобразительного материала для детской учебной книги.
Мы же обращаем особое внимание на иллюстрацию как на основную составляющую детской учебной книги, без которой невозможно реализовать ее функциональное назначение. Особенно подчеркнем тот факт, что художественно-изобразительный материал в
учебной книге для дошкольников выполняет особую, когнитивную
функцию, поскольку служит не дополнением к тексту, а его замещением. Иллюстрация в детской дошкольной книге, по сути, единственный путь познания действительности, одно из важнейших
средств педагогического воздействия на ребенка, а рассматривание
ребенком дошкольного возраста иллюстрации – сложный и эффективный воспитательный и развивающий его сознание процесс.
Художник-иллюстратор учебной детской книги, и в первую очередь дошкольной, исполняет роль посредника между автором и ребенком-читателем, на него ложится ответственность за обеспечение
образовательного и воспитательного процесса, наряду с автором он
влияет на формирование мировоззренческих и эстетических качеств
личности.
В связи с этим представляется, что иллюстративный ряд должен
являться целостной системой, которая не только репрезентирует
вербальную информацию учебной книги, но, вступая с ней во взаимодействие, образует единое рецептивное пространство издания.
Соответственно, и авторам учебных книг, и их редакторам необходимо уделять особое внимание созданию и структурированию иллюстраций с учетом психологических особенностей младшего дошкольника, с учетом развивающих, познавательных, воспитательных, обучающих и эстетических целей обучения.
Такой подход предполагает подлинную художественность иллюстраций, определяемую эмоциональным и эстетическим содержанием, которое привносит в издание художник в процессе своего
творчества. Через воздействие на эмоции ребенка, через восприятие
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
120
Н.С. Бейнарис
им прекрасного иллюстрация способна выполнить все свои функции
наиболее эффективно.
Таким образом, настоящее художественное оформление детской
учебной книги в процессе ее создания и редакторской подготовки
способствует успешной передаче вербальной информации, прививает интерес к изобразительному искусству, а также решает задачи
воспитания художественного вкуса и чувства гармонии ребенка.
Создавая иллюстрацию для детей, художник должен выйти из
границ собственного восприятия мира и попытаться взглянуть на
мир глазами ребенка, создать в иллюстрации такие образы, которые
удовлетворят адекватные представления об окружающей действительности маленького читателя. Например, В. Лебедев, выдающийся
мастер детской иллюстрации, поделился своими воспоминаниями о
восприятии иллюстрации в детстве: «Я помню с детства, когда
я смотрел на картинку: кузнец кует лошадь, и на картинке передние
ноги лошади закрыты кузнецом, то я отрезал кузнеца и дорисовывал
на подложенной бумаге ноги лошади, считая, что ноги у лошади непременно должны быть» [6. С. 134]. Редактор, в свою очередь, должен уметь оценить авторский оригинал с этой точки зрения и не допустить в детскую книгу иллюстрацию, изображающую лошадь
«без ног».
Задача редактора – заметить и устранить нарушение целостности
художественного образа, что является одним из важнейших принципов создания детской иллюстрации. В целом же этот пример показывает, насколько важно сегодня художникам-иллюстраторам детских книг (и не только учебных), а также их редакторам учитывать
особенности психологии восприятия младших дошкольников. Мы
предлагаем к осмыслению в данной статье лишь некоторые из них,
наиболее важные в аспекте редакторской подготовки.
Хорошо известно, что для дошкольника характерно повышенное
эмоциональное восприятие художественных образов. Ощущения
ребенка при рассматривании иллюстрации можно сравнить с ощущениями увиденного впервые, поэтому детское воображение может
поразить совершенно любая деталь, показавшаяся ему удивительной. Как было отмечено Л.С. Выгодским, сила воображения ребенка
гораздо меньше, чем у взрослого человека, но степень доверия к
продуктам своего воображения у детей – абсолютная.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Функции, значимость и особенности создания иллюстрации
121
Детский художник Н. Лакшин, рассуждая о требованиях к детскому рисунку, говорил, что они должны «не рассказывать, а показывать; показывать вещи, показывать связь вещей между собой, показывать природу, человека, мир и показывать их художественно, то
есть творчески усвоенные. Это не чертеж, не протокол вещи, это
раскрытие качества вещи, человека, природы и так далее в их взаимной связи. Чем же отличается художественный показ от нехудожественного? Тем, что художественный показывает вещь так, как он
ее чувствует, воспринимает – не механически, а творчески» [6.
С. 122].
Одной из характеристик детского мышления является его синкретичность, которая выражается в способности принимать связь
впечатлений за связь вещей (Ж. Пиаже). Неспособный пока еще к
логическому рассуждению, ребенок синтезирует находящиеся рядом
явления действительности. Эту особенность восприятия маленького
ребенка должны учитывать при создании иллюстраций детские художники, создавая художественные образы простыми, но содержательными, отражающими основные предметные характеристики.
Н. Гончарова приводит интересный пример: «К. Чуковский, памятуя об особенностях детского мышления и восприятия – видеть,
воспринимать цельно, заметил, что заяц как персонаж детской
книжки может и по-французски говорить, но он не может не скакать.
Если прислушаться внимательнее к этому замечанию, станет ясен
его глубокий смысл. Действительно, детское мышление лишено
аналитичности, оно ухватывается за любую и самую несуществующую деталь, поэтому нельзя упускать самую главную характеристику. А для зайца – это скакать, советует К. Чуковский» [7. С. 68].
Вместе с тем для детей раннего возраста характерны фрагментарность сознания и отсутствие способности обобщения, в частности, для них невозможно «увидеть» и оценить книгу целостно, но
они могут прочувствовать ее эмоциональную настроенность.
Художник Н. Радлов указывает также на неспособность детей
отделить главные детали от второстепенных: «Главное содержание рисунка, изображаемое действие или характеристика героя,
основная эмоция должны быть выделены и фиксированы с максимальной наглядностью. Способность ребенка отделить главное от
второстепенных деталей в силу его ограниченного опыта ниже, чем
у взрослого человека» [6. С. 218]. Он упоминает и о тех приемах,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
122
Н.С. Бейнарис
которым нет места в детском рисунке: это традиционные украшения
страницы или разворота виньетками и концовками, любые декоративные элементы, если они необходимы, должны отойти на второй
план.
В результате творческого процесса создания иллюстрации художник должен перекодировать текстовое сообщение в совершенно
иную, изобразительную форму, не упуская из виду целей и задач,
которые преследовал автор при создании данной учебной книги.
Особенности восприятия детским сознанием иллюстративного материала определяют некоторые критерии для создания детской иллюстрации, которыми должен в полной мере владеть и редактор, готовящий к печати детскую учебную книгу (да и любой другой вид детской книжной продукции). Приведем их в заключение нашей статьи.
При создании художественного образа в детской книге, следует
учитывать, что:
1) необходима концентрация образа при наибольшей простоте
средств художественного выражения. Интересно, что В.А. Серов,
работая над одним образом, изрисовывал целые альбомы, отбрасывая лишние детали при каждом последующем рисунке;
2) художественный образ детской иллюстрации непременно
должен быть цельным. Даже если по сюжету необходимо продемонстрировать, как какой-то предмет закрывает часть другого предмета или герой прячется за чем-либо, нужно показывать его целиком;
3) изображение героя должно быть хорошо прорисовано. У ребенка не возникнет интереса к иллюстрации, на которой он не может
рассмотреть лицо персонажа;
4) желательно не допускать нагромождений в сюжете иллюстрации, т.е. в изображении действий героев.
Необходимо учитывать следующие критерии высокого качества
цветописи в детской иллюстрации:
1) использование ярких и чистых тонов, с чем бесспорно соглашается большинство детских художников. Например, А. Каневский
сравнивал впечатления, которые может дать ребенку грамотно
оформленная по цвету книга, с праздником: «Цвет в детской книжке
должен быть по возможности простым и ярким, а не пестрым. Нельзя портить вкус детворы. Яркость вызывает ощущение праздничности. Ведь хорошая книжка для ребенка — это все равно, что театр
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Функции, значимость и особенности создания иллюстрации
123
или карнавал. Поэтому нельзя превращать нарядный праздник в
грубый балаган, нужно оставить его радостным и красивым зрелищем» [6. С. 75];
2) натуральная (не условная) окраска предмета, ни в коем случае не искаженная игрой света и тени, что недоступно для понимания дошкольника;
3) теплые оттенки цвета бумаги, что создаст более благоприятные условия для детского восприятия.
Создание композиции детской иллюстрации тоже должно подчиняться некоторым особенностям восприятия детского сознания:
1) композиция рисунка должна быть простой и ясной. Ребенок с
первого взгляда должен «читать» ее, понимать ее смысл. «Картинка
должна быть построена так, чтобы взгляд ребенка направлялся на
самое главное и потом шел по тем направлениям, куда развивается
действие» [6. С. 89];
2) композиция детской иллюстрации не должна уходить в перспективу. Как говорил В. Конашевич, «перспективное искажение
так и будет принято за деформацию, а уменьшение предмета в силу
перспективного удаления будет восприниматься как уменьшение
действительное» [6. С. 89];
3) не стоит связывать один разворот детского издания с другим. Художник и теоретик детской книги В. Фаворский специально
указывал на это: «Можно сказать, что ребенок не читает, а рассматривает и играет как буквами, так и изображениями, поэтому, например, связь одного разворота с другим, думается, для него в формальном отношении почти не существует, поэтому даже рамки вокруг
текста, которые взрослому были бы невыносимы, ребенком принимаются вполне спокойно» [6. С. 274].
Литература
1 Чехов Н.В. Детская литература [Электронный ресурс]. М., 1909. URL:
http://deti-inostranki.livejournal.com/15115.htm (дата обращения: 01. 06. 2013).
2 Герчук Ю.Я. Язык и смысл изобразительного искусства // Детская литература. 1994. № 2. С. 26–29.
3 Ганшина Э.З. Вернер Клемке оформляет учебники // Детская литература.
1971. № 9. С. 40–41.
4 Форманек В. Автор. Художник. Издательство // Детская литература. 1973.
№ 5. С. 19–21.
5 Алешин А.А. Только традиции… // Детская литература. 1994. № 1. С. 25–29.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
124
Н.С. Бейнарис
6 Художники детской книги о себе и своем искусстве: сб. ст. / отв. ред.
В. Глоцер. М.: Книга, 1987. 305 с.
7 Гончарова Н. Через цветной мосток к познанию: роль иллюстрации в детской
научно-познавательной книге // Детская литература. 1992 . № 1. С. 64–68.
FUNCTIONS, ROLE AND FEATURES OF ILLUSTRATIONS IN CHILDREN'S
EDUCATIONAL BOOK CONCEPT
Text. Book. Publishing. 2014, no. 1 (5), pp. 115–125.
Beynaris Natalia S. Tomsk State University (Tomsk, Russian Federation). E-mail: natalya_beynaris@mail.ru
Keywords: illustration, children's educational book, design concept of edition.
The article describes the current problems of the design concept of the modern children's educational book in the context of the general review of the history of children's
book illustration. Unlike the Western tradition Russia for a long time had an opinion that it
is not the images but moralizing conclusions that are important for the children's book.
Thus, almost until the 1860s illustrations in Russian children's books, including educational ones, had no artistic value. Only in the early twentieth century educators raised
a question about the functions of illustrations in books for children. However, there were
no concepts of one-piece illustrative series, interaction of illustrations with each other and
with the text in the book.
Events of the late twentieth century significantly influenced the development of children's educational illustration. Russia's transition to market-based relations in the 1990s
affected the printing industry in general and the publication of children's books in particular. A. Aleshin, the chief artist of the Ministry of Information and Press, who illustrated
children's books says the fact that the Russian market is full of poor quality books. Moreover, the modern market of typographic products reflects the attitude to the children's educational illustration as to a secondary element of the edition. The general level of buyers'
culture dictates the priority of affordability rather than quality, so the publishing market
generates demand for poor quality products.
The author draws attention to the illustration as the main component of children's
educational books, without which it is impossible to realize its functionality. It is emphasized that illustrations in the educational book for preschoolers has a special, cognitive
function. It is not an addition to the text but its substitution. Illustration in the preschool
book, in fact, is the only way of understanding the reality, one of the most important means
of pedagogical influence on the child. Preschoolers' viewing illustrations is a complex and
effective educational process that develops children's minds. The illustrator of children's
educational books, primarily preschool ones, along with the author influences the formation of the philosophical and aesthetic qualities of the person. In this connection, illustrative series are described as a single system. On this basis the author makes recommendations to illustrators and editors of children's educational books.
References
1. Chekhov N.V. Detskaya literatura [Children's literature]. Available at: http://detiinostranki.livejournal.com/15115.html. (accessed 1st June 2013)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Функции, значимость и особенности создания иллюстрации
125
2. Gerchuk Yu.Ya. Yazyk i smysl izobrazitel'nogo iskusstva [The language and meaning of Fine Arts]. Detskaya literatura, 1994, no. 2, pp. 26–29.
3. Ganshina E.Z. Verner Klemke oformlyaet uchebniki [Werner Klemke designs textbooks]. Detskaya literatura, 1971, no. 9, pp. 40–41.
4. Formanek V. Avtor. Khudozhnik. Izdatel'stvo [Author. Artist. Publishing House].
Detskaya literatura, 1973, no. 5, pp. 19–21.
5. Aleshin A.A. Tol'ko traditsii… [Traditions only]. Detskaya literatura, 1994, no. 1,
pp. 25–29.
6. Glotser V. (ed.) Khudozhniki detskoy knigi o sebe i svoem iskusstve [Illustrators of
children’s books on themselves and their art]. Moscow, Kniga Publ., 1987. 305 p.
7. Goncharova N. Cherez tsvetnoy mostok k poznaniyu: rol' illyustratsii v detskoy
nauchno-poznavatel'noy knige [Across a small bridge to the knowledge of color: the role
of illustrations in scientific book for children]. Detskaya literatura, 1992, no. 1, pp. 64–68.
Документ
Категория
Лингвистика
Просмотров
188
Размер файла
1 091 Кб
Теги
книга, книгоиздания, 2014, текст
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа