close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

66. Текст. Книга. Книгоиздание №2 2014

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Текст. Книга. Книгоиздание. 2014. № 2 (6).
ПРОБЛЕМЫ ТЕКСТА: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И ПРИКЛАДНЫЕ
АСПЕКТЫ
6–16
Рыбальченко Т. Л. Креативная рецепция «Египетских ночей» А.С. Пушкина в романе Д.М. Томаса «Арарат» //
Текст. Книга. Книгоиздание. 2014. № 2 (6). C. 6–16.
17–29
Шатохина А. О. Роман Ф.М. Достоевского «Игрок» в переводе Ф.Дж. Уишоу: предварительные заметки // Текст.
Книга. Книгоиздание. 2014. № 2 (6). C. 17–29.
30–48
Александер Т. Слишком русская для британского слуха: опера «Жизнь за царя» в лондонском театре Ковентгарден, 1887 // Текст. Книга. Книгоиздание. 2014. № 2 (6). C. 30–48.
КНИГА В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРЫ
49–55
Жеравина О. А. Лондонские издания на английском языке в родовой библиотеке Строгановых // Текст. Книга.
Книгоиздание. 2014. № 2 (6). C. 49–55.
56–71
Мур Л. Из России с любовью: Толстой, Ганди и Изабелла Файви Мэйо // Текст. Книга. Книгоиздание. 2014. № 2
(6). C. 56–71.
72–84
Полосина А. Н. Первые переводы на французский язык романа Л.Н. Толстого «Воскресение» // Текст. Книга.
Книгоиздание. 2014. № 2 (6). C. 72–84.
85–91
Юртаева И. А. Отзыв Л.Н. Толстого о романе Фелиции Скин «Скрытые глубины» // Текст. Книга. Книгоиздание.
2014. № 2 (6). C. 85–91.
92–113
Айнбиндер А. Г. Великобритания в жизни и творчестве Чайковского (по материалам личного архива
композитора) // Текст. Книга. Книгоиздание. 2014. № 2 (6). C. 92–113.
ВОПРОСЫ КНИГОИЗДАНИЯ
114–117
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Андреева В. А. Особенности художественно-технического редактирования вузовской учебной книги // Текст.
Книга. Книгоиздание. 2014. № 2 (6). C. 114–117.
118–131
Воробьева Т. Л. Из истории развития книготорговли в Томске и Томской губернии в конце XIX - начале ХХ в.
(статья первая) // Текст. Книга. Книгоиздание. 2014. № 2 (6). C. 118–131.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОБЛЕМЫ ТЕКСТА:
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И ПРИКЛАДНЫЕ АСПЕКТЫ
УДК 82 091
Т.Л. Рыбальченко
КРЕАТИВНАЯ РЕЦЕПЦИЯ «ЕГИПЕТСКИХ НОЧЕЙ»
А.С. ПУШКИНА В РОМАНЕ Д.М. ТОМАСА «АРАРАТ»
В статье анализируются способы и семантика дописывания неоконченных
текстов Пушкина, включённых в «Египетские ночи»: стихотворного сюжета о
Клеопатре и прозаического сюжета о Чарском и импровизаторе. Обосновывается не игровой, а герменевтический характер продолжения классических текстов: путь к пониманию различных культурных традиций в отношении к
смерти, творчеству, социальной этике. Выявляется мифологизация английским
автором русской традиции социального поведения и творчества.
Ключевые слова: Д.М. Томас, «Египетские ночи» А.С. Пушкина, трансформация известного сюжета, образ поэта в литературе, инонациональная рецепция.
В
осприятие творчества русских писателей может принять
разные формы креативной интерпретации, к которым относится и дописывание художественных текстов. Такая форма (наряду
с другими) обнаруживается в романе английского прозаика ХХ в.
Доналда Майкла Томаса (Donald Michael Thomas, 1935) «Арарат»
(1983)1.
Создавая продолжение текстов Пушкина, Томас, во-первых,
опирается на историю текста «Египетских ночей» как целого.
У Пушкина нет конечного варианта повести; в черновиках остался
лишь прозаический фрагмент 1835 г. В первой публикации «Египетских ночей» как целого (Современник. 1837. №8) издатели соединили прозаический фрагмент и стихотворение 1828 г. «Клеопатра», что
не было волей автора. Канонический текст закрепился позднее, после того как исследователи (П. Бартенев в 1882 г. и А. Онегин в
1886 г.) доказали близость замыслу «Египетских ночей» двух поэти1
Единственный переведённый на русский язык Г. Яропольским роман из пенталогии,
посвящённой русской литературе: Томас Д.М. Арарат. М.: Эксмо, 2003 [1].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Креативная рецепция «Египетских ночей» А.С. Пушкина
7
ческих фрагментов («Поэт идёт. Открыты вежды…» и строф из «Родословной моего героя») [2, 3].
Во-вторых, Томас опирается на традицию дописывания и использования сюжетов Пушкина (сюжета Клеопатры и сюжета Чарского). Назовём вслед за Л. Пановой наиболее интересные примеры:
«Египетские ночи» (1916) В. Брюсова [4], где дописан поэтический
фрагмент, и «Египетские ночи» М. Гофмана (1935, Париж) [5], где
дописаны и вторая импровизация, и сюжет «современной» Клеопатры из прозаического фрагмента Пушкина (главы 4 и 5).
В-третьих, Томас опирается на поэтику Пушкина: фрагментарность (мнимая незаконченность), циклизация разных текстов, мистификация авторства, «переписывания» чужих сюжетов, что является способом присвоения/развития иной культуры. Сам Пушкин следовал поэтике «Сатирикона» Петрония, которым зачитывался в период создания фрагментов из «Египетских ночей». Сюжет Клеопатры был взят им из трудов античного историка Аврелия Виктора и
шекспировской трагедии «Антоний и Клеопатра», о чём писал
Ю.М. Лотман [6. С. 412–414].
Томас, преодолевая фрагментарность текста Пушкина, соединяя
поэтический и прозаический тексты, дописывает как сюжет Клеопатры (импровизацию итальянца), так и историю Чарского и импровизатора. Речь идёт не об игре с текстами классика и не только об
интертектуальности, как прочитывают это исследователи [7], но о
герменевтическом приближении к Пушкину. Сюжетная коллизия
импровизации концептуально близка пушкинскому пониманию импровизационного характера творчества. Томас обращается к импровизации с чужим текстом как к способу понимания, приближения к
смыслу не только текста, но духа творчества предшественника. Импровизационность у Томаса подчёркнута, во-первых, вариативностью «дописанных» текстов (два варианта финала сюжета Чарского
и импровизатора); во-вторых, созданием «воронки» импровизаторов,
авторов дописанных пушкинских текстов. Томас отдаёт авторство
дописанных сюжетов Пушкина персонажу романа, писателю Суркову; он, в свою очередь, является персонажем героя романа, писателя
Розанова. С одной стороны, Томас пытается приблизиться к интерпретации Пушкина, ментально близкой русской культуре, с другой
стороны, он отвергает конечность интерпретации, придавая статус
генотекста (по Ю. Кристевой) незавершённому тексту Пушкина, а
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
Т.Л. Рыбальченко
завершённое издателями «произведение» приближая к вечно становящемуся «тексту» (в терминологии Р. Барта).
Мы оставляем без внимания введение в роман сцен из жизни
Пушкина, воображённых и воплощённых в тексте персонажем романа, хотя представляется важным сопоставление сюжетных коллизий «Египетских ночей» и биографических коллизий Пушкина последних лет его жизни, времени написания фрагментов «Египетских
ночей»: здесь и отношения с Натальей Николаевной и светским обществом, и неизбежность выбора дуэли с Дантесом.
Цели Томаса связаны не с попыткой имитировать пушкинскую
текстовую поэтику, но со стремлением выразить понимание жизни,
творчества, культуры, запечатлённое в пушкинских сюжетах. В целом Томас следует пушкинской задаче сопоставления разных культур, влияющих на выбор человеком способа существования: а) во
времени – сопоставление периода кризиса античной культуры и современной Пушкину культуры; б) в пространстве – сопоставление
разных национальных этических традиций в прошлом (античный
мир и новая азийская этика в сюжете Клеопатры и различие европейской и русской этических традиций в сюжете Чарского и импровизатора). В дописанных прозаических главах редуцируется тема
природы творческого дара, она вытесняется темой поведенческой
этики творческой личности. Сопоставление эпох и национальных
культур происходит в рамках решения нескольких этических проблем: отношение к смерти – любви – творчеству – социальной позиции. Они заложены и в пушкинском тексте.
I. Дописывание сюжета Клеопатры
Античное отношение к жизни как единственному источнику наслаждений и ценностей (Клеопатра) проверяется тремя вариантами
поведения любовников Клеопатры: стоицизм римлянина, исполняющего власть рока; эстетизм эллина, воспринимающего эрос как
проявление красоты; прагматический гедонизм внеэтического человека. Если Пушкин ограничивается изображением и мотивацией выбора страсти ценой жизни, то Томас развертывает поведение, ориентированное на выбор эроса и исключающее ценностные культурные
установки. В изображении эроса Томас лишает любовь духовной
основы, это либо стихия физиологической трансгрессии, выхода за
пределы запрета (овладение царицей), за пределы реальности (изменение сознания), либо эротические игры (третий любовник).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Креативная рецепция «Египетских ночей» А.С. Пушкина
9
Ночь Флавия показана не столько как исполнение долга чести
римлянина. Эрос для Флавия – рок, необходимость завоевания жизни; не прихоть царицы, но высший императив («Ведь страсти
власть – необорима!»). Эрос – падение в лаву бесчувственной физиологии («Расплавленный в кипящей лаве, / Бурлит бесчувственный свинец»), пытки страсти, а не наслаждение («Какие пытки, что
за ад / Несут язык ее, и руки, / И голос…» [1. C. 89]). Завершив битву победой, Флавий готов умереть, сам даёт знак секире евнуха.
Критон дан как эллин, для которого эрос и красота неразрывны,
эстетическое наслаждение для него равно по силе физиологическому наслаждению. Критон поэт, поклонник Харит, путающий реальность и воображение. Вместо демонстрации «мужеской силы» он
«за песнью песнь об их ночлеге / Вонзает в сердце из огня…» [1.
C. 90]. Он живёт равно в вымышленном мире, где жизнь и смерть
эстетически равны («В воображаемых мирах / Он видел прах весенним цветом, / а там, где цвет, он видел прах…») [1. C. 92]. Погружением в воображаемый мир Критон смущает царицу, уверенную в
своём искусстве эротических игр наяву: она сравнивает себя с Суламифью, которая превзошла мудрого Соломона, но Клеопатра не способна вернуть любовника к реальности из воображаемого мира.
Причина возвращения к реальности Критона неопределённа: рассвет
ли вернул его к сознанию неминуемой смерти («секиры ли недвижный вид») или то, что он увидел красоту реальной женщины; или
богиня любви награждает перед смертью наслаждением («Киприда
ль жертве даровала»), но заснувшая Клеопатра пробуждена и теперь
«прежние ласки» заставляют поэта «рыдать от счастья» [1. C. 93], а о
его смерти с сожалением думает Клеопатра.
Третья ночь, напротив, меняет сознание самой Клеопатры: молодой любовник «верх берёт над нею» и вводит в онирическое пространство: «лик его чудесен / настолько, что весь мир её тесен…» [1.
C. 94]. Юный любовник «знает всё», и даримые ей наслаждения рождают изменённое сознание, смешения времён и состояний. Клеопатра воспринимает близость как возвращение к кровному родству
(влияние на Томаса идей Фрейда): «будь то племянник ей или сын»,
к смешению прежних опытов страсти: «Забыт Антоний, Цезарь тоже». Теперь уже в Клеопатре просыпается архетип жены-матери;
любовник осознается равным не по положению, а по крови, хотя до
него «…крови царской достояньем / Она считала пыл и страсть /
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
Т.Л. Рыбальченко
И вызов был рожден желаньем / На нём свою проверить власть» [1.
C. 96]. Томас вводит мотивы кровосмесительства в прошлом («во
всём подобен Птолемею»), измены императору и передаче незаконного сына рабу (родинка на лбу отданного сына, юные годы любовника не разрушают мистификации: «но быстро в Азии растут»). Мотив измены в прошлом проявляет состояние страха Клеопатры перед
изменой Антонию.
Неожиданна развязка ситуации третьей ночи: «сын звезды Египта» на рассвете подносит Клеопатре «прохладного вина» с мандрагорой, убивает стража Мардиана и «покидает» «величавый дворец»:
«Он шёл, скакал, порою грёб, / А в Малой Азии, за славой / Гонясь,
сошёл однажды в гроб» [1. C. 98]. Финал в перевёрнутом виде представляет сцену (акт 1, сцена 5) из «Антония и Клеопатры» Шекспира, где Клеопатра просит мандрагоры, снотворного средства, чтобы
переждать разлуку с Антонием. У Томаса, «употребив» наслаждения, третий любовник возвращается в реальность, не желая платить
за наслаждения, не жалея никого.
Очевидно, Томас знал версию В. Брюсова, где Клеопатра, испытавшая полноту страсти, предлагает бежать любовнику, а когда тот
зовёт её с собой, побуждая отказаться от власти, она сама даёт ему
яд. У Брюсова обыкновенный человек наивен и этически выше властительницы, играющей любовью на краю жизни. Клеопатра предпочитает встречать приближающегося Антония и даёт яд любовнику. Возможно, Томас знал версию Т. Готье и С. Кржижановского (по
описаниям спектакля Камерного театра)1, где развивается прозаический вариант судьбы третьего любовника. Страсть и смерть в третьей ночи лишаются ореола аристократизма, в ХХ в. Третий трактуется как искусный любовник, не забывающий о спасения своей жизни.
Анонимность пушкинского персонажа предугадывает, по Томасу,
современного массового человека, редуцирующего любовь и страсть
до эгоистического потребления и неспособного к трансгрессии.
II. Дописывание прозаической части
Деромантизация эроса в дописанном поэтическом тексте объясняется прозаической (дописанной) частью, где происходит снижение
образа импровизатора, а Чарский дан не в сфере творчества и не в
1
Рассказ Т. Готье «Ночь Клеопатры» (1838) и неопубликованная пьеса
С. Кржижановского «Тот третий» (1937), созданная по сценарию описанного спектакля
Камерного театра «Египетские ночи» (1934).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Креативная рецепция «Египетских ночей» А.С. Пушкина
11
сфере страстей, а в сфере этического поведения. В прозаических
главах Томас воспроизводит стереотип русской традиции изображения любви, с одной стороны, как христиански жертвенной любвисострадания, c другой стороны, как стихии безусловной страсти,
чреватой охлаждением, и этической вины перед избранницей. Оба
варианта оттеняются изображением поведения импровизатора в любовных ситуациях. В продолжении прозаической части «Египетских
ночей» Томас на первый план выводит этико-социальный аспект,
способы социального поведения одарённой личности в реальных
обстоятельствах своей жизни и жизни окружающих.
Прозаический слой сюжета при художественной трансформации
редуцирует тему поэтического вдохновения (равного эросу). В дописанных главах добавлено только восприятие слушателями продолжения импровизации на тему «Клеопатра» (хотя сказано об импровизации на новую тему). Томас в прозаической части на первый
план выдвинул тему поэта и общества.
Первая ситуация, трансформирующая тему любви, развивает
брошенные Пушкиным сюжетные детали – интерес Чарского к современной Клеопатре, «красавице в сиреневом платье», и защита
«бедной девицы», давшей тему импровизатору. Этический жест
Чарского у Томаса вырастает в краткую историю отношений Чарского и Катерины Орловой (девица получает имя). Чарский, случайно встречается с ней и её матерью на пути в Москву, общается с ней,
сопровождать на прогулке – из сострадания, из желания привнести
минуты радости. Но сострадательная любовь в духе русских романов кончается, Чарский, «неловко попрощавшись», уезжает в Петербург. Безусловно, здесь важнее не тема страсти, а тема смерти – бессилие преодолеть её и бессмысленность жертвенной любви, противоположной античной страсти как способу поединка со смертью.
Этот сюжет сопоставлен с другим проявлением любви в русской
традиции – бескорыстной и неконтролируемой стихии страсти, побуждающей отбросить все нормы отношений, следовать за предметом страсти, возводить его на пьедестал. История любви приятеля
Чарского к крепостной девушке – это демонстрация «русской души»
в её готовности к жертве, но и к распаду. Корнилов, движимый страстью, оставляет жену, делает возлюбленную Наташу актрисой, вопреки отсутствию таланта, а потом, когда угасла страсть, его отдаляет её душевная неразвитость и он оставляет её по-русски, с виной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
Т.Л. Рыбальченко
перед ней и готовностью искупления смертью (герой отправляется
на Кавказ).
Редукция темы поэта, сведение её к социально-бытовому поведению художника проявляется в сравнении Чарского и итальянца.
Томас показывает социальное поведение творческой личности как
защиту собственного достоинства и защиту другой личности. Чарский у Томаса почти не пишет и всё менее стремится к светскому
успеху (в отличие от импровизатора, вводимого Чарским в светский
круг). В молодом светском франте, скрывающем свою творческую
жизнь, Томас последовательно раскрывает усиление этического
внимания к окружающим, готовность поддержать слабых и незаслуженно отвергаемых.
Третья коллизия «дописанных» глав развивает тему опеки Чарским итальянца. Следуя за Пушкиным, Томас показывает готовность
сделать итальянца своим приятелем, разделить с ним светские утехи.
Когда же итальянец отказывается, проявляя верность семье, то есть
разумную этику и рационализм отношений к любви, Чарский оставляет итальянца в покое. Однако он активно вступается за импровизатора, когда итальянца начинает преследовать граф О***, заподозривший в импровизации о Клеопатре намек на свою мать. Чарский
пытается уладить спор, готов быть секундантом на дуэли, когда
итальянец отказался от извинения. Но итальянец демонстрирует неготовность дуэлью (угрожающей гибелью) защищать честь. Он бежит, под угрозу поставив честь своего поручителя, и Чарский вынужден, защищая свою честь, идти на дуэль вместо итальянца. Дуэль
не состоялась, так как в это самое время произошла дуэль, где погиб
поэт Пушкин, защищая достоинство своё и жены. Так Томас даёт
образец нравственного поступка, который творцом ставится выше
искусства и самой жизни. Абсолют чести, а не зависимость от правил среды выдвигает Томас причиной того, почему талант и жизнь
русские поэты бросают в жертву жизненным коллизиям.
В таком варианте сюжет Клеопатры, фрагменты, соединённые
позднее в текст «Египетских ночей», истолковываются как интерпретация Пушкиным собственной социальной и духовной ситуации:
сомнения в верности жены и вызов властителя в любовных отношениях. Эта коллизия в романе раскрыта как воображаемые сцены
бреда писателя Суркова, перевоплощающегося в Пушкина. Эти сцены важны как изображение особого проявления любви у русских
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Креативная рецепция «Египетских ночей» А.С. Пушкина
13
поэтов – эрос, осложнённый духовным влечением и этическим долгом перед любимой женщиной. Мучающийся поэт вопреки ревности
не перестаёт любить и отдаёт себя в жертву ради женщины (Клеопатра действует противоположно). Для Томаса ничтожна причина
принятия вызова, брошенного если не властителем, то светом, но
Пушкин выше своих персонажей, принявших вызов Клеопатры, он
выбирает дуэль (смерть) не как цену наслаждений, не как бегство от
реальности, а как защиту права на нравственную свободу, без которой невозможно творчество.
В романе Томаса условность дописываемого сюжета подчёркнута тем, что персонаж, автор продолжения «Египетских ночей» (маска автора романа), отвергает первый вариант, где неотвратима
смерть русского гения, и создаёт другой вариант продолжения сюжета Чарского и итальянца. Первый вариант отвергается как обнаруживающий безрезультатность этики любви как защиты чести своей и другого. Чарский не может избавить больную чахоткой девушку от смерти, не спасает своего друга и обеих его несчастных женщин, не может помочь импровизатору. Второй вариант сюжета Чарского и импровизатора перенесён в 1825 г., когда жив Пушкин.
В этом варианте более явно противопоставление социального поведения русского поэта и европейца, итальянского импровизатора. В
этом варианте Чарский остаётся проводником итальянца в русское
читающее общество: ведёт его к Закревской (современной Клеопатре), а сам направляется на Сенатскую площадь, занятый более судьбой России, нежели своим творчеством и жизнью. Её исход не прописан Томасом, зато акцентирована отстранённость итальянца от
социальных проблем (ему непонятна озабоченность Чарского жизнью страны). Томас объясняет социальную отчуждённость импровизатора не столько его несвязанностью с Россией, сколько заботой о
своём личном положении. У Пушкина на первом плане забота импровизатора о семье; Томас лишает импровизатора последовательности исполнения семейного долга, намекая, что импровизатор провёл ночь у петербургской Клеопатры Закревской, добиваясь ценой
игры в страсть того, ради чего в Россию приехал итальянец. Это
цель прагматическая – обеспечить жизнь своей семьи, а не зов творческого вдохновения, не страсть, не законы чести. Итальянец реализует программу «третьего» любовника Клеопатры в эпоху Пушкина,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
14
Т.Л. Рыбальченко
где есть иные идеалы творческого и личностного поведения: Пушкин, дворяне на Сенатской площади, Чарский.
Концептуален финал второго варианты судьбы итальянца: возвращаясь из дворца Закревской, итальянец оказывается на Сенатской площади, не понимая происходящего, и убит защитником власти. Отстранённость от истории и приватность существования не
делают более защищённой жизнь обыденного человека – недоумевающий итальянец зарублен конным гвардейцем. В 1825 г. Пушкина
случайность спасла от смерти на Сенатской площади, от несвободы
от долга перед обществом, нацией. Неизбежная гибель поэта, оказавшегося в воронке социальной истории, проявляется во внешне
случайной смерти импровизатора. Гибельная судьба, в отличие от
импровизатора, избрана Чарским. Этот выбор сделал бы и Пушкин в
1825 г. Так Томас отталкивается от факта биографии Пушкина, обнаруживая инвариант поведения русского поэта – выход на общественную арену, принятие вызова властителя – проявление этики ответственности и сострадания.
Томас создаёт другой вариант окончания сюжета Чарского и импровизатора не как постмодернистскую игру, а как открытие инвариантности модели поведения русских поэтов. Тема поэта трансформируется, соединяясь с темой смерти не как цены страстей, а как
выбора позиции в обществе. Компромисс или защита своей или чужой чести – вот что более интересно Томасу в русской традиции
социального поведения поэта в отличие от европейской. Томас продолжает тему несвободы поэта от общества и от реальности, расширяя границы несвободы: она не сводится к мнению света, это несвобода от действительности как таковой.
Литература
1. Томас Д.М. Арарат. М. : Эксмо, 2003. – Режим доступа: http://bookz.ru
/dl2.php?id=79717&e=rtf&t=z&g=44&f=ararat_802&a_id=16793 (дата обращения:
29.05.2014).
2. Панова Л.Г. Финал, которого не было: Модернистские развязки к
«Египетским ночам» А.С. Пушкина. – Режим доступа: http://do.gendocs.ru/docs/index89503.html?pages=1-3 (дата обращения: 29.05.2014).
3. Пушкин плюс... Незаконченные произведения А.С. Пушкина в продолжениях
творческих читателей. – М.: Изд-во РГГУ, 2008. – 430 с.
4. Брюсов В.Я. Собрание сочинений : в 7 т. М. : Худож. лит., 1975. – Т. 3. –
С. 438–454.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Креативная рецепция «Египетских ночей» А.С. Пушкина
15
5. Гофман М. Египетские ночи. – Париж: Изд-во С. Лифаря, 1935. – Режим
доступа: lib.pushkinskijdom.ru/LinkClick.aspx?fileticket= EUO2o22x25Y%3d&tabid=
10183 (дата обращения: 29.05.2014).
6. Лотман Ю.М. У истока сюжета о Клеопатре // Лотман Ю.М. Избранные
статьи: в 3 т. – Т. 3. Таллин, 1992. – С. 412–414.
7. Абрамовских Е.В. Механизмы интертекстуальных взаимодействий в романе
Д. Томаса «Арарат» // Изв. Cарат. науч. центра Российской академии наук. – 2012. –
Т. 14. №2 (4). – C. 979–983.
THE CREATIVE RECEPTION OF “EGYPTIAN NIGHTS” BY ALEXANDER
PUSHKIN IN THE NOVEL ARARAT BY D.M. THOMAS
Text. Book. Publishing. 2014, no. 2 (6), pp. 6–16.
Rybalchenko Tatiana L. Tomsk State University (Tomsk, Russian Federation). E-mail:
talery.48@mail.ru
Keywords: D.M. Thomas, “Egyptian Nights” by Pushkin, transformation of the famous
story, image of the poet in literature, other nationalities reception.
The article analyzes the methods and semantics appending unfinished Pushkin’s texts
included in the “Egyptian Nights” in the novel by modern English prose writer and translator D.M. Thomas Ararat: а) the poetic story about Cleopatra, в) the prose story about
Charsky and the improviser. The hermeneutic, not fiction character of continuation of
classical texts is justified: way to understand different cultural traditions in relation to
death, creativity, social ethics. The way of Thomas's mythologizing of the Russian tradition of social behavior and creativity is revealed. Thomas develops Pushkin's comparison
of different cultural traditions connected with Еros and death in the poetic fragments of the
images of Cleopatra and her three lovers: Hellenistic, Roman and Asian traditions. He also
compares the aristocratic, artistic, military and pragmatic ethics. Thomas expresses his
mythological perception of the Russian creator appending the story of Charsky and the
improviser. The Russian poet is endowed with a keen sense of honor, compassion, unselfishness and social act.
References
1. Thomas D.M. Ararat [Ararat]. Translated from English by G. Yaropol'skiy. Moscow: Eksmo, Publ., 2003. Available at: http://bookz.ru/dl2.php?id=79717&e= rtf&t=z&g=
44&f =ararat_802&a_id=16793. (Accessed: 29th May 2014).
2. Panova L.G. Final, kotorogo ne bylo: Modernistskie razvyazki k “Egipetskim nocham” A.S. Pushkina [The finale which did not happen. Modernist denouement to “Egyptian night” by A.S. Pushkin]. Available at: http://do.gendocs.ru/docs/index-89503.html?
pages=1-3. (Accessed: 29th May 2014).
3. Pushkin plyus...: Nezakonchennye proizvedeniya A.S. Pushkina v prodolzheniyakh
tvorcheskikh chitateley [Pushkin plus ... Unfinished works by A.S. Pushkin in the proceedings of creative readers]. Moscow: Russian State University for the Humanities Publ.,
2008. 430 p.
4. Bryusov V.Ya. Sobranie sochineniy: V 7 t. [Collected works. In 7 vols.]. Moscow:
Khudozhestvennaya literatura Publ., 1975. Vol. 3, pp. 438–454.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
Т.Л. Рыбальченко
5. Gofman M. Egipetskie nochi [Egyptian nights]. Paris: S. Lifar' Publ., 1935. Available at: lib.pushkinskijdom.ru/LinkClick.aspx? fileticket=EUO2o22x25Y% 3d&tabid=
10183. (Accessed: 29th May 2014).
6. Lotman Yu.M. Izbrannye stat'i. V 3 t. [Selected articles. In 3 vols.]. Tallinn, 1992.
Vol. 3, pp. 412–414.
7. Abramovskikh E.V. Mekhanizmy intertekstual'nykh vzaimodeystviy v romane
D. Tomasa “Ararat” [Mechanisms of intertextual interactions in the novel by D. Thomas
“Ararat”]. Izv. Sarat. Nauch. tsentra Rossiyskoy akademii nauk, 2012. Vol. 14, no. 2 (4),
pp. 979–983.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 821.161.1.0-234
А.О. Шатохина
РОМАН Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО «ИГРОК» В ПЕРЕВОДЕ
Ф. ДЖ. УИШОУ: ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ
В статье рассматривается первый перевод романа Ф.М. Достоевского «Игрок», представленный британским писателем Ф.Дж. Уишоу в 1887 г. На материале первой главы романа предпринимается попытка выявить особенности
подхода Уишоу к переводу «Игрока».
Ключевые слова: Ф.М. Достоевский, роман «Игрок», Ф.Дж. Уишоу, перевод.
П
ервый из известных нам англоязычных переводов романа
Ф.М. Достоевского «Игрок» был опубликован британским
писателем Ф.Дж. Уишоу (1854–1934) в 1887 г. Среди всего многообразия русской литературы творчество Достоевского представляло
для него особую ценность. Это утверждение основывается на двух
фактах: во-первых, Уишоу-переводчика не интересуют произведения других русских писателей, зато количество переведенных им
произведений Достоевского достаточно внушительно1; во-вторых,
Уишоу-писатель дает одному из своих героев фамилию Dostoief
(фамилия русского писателя в транслитерации Уишоу –
Dostoieffsky)2.
Приступая к анализу работ Уишоу-переводчика, следует упомянуть, что в конце XIX в. художественный перевод переживал этап
становления, поэтому требований, которым он должен был соответствовать, не существовало. Важную роль в данном случае играла и
репутация Достоевского, созданная его британскими коллегами и
критиками, многие из которых отдавали предпочтение Толстому и
Тургеневу, а Достоевского считали психологом, мистиком, философом и второстепенным писателем со слабым стилем [1. P. 30]. Под
влиянием этих суждений «переводчики принимались сглаживать
шероховатости, приводя автора в соответствие с хорошим западным
1
Уишоу перевел такие произведения Достоевского, как «Преступление и наказание»
(1886 г.), «Униженные и оскорбленные» (1886 г.), «Идиот» (1887 г.), «Игрок» (1887 г.),
«Село Степанчиково и его обитатели» (1887 г.), «Вечный муж» (1888 г.) и «Дядюшкин
сон» (1888 г.).
2
Герой с такой фамилией встречается в произведении «A Tsar’s Gratitude» («Царская
благодарность» – перевод мой, А.Ш.)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18
А.О. Шатохина
вкусом» [2. C. 595] (перевод мой. – А.Ш.). В связи с этим необходимо поставить вопрос о том, что представляет собой версия романа
«Игрок», выполненная Уишоу: пересказ, «приглаженную» в угоду
западному критику и читателю интерпретацию или полноценный
перевод.
Роман написан в форме дневниковых заметок, о чем читателю
сообщает подзаголовок «Из записок молодого человека». Он указывает на то, что перед нами текст, созданный рассказчиком не для
публики, а из необходимости разобраться в собственных мыслях и
чувствах; это фактически прямая речь героя. Такая форма предполагает большую степень искренности и субъективности, так как мы
видим происходящее пристрастным взглядом участника событий,
разделяем его симпатии и антипатии. Англоязычному читателю требуется несколько больше времени, чтобы уловить эту важнейшую
тонкость, так как Уишоу подзаголовок выпускает.
Изначально Достоевский назвал свой роман «Рулетенбург»,
(«город рулетки»), однако по просьбе издателя произведение вышло
под названием «Игрок» [3. C. 89]. В переводе Уишоу название романа передано точно – «The Gambler», поскольку основным значением
слова «gambler» является «игрок», «человек, играющий на деньги».
Именно такое его употребление типично для английской речевой
культуры. Неудивительно, что все переводчики, обращавшиеся к
роману после Уишоу (всего известно 11 переводов), воспроизвели
название так же.
Роман состоит из семнадцати глав. Описывая композицию произведения, Н.В. Живолупова указывает на «скрыто вводный характер» первой главы [3. C. 90], в которой вернувшийся из двухнедельной отлучки Алексей Иванович возобновляет свои записи. Возвращение героя из непродолжительной поездки позволяет Достоевскому представить читателю всех членов семейства генерала Загорьянского и его «свиту». Важно обратить внимание на хронологические
особенности заметок игрока: в первых пяти главах герой ведет дневник непрерывно, затем следует двухдневная пауза [4. C. 699], двенадцатую и тринадцатую главы разделяет месяц, а в начале семнадцатой главы мы читаем: «Вот уже год и восемь месяцев, как я не заглядывал в эти записки…» [5. C. 431]. Хронология ведения записей
отображает процесс трансформации внутренних ценностей героя:
вначале его мысли и переживания целиком отданы Полине, но как
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман Ф.М. Достоевского «Игрок» в переводе Ф. Дж. Уишоу
19
только он впервые попадает на рулетку, любовь к генеральской падчерице вытесняется всепоглощающим интересом к игре. Уишоу сохранил авторское деление на главы и хронологию записей, что позволяет англоязычному читателю в полной мере ощутить вихрь,
подхвативший Алексея Ивановича, увидеть последовательное превращение скромного учителя в заядлого игрока.
Для опосредованной реализации сложного авторского замысла
Достоевский использовал в романе систему символических образов.
В частности, символическую нагрузку несут пространственные образы, прежде всего географические номинации, использованные автором. Действие романа разворачивается за границей, в вымышленном курортном городе Рулетенбурге в Германии. Такой выбор связан с комплексом почвеннических идей автора: здесь он показывает,
что происходит с русским человеком в отрыве от корней. Уишоу
трансформирует «Рулетенбург» в «Рулетенберг» («Roulettenberg»).
Корень «berg» (berg (нем.) – гора) превращает «город рулетки» в
«гору рулетки». Такое изменение позволяет увидеть параллель между названием города и названием расположенной неподалеку горы
Шлангенберг (нем. «Змеиная гора»). Туристы называют её «модным
пуантом» и ходят туда полюбоваться роскошным видом.
В символической структуре пространства романа «Игрок» образ
горы Шлангенберг приобретает значение вехи в судьбе героя. Гора
как «вершина» – это возвышенность, откуда можно наблюдать панораму города или оценить его и неотделимую от него собственную
жизнь с точки зрения ценностного наполнения. Гора в значении
«обрыв» – это источник опасности: всегда есть риск сорваться вниз.
В этом смысле неслучайны слова героя, пообещавшего однажды
Полине броситься вниз со Шлангенберг, если только она прикажет.
Таким образом, гора в своем символическом значении предвосхищает кульминацию жизненной ситуации, к которой приближается
герой. Гора в данном контексте представляется и как символ испытания, которому подвергается каждый, очутившись в специфической
атмосфере Рулетенбурга («Roulettenberg»), – испытания игрой.
В статье Л.М. Ельницкой, посвященной пространственной организации романа, сказано: «Рулетенбург оказывается обманной вселенной без Бога, в которой человек освобождается от своего человеческого долга совершать нравственный выбор и нести ответственность за состояние жизни» [6. C. 17]. Попав в Рулетенбург, Алексей
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
20
А.О. Шатохина
Иванович обречен, так как все дороги здесь ведут в игорный дом.
Рулетка притягивает обманчивой перспективой в один миг переломить судьбу и сорвать банк. Так символическое обозначение ситуации выбора, который предстоит сделать главному герою, появляется
у Достоевского еще в первой главе. Заменяя Рулетенбург на Рулетенберг, переводчик берет на себя смелость «уточнить» авторскую
символику без видимой необходимости.
Своего рода подсказки для дальнейшего анализа перевода можно увидеть в первой главе, так как она представляет собой экспозицию романа: мы знакомимся с Алексеем Ивановичем и его окружением, получаем представление о том, кто есть кто, каковы взаимоотношения между героями. Здесь очень важна ювелирная работа
переводчика, внимание к деталям, так как именно в начале произведения автор закладывает основу будущих сюжетных линий. Неточности, допущенные переводчиком на этом этапе, могут повлечь искажение всей логики сюжета и смысла произведения.
В первой главе появляется ключевой мотив произведения – мотив игры.
«В весьма напыщенной речи, насаживая одну фразу на другую
и наконец совсем запутавшись, он дал мне понять, чтоб я гулял с
детьми где-нибудь, подальше от воксала, в парке. Наконец он рассердился совсем и круто прибавил:
– А то вы, пожалуй, их в воксал, на рулетку, поведете. Вы
меня извините, – прибавил он, – но я знаю, вы еще довольно легкомысленны и способны, пожалуй, играть (курсив мой. – А.Ш.).
Во всяком случае, хоть я и не ментор ваш, да и роли такой на
себя брать не желаю, но по крайней мере имею право пожелать,
чтобы вы, так сказать, меня-то не окомпрометировали…» [5. C. 304].
Примечательно, что именно генерал, спустивший свое состояние
и состояние своих детей на авантюристку Бланш и продолжающий
при этом жить на широкую ногу, пеняет Алексею Ивановичу на легкомыслие, которого не замечает за собой и выказывает заботу о
приличиях. Именно генерал первым видит у Алексея Ивановича
склонность к игре, чем подталкивает его к рулетке.
Особо важными для дальнейшего анализа перевода представляются два фрагмента первой главы: история о ссоре со священником,
рассказанная Алексеем Ивановичем за обедом, и его разговор с Полиной в конце главы.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман Ф.М. Достоевского «Игрок» в переводе Ф. Дж. Уишоу
21
Историю о происшествии в римском посольстве предваряет
краткое описание поведения француза и генерала за обедом, которое
важно тем, что объясняет причины резкого и даже грубого поведения Алексея Ивановича.
«За столом французик тонировал необыкновенно; он со всеми небрежен и важен. А в Москве, я помню, пускал мыльные
пузыри. Он ужасно много говорил о финансах и о русской политике. Генерал иногда осмеливался противоречить, но скромно,
единственно настолько, чтобы не уронить окончательно своей важности» [5. C. 305].
Генерал, хозяин «обеда по-московски», явно пасует перед самоуверенным французом, заискивает, даже боится выразить своё мнение. Эта частная ситуация отражает общую тенденцию отношения
русских к европейцам и их поведение за границей. Уничижительное
отношение француза сомнительного происхождения, безропотно
принимаемое русским генералом, справедливо выводит Алексея
Ивановича из себя и объясняет его дальнейшее поведение. Точно ли
передан этот фрагмент в переводе?
Достоевский
Уишоу
Подстрочный
перевод
За столом французик тонировал необыкновенно; он со всеми
небрежен и важен [5. C. 305] (тонировать – задавать тон)
The Frenchman swaggered greatly at dinner; he was off-hand, and on
the high horse with all the company [7. P. 171].
(swagger – важничать, хвастать, держаться самодовольно, кичиться, надувать щеки)
Француз важничал очень за обедом, он был небрежен и свысока
держался со всей компанией.
Нельзя сказать, что переводчик предельно точен в подборе лексики, он не совсем уловил значение важного здесь глагола «тонировать», однако из перевода ясно, что на обеде у русских француз чувствует себя хозяином положения.
Рассказ Алексея Ивановича о случае в римском посольстве важен как иллюстрация того, каким образом главный герой позиционирует себя в обществе, как он ставит себя в окружении генерала,
каково его отношение к католической церкви. Вспоминая эту историю за столом, герой дает окружающим возможность понять, что
если католические священники не являются для него авторитетом,
то генерал и его «свита» могут делать выводы о том, насколько высоко он ставит их.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
22
А.О. Шатохина
Во время своего визита в канцелярию Алексей Иванович встречает «аббатика, лет пятидесяти, сухого и с морозом в физиономии»
[5. C. 306–307]. Это краткое описание очень точно рисует образ и
позволяет почувствовать ироничное отношение к священнику со
стороны автора дневника. Здесь важны выбор слова и его форма. Вопервых, в иерархической системе православной церкви нет аббатов,
поэтому для русского человека «аббатиком» может называться любой католический священник невысокого звания. Во-вторых, это
отражает отношение героя к католической церкви и её служителям.
Существенное значение имеет и уменьшительный суффикс -ик, выражающий пренебрежение говорящего к чиновнику. По причине
языковой асимметрии диминутивы обычно не имеют прямых эквивалентов в английском. В переводе «аббатик» представлен как
«some little parson fellow». Понимая, что должность клирика названа
условно, Уишоу выбирает слово «parson» («служитель церкви, пастор, духовное лицо»), а не «abbot» или «abbe». В связи с тем, что в
английском не так развита система флексий, переводчик был вынужден прибегнуть к дополнительным средствам – «little parson fellow»,
чтобы передать смысловой оттенок уменьшительного суффикса, однако он выпустил упоминание о возрасте, чем лишил портрет служителя
церкви важного штриха и сгладил степень дерзости Алексея Ивановича. Словосочетание «с морозом в физиономии», так емко характеризующее посредством описания внешности особенности характера персонажа, при переводе было утрачено. Фразу «мой аббат» переводчик
превращает в «my little friend» и «my little abbe friend», добавляя, таким
образом, намек на фамильярность со стороны Алексея Ивановича, которого не было у Достоевского. В римском посольстве герой ведет
себя настойчиво, но без наглости и вызова.
В оригинальном тексте автор обыгрывает разные значения глагола «плевать»: в начале истории с аббатом он использует этот глагол в прямом смысле («А затем уж часть французов перешла на мою
сторону, когда я им рассказал, как я хотел плюнуть в кофе монсиньора» [5. C. 306]), в конце – в переносном («Так знайте ж, что
мне наплевать на кофе вашего монсиньора!» [5. C. 307]). В первом
случае перевод трудностей не вызывает, во втором они связаны с
тем, что в английском языке нет аналогичной идиомы со словом
«spit» (плевать), означающей пренебрежение. В результате здесь
возникает искажение смысла: «…I shall go and spit in your monsi-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман Ф.М. Достоевского «Игрок» в переводе Ф. Дж. Уишоу
23
gnor’s coffee!» [7. P. 173] («…я пойду и плюну в кофе вашего монсиньора!» – перевод мой, А.Ш.). Возможно, переводчик не знал этой
идиомы русского языка или его ввело в заблуждение начало истории, где герой утверждает, что и в самом деле «хотел плюнуть в кофе монсиньора». При прочтении перевода складывается впечатление, что герой не просто настойчивый молодой человек, чье самолюбие задето неуважительным отношением служащего посольства,
но именно хам и грубиян.
Возмущенный таким поведением посетителя аббат самоотверженно защищает своего монсиньора: он «бросился к дверям и расставил крестом руки, показывая, что скорее умрет, чем меня пропустит» [5. C. 307]. «Расставленные крестом руки» – жест отчаяния в
попытке закрыть собой путь к кардиналу. В переводе руки аббата
оказываются скрещенными на груди («crossed his hands on his
bosom» [7. P. 173]). Эта интерпретация рисует совсем другую картину, такая поза более свойственна защищающему хозяина телохранителю, излучающему уверенность и силу, а не 50-летнему священнику, который поражен настойчивостью посетителя и во что бы то ни
стало намерен защитить своего патрона от его посягательств. Такие
неточности в переводе искажают образ главного героя. У Достоевского Алексей Иванович уязвлен неуважением аббатика к русским,
которое замечает и у французов, присутствующих на ужине, в связи
с чем (в тексте есть указание на то, что Алексей Иванович решил
разозлить француза) и начинает рассказ. У Уишоу главный герой
превращается в проходимца и хама, вся сила которого в способности
«наплевать в кофе» монсиньору.
Другой важный фрагмент первой главы – это разговор Алексея
Ивановича с Полиной, из которого становится ясно, что молодой
человек без памяти влюблен в падчерицу генерала, хотя с трудом
признается в этом даже себе, а его возлюбленная в долгах, как и все
генеральское семейство. Сцена не только выявляет характер отношений между Алексеем Ивановичем и Полиной, но и характеризует
весь круг действующих лиц, участвующих в реализации романного
конфликта, и выявляет человеческую сущность каждого. Мерилом
нравственности служит наследство московской тетки генерала Антониды Васильевны Тарасевичевой. Наследства (а значит, смерти
тетки) с нетерпением ждет генерал, потому что это позволит ему
жениться на хищной мадемуазель Бланш, сама Бланш, которую уст-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
24
А.О. Шатохина
раивает брак с генералом, если тот внезапно разбогатеет, и де-Грие,
который рассчитывает сорвать свой куш.
Ждет ли этой смерти Полина? В оригинале Полина не высказывает открыто претензий на наследство, но знает, что бабушка её
«любила» (именно в прошедшем времени, как будто та и в самом
деле уже умерла), и верит, что ей по завещанию тоже что-то достанется. В переводе Полина выглядит более расчетливой и корыстной,
чем в оригинале, так как Уишоу меняет структуру предложений в
диалоге:
Достоевский
Уишоу
Подстрочный
перевод
– Итак, здесь все в ожидании? – спросил я [5. C. 309].
«So that you are still living on hope, all of you?» I asked [7. P. 175].
«Так вы все еще живете надеждой, все вы?» – спросил я.
Словосочетание «здесь все» не указывает прямо на то, что Полина входит в число ожидающих кончины бабушки, тогда как местоимение «you» («вы»), употребленное переводчиком, не допускает
двоякого толкования. Причем такая замена произведена в нескольких предложениях подряд, не оставляя читателю никаких сомнений
в корыстных ожиданиях Полины.
В продолжение фрагмента впечатление усиливается.
Достоевский
Уишоу
Подстрочный
перевод
– И вы надеетесь? – спросил я.
– Ведь я ей вовсе не родня, я только генералова падчерица. [5.
C. 309].
– And do you hope it too?
– Why not? She is no relation of mine. I am only the general's stepdaughter [7. P. 175].
– И вы надеетесь тоже?
– Почему нет? (А что?) Она мне не родня. Я всего лишь падчерица генерала.
Переводчик правильно понимает, что Алексею Ивановичу важно
узнать, как к смерти бабушки относится его возлюбленная, поэтому
в переводе реплики Алексея Ивановича появляется усиливающее
этот оттенок наречие «too» («тоже»). Однако Уишоу неверно интерпретирует ответ Полины. У Достоевского она говорит «Ведь я ей
вовсе не родня, я только генералова падчерица», – подразумевая, что
бабушка не обязана ей ничего оставлять, но, наверное, оставит, по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман Ф.М. Достоевского «Игрок» в переводе Ф. Дж. Уишоу
25
тому что хорошо к ней относится. В переводе Уишоу девушка начинает свой ответ фразой: «Why not?» («Почему нет?/ А что?»), – и из
дальнейших объяснений следует, что она не считает такую надежду
постыдной, ведь бабушка ей не родственница.
Окончание разговора заслуживает отдельного внимания, в нем
Полина приказывает Алексею Ивановичу пойти на рулетку и играть
для неё, так как ей «деньги во что бы ни стало теперь нужны» [5.
C. 311]. У героя не возникает сомнений, он даже не пытается придумать другой способ добыть для неё деньги, но он должен помочь и
отправляется на рулетку.
Здесь внимание приковывает дважды употребленная автором
фраза «во что бы то ни стало», прозвучавшая сначала из уст Полины
и повторенная вслед за ней выполняющим приказ Алексеем Ивановичем. Деньги во что бы то ни стало нужны ей, а ему во что бы то
ни стало нужно их выиграть для неё. Это словосочетание, усиленное повтором, отражает суть отношений героев: Полина повелевает,
Алексей Иванович подчиняется. В переводе используется идиома
«at any cost» [7. P. 177] («любой ценой»), которая имеет очень близкое значение и коннотацию к исходному выражению. Однако переводчик убирает другой авторский повтор – слова «рулетка»: в начале отрывка она передана как «roulette-table» [7. P. 178], а в конце заменена на «gambling saloon» [7. P. 178] («игорный зал»). Присутствие навязчивой идеи при таком переводе сохраняется, но исчезает
ощущение пульсации, созданное в авторском тексте посредством
повтора. Также стоит отметить, что этот повтор позволяет «закольцевать» главу, в начале которой генерал предостерегал Алексея
Ивановича от игры («А то вы, пожалуй, их в воксал, на рулетку, поведете»).
В оригинальном тексте романа особую функцию выполняет деление текста на абзацы. Их длина позволяет отразить тонкости эмоционального восприятия событий главным героем, его внутренние
метания. Работая над переводом, Уишоу зачастую нечуток к авторским абзацам. Так, например, в самом начале первой главы переводчик по собственному почину отделяет красной строкой первое появление Полины Александровны, тем самым акцентирует его, предвосхищая ключевую роль этой героини в сюжете и особенное отношение к ней Алексея Ивановича. В некоторых случаях Уишоу объединяет два абзаца в один. Например, в конце первой главы раздумья
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
А.О. Шатохина
Алексея Ивановича о его чувствах к Полине прерываются мыслью о
том, что необходимо сей же момент идти на рулетку. Автор ставит
здесь многоточие и начинает новый абзац, показывая, что размышления героя резко, будто против его воли, переключаются с внутренней сферы на внешнюю. Переводчик же соединяет два абзаца в
один и заменяет многоточие точкой, снимая тем самым ощущение
недосказанности, незавершенности, создаваемое автором. Этот
фрагмент говорит о том, что Уишоу не всегда внимателен и к нюансам авторской пунктуации, которая в произведениях Достоевского
имеет особое значение, указывая без риторического объяснения на
смысловые особенности фрагментов.
Важную роль в дневнике играют многочисленные вкрапления на
французском языке, что обусловлено рядом причин: во-первых, несколько героев произведения – французы; во-вторых, представители
русского дворянства свободно владели этим языком, и русские фразы в их речи часто перемежались с французскими; в-третьих, герои
произведения находятся за границей и лишены возможности свободно пользоваться родным языком. Использование французского
позволяет автору воспроизвести типичное для русской аристократии
речевое поведение, которое само по себе подразумевает определенную степень отрыва от родной культуры, и усилить ощущение
чужбины.
В переводе французские реплики сохранены не полностью. Более прочих здесь важны русские слова во французской транслитерации «outchitel» и «la baboulinka». Первое отражает уничижительное отношение французов к Алексею Ивановичу, занимающему незначительную должность учителя, а второе показывает, с
каким нетерпением мадемуазель Бланш и де-Грие ждут смерти
генеральской тетки Антониды Васильевны Тарасевичевой. Определение «бабуленька» показывает, что француза и генерала не
волнует возможная смерть человека, их заботит та выгода, которую они могут из этого извлечь. «La baboulinka» становится своего рода метафорой, обозначающей вожделенное богатство, причем обогащенная уменьшительно-ласкательным суффиксом форма слова, традиционно выражающего теплые чувства, привязанность, заботу о старшей родственнице, в контексте романа противопоставлена смыслу, в котором слово употребляется французами.
За счет этого автор подчеркивает их алчную сущность и глубокую
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман Ф.М. Достоевского «Игрок» в переводе Ф. Дж. Уишоу
27
безнравственность, которая, однако, вовсе не коробит генерала. В
переводе Уишоу сохраняет слово «outchitel», но заменяет «la baboulinka» на «granny». Используя слово «granny», Уишоу снимает
авторское указание на корыстолюбие и бесчеловечную расчетливость героев, то есть искажает их образы. Франкоязычные диалоги в
переводе также переданы на английском.
Проведенный анализ работы Уишоу над переводом романа Достоевского «Игрок» позволяет утверждать, что, несмотря на трансформации, перед нами не пересказ, а перевод, так как Уишоу сохраняет композицию романа, сюжет, структуру глав и полноту их содержания. Неточности в переводе можно объяснить рядом причин.
Во-первых, за два года Уишоу выпустил семь переводов, что неминуемо сказалось на их качестве. Во-вторых, в конце XIX в. переводчики еще не пришли к осознанию необходимости сохранять особенности авторского стиля в переводе. В-третьих, работы Уишоу в
определенной степени отражают установки британского литературоведения того времени, согласно которым Достоевского было принято считать писателем-психологом со слабым стилем. Особое внимание переводчика к творчеству именно этого романиста позволяет
утверждать, что Уишоу не разделял мнение некоторых английских
критиков о «посредственности» таланта писателя, однако переводчик предсказуемо попытался сгладить «недостатки» авторского
стиля.
Литература
1. Leatherbarrow W.J. Introduction: Dostoevskii and Britain. // Dostoevskii and
Britain. – Oxford/ Providence, USA : Berg Publishers Limited, 1995. – P. 1–38.
2. The Oxford Guide to Literature in English Translation. Edited by Peter France. –
Oxford University Press, 2000. – 1364 p.
3. Живолупова Н.В. Игрок // Достоевский : Сочинения, письма, документы :
Словарь-справочник / сост. и науч. ред. Г.К. Щенников, Б.Н. Тихомиров. – СПб.,
2008. – С. 89–93. (Достоевский и русская культура).
4. Трубецкой Н.С. История. Культура. Язык / сост. В.М. Живова. – М. : Изд.
группа «Прогресс», 1995. 798 c.
5. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: канонические тексты / под.
ред. В.Н. Захарова. – Т. 6. – Петрозаводск : Изд-во Петрозавод. гос. ун-та, 2005. –
776 с.
6. Ельницкая Л.М. Хронотоп Рулетенбурга в романе Достоевского «Игрок» //
Достоевский и мировая культура. – СПб., 2007. – Альм. 23. – С. 16–23.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
А.О. Шатохина
7. Dostoevsky. The Family and the Gambler / Translated by Whishaw F.J. – London,
1887. – 318 p.
F.M. DOSTOEVSKY’S THE GAMBLER IN F.J WHISHAW’S TRANSLATION:
PRELIMINARY NOTES
Text. Book. Publishing. 2014, no. 2 (6), pp. 17–29.
Shatokhina Anastasiia O. Tomsk Polytechnic University (Tomsk, Russian Federation).
E-mail: shato3012@yandex.ru
Keywords: F.M. Dostoevsky, The Gambler, F.J. Whishaw, translation.
The first English translation of Dostoevsky’s The Gambler was released by writer
F.J Whishaw in 1987. Those days literary translation was on the stage of formation, Dostoevsky was regarded in Britain as a secondary figure among Russian writers, and his unconventional style was referred to the disadvantages. It is important to find out how these
circumstances influenced Whishaw’s work. We can get an insight of Whishaw’s concept
as a translator via comparative analysis of the first chapter of the original text and the
translation. It is important to pay attention to the following points: reproduction of the
symbolic meaning of the chronotope, metaphorical Russian lexical unites given in French
transliteration, as well as the accuracy of translation of the two fragments – the story in the
Roman embassy and the dialogue between Alexey Ivanovich and Polina.
Comparison of the original text and the translation elicited a number of inaccuracies.
The translator changed the name of the town from Roulettenbourg to Roulettenberg, interpreting the symbolic meaning of the novel space in his own way. Whishaw often translates
French lexical units, though they play the key role in creating the moral of the characters.
In the scenes describing the story in the Roman embassy and the dialogue of Alexey and
Polina there is a number of lexical inaccuracies which cause distortion of the heroes’ characters and their motives in translation.
To sum up we can say that Whishaw’s version is the translation (not the retelling or
loose translation) with a number of semantic inaccuracies taking away or shifting the author’s accents that distort the human nature of the heroes and the author’s intention. Despite his special attitude to Dostoevsky Whishaw still was not able to avoid the impact of
the British literary critics and writers and tried to make the style of the novel more suitable
for the reader accustomed to Victorian literature.
References
1. Leatherbarrow W.J. Dostoevskii and Britain. Oxford, Providence : Berg Publishers
Limited, 1995, pp. 1–38.
2. France P. (ed.) The Oxford Guide to Literature in English Translation. Oxford University Press, 2000. 1364 p.
3. Zhivolupova N.V. Igrok [The gambler]. In: Shchennikov G.K., Tikhomirov B.N.
Dostoevskiy: Sochineniya, pis'ma, dokumenty. Slovar' – spravochnik [Dostoevsky. Works,
letters. Documents. A glossary]. St. Petersburg : Pushkinskiy Dom Publ., 2008, pp. 89–93.
4. Trubetskoy N.S. Istoriya. Kul'tura. Yazyk [History. Culture. Language]. Moscow:
Progress Publ., 1995. 798 p.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роман Ф.М. Достоевского «Игрок» в переводе Ф. Дж. Уишоу
29
5. Dostoevskiy F.M. Polnoe sobranie sochineniy. Kanonicheskie teksty [The complete
works. The canonical text]. Petrozavodsk: Petrozavodsk State University Publ., 2005.
776 p.
6. El'nitskaya L.M. Khronotop Ruletenburga v romane Dostoevskogo “Igrok” [The
chronotope of Ruletenburg in the novel by Dostoevsky “The Gambler”]. In: Dostoevskiy i
mirovaya kul'tura [Dostoevsky and world culture]. St. Petersburg, 2007. Almanac no. 23,
pp. 16–23.
7. Dostoevsky. The Family and the Gambler. Translated by F.J. Whishaw. London,
1887. 318 p.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 792.54
T. Alexander
TOO RUSSIAN FOR BRITISH EARS: LA VITA PER LO CZAR
AT COVENT GARDEN, 1887
This article explores how British concerns over the state of their own national music,
in combination with Russo-British political tensions, impacted the reception of A Life
for the Tsar. Explanations are offered as to why the opera reached the stage; why its
success was so short-lived; and what, if not exoticism, drew directors and audiences
(albeit briefly) to the performances.
Key words: A Life for the Tsar, Russo-British relations, reception, opera.
A
t the turn of the twentieth century, Britain was caught up in a
wave of veritable Russomania1. There were exhibitions of Russian art; numerous first translations of Russian novels; successful premieres of music by Russian composers; and, in 1911, Russian fever hit
the stage when Sergei Diaghilev brought his famous Saisons Russes to
London for the first time. British ballet dancers even started changing
their names to Russian ones: Lillian Alicia Marks became Alicia Markova; Sydney Healy-Kay became Anton Dolin. As argued first and foremost by Richard Taruskin, the legacy of Diaghilev has lingered ever
since, leading Russian music to be marketed, analysed and enjoyed in
Britain on the basis of its supposed unique Russian qualities2. And yet,
there was a time when being Russian was not so attractive to British audiences. The first operas by Russian composers to be staged in Britain –
Anton Rubinstein’s Demon and Glinka’s A Life for the Tsar in 1881 and
1887 – were, in fact, Italianised to become Il Demonio and La Vita per lo
Czar (see Appendix). While both met with enthusiastic audiences on their
first nights, their runs were short; neither opera entered the repertoire.
And rather than expressing intrigue into an exotic Other, critics com-
1
See [1. P. 37]. Donald Davie argues that ‘the awakening of the Anglo-Saxon people to
Russian literature’ occurred ‘between 1885 and 1920’ (“Mr Tolstoy, I Presume?” [2. P. 276]).
The Oxford Guide to Literature in English Translation dates the ‘awakening’ of Britain to Russian literature’ to 1880 [3. P. 582].
2
Since first discussing this in his seminal Defining Russia Musically [4. P. XI–XVIII] Taruskin
has coined the term ‘Diaghilevshchina’ to describe this phenomenon of marketing Russia as exotic or
barbaric to the West. See his Stravinsky and the Russian traditions: A Biography of works through
Mavra [5. P. 1016] and ‘Non-Nationalists and Other Nationalists’ [6. P. 143–144].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
La Vita per lo Czar at Covent Garden, 1887
31
monly reasoned that these operas were somehow ‘too Russian’ for British
ears1.
The past few decades have seen explorations of the role of the arts in
nation-building in the nineteenth century become widespread2. This has
been followed more recently by transnational investigations into what one
nation’s responses to another might say about the hosts: nation-building,
after all, emerges not only by constructing one’s own desired traits, but
also by delimitating others’3. So far, the field of Russo-British cultural
relations has been dominated by literary and historical studies. As these
have shown, British interest in Russian culture first developed in the face
of conflict; during the Crimean War the British began to consume Russian literature in the hope of learning more about the enemy. Tensions
continued, as did the dissemination of Russian literature in Britain, into
the 1880s as the two countries came into close proximity amidst colonial
expansion in Central Asia4. Little has been said of the British reception of
Russian opera, particularly performances which predated the 1890s boom
in interest in all-things-Russian5. And yet, it is here that the concept of
delimitation in the process of nation-building becomes most pointedly
apparent. In the 1880s, British music critics were becoming increasingly
anxious about London’s opera scene: foreign performers and repertoire
dominated the theatres, and British composers seemed yet to cultivate
a distinct national voice. Not only would the appearance of A Life for the
Tsar remind critics of the continuing cosmopolitanism of London’s music
scene, but they also demonstrated that a country, deemed politically and
culturally inferior, was in possession of a thriving musical tradition. Thus,
as well as uncovering the details of a little-known early encounter with
Russian opera in Britain, in this article, I explore how British concerns
over the state of their own national music, in combination with Russo1
Though ‘England/English’ was more generally used in criticism of this time, I will use
Britain/British because the chapter includes performances in Scotland and Wales.
2
Including many in relation to music in Russia [7–8].
3
Of music see, for instance: [9].
4
See: [10. P. 5].
5
Philip Ross Bullock’s Rosa Newmarch and Russian Music in Late Nineteenth and Early
Twentieth-century England [11] and Gareth James Thomas’ The Impact of Russian Music in
England 1893–1929 [12] both begin from the 1890s. Anthony Cross has also written on the
reception of Russian music in Britain in the late–18th and early–19th centuries: ‘The Early British Acquaintance with Russian Popular Song and Music’ [13], ‘The 18th–Century Russian Theatre through British Eyes’ [14] and ‘A Royal Blue-Stocking: Catherine’s Early Reputation in
England as an Authoress’ [15].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
T. Alexander
British political tensions, impacted the reception of A Life for the Tsar. In
so doing, I offer explanations as to why the opera reached the stage; why
its success was so short-lived; and what, if not exoticism, drew directors
and audiences (albeit briefly) to the performances.
An Opera for the Jubilee
A Life for the Tsar was first performed in Britain on 12 July 1887
during a season of the Royal Italian Opera at Covent Garden. An opera
known as the cornerstone of the Russian opera repertoire, by a composer
considered the father of Russian music, may seem a strange choice, considering that this was the summer of Queen Victoria’s Golden Jubilee,
and that Russo-British relations were strained. The only other Russian
opera to appear at Covent Garden had been Rubinstein’s Demon, conducted by the composer himself, then a world-renowned celebrity pianist.
Though Demon played to a full and enthusiastic house on its first night,
without Rubinstein, interest dwindled and the opera was dropped after
four performances, never to be seen on London’s main opera stage again.
There were no celebrities to justify a production of A Life for the Tsar,
however. The opera reached London through the contacts of Covent Garden’s new manager, Antonio Lago (1829–1902). Since the 1870s, Lago
had spent the summer seasons in London and the winters working as an
impresario in St Petersburg, where the wealthy opera industry offered
lucrative financial rewards to visiting musicians [16. 123–125]. The familiarity with the Russian repertoire which these trips brought enabled
Lago to also preside over the next Russian opera premiere in Britain,
Yevgeny Onegin, in 1892. A Life for the Tsar’s conductor Enrico
Bevignani, who had conducted Demon at Covent Garden in 1881, had
experience in Russia too, having worked at the Mariinksy in St Petersburg and the Bolshoi in Moscow from 1874–1881, where he had often
conducted Demon. Although many critics would declare that A Life for
the Tsar was representative of an alien musical tradition, therefore, the
very circumstances of its London appearance demonstrate that the two
countries enjoyed a host of cultural interconnections.
By 1887, A Life for the Tsar was relatively well known in Britain,
both by reputation and through extracts played in concert halls. Information about the opera had been conveyed to Britain soon after its Russian
premiere in the form of travel reports from British visitors. Elizabeth
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
La Vita per lo Czar at Covent Garden, 1887
33
Rigby’s Letters from the Shores of the Baltic in 1839 and Henry Sutherland Edwards’ The Russians at Home (1859), for instance, both made
reference to the opera1. In 1860, orchestral extracts and arias from A Life
began to appear in London concert halls following their introduction at St
James Hall under Prince Yury Golitsїn2. As A Life for the Tsar began to
spread to theatres outside of Russia in the 1860s and ’70s, further attention was drawn to the opera. The non-Russian premiere in Prague in 1867
was barely mentioned in the British press, but stagings in Milan (1874),
Hannover (1878) and Nice (1879) all generated considerable interest. The
opera’s reputation was such that Francis Hueffer, the leading music critic
for The Times, could report in 1887 that ‘La Vita per lo Czar is one of
those operas about which every one [sic] has heard a great deal and which
very few people outside Russia have heard’ [18].
However, it was not enough that Lago or the public had some knowledge of the opera to make it a success. In the Jubilee year, it was imperative that an institution bearing a royal title, such as the Royal Italian Opera, gave performances that showed both the British public and the numerous international visitors attending the celebrations that London’s
opera industry was thriving. ‘Progress’ was the catchword of 1887;
newspapers and commemorative books brimmed with glowing reports of
national developments made in the past fifty years3. The unprecedentedly
grand and public Jubilee celebrations, however, betrayed anxieties over
the need to revive public faith in an increasingly impotent monarchy and
an Empire in financial crisis. Since Prince Albert’s death in 1861, Queen
Victoria had withdrawn from public life and refused to take an active part
in government4. The Empire, furthermore, had been weakened by recent
events, such as the first Boer War of 1880-1 and the on-going Great Depression (1873–1896). Britain’s economic strength was threatened by the
growing industrial power of Germany since its unification in 1871, and of
1
Edwards’ writings on Russia were first printed in National Magazine, January, 1859, then
as a book in 1861. Apparently, it was not on at the theatre so he saw Verstovsky’s Askold’s
Tomb instead [17. P. 190–191].
2
These first concerts included the Trio, Mazurka, Overture, Polonaise and Finale. The
Polonaise and Chorus from Act II had become a particularly popular concert piece across the
British Isles by 1887, and was published in numerous collections and arrangements.
3
This included musical literature. In that year, for instance, Hueffer’s Half a Century of
Music in England, 1837–1887 was published.
4
See: [19–20].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
T. Alexander
34
America, which was a further point of concern due to worrying levels of
British emigration there.
Just as the grandeur of the Jubilee celebrations asserted Britain’s
power when it was waning, opera impresarios sought to reinstate the
strength of the Italian Opera in a time of crisis. Before Albert’s death,
Victoria had been a regular attendee of opera, leading large numbers of
wealthy patrons to follow her example. In her absence, and with the fading political and economic strength of the aristocracy, London’s opera
industry had fallen into decline. Therefore, ‘“in the year of Her Most
Gracious Majesty’s jubilee”’, declared one theatre director, Augustus
Harris, it was imperative ‘“to revive the past glories of Italian Opera”’1.
Italian Opera was produced on a grander scale than ever before. Five different Royal Italian Opera seasons ran at three different theatres: Covent
Garden, Drury Lane and Her Majesty’s. Reflecting the Jubilee rhetoric of
progress, one critic announced that it was ‘one of the longest and most
extraordinary opera seasons in living memory’ [22]. A Life for the Tsar
was given an extravagant production with the best singers of the day to
ensure a fashionable turnout and to cultivate the image of a prosperous
industry. Though there were only two performances, the opera, advertisements and critics’ reports inform us, was ‘handsomely costumed and
beautifully mounted’[23] with new specially created sets and costumes
based on designs from St Petersburg. One of the leading sopranos of the
day, Emma Albani, was engaged in the principal soprano role of Antonida. Though Albani’s old-fashioned, Italianate, florid style of singing
received some complaints (Hueffer remarked that she ‘yielded to her besetting sin of giving to a high B flat, in reality a semiquaver, the value of
at least a minim’ [24] during her opening Cavatina), this would have further awakened feelings of a revival of Italian Opera’s golden years. It is
clear that her presence was one of the main attractions; the second performance was even advertised as her benefit performance, despite her
minimal role in the opera
Lago also ensured that his premiere drew crowds by fixing a celebrity
royal in the audience. Fittingly, his choice was the Duchess of Edinburgh,
the daughter of Tsar Alexander II who had married Queen Victoria’s second son, Alfred, in 1874. Though Britain and Russia were at peace, recent events had made this somewhat tenuous. Just two years before, war
1
Harris’s announcement in The Times quoted in [21].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
La Vita per lo Czar at Covent Garden, 1887
35
had almost broken out when Russia made movements into Afghan lands
towards the village of Panjdeh, drawing treacherously close to British
territory in India. Sat on prominent display in the royal box with the Russian ambassador, the Russian Duchess of Edinburgh thus not only helped
attract audiences hoping to rub shoulders with a royal celebrity, but also
reinforced the Jubilee rhetoric of national achievement by reminding the
public of past friendship and present peace with one of Britain’s greatest
rivals.
In a further attempt to consolidate this Russian national opera with
a potentially hostile British audience, the patriotic language of A Life for
the Tsar’s libretto was greatly watered down. The numerous references
made by the chorus in the first act to dying for the Tsar, for instance,
were replaced with references to dying for the nation, evoking a more
suitable brand of patriotism:
1836
I do not fear death!
I’ll die for the Tsar, for Rus’!
Peace in the damp earth,
Honour in my native land,
Glory be to me in Holy Rus’!
1887 translation
Those die happy deaths,
Who for their nation fight!
‘Tis only on our native soil
Peace and honour can be found;
For it, our blood we all would shed1.
Where ‘peace’ and ‘soil’ in the original refer to a martyr lying in
a grave, in the English translation, this is altered to happiness on (not in)
one’s native soil. Dying for the Tsar and ‘Holy Rus’’ is replaced with
fighting for the ‘nation’ and ‘native’ land.
The deifying imagery often used to describe the Tsar in the opera was
also diluted. Continuing in the first Act, a passage comparing the Tsar to
the sun was replaced with indications of his ability to bring political harmony:
Who’s as bright as the sun?
Who’s as fiery as the sun?
Mikhail Fyodorovich!’
[…]
‘The Lord is granting us a Tsar […]
God has placed him on the throne,
He will be Tsar!
In whom can our country find hope?
On whom can we safely rely?
“Prince Michael”!’
[…]
The elected, unconquered Czar […]
He is the elect one, sent to us by Heaven;
To him let us swear obedience and love!
1
The English translation was given in the programme book alongside the Italian [25]. The
Italian version was by Alexandra Gortschakova and ‘C. Ferrari’, and had been used for the Milan
premiere in 1874. The English translation was by Henry Hersee. Northcott Collection, British
Library.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
T. Alexander
In the translation, such references to the people’s ‘election’ of the
Tsar frequently replace allusions to his dynastic rights, creating a rather
less autocratic Tsar than in the original.
The greatest change, however, was the removal of the final Act: the
coronation scene. The opera ended instead with Susanin lying murdered
on the stage with a backdrop depicting the Kremlin and the ‘Slavs’ya’
chorus in praise of the Tsar being sung from behind the scenes. According to the programme book, this disclosed ‘the vision beheld, with the eye
of faith, by the dying patriot’. By ending with Susanin’s death, the plot
assumed the shape of a more traditional tragic opera. This shift in focus
away from the Tsar and onto Susanin was also more palatable for a season celebrating the Queen’s Jubilee. For the second and final performance, and the last night of the season, a more extravagant finale was
added, in which a hero alternative to the Tsar or to Susanin was presented
and the praises of a different monarch sung. As was tradition, the final
performance of the season concluded with a rendition of ‘God Save the
Queen’ by the whole cast. Covent Garden’s matriarch, Albani, took to the
stage, now in evening dress, to sing the verses and take the final bow1.
This was not an entertainment designed to embrace the Russian repertoire, but to promote faith in the Royal Italian Opera at a time of doubt
both for royalty and Italian Opera.
A Life for the Tsar, Nationalness and the English Musical
Renaissance
Glinka’s nationality, therefore, was neither a selling point nor a motivation for either production, but a potential barrier that required delicate
treatment by the director. The reviews show further that the concept of
experiencing the music of a supposedly distant culture was not an attraction in the realm of serious opera. From the late 1870s, a new generation
of influential critics, including Herman Klein, Joseph Bennett and Francis
Hueffer, emerged and fostered a new, professionalised, in-depth approach
to music criticism. Some of these leading critics, the self-proclaimed
1
Clara Gye recalled the change of dress and numerous bouquets awarded to Albani after
the performance in her diary on 16 July 1887 (ROH Archive). Many reviews commented that,
unusually for an opera, especially such a long one as A Life for the Tsar, most of the audience
stayed until the very end in order to see this finale.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
La Vita per lo Czar at Covent Garden, 1887
37
‘watchmen of music’1, proclaimed that the 1880s were a time of ‘English
Musical Renaissance’. Their goal was the reinvigoration of national musical life, fighting the indictment that Britain was a ‘Land ohne Musik’,
through the support of native composers and the improvement of musical
institutions, including opera2. Many argued that, like concert halls, the
opera house should become a place of modest, hallowed appreciation of
composers, rather than a social event or a platform for singers, and, even
more importantly, a venue exhibiting ‘a splendidly like-minded society
without serious rifts of class or political interest’ [27. P. 102]. What went
on at the opera house, therefore, became a matter of national import.
The reputation of Glinka’s A Life for the Tsar as a national figurehead opera was well established in Britain by 1887. From the earliest international reports, it had been suggested that the opera’s national significance and content rendered it unperformable abroad. A letter to the
French journal La France Musicale from the French composer Adolphe
Adam, translated and printed in the Athenaeum in 1840, read:
As a work of general interest, [A Life for the Tsar] must be pronounced a failure. It is written entirely in the style of the Russian national airs, which are nearly all in the minor key, and of a vague and
melancholy rhythm […] Its success in any other country would be more
than doubtful [28].
However, the argument that Russian culture was incomprehensible
to outsiders was fostered equally vehemently in Russia, though to alternative ends3. In the weeks preceding A Life for the Tsar’s British premiere, The Musical World published César Cui’s writings on the opera
from La Musique en Russie in which he affirmed that: ‘no other nation
can take such an interest in this opera as the Russians’4 [29]. Preparatory
articles such as these provided useful sources for opera critics (required
to complete reviews in time for the morning press after attending operas
1
This phrase was coined by Bennett, see: [26. P. 1].
This movement is often dated either from the premiere of Parry’s Prometheus Unbound in
1880 or the opening of the Royal College of Music by George Grove in 1882.
3
Distinguishing Russian culture from that of the West was the basis, for instance of mythmaking surrounding the Mighty Handful. See, for earlier manifestations of such rhetoric: [7.
P. 40].
4
Hueffer’s review in The Times, 13 July 1887, explicitly mentioned using this article as
a source, writing about the opinions of ‘M.Cæsar Cui, himself a Russian composer of note’ [18].
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
T. Alexander
38
that often finished after midnight). Cui’s remarks thus reappeared in corrupted form in a multitude of reviews, as below:
[A Life for the Tsar] is essentially fitted for Russian audiences and
no other. The music is tuneful enough, and at times vastly clever; but it is
too intensely Russian to hold you amused for upwards of three hours
[…] All that the characters do is to deliver Russian stump oratorios,
breathe Russian patriotism, offer up Russian prayers, and warble Russian
melodies. […] I cannot wax enthusiastic about this kind of thing. As well
I might be expected to make a dinner off Russian caviare [sic], or enjoy
myself analysing Russian tallow [30].
The critic’s comparison of A Life for the Tsar to caviar and tallow,
two Russian luxury imports, points to a further problem these operas
posed for critics of the 1880s. Like these imports, the opera was not only
deemed unnecessarily lavish, but also presented an unwelcome rival to
native produce. As with Demon, despite widespread comments that A Life
did not digress far from Italian and German models1, many reviewers still
concluded that the opera was ‘too Russian’ to ever become part of the
canon. The critic for the Dramatic Review wrote, for example, ‘La Vita
per lo Czar […] teems with Russian national airs – which may be very
sweet in Russian ears, but which cannot much interest us’ [32], and in the
Morning Post, we read ‘the interest depends solely on national tunes
about which the cosmopolitan public care little’ [33].
For others, aversion to the opera on political grounds was stated more
explicitly. For instance, the critic for the society magazine Life wrote that
‘perhaps it would have been all the better if the Poles had given [the Tsar]
his quietus for ever and aye’ [34]. Russian tsardom had long been vilified
in Britain, but more recently Alexander III’s repressive policies in Russian Poland had received especial criticism. One critic consequently declared that it was difficult to imagine, let alone feel sympathy for, ‘a Czar
in danger from bloodthirsty and oppressive Poles’ [35]. Any potential for
escapist exoticism, therefore, was drastically reduced by the real-life
situation brought to the fore by the opera’s plot; a situation which merely
served to reinforce disapproval towards Russia.
1
For detailed discussion of Glinka’s Italian influences in A Life for the Tsar, see: [31].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
La Vita per lo Czar at Covent Garden, 1887
39
The Attractions of National Opera
But, though being Russian was not necessarily an attractive prospect,
for the advocates of the so-called English Musical Renaissance, cultivating a national musical voice was a respectable practice. The critic for the
London Figaro, for instance, commented (in something of a backhanded
compliment) that opera goers would ‘doubtless be willing to forgive
much’ in A Life for the Tsar because it had been written to ‘found a national style of art’ [36]. The idea that A Life presented a new genre, ‘national opera’, also meant that Lago received praise for providing a ‘welcome relief from the routine of hackneyed opera’1. In the years since
1881, composers deemed nationally representative, especially Dvořák
and Grieg2, had become increasingly popular in concert halls. Russian
composers had also become more familiar to concert goers by 1887. In
1886, Rubinstein had included Russian composers (apart from himself),
such as Lyadov, Balakirev, Cui and Rimsky-Korsakov, in his recitals for
the first time3. Therefore, to many critics, Lago’s production of A Life
catered to the cultural elite: to the middle class concert goers who were
developing a taste for ‘national’ music.
The leading music journals, the Musical Times and Musical World,
showed their support for A Life for the Tsar by printing new, lengthy articles on Glinka that year4. The Musical World, then edited by Hueffer,
printed extracts from Cui’s La Musique en Russie and Bennett wrote
a new preparatory article for his series ‘The Great Composers’ in the Musical Times. Bennett’s article was the first ever published in Britain on
Glinka that was not a translation from German or French, though it relied
1
Stated in advance of the performance [37].
Dvořák’s Slavonic Dances had been popular in Britain since 1879. His first big success in
Britain was the Stabat Mater in 1883. This led to invitations from the London Philharmonic
Society, and from Novello to compose an oratorio for the Birmingham Festival. Dvořák went on
to make 9 tours to Britain and received 5 commissions (See: [38–39]).
Grieg’s A minor piano concerto had been popular since the 1870s and he was invited to
perform in Britain in 1880, 1883, 1884, 1886 and 1887 by various London musical societies. He
turned them down until 1888 when he made his first visit. See: [40].
3
Other composers included Nikolai Rubinstein, Tchaikovsky and Glinka. These concerts
also included Chopin, showing that he was still counted among Russian composers, or as a representative of the Russian or Slavic style.
4
The Magazine of Music also printed an article giving a detailed run-through of the opera
including musical examples. This was followed by a print of the Cracovienne arranged for piano
[41].
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
T. Alexander
40
heavily on an article by the French critic, Octave Fouque, that had first
been translated in the Musical World in 18801. Bennett’s version makes
few additions, but, when it does, these are often either didactic interjections on the virtues of writing national music or embellishments that reshape Glinka’s story into something reminiscent of Britain’s own search
for national opera.
Bennett begins by reporting that Glinka was ‘the most national of
composers; the founder of a Russian school, and the initiator of an artistic
development which may, and probably will, exercise an immense influence upon music in general’ [42]. As a staunch champion of the English
Musical Renaissance, Bennett makes it clear that Glinka’s significance is
bound up with his position as a national figurehead, regardless of which
nation he represents. The ‘artistic development’ to which he refers is the
quest for a national voice. His article thus presents Glinka as a glowing
example for contemporary British composers, arguing that:
[in contemplating] a lyric drama having a Russian subject, written in
the Russian language, and composed in a Russian spirit and style […] the
young musician was unquestionably right […] right in principle as well
as justified in result […] We would that the gifted youth of all nations
were as faithful as Glinka in a matter so vitally important [43].
Bennett had already been prophesising that Slavic music was the
‘music of the future’2 since Dvořák’s phenomenal rise in popularity after
the premiere of his Stabat Mater in 1883. In 1884, Bennett declared in
another Musical Times article: ‘What nation, it may curiously be asked,
will succeed to the pre-eminence of Germany? […] The issues lies, I am
disposed to think, with two races, the Sclavonic and the Anglo-Saxon’3.
1
Originally published in Ménestrel from August-December 1879. Fouque cited Stasov and
Laroche’s biographies of Glinka of 1858 and 1868 as his two main sources, as well as Gustave
Bertrand’s Les Nationalités Musicales and Cui’s series of articles on ‘La Musique en Russie’
which had begun in 1878 and continued into 1880 in Revue et Gazette Musicale de Paris.
2
He wrote numerous articles on the subject. See [44. P. 254, 256], [45] among many
others.
3
The reasons for this change of heart become apparent towards the end of the article when
Bennett heaps especial praise on Dvořák as a ‘luminary of meaning in the present musical firmament.’ However, Bennett remained scathing of Russia, as hinted at in his Glinka biography
(1887). Bennett’s retelling of Fouque’s biography adds insertions that betray his less than enthusiastic position towards Russia. For example, he describes Glinka as ‘one brought up upon the
uninteresting plains, and amid the forbidding physical conditions of Russia’.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
La Vita per lo Czar at Covent Garden, 1887
41
His endorsement of Dvořák and Glinka – of new national voices – therefore, was made to generate faith in British composers.
However, on attending the premiere, Bennett found that A Life for the
Tsar failed to match his expectations for national opera. As a result, his
review for The Daily Telegraph was one of the most scathing of the lot.
Bennett lamented that Glinka ‘shrank from’ the invention of ‘a lyric
drama altogether new in structure and character’ [46], the like of which
he had foreseen in January. Furthermore, rather than being ‘Russian in
style and spirit’, he discovered that there was ‘nothing specially Russian
in “Life for the Tsar”’ [46]. Worse still, the opera was highly Italianate.
William Barrett, who, like Bennett, was a regular critic of London’s Italian Opera scene, shared in his disapproval. Barrett wrote that:
[Glinka’s] method of scoring, and the construction of the ensemble
are of the dilettante fashion in vogue at the time the opera was written
[…] there is a sense of anachronism surrounding the whole [47].
Barrett was then the editor of The Musical Times and so would have
approved Bennett’s placement of Glinka in the ‘Great Composers’ series
that year. However, both critics revoked the accolade of genius in their
reviews; Barrett wrote that the opera ‘leaves no impression’ of ‘greatness’ [47] and Bennett repeatedly referred to him as an ‘amateur’ and a
‘novice’ [46].
Even with the watered-down libretto, Bennett found fault with the
opera’s ‘outbursts of patriotism that take place every few minutes’ and
‘bore the public by the obtrusiveness of local feeling’ [46]. Glinka had
written A Life for the Tsar in propagation of Nicholas I’s doctrine of Official Nationality - autocracy, orthodoxy and narodnost’. It was this that
won the opera court support in Russia in 1836, enabling its repertory and
national status. However, Susanin’s display of ‘dog-like fidelity’ to a future tsar he had never met, as it was described by the critic for the Weekly
Dispatch [48], did not match Bennett’s hopes for a national opera that
would ennoble and empower the people. And indeed, the same had already been argued in Russia; even Vladimir Stasov was embarrassed by
what he called Susanin’s ‘canine’ submission and ‘henlike’ stupidity1.
1
Quoted in: [4. P. 38].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
T. Alexander
A Life for the Tsar’s reputation as a Russian musical monument thus
meant that it became subject to a set of 1880s markers for the ideal ‘national opera’ – autochthonous music devoid of foreign influence, political
values in keeping with post-1848 nationalism – markers which an opera
of the 1830s was inevitably unable to reach.
Other critics, however, kept faith in A Life for the Tsar’s position as
a worthy example of national opera. Two of the most influential critics of
this opinion were Hueffer and J.A.Fuller-Maitland of The Times and
Manchester Guardian. Both regularly argued that opera impresarios
needed to move away from the hackneyed repertoire, particularly Italian
opera, and support serious, modern works, particularly those of Wagner.
Thus, Maitland compared the final scene of A Life, which he called ‘the
work of a great genius’ [49], to the finale to Beethoven’s Fifth Symphony, indicating that the opera would speak to a cultivated, Germanic
audience, rather than the usual socialite crowds found at Covent Garden.
Hueffer found merit principally in Glinka’s ‘mastery of orchestration,
combined with great contrapuntal skill’ and defended the mix of Italian,
German and Russian styles by writing that ‘the star of Wagner had not
yet arisen’1 [18]. In continuation of the opera’s more ‘Germanic’ moments, Fuller-Maitland and Hueffer also noted with a tone of pride that
‘as a rare incident in the annals of opera […] a fugal chorus in the first act
was unanimously re-demanded’ [18] when normally such an accolade
was reserved for arias. This highlighted their belief that an opera such as
this could draw ‘inquisitive amateurs’ to the opera; the kind of audience
that it was hoped would come to fill London’s opera houses, making the
opera an institution representative of the nation, not just of the monied
elite.
Such moralistic cultural ideals were seen out, once again, through
Albani’s involvement. Though still a popular soprano, Albani was not the
young, glamorous prima donna she had once been2. The Musical World
described her as ‘matronly in appearance’ [50] and possessing a ‘womanly sweetness and modesty’ [51] which made her unsuited to parts such
as Violetta in La Traviata. Descriptions like this aligned her with Queen
1
Interestingly, Hueffer’s review compared the story of the Tsar being in hiding to that of
‘King Alfred […] before the conquering Danes’ showing a very different take to those who were
outraged by the subject matter.
2
In 1887, she had reached the grand old age of 30. Considering that she made her Covent
Garden debut at the age of 15 in 1872, however, this was comparatively old.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
La Vita per lo Czar at Covent Garden, 1887
43
Victoria in the Jubilee year, who refused to wear a crown and dressed in
plain black even amidst the grand pomp of the celebrations. The part of
the demurely attired Antonida, a faithful fiancée and daughter, was wellsuited to a soprano representing this late-Victorian feminine ideal and
was a welcome contrast, one critic remarked, to the ‘revolting and nonsensical’ characters and stories in such Italian operas as Rigoletto, Lucia
and Don Giovanni [52]. Glinka’s A Life for the Tsar may have been representative of a distrusted nation - but at least it was not Italian. And
though the opera did display Italian operatic traits, critics such as Hueffer
and Fuller-Maitland could off-set these with affirmations of Germanism,
indicating that, even if the opera’s future position on the British stage was
doubtful, it could demand respect as an example of something more cerebral, more wholesome and more nationally distinct, than Italian opera.
Conclusion
Being Russian, therefore, was not always so marketable in Britain: at
least not at Covent Garden. Neither, however, was it the sole hindrance to
longer-term endorsement. A combination of national prejudice, insecurities about native opera and the conservative nature of the opera industry
all worked to keep Russian opera on the side-lines. The responses of such
critics as Hueffer and Fuller-Maitland do show evidence of increasing
faith in Russian composers, even if this was based on seeking out evidence of Germanism in place of Italian formulaic, even immoral, opera.
The premiere of A Life for the Tsar thus falls into an interim period for
Russian opera in Britain; a time when Russian composers were sufficiently acknowledged to be staged, but when their entitlement to these
stagings remained, for many, in doubt. It would be in the concert hall, in
emerging socialist groups, in literary circles, that the negative connotations of Russia’s supposed otherness would gradually be flipped around;
where the term barbarism would be used to mean freedom from the failings of the West; where the use of folksong would be praised as speaking
to the masses; and where difference would mean fresh innovation and
modernity. It was only once these arguments had become widespread at
the beginning of the next century that Diaghilev would be able to sell his
version of Russia, and that Russian opera begin to secure its place on the
British stage.
Opera
Demon
Rubinstein
Life for the
Tsar Glinka
Date
21, 25, 30
June,
15
July, 1881
12, 16 July,
1887
Italian
(trans.
Aleksandra
GorchakovaSantagano
and
C.Ferrari)
(English trans. Henry
Hersee)
Royal Italian Opera
Covent Garden
Company and Venue
Royal Italian Opera
Covent Garden
People
Director Ernest Gye
Conductor Anton Rubinstein, Enrico Bevignani
Cast
Demon: Jean Lassalle
Tamara: Emma Albani
Angel of Light: Zelia Trebelli
Prince Sinodal: Marini
Prince Gudal: Jean de Reszke
Servant to Sinodal: Silvestri
Tamara’s Nurse: Ghiotti
Director Antonio Lago
Conductor Enrico Bevignani
Cast
Susanin: Jules Devoyod
Antonida: Emma Albani
Vanya: Sofia Scalchi
Sobinin: Julian Gayarre
Commander of the Polish detachment: Ughetti
Timeline of Russian opera in Britain, 1881–1892
Language
Italian
(trans.
Giuseppe Vacotti)
(English trans. Joseph
Pittman)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Life for the
Tsar Glinka
Demon
Rubinstein
Mazeppa
Tchaikovsk
y
Tchaikovsk
y Eugene
Onegin
2
July-4
November,
1888
17, 20, 21,
24, 26, 28,
31 October
1892
English (trans. Henry
and
Margaret
Sutherland Edwards)
Russian
Royal Italian Opera,
Olympic Theatre, London
Russian Opera Company
Comedy Theatre, Manchester.
Grand Theatre, Birmingham.
Theatre Royal, Huddersfield.
Alexandra Theatre, Liverpool.
Grand Theatre, Nottingham.
Grand Theatre, Cardiff.
Jodrell Theatre, London.
Director Vladimir Lubimov, Alexander
Alexandrov
Administrator Bogatirov, Mikahil Perlov
Stage Managers Grigory Gordiyev and Mikhail
Deminukov
Conductor Giuseppe Truffi
Cast
Soprano (Tamara, Antonida, Maria):
Mathilde Wieber, Ekaterina Yanovskaya,
Liarionova, Ivanova
Mezzo sporano (Vanya, Tamara’s Nurse, Angel
of Light, Lyubov) Gordieva, Olga Puskova
Tenor (Prince Sinodal, Sobinin, Andrey):
Bogatirov, Yumaschev
Baritones (Demon, Mazeppa) : Vinogradov,
Vladimir Lubimov, Joachim Tartakov
Bass
(Prince
Gudal,
Susanin,Kochubey):Alexander Liarov, Weisshov
Director Antonio Lago
Conductor Henry Wood
Cast
Tatyana: Fanny Moody
Onegin: Eugene Oudin
Olga: Lily Moody
Lensky: Iver Mackay, Edwin Wareham
Nurse: Sviatlovsky
Gremin: Charles Manners
Triquet: James Appleton
Larina: Selma
Captain : George Tate
Zaretsky: James Appleton
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
46
T. Alexander
References
1. Slatter J. Bears in the lion’s den: The figure of the Russian Revolutionary Emigrant
in English fiction, 1880–1914. Slavonic and Eastern European Review, 1999, vol. 77, no.1.
2. Davie D. Slavic Excursions: Essays on Russian and Polish Literature. Manchester:
Carcanet Press Ltd., 1990. 312 p.
3. The Oxford Guide to Literature in English Translation. Oxford, 2000.
4. Taruskin R. Defining Russia musically. Princeton: Princeton University Press,
1997. 561 p .
5. Taruskin R. Stravinsky and the Russian traditions: A Biography of works through
Mavra. University of California Press, 1996. 1757 p.
6. Taruskin R. Non-Nationalists and other nationalists. 19th-сentury Music, 2011.
Vol. 35, no. 2, pp. 132-143.
7. Frolova-Walker M. Russian music and nationalism from Glinka to Stalin. New Haven and London: Yale University Press, 2007. 402 p.
8. Hughes M., Stradling R. The English musical Renaissance 1840–1940: Constructing a national music. Manchester: Manchester University Press, 2001. 330 p.
9. Kreuzer G. Verdi and the Germans: From Unification to the Third Reich. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. 362 p.
10. Bullock Ph., Beasley R. Russia in Britain, 1880–1940: From melodrama to modernism. Oxford: Oxford University Press, 2013. 309 p.
11. Bullock Ph.R. Rosa Newmarch and Russian music in late nineteenth and early
twentieth century England. Farnham: Ashgate Publishing, Ltd., 2009. P. 195.
12. Thomas G.J. The impact of Russian music in England 1893–1929. Ph.D. thesis.
University of Birmingham, 2005.
13. Cross A. Anglo-Russica: aspects of cultural relations between Great Britain and
Russia in the 18th and early 19th century. Oxford, 1993, pp. 148-162.
14. Cross A. Anglo-Russica: aspects of cultural relations between Great Britain and
Russia in the 18th and early 19th century. Oxford, 1993, pp. 29-50.
15. Cross A. A Royal blue-stocking: Catherine’s early reputation in England as an
authoress. In: Auty R., Lewitter L.R., Vlasto A.P. (eds.) Gorski Vijenac: A garland of
essays offered to Professor Elizabeth Mary Hill. Cambridge: MHRA, 1970, pp. 85-99.
16. Riviere J. My musical life and recollections. London, 1893.
17. Sutherland-Edwards H. The Russians at home. London, 1861.
18. Hueffer F. The Times, 1887, 13th July.
19. Richards T. The image of Queen Victoria in the year of jubilee. Victorian Studies,
1987, no. 31.
20. Hobsbawm E., Ranger T. The invention of tradition. Cambridge: Cambridge University Press, 1984.
21. The Musical World, 1887, 19th March.
22. The Illustrated Sporting and Dramatic News, 1887, 23rd July.
23. Penny Illustrated Paper, 1887, 16th July.
24. The Times, 1887, 17th July.
25. La Vita per lo Czar. London, 1887.
26. Hughes M. The English musical Renaissance and the press 1850–1914. Aldershot: Ashgate, 2002. 248 p.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
La Vita per lo Czar at Covent Garden, 1887
47
27. Solie R. Music. In: O'Gorman F. Cambridge Companion to Victorian Culture.
Cambridge: Cambridge University Press, 2010. 309 p.
28. Adam A. On the Present State of Music in Russia. The Athenaeum, 1840, 9th July.
29. Musical World, 1887, 9th July.
30. The Bat, 1887, 19th July.
31. Helmers R. “It Just Reeks of Italianism”: Traces of Italian Opera in “A Life for
the Tsar”. Music & Letters, 2010, vol. 91, no. 3, pp. 376-405.
32. Dramatic Review, 1887, 16th July.
33. William Barrett. Morning Post, 1887, 13th July.
34. Life, 1887, 14th July.
35. The Standard, 1887, 13th July.
36. The London Figaro, 1887, 16th July.
37. Musical World, 1881, 25th June.
38. Taruskin R. Oxford history of western music. Available at: http:// www. oxfordwesternmusic.com/view/Volume3/actrade-9780195384833-div1014009.xml?rskey=wmUShw&result=9. (Accessed: 8th February 2012).
39. Fischl V. Dvořák in England. Proceedings of the Royal Musical Association 68th
session, 1941–1942.
40. Carley L. Edvard Grieg in England. Woodbridge: Boydell Press, 2006. 488 p.
41. Magazine of Music, 1887, September.
42. The Musical Times, 1887, 1 January.
43. The Musical Times, 1887, 1 February.
44. Norris G. Stanford, the Cambridge Jubilee, and Tchaikovsky. Newton Abbot,
Devon: David and Charles, 1980.
45. English Music in 1884. The Musical Times, 1884, June.
46. The Daily Telegraph, 1887, 13 July.
47. The Morning Post, 1887, 13 July.
48. The Weekly Dispatch, 1887, 17 July.
49. The Manchester Guardian, 1887, 13 July.
50. The Musical World, 1887, 4 June.
51. The Musical World, 1887, 25 June.
52. The Musical Standard, 1887, 23 July.
СЛИШКОМ РУССКАЯ ДЛЯ БРИТАНСКОГО СЛУХА: ОПЕРА «ЖИЗНЬ
ЗА ЦАРЯ» В ЛОНДОНСКОМ ТЕАТРЕ КОВЕНТ-ГАРДЕН, 1887
Text. Book. Publishing. 2014, no. 2 (6), pp. 30–48.
Александер Тамзин – соискатель, Кембриджский университет (Великобритания).
E-mail: tamsin.alexander@googlemail.com
Ключевые слова: «Жизнь за царя», российско-британские отношения, рецепция,
опера.
Несмотря на возросший интерес к проблемам рецепции русской литературы в
Великобритании в конце XIX в., на сегодняшний день очень мало исследований
посвящено вопросу восприятия британцами русской музыки в этот период. Когда
карьера оперных импресарио и певцов становилась всё более «международной»,
когда Санкт-Петербург и Лондон были модными многонациональными столицами,
русская опера начала прокладывать свой путь на британской сцене. «Демон» Антона
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
T. Alexander
Рубинштейна и «Жизнь за царя» Михаила Глинки были поставлены в лондонском
театре Ковент-Гарден в 1881 и 1887 гг., а в 1888 г. русская оперная компания поставила эти две оперы в городах по всей стране.
В последнее время распространено мнение о том, что западная рецепция русской оперы находилась под влиянием идеи о ее «инаковости». Это приводило к постановкам, которые приносили выгоду за счет своей экзотической привлекательности. В то же время критики задавались вопросом: «Насколько это по-русски?». Однако ранние постановки 1880-х гг. показывают, что причина популярности русской
оперы не столь однозначна. Самые разные факторы (личные связи, политические
вопросы и т.д.) способствовали появлению этих опер. Кроме того, в то время для
многих консервативных поклонников оперы в Лондоне «русское» не являлось причиной интереса, поэтому национальное начало в постановках скорее сглаживалось,
чем подчеркивалось, и больше критиковалось в обзорах, чем подавалось как основной предмет интереса. В этой статье исследуются пути продвижения двух опер на
Западе и способы привлечения к ним британской аудитории.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КНИГА В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРЫ
УДК (410.111) (09):027.7(571.16)
О.А. Жеравина
ЛОНДОНСКИЕ ИЗДАНИЯ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ
В РОДОВОЙ БИБЛИОТЕКЕ СТРОГАНОВЫХ1
Статья посвящена изданиям, условно составляющим английскую коллекцию
книжных памятников родовой библиотеки Строгановых. Формирование этой
внутренней коллекции рассматривается с учетом господствующих тенденций
развития российской культуры конца XVIII – первой половины XIX в. Выявляются труды, изданные в британской столице на английском языке.
Ключевые слова: библиотека Строгановых, английские издания XVIII–XIX вв. в
России, Научная библиотека Томского государственного университета.
И
зучение книжного собрания Строгановых, хранящегося в
Научной библиотеке Томского государственного университета, дает возможность проникновения в духовную атмосферу российского дворянского общества эпохи тесного соприкосновения
многих его представителей с культурой европейских стран. Конец
XVIII–XIX в. – время постижения новых духовных горизонтов для
русского читающего человека, с огромным интересом открывавшего
для себя западную литературу в неизмеримо большем объеме, чем
прежде.
В этот период, ставший временем формирования богатейших
книжных собраний в России, доминирующим становится французское влияние, отразившееся и на формировании библиотечных фондов. Родовая библиотека Строгановых, в подавляющей своей части
состоящая из французских изданий, является в этом отношении показательным примером. Вместе с тем широта интересов ее владельцев, глубокие разносторонние познания и непреходящая потребность в их углублении нашли яркое отражение в книжном собрании,
поистине универсальном не только по содержанию, но и по языковому разнообразию. Строгановы собирали книги на немецком,
итальянском, испанском, польском, латинском и других языках.
1
Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ, проект №12-04-00337.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
О.А. Жеравина
Весьма разнообразно в библиотеке Строгановых представлена
английская литература самых различных направлений и жанров – от
философской, исторической, экономической до политической и художественной. По своему объему она занимает, пожалуй, второе
место после французской. Однако изданий на английском языке
здесь присутствует не намного больше, чем, например, на испанском
или итальянском языках.
Подавляющая часть имеющихся в Строгановском собрании произведений английских авторов издана в Париже и не на языке оригинала. На французском же языке представлена и большая часть
английских произведений, вышедших в Англии, преимущественно в
лондонских издательствах. Такой подход владельцев библиотеки к
подбору литературы вполне объясним русско-французским билингвизмом российского дворянства, являвшимся характерной чертой
отечественной культуры конца XVIII – первой половины XIX в.
Вместе с тем заметным фактором этого периода становится и
рост англомании в среде представителей высшей знати России, о
чем имеется немало свидетельств представителей эпохи [1. С. 380; 2.
С. 59, 62] и что отмечено в отечественной научной литературе [3, 4].
Неудивительно поэтому, что те немногие английские во всех
смыслах издания, являющиеся составной частью строгановской
библиотеки, вызывают наш пристальный интерес.
В составе небольшой, по сравнению с французской, коллекции
английских книг XVIII–XIX вв. библиотека Строгановых располагает изданным в 1717 г. собранием трудов Бенжамина, епископа Бангора; многотомным изданием пьес Шекспира; трехтомным лондонским изданием 1795 г. поэтических трудов Джона Мильтона; французско-английским словарем 1797 г.; вышедшими во второй половине XVIII в. трудами по архитектуре Д. Кирби, Д. Левиса, Д. Соана,
У. Чамберса.
Пятнадцатитомное издание пьес Шекспира относится к числу
ценнейших в английской коллекции Строгановых. Именно в XVIII в.
Шекспир обретает широкую известность и со второй половины столетия становится центральной фигурой английской культуры [5.
С. 7, 358]. Немалую роль в этом сыграли многочисленные издания
трудов великого драматурга, и в частности, восьмитомное собрание
его сочинений, выпущенное известным литературным критиком и
поэтом С. Джонсоном в 1765 г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лондонские издания в библиотеке Строгановых
51
Вышедшее в конце столетия пятнадцатитомное издание пьес
Шекспира продемонстрировало новый уровень постижения английского гения благодаря труду крупного ученого-филолога Д. Стивенса, подготовившего внушительный справочно-библиографический
аппарат для этого нового иллюстрированного издания (The plays of
William Shakespeare in Fifteen Volumes.: With the corrections and illustrations of various commentators to which are added notes by Samuel
Johnson and George Steevens, Revised and augmented with a glossarial
index by the editor of Dodsssley's collection of old plays. London:
Printed for T. Longman, 1793).
Фронтиспис с портретом У. Шекспира и титульный лист первого тома пятнадцатитомного
лондонского издания пьес Шекспира 1793 г.
В России было известно издание произведений Шекспира во
французском переводе П. Летурнеля; среди его подписчиков были
представители высших слоев образованного общества, включая Екатерину II [5. С. 132]. В их чтсле отмечен и граф Строганов, что на-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
О.А. Жеравина
ходит зримое подтверждение не только в предпосланном к первому
тому издания списке, но и в наличии этого издания в самом фонде
Строгановского книжного собрания (Shakespeare, traduit de l`anglais
par Le Tourneur. Paris, veúve Duchesne, 1776–1783, 20 vol.). Шекспировская тема в библиотеке Строгановых блестяще раскрывается и в
собрании гравюр, иллюстрирующих драматические произведения
Шекспира.
Девятнадцатый век в английской коллекции Строгановского
книжного собрания представлен несколькими отчетами комитетов,
занимавшихся различными вопросами криминального права. Отметим, например, Первый отчет членов комиссии, назначенной с целью выработки наилучших мер для установления эффективно действующих полицейских сил в графствах Англии и Уэльса (Report,
first, of the commissioners appointed to inquire as to the best means of
establishing an efficient constabulary force in the counties of England
and Wales. London, 1839); Отчет комитета, избранного от палаты
лордов, по вопросу о современном состоянии дисциплины в тюрьмах и исправительных домах (Report from the select committee of the
house of lords on the present state of discipline in gaols and houses of
correction etc. 1863). Фонд Строгановского собрания позволяет получить информацию и о состоянии шотландских тюрем рассматриваемой эпохи: в библиотеке имеется составленный Р. Кристисоном и
Д Томсоном и изданный в Эдинбурге Двадцать седьмой отчет о
тюрьмах в Шотландии (Christinson R., Thomson J. Twenty-seventh
report on prisons in Scotland; being the fifth annual report of the managers under the prisons administration act. Edinburgh, 1866).
Несомненным украшением английской коллекции являются
9 томов (1848–1854 гг.) иллюстрированного лондонского еженедельника «The Illustrated London News» – популярнейшего периодического издания Викторианской Англии.
Обращает на себя внимание небольшое собрание текстов Библии, изданных в Англии на французском, латинском и других языках. В этой своеобразной коллекции имеется шесть книг Священного Писания на английском языке – из них четыре лондонских и два
кембриджских издания.
Разнообразие видов английских изданий в библиотеке Строгановых демонстрирует «Универсальный королевский атлас главных
империй, королевств, гравированный Кирквудом и сыновьями», из-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лондонские издания в библиотеке Строгановых
53
данный в Лондоне в 1808 г. (Atlas, the royal, universal, of the principal
empires, kingdoms and states, engraved by Kirkwood and Sons. London.
1808. With 22 maps).
Следует отметить, что в Строгановском книжном собрании есть
целый ряд изданных в Лондоне трудов английских авторов по вопросам истории, политики, юриспруденции, а также сочинений, относящихся к литературе путешествий. Однако в основном эти лондонские издания представлены в библиотеке на французском языке.
Например, сочинение Дэвида Юма, посвященное истории Плантагенетов на английском престоле (Hume David. Histoire de la maison de
Plantagenet sur le trȏne d_Angleterre, depuis l_invasion de Jules César
jusqu_à l_avénement d_Henri VII. Londres. 1783. 6 vols); История
Шотландии У. Робертсона (Robertson, Guillaume. Histoire d_Écoss
sous les règnes de Marie Stuart et de Jacques VI. Londres. 1764. 3 vols);
иллюстрированное описание архитектуры, традиций Китая
(L_Empire Chinois, illustré d_après des dessins pris sur les lieux par
Thomas Allom. Londres. S.d.); изданные в 1852 г. в Лондоне литографии, выполненные по оригинальным рисункам, запечатлевшим собор Святой Софии в Константинополе после реставрации, проведенной султаном Абдул Меджидом.
Изучение английских изданий в Строгановском книжном собрании позволяет говорить о его широком видовом и жанровом разнообразии, а также о прочном месте английской тематики в сфере интеллектуальных интересов знаменитых русских библиофилов.
Литература
1. Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. – Л. : Наука, 1984. – 717 с.
Литературные памятники.
2. Вигель Ф.Ф. Записки / под ред. С.Я. Штрайха. М., 1928. – Репр. изд.: М. : Захаров : 2000. – 327 с. URL: http://imwerden.de/pdf/vigel_zapiski.pdf (дата обращения:
30.04.2014).
3. Левин Ю. Английская литература в России XVIII века // Вопр. лит. – 1996. –
№ 1. – С. 185–204.
4. Лабутина Т.Л. Зарождение англомании и англофильства в России // Вопр.
ист., – М., 2008, – № 2. – С. 34–43.
5. Ritchie F., Sabor P. Shakespeare in the Eighteenth Century. – Cambridge : University Press, 2012. – 454 p.
6. Захаров Н.В. Процесс шекспиризации в русской литературе рубежа XVIII–
XIХ вв.: пример М.Н. Муравьева // Проблемы филологии, культурологии и искусствоведения. – 2009 – № 2. – С. 130–139.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
О.А. Жеравина
LONDON EDITIONS IN ENGLISH IN THE STROGANOVS' PATRIMONIAL
LIBRARY
Text. Book. Publishing. 2014, no. 2 (6), pp. 49–55.
Zheravina Olga A. Tomsk State University (Tomsk, Russian Federation). E-mail:
toledo@mail.tomsknet.ru
Keywords: Stroganovs' library, English editions of 18th–19th centuries in Russia, Tomsk
State University Research Library.
Studying of the Stroganov book collection of Tomsk University Research Library allows getting into the spiritual atmosphere of the Russian noble society of the 18th–19th
centuries. At that time the Russian reader with huge interest opened for himself foreign
literature in bigger volume than before. The dominating French influence was reflected in
formation of libraries. Stroganovs' patrimonial library generally consisting of the French
editions is a clear example of it. Thus, broad interests of its owners brightly reflected in the
book collection which is universal according to the contents and language diversity. The
Stroganovs collected books in many foreign languages. In their library there is English
literature of various types – philosophical, historical, economic, political, fiction. The
overwhelming part of English authors' works is published in French in Paris and London.
This approach to selection of literature is explained by the Russian-French bilingualism
inherent to the Russian nobility of the end of this era. At the same time, the Anglomania
growth as evidenced by the contemporaries becomes a noticeable factor of this period. In
the article the few English editions which are a component of the Stroganov library are
considered. The Stroganovs' library has works of Bishop Benjamin (1717); a multi-volume
edition of Shakespeare's plays; a three-volume London edition of Milton's works (1795); a
French-English dictionary (1797); some books on architecture published in the 17th century. The 15-volume edition of Shakespeare's plays is one of the most valuable in the Stroganovs' English collection. For this edition philologist D. Stephens prepared impressive
bibliographic comments. The 19th century is represented in Stroganovs' English collection
by several reports of the committees created for studying the issues of the criminal law, for
example, Report from the select committee of the house of lords on the present state of
discipline in gaols and houses of correction etc. 1863. The English collection is decorated
by 9 volumes (1848–1854) of an illustrated weekly The Illustrated London News, a popular
periodical of the Victorian England. Studying of the revealed English editions in the Stroganovs' book collection allows to speak about its wide specific and genre variety and also
about the strong place of the English subject in the sphere of intellectual interests of the
well-known Russian bibliophiles.
References
1. Karamzin N.M. Pis'ma russkogo puteshestvennika [Letters of a Russian traveler].
Leningrad: Nauka Publ., 1984. 717 p.
2. Vigel F.F. Zapiski [Notes]. Moscow: Zakharov Publ., 2000. 327 p. Available at:
http://imwerden.de/pdf/vigel_zapiski.pdf. (Accessed: 30th April 2014).
3. Levin Yu.D. Angliyskaya literatura v Rossii XVIII veka [English literature in Russia of the 18th century]. Voprosy literatury, 1996, no. 1, pp. 185–204.
4. Labutina T.L. Zarozhdenie anglomanii i anglofil'stva v Rossii [The origin of anglomania and anglophilia in Russia]. Voprosy istorii, 2008, no. 2, pp. 34–43.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лондонские издания в библиотеке Строгановых
55
5. Ritchie F., Sabor P. Shakespeare in the Eighteenth Century. Cambridge University
Press, 2012. 454 p.
6. Zakharov N.V. Protsess shekspirizatsii v russkoy literature rubezha XVIII–XIXh
vv.: primer M.N. Murav'eva [Shakespearization in Russian literature at the turn of the 19th
century: the example of M.N. Muraveva]. Problemy filologii, kul'turologii i iskusstvovedeniya, 2009, no. 2, pp. 130–139.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 82.091
L. Moore
FROM RUSSIA WITH LOVE: TOLSTOY, GANDHI
AND ISABELLA FYVIE MAYO1
This article explores the activities of I.F. Mayo in the light of her relations with Leo
Tolstoy and M. Ghandi.
Key words: I.F. Mayo, L. Tolstoy, M. Gandhi, V. Chertkov, Tolstoy’s ethicalreligious teaching, Tolstoyans.
B
y the end of the nineteenth century Count Leo Tolstoy was
probably the most famous living author in the world. He wrote
and received thousands of letters2 and, as is well known, in 1909 and
1910 his correspondents included Mohandas Karamchand Gandhi from
South Africa [2. Vol. 9. P. 444–446, 528–29, 593. Vol. 10. P. 210, 306–
307, 505, 511– 514]. This chapter follows the activities of a Scottish
woman, Isabella Fyvie Mayo, who was in contact with both men and was
one of the first to write about the ideological rapport between them.
Isabella Fyvie Mayo (1843–1914) was an evangelical Christian
Socialist. From the mid-1860s onwards she wrote slight novels, short
stories and articles for the religious press and respectable family and
children’s periodicals, such as the Girls’ Own Paper, The Quiver and The
Sunday Magazine, often published under the pseudonym “Edward
Garrett”3. From an early age she was greatly influenced by the maverick
art critic and social reformer, John Ruskin, whom she described, in 1881,
as the prophet of the present age4 [7]. Then, in autumn 1887, when she
was forty-four, she discovered Leo Tolstoy’s writings while on a visit to
Oxford. Like many of the people who were most strongly influenced by
Tolstoy, her experience did not follow a typical ‘conversion’ trajectory5,
1
With thanks to Richard Davies, University of Leeds Russian Archive, and the late Dr
James Hunt, Shaw University N.C., and Jane Hunt.
2
The Tolstoy archives in Moscow contain over 9,000 letters from about 6,000 foreign correspondents: [1. P. 185–215].
3
For additional biographical and bibliographical information see: [3–5] and [6] (this useful
introduction unfortunately contains some uncorrected errors due to the late Dr James Hunt’s
illness).
4
Both Tolstoy and Gandhi were also influenced by Ruskin’s work, especially Unto this
Last.
5
Charlotte Alston suggests many Tolstoyan ‘converts’ had an untypical conversion experience compared with other religious converts [8].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
From Russia with Love: Tolstoy, Gandhi and Isabella Fyvie Mayo
57
but nevertheless she later recalled the occasion in the language of
religious revelation:
The first piece of his work I was thus destined to read was the
exquisite fragment, “Lucerne”. When I laid down the book [A Russian
Proprietor and Other Stories], I felt I had encountered a mind under
whose sway I realised and understood my own thoughts and feelings as
never before. I was conscious of a new light upon all life – a light rising
within myself, though kindled by Tolstoy’s words [9. P. 153].
Over the next three years Isabella Fyvie Mayo sought every publication she could find written by Tolstoy. In 1890 she attempted to record
these in chronological order and forwarded her list to everyone she knew
of who was interested in Tolstoy’s philosophy. She did this so that she
could make sense of his writings and the development of his beliefs.
Twenty years later, she still believed in the importance of placing his
ideas within the chronological context of his experiences and ideological
influences. ‘[W]hat he has written he has first lived’, she commented [9.
P. 153], [10]. Although War and Peace had been published in Russia in
1869 and Anna Karenina in 1877, virtually none of Tolstoy’s works were
published in English before 1885. Thereafter his writings, literary and
polemical, religious, social and political, old and new, began arriving in
indiscriminate order in Britain, so that her self-imposed task was not
easy.
Tolstoy’s influence became apparent in Mrs Fyvie Mayo’s nonfiction writing almost immediately, as she slipped passing references to
him into articles about authors as diverse as Jane Austen, John Greenleaf
Whittier, and Alexander Pushkin1 [11–13]. In 1891 she contributed a series of articles on social issues to The Leisure Hour, a journal published
by The Religious Tract Society, which contained popular articles and
fiction written from a Christian viewpoint. The articles, substantially flavoured with Christian Socialism, included several unattributed references
to, or quotations by, Tolstoy. When considering social schemes one
should not ask will a scheme ‘do any good’, but rather, what is it right for
us to do, she argued in one article [14. P. 203]. In another she inserted a
quotation from My Religion/What I Believe into a fictionalised dialogue
[15. P. 541]. Fyvie Mayo referred to Tolstoy variously as ‘‘one of the
1
Fyvie Mayo was one of only a handful of British writers to commemorate the anniversary
of Pushkin’s birth.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
L. Moore
58
greatest of living thinkers’, a ‘renowned writer of this century’ and ‘a
great living moralist’ in her various articles, but did not name him, which
suggests there were objections in contemporary conventional religious
circles to Tolstoy’s version of Christianity. When the Leisure Hour editor
bravely accepted an article giving a sympathetic summary of Tolstoy’s
literature and philosophy from another contributor in 1889, he added an
editorial caveat which indicates the general attitude Fyvie Mayo faced
from the mainstream British religious readership:
With a life and experience so peculiar, and a nature so intense as that
of Count Tolstoi, there cannot fail to be much in a narrative setting forth
the great motive thoughts of his life which must excite question and even
opposition, But no true impression could be given of the man without
stating as conscientiously as possible his peculiar ideas. So far as they are
erroneous, or represent rather the struggle of a soul after truth than its
complete attainment… [16. P. 167]
Virtually unknown in Great Britain before the mid-1880s, during the
late 1880s and 1890s a flood of literary references to Tolstoy and his
writings appeared in the English language press; one bibliography listed
346 books and articles published up to about 1902, and this excluded
items in the daily and weekly press [17]1. Most of the periodical items
described Tolstoy and his home life. A few described or analysed his literary writings, but almost none seriously discussed his religious philosophy. The Leisure Hour article mentioned above was one of the exceptions, and in early 1892 Isabella Fyvie Mayo used the contemporary interest aroused by Tolstoy’s efforts to alleviate the Russian famine and a
sympathetic editor, to write a similar, simpler biographical article for The
Victorian Magazine, in which she summarised Tolstoy’s life and explained the development of his beliefs as illustrated in his writing [20].
This, and the various surreptitious references Fyvie Mayo incorporated,
are interesting in a cultural context because rather than appearing in either
the mainstream literary reviews or the in-house publications of various
Tolstoyan followers which are normally researched for responses and
reactions to new ideas amongst the British intellectual heavyweights, they
appeared in periodicals which may be described as ‘below the cannon’,
unashamedly popularist middle-class magazines such as The Argosy, Atalanta, The Leisure Hour, The Sun and The Victorian Magazine. From the
1
For aspects of Tolstoy’s influence on Britain and the reciprocal impact see: [18–19].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
From Russia with Love: Tolstoy, Gandhi and Isabella Fyvie Mayo
59
start she wanted to rouse the sympathies of the British public so that it
would not blindly commit its judgment of the character and teaching of
such a man to the pert verdict of the narrower section of the more “cultured,”– few of whom have cared even to try to find out the proper sequence of his work, so that they may study it in its living development!
[20. P. 316].
Tolstoy’s religious understanding of the New Testament was based
on a moral rather than a miraculous reading. He interpreted God as love,
and believed each individual had the divine spirit of love within them. In
1894 he published The Kingdom of God is Within You, which was banned
in Russia. He argued that Christians had failed to recognise that having a
love for everyone required that evil should not be resisted by violence,
particularly in the form of war or legalized state coercion. He contrasted
the teachings of Jesus with the dogma and ritual of the Church(es) on
these issues, and called for each individual to make a personal commitment to the truth, to resolve this. The precept Isabella Fyvie Mayo took
most strongly to heart was the importance of following one’s conscience,
regardless of the consequence. She interpreted this that she should speak
out both verbally and in her writing, in situations where previously social
convention and politeness to others had led her to remain silent. Many
years later she wrote:
Tolstoy has given me my true self – has shown me that where I surrendered my own consciousness of right to conventionality and to the
opinions of others, I have done wrong and have suffered loss for so doing. He has given me a new and better world [21. P. 181–182].
Translation
Since Tolstoy had waived his copyright on his later writings, many
cheaply produced and poorly translated versions of his works poured onto
the market. In some of these Tolstoy’s complicated reasoning was almost
unintelligible. At some point Fyvie Mayo must have contacted Tolstoy’s
formally-designated agent, Vladimir Grigor'evich Chertkov, and offered
to help produce more readable versions. Chertkov, though much younger
than Tolstoy, was his closest friend and intellectual colleague, and he was
absolutely, perhaps obsessively, committed to both publicizing and pre-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
L. Moore
60
serving every word and idea expressed by Tolstoy1. Banished from Russia for his support for the Dukhobors, Chertkov came to England in 1897,
where in 1900 he set up Izdatel’stvo Svobodnago Slova (Free Word
Press) to produce and publish Tolstoy’s writings in Russian and then the
Free Age Press [FAP] to produce cheap editions of Tolstoy’s works in
English for an international readership [26]. Chertkov’s presence made
England an important centre of Tolstoyan publishing activity. Isabella
Fyvie Mayo became involved in this milieu involving people of diverse
nationalities, political viewpoints and cultural interests united by their
enthusiasm for Tolstoy’s philosophy2. She worked briefly while Arthur
Fifield was manager at the FAP, but much of her work was with Chertkov himself, especially after Fifield left and Chertkov and the principal
Tolstoyan translator Aylmer Maude fell out. Different drafts with
amendments and queries were sent back and forth between Aberdeen in
north-east Scotland and Tuckton House at Christchurch in the south of
England. Chertkov was extremely difficult to work with, and it may have
been the geographical separation, as well as a shared sense of urgency
and belief in the importance of Tolstoy’s precept of non-resistance to
evil, that enabled Isabella Fyvie Mayo to collaborate with him so effectively. She debated non-resistance with Aylmer Maude in the Humane
Review and considered that Aylmer Maude’s rejection of Tolstoy’s philosophy of non-resistance to evil by violence should have disqualified
him from being Tolstoy’s biographer3 [21, 25, 27], [6. P. 51].
The description of Isabella Fyvie Mayo as a co-translator of various
FAP publications has misled some scholars into assuming she could
speak Russian. A publication which she was probably not personally involved with, described the process more accurately as being ‘translated,
englished and conformed to the original’ [29]. Chertkov described the
procedure that he and Isabella Fyvie Mayo had used. A Russian speaker
(often himself) made a first translation. This was then sent to Fyvie Mayo
who revised it into a more standard, flowing English and added any queries about interpretation, clarity or need for referencing that occurred to
her, before returning it for a final careful check against the Russian origi1
On Chertkov see: [19, 22–25].
There is insufficient space here to consider Fyvie Mayo’s interaction with other British
Tolstoyans.
3
Isabella Fyvie Mayo, letter to Vladimir Grigor’evich Chertkov, 17 January 1914, quoted
in [28].
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
From Russia with Love: Tolstoy, Gandhi and Isabella Fyvie Mayo
61
nal to ensure than no mutilations of meaning had crept in [30]. This
method of combining two linguistic amateurs was a common procedure
for foreign translations at a time when there were few trained translators
[31] and, moreover, at the FAP they were either being paid very little or
provided their service free. However Aylmer Maude, a fluent Russian
speaker, was highly critical of these FAP translations. Chertkov was insistent that translations of Tolstoy’s work should be as literal as possible,
preserving the style and peculiarities of Tolstoy’s composition which often deliberately broke literary conventions. He noted in particular the tendency of translators to use synonyms where Tolstoy had repeated the
same word in the original. Tolstoy used literature and language transparently and simply, concentrating on telling people what to do with their
lives, rather than becoming involved in the angst of considering whether
it was possible to express oneself accurately through language1. Fyvie
Mayo approved of Tolstoy’s use of plain words to describe activities for
which most people used euphemisms and Chertkov was confident that
she would closely follow the sense of the passages. It is ironic perhaps
that Isabella Fyvie Mayo’s own prose style was often flowery and
opaque.
The first text with which Fyvie Mayo is definitely known to have
been involved was a re-rendering of What I Believe, which was published
in April 1902: ‘We have to thank our friend Mrs Fyvie Mayo for much
assistance in revising the English of this originally very rugged
translation, a reprint, with numerous and lengthy omissions replaced, and
so altered as to be almost a new rendering, of the version published in
1885 by Messrs. Kogan Paul & Co.’[32–33]. She also helped with a new
edition of What Shall We Do?, in which Tolstoy concentrated on social
problems, especially poverty and inequality in Russia, and on a new
edition of his key text, The Kingdom of God is Within you2 [32]. Other
English versions Isabella Fyvie Mayo assisted with included An Appeal
to the Clergy of all Countries (1903) (a scathing indictment of the
church); The Morals of Diet: or, The first step (1903) (advocating
1
Rebecca Beasley, ‘The Simple Life in Print’, keynote paper at Cultural Cross-Currents
Between Russia & Britain in the Nineteenth Century Conference, Birmingham City University,
19 July 2013.
2
In the confusion following the resignation of the manager, Arthur Fifield, Isabella Fyvie
Mayo was incorrectly listed (as I.F.M.) as an editor of both books, while Chertkov’s name was
omitted, as were the names of other translators.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
L. Moore
62
vegetarianism) and Tolstoy on Shakespeare (1906) (an extremely critical
review). After Chertkov’s return to Russia, and Tolstoy’s death, she
continued in collaboration with Alexander Sirnis (Aleksandr Denisovich
Zirnis) who was based at Tuckton House, and with the London Tolstoyan
publisher Charles Daniel who had taken over the FAP publications [34–
36]. At the time of her death she was editing an edition of Tolstoy’s
diaries and planning to write a preface and explanatory notes for an
English edition of Bulgakov’s account of Tolstoy’s last months [37–39].
Tolstoy often wrote in response to political events or in reply to correspondence he had received, and a number of these polemical ‘letterarticles’ appeared first in British newspapers before being published as
separate pamphlets for worldwide distribution or republication abroad.
Those which Fyvie Mayo helped to shape in translation included To the
Working People which was serialized in The New Age in 1902, Tolstoy’s
analysis of Garrison’s anti-slavery campaign as essentially one of nonresistance, which appeared in The Manchester Guardian [40–43] and
four articles and a long letter, all of which were published, in full, in The
Times in 1904 and 1905, often filling more than an entire page. These
included Bethink Yourselves (an important letter on the Russian – Japanese War)1 [44], The Crisis in Russia [45–462], A Great Iniquity (Tolstoy’s famous letter on land ownership in Russia in which he supported
the single-tax system of Henry George) [47] and The One Thing Needful
[48–493]. When the London Daily News wondered why The Times published Tolstoy’s comments, when it would not have published similar
outspoken criticism of the British government or monarchy, Fyvie Mayo
responded with an article defending Tolstoy in Charles Daniel’s idiosyncratic little periodical The Crank4 [51–52].
Commentary
Isabella Fyvie Mayo was anxious to emphasise that Tolstoy’s political analysis had a universal, not just a Russian, relevance, and that it was
1
2
1906.
This was widely published in Britain and America.
And separate editions by William Heinemann in February 1906 and Free Age Press, July
3
The Times also published [50]. This was the first English translation of a letter written
several years earlier.
4
The Crank continued as The Open Road from 1907.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
From Russia with Love: Tolstoy, Gandhi and Isabella Fyvie Mayo
63
embedded in his religious and ethical ideology1. ‘The force of Tolstoy’s
teaching is wholly spiritual’, she commented [9. P. 159]. When Tolstoy’s
articles were published as booklets by the FAP and distributed worldwide in their distinctive green paper covers, ‘notes’ by her were included
in five of them. This made her the only person ‘officially’ permitted to
provide a commentary on Tolstoy’s ideas alongside his texts during his
lifetime and is further evidence of her close collaboration with Chertkov
[6. P. 225]. She wished to emphasis the relevance of Tolstoy’s analysis to
a worldwide and, more especially, a British and imperial context. So,
with respect to the land question she argued that, ‘[t]he first duty of the
British workers is to refrain from entering the Army or Navy, these being
the tools whereby their landowning class defend their own possessions at
home, and exploit and seize on the land of others abroad’2. She criticised
the racist attitudes of British politicians of all parties3. She supported Tolstoy’s criticism of the contemporary belief that science could provide
social and moral answers [48. P. 52–55]. She attacked the churches for
their militarism, their racism and their religious mis-teaching [53]. And in
a critique of government and the State, she succinctly summarised the
injustices and inequalities of specific legal and political institutions, the
abuse of the press, the use of armed force, constraints on freedom of
speech and on the freedom of the individual, all in a worldwide context,
but chiefly using examples from the British Empire and the U.S. [54–
564].
Isabella Fyvie Mayo had always thought of God and Christian teaching in terms of love, and her concept of the widely used trope ‘brotherhood’ was both more nuanced and more encompassing than that of many
Christian Socialists or Tolstoyans, especially its applicability ‘below and
above all details of creed, civilization, and colour’ [3. P. 304]. In 1893
she co-founded the Society for the Recognition of the Brotherhood of
Man, which was essentially an anti-racism organisation with a journal,
Fraternity [4]. When Fraternity folded in 1897 she wrote for The New
1
Holman notes that Tolstoy’s emphasis on Russia was a weakness for any long term interest in his ideas: [26. P. 197].
2
‘Note by Isabella Fyvie Mayo’, in Tolstoy: [47. P. 37–39].
3
‘Note by Isabella Fyvie Mayo’, in Tolstoy: [48. P. 52–55]. This note incorporated and expanded her earlier article, ‘Inviolable’.
4
In the Heinemann edition the page headings for the ‘Note’ are given incorrectly as ‘The
End of the Age’.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
L. Moore
64
Age and in 1906–1907 she briefly contributed an ‘Indian column’, based
on extracts from the Indian press. In mid-December 1906 she quoted approvingly from The Light of India edited by Baba Bharati, from California [571]. This publication was also read by Tolstoy, who noted the ‘interesting article… in an Indian journal about yellow and white civilisations’ in his diary for 21 November [58. P. 560 (and fn. 49), 715]. This
raises the interesting question as to whether Tolstoy alerted Fyvie Mayo
to this publication or whether she had responded independently to a review copy received at The New Age. She also contributed to English language Indian periodicals such as East and West, edited in Bombay by
social reformer B.M. Malabari. In 1908 she wrote against militarism, ostensibly (but provocatively in an Indian context) referring to Russia as an
example of Tolstoy’s thesis that militarism was the basis of tyranny, but
that it could not exist without the connivance of those who suffered under
it [59]. In 1911 she introduced the Anglo-Indian and Indian readership to
Tolstoy, with a revised and updated version of her 1892 Victorian Magazine article in which she also drew the attention of Indian readers to Tolstoy’s support for M. K. Gandhi, the leader of the British Indian passive
resisters in South Africa [10].
Gandhi
Mohandas Karamchand Gandhi was probably introduced to Tolstoy’s
writing by the idiosyncratic Englishmen he encountered in London vegetarian restaurants whilst he was a student in 1889–1891, a period when
British interest in Tolstoy was increasing greatly. In 1893 he read and
was particularly impressed by The Kingdom of God is Within You. During
his first years in South Africa he read a number of Tolstoy’s books, and
in 1905 he wrote an article on Tolstoy in Gujarati for Indian Opinion, the
journal he had started two years earlier2. Three of his closest European
friends and supporters, Henry Polak, Lewis W. Ritch and Hermann
Kallenbach were also keen Tolstoy sympathisers, and in 1910 Kallenbach
wrote to Tolstoy explaining that he had named the farm he had bought for
the use of Gandhi’s passive resistance movement as Tolstoy Farm3. Gandhi came across Tolstoy’s Letter to a Hindoo during his visit to London
1
Fyvie Mayo misnamed it The Light of Asia.
For Tolstoy’s influence on Gandhi see: [6. P. 37–41], [60].
3
On Kallenbach see: [61–62].
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
From Russia with Love: Tolstoy, Gandhi and Isabella Fyvie Mayo
65
in 1909. On learning that Tolstoy advocated a non-violent revolution in
India, Gandhi wrote to him about his own passive resistance campaigns
taking place in South Africa against the discriminatory legislation of the
British authorities. Gandhi hoped Tolstoy would publicise his passive
struggle against the British and, to promote this himself, he published part
of their correspondence in Indian Opinion. He had been disappointed by
the poor response of the British press to Tolstoy’s Letter to a Hindoo
(which the Manchester Guardian and the Daily News had both rejected)
and to Joseph Doke’s biography, M.K. Gandhi: an Indian Patriot in
South Africa, which was published during Gandhi’s visit to London in
1909 and which had mentioned Tolstoy as an important influence [63].
Tolstoy’s last letter to Gandhi was written in September 1910. Tolstoy
asked Chertkov to translate it into English and, aware of Tolstoy’s continuing interest in this passive resistance campaign, Chertkov forwarded
Tolstoy’s letter to Gandhi with a covering note of his own:
As it seems to me most desirable that more should be known in England
about your movement, I am writing to a great friend of mine and of
Tolstoy – Mrs. Fyvie Mayo of Glasgow [sic] —proposing that she
should enter into communication with you. She possesses considerable
literary talent and is well known in England as an author. It should be
worth your while furnishing her with all your publications which might
serve her as material for an article upon your movement which, if
published, in England, would attract attention to your work and position.
Mrs. Mayo will probably write to you herself [64].
Isabella Fyvie Mayo did write, and a month later Gandhi informed
Chertkov that he was sending her information [65]. She published three
articles in 1911 and another in 1913, and in each article she referred to
Tolstoy’s support for the passive resistance movement in South Africa
[66–69]. Moreover she suggested that ‘something like “apostolic succession”’ connected Gandhi to Tolstoy, thus making an early contribution to
the mythologisation of Gandhi.
Not only had he [Gandhi] learned much from Tolstoy, but within a
few weeks of Tolstoy’s departure into the Invisible1, Tolstoy himself,
1
Tolstoy died about eleven weeks later.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
L. Moore
never having seen him, yet recognised him and the far-reaching importance of his principles in practice. He wrote to him:“Your activity is the most essential work, the most important of all
the work now being done in the world, and in it, not only the nations of
the Christian world, but of all the world, will unavoidably take part” 1.
Gandhi asked his friend Hermann Kallenbach to keep in touch with
Isabella Fyvie Mayo. They corresponded almost weekly over the next
three and a half years and in September 1911 Kallenbach visited her in
Aberdeen2 [6. P. 48–52, 226–227], [60, P. 382, 452]. She gave him useful
introductions to fellow Tolstoyans in Britain, particularly Florence and
Charles Daniel who also maintained a correspondence, and after his visit
Kallenbach also corresponded with George Ferdinands, a member of her
household3 [60. P. 451], [70]. Gandhi read Fyvie Mayo and Kallenbach’s
correspondence, sometimes commenting on Kallenbach’s replies and on
one occasion waiting for a letter from Fyvie Mayo before writing to the
Countess Tolstoy [71]. Occasionally Gandhi and Fyvie Mayo corresponded directly [72]. When she died, Gandhi wrote an obituary in Indian
Opinion: ‘She was one of the few true interpreters of Tolstoy’s teachings,
and she will be best known to the world as such’ [73]. Although he altered and adapted them, Tolstoy’s ideas continued to be influential in
Gandhi’s thinking and practice4. Isabella Fyvie Mayo was a living and
reinforcing link with Tolstoy’s ideas and her weekly letters enabled Gandhi to see his experimental community at Tolstoy Farm as part of a
world-wide spiritual movement.
Isabella Fyvie Mayo never visited Russia or met Tolstoy. But in her
Recollections, completed in 1909, she quoted a message ‘which Leo Tolstoy has just written to me’ and in September 1910, Tolstoy noted in his
diary that he had received a letter from her, so they too were in personal
communication, probably using Chertkov as the intermediary [3. P. 431],
[58. P. 668]. Tolstoy would also have seen and approved her commentaries on his articles, which may in turn have influenced him. She must have
1
Fyvie Mayo [66. P. 197], citing Tolstoy to Gandhi, 7 September 1910, as translated by
Vladimir Chertkov. Other differing translations would not have been available to her.
2
The Mayo-Kallenbach correspondence was in the Kallenbach Archive at Haifa, Israel,
which was purchased for the National Archives of India in 2012.
3
For George Ferdinands see: [4].
4
Whilst Tolstoy taught absolute non-violence even against the evil of state coercion, Gandhi used passive resistance as a political tool. There is not space here to consider Fyvie Mayo’s
interpretation.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
From Russia with Love: Tolstoy, Gandhi and Isabella Fyvie Mayo
67
met Chertkov when he was in Britain as George Ferdinands later mentioned that he had done so, while extant letters from her to Chertkov in
1912 and 1914 indicate that the association continued after Chertkov’s
return to Russia and after Tolstoy’s death, and thus during the period
when she was corresponding with Kallenbach and Gandhi1 [74], [19. P.
256 (fn. 42)]. Isabella Fyvie Mayo’s connections with Tolstoy, Chertkov
and the Tolstoyan networks of the FAP, The New Age, Charles Daniel
and Gandhi not only illustrate the cultural cross-currents that existed between Russia and Britain, but also the way in which Britain could become
a transnational conduit, both extending and transmuting ideas emanating
from Russia into the wider English-speaking world and beyond.
References
1. Christian R.F. The Road to Yasnaya Polyana: Some pilgrims from Britain and their
reminiscences. In: Tolstoi and Britain. Oxford and Washington D.C.: Berg Publisher Ltd.,
1995. 303 p.
2. Gandhi M. The collected works. Avaialble at: https://www. gandhiheritageportal.org/ the-collected-works-of-mahatma-gandhi.
3. Mayo I.F. Recollections of what I saw, what I lived through, and what I learned,
during more than fifty years of social and literary experience. London: John Murray, 1910.
Available at: http://gerald-massey.org.uk/fyvie-mayo/index.htm. (Accessed: 1st January
2014).
4. Moore L. The Reputation of Isabella Fyvie Mayo: interpretations of a life. Women's
History Review, 2010, no. 19(1), pp. 71-88. DOI: 10.1080/09612020903444676
5. Moore L. “A Notable Personality”: Isabella Fyvie Mayo in the public and private
spheres of Aberdeen. Women's History Review, 2013, no. 22(2), pp. 239-252. DOI:
10.1080/09612025.2012.726113.
6. Hunt James D. An American looks at Gandhi: Essays in Satyagraha, civil rights
and peace. New Delhi: Promilla & Co. Publishers, 2005, pp. 48-55, 220-227.
7. Mayo I.F. [Edward Garrett]. Equal to the Occasion. The Quiver, 1881–1882,
no. 17.
8. Alston Ch. Tolstoy and his disciples: The history of a radical international movement. London, New York: IB Tauris, 2013, pp. 80-85.
9. Mayo I.F. Modern Influences. III. Lyof Tolstoy. The Millgate Monthly, 1905,
Vol. 1 (3), pp. 153-159.
10. Mayo I.F. Tolstoy, his work, and how to study it. East and West, 1911, no. XI
(119), pp. 795-809.
11. Mayo I.F. “Good Genius” John Greenleaf Whittier. Atalanta, 1892–1893, vol. 6,
pp. 566-572, 636-641.
1
thetic.
Ferdinands may not have been a fully committed ‘Tolstoyan’ but he was certainly sympa-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
L. Moore
12. Mayo I.F. [Edward Garrett]. The domestic novel: as represented by Jane Austen.
Atalanta, 1893, vol. 7, pp. 124-127.
13. Mayo I.F. Alexander Pushkin. The Argosy, vol. 1899, no. 68, pp. 26-33.
14. [Isabella Fyvie Mayo]. Under Discussion: “In darkest England”. The Leisure
Hour, 1891, vol. 40, pp. 196-203.
15. [Isabella Fyvie Mayo] Under Discussion: Are we going backwards or forwards?
The Leisure Hour, 1891, vol. 40,pp. 536-541.
16. Footnote by the editor [Dr James Macaulay] in Richard Heath. Count Lev Tolstoi:
his life and writings. Leisure Hour, 1888–1889, pp. 158-167.
17. Wiener L. The complete works of Count Tolstoy. London: J. M. Dent & Co.,
1904–1905, vol. 24, pp. 403-35.
18. Jones G.W. Introduction. In: Tolstoi and Britain. Oxford and Washington D.C.:
Berg Publisher Ltd., 1995, pp. 1-30.
19. Alston Ch. Tolstoy and his disciples: The history of a radical international movement. London, New York: I.B. Tauris, 2014. 309 p.
20. The philanthropist of the Russian famine. The Victorian Magazine, 1892, vol. 1,
pp. 307-316.
21. Mayo I.F. An afterword on a controversy. The Open Road, 1911, no. 9, pp. 181184.
22. Fodor A. A quest for a non-violent Russia: the partnership of Leo Tolstoy and
Vladimir Chertkov. Lanham, MD: University Press of America, 1989.
23. Vaganova Z. Review of “A Quest for a Non-Violent Russia” by Alexander Fodor.
Tolstoy Studies Journal, 1990, vol. 3, pp. 130-132. Available at: http://www. utoronto.ca/tolstoy/vol3/Digitized%20TSJ%20Volume%203.htm. (Accessed: 19th February
2014).
24. Muratov M.V. L. N. Tolstoy and V. G. Chertkov. Translated from Russian by Scott
D. Moss. New Jersey: Hermitage Publishers, 2002.
25. Maude A. The life of Tolstoy: a biography by Aylmer Maude. Ware: Wordsworth
Editions, 2008.
26. Holman M.J.de K. Translating Tolstoy for the Free Age Press: Vladimir Chertkov
and his English manager Arthur Fifield. Slavonic and East European Review, 1988, no. 66
(2), pp. 184-198.
27. Non-Resistance. Humane Review, 1903–1904, no. 4, pp. 370-376, 376-379.
28. Tchertkoff V. The Last Days of Tolstoy. Translated from Russian by N.A. Duddington. London: William Heinemann, 1922, pp. x-xi.
29. Tolstoy L. The story of Ivan the fool, and his two brothers: Simeon the warrior
and Taras the stout. Translated, englished and conformed to the original by several hands.
London: Brotherhood Publishing Company, 1898.
30. Tchertkoff V. V. Tchertkoff to Alexander Sirnis, 26 October 1909, “How to Translate Tolstoy”. University of Leeds Russian Archives [LRA], Tuckton House.
MS.1381/641. This typed manuscript is probably a translation of Chertkov’s original letter.
31. France P., Haynes K. The Oxford History of Literary Translation in English
1790–1900. Oxford: OUP, 2006, vol. 4, pp. 94-96.
32. Fifield A.C. The Free Age Press (English Branch). In: Tchertkoff V., Fifield
A.C. (eds.). Manager: A.C. Fifield. 1900–1902. A brief statement of its work, 1933, with
covering ‘Notes’ by Mrs M.S. Norwood, 1977. University of Leeds Russian Archives.
MS.1381/1238a.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
From Russia with Love: Tolstoy, Gandhi and Isabella Fyvie Mayo
69
33. Tchertkoff V., Fifield A.C. (eds.) “Editorial Note” in Leo Tolstoy “What I Believe” (“My Religion”). Christchurch: The Free Age Press, 1902, p. 6.
34. Correspondence between C.W. Daniel and Alexander Sirnis, 1911–1912. University of Leeds Russian Archives. MS. 1381/1079–1091.
35. Tolstoy L. The Green Stick. Translated from Russian by I.F. Mayo, A. Sirnis. The
Open Road, 1911, vol. 9 (July), pp. 14-20.
36. Bulgakoff V.T. With Tolstoy. The last year of his life. Translated from Russian by
A. Sirnis, I.F. Mayo. The Open Road, 1911–1912, vols 9–10.
37. Tolstoy L. The diaries of Leo Tolstoy: Youth 1847–1852. Translated from Russian
by C.J. Hogarth, A. Sirnis. London: J.M. Dent, 1917, p. viii.
38. Sirnis A. Copy letter, A. Sirnis to C.W. Daniel, 11 February 1912. University of
Leeds Russian Archives. MS. 1381/1083.
39. Mayo I.F. Isabella Fyvie Mayo to Alexander Sirnis, 7 March 1912. University of
Leeds Russian Archives. MS. 1381/1503.
40. Tolstoy L. To the working people. Translated from Russian by V. Tchertkoff, I.F.
Mayo. The New Age, 1902, 30th October – 18th December.
41. Published as Leo Tolstoy. To the working people of all countries. Translated from
Russian by V. Tchertkoff, I.F. Mayo. London: Free Age Press, 1904.
42. William Lloyd Garrison and non-resistance by Leo Tolstoy. Translated from Russian by V. Tchertkoff, I.F. Mayo. Manchester Guardian, 1904, 17th March, p. 12.
43. Published as Leo Tolstoy. Introduction. In: Tchertkoff V., Holah F. A short biography of William Lloyd Garrison. With an introductory appreciation of his life and work
by Leo Tolstoy. London: The Free Age Press, 1904.
44. Count Tolstoy on the war. “Bethink Yourselves!” Translated from Russian by V.
Tchertkoff and I.F.Mayo. The Times, 1904, 27th June, pp. 4-5.
45. The crisis in Russia. By Count Tolstoy. Translated from Russian by V. Tchertkoff
and I.F.Mayo. The Times, 1905, 11th March, p. 6.
46. Published as Leo Tolstoy. The crisis in Russia. The Crank, 1905, no. 3(4), pp.
100-113.
47. Tolstoy L. A great iniquity. Translated by V. Tchertkoff and I. F.Mayo. The
Times, 1905, 1st August, pp. 3-4; The Public (Chicago), 1905, 19th August; New York
(1917); London: The Free Age Press, 1906.
48. Tolstoy L. The one thing needful. Translated by V. Tchertkoff and I.F. Mayo. The
Times, 1905, 29th August, p. 8; 31st August, p. 6.
49. Published as Leo Tolstoy. The one thing needful. Translated by V. Tchertkoff and
I.F. Mayo. London: Free Age Press, 1905.
50. Tolstoy and the Tsar. Letter to the Tsar from Leo Tolstoy. Translated by V
Tchertkoff and I.F.M. The Times, 1905, 3rd January.
51. Daily News, 1905, 1st September (Leader).
52. Mayo I.F. Inviolable (a Protest). The Crank, 1905, vol. 3, pp. 314-316.
53. Mayo I.F. Note on “The end of the age”. In: Tolstoy L. The end of the age (on the
approaching revolution) preceded by “The Crisis in Russia”. Translated by V. Tchertkoff,
I.F. Mayo. Christchurch, Hants: The Free Age Press, 1906, p. 91-96.
54. Constitutional government versus autocracy (an appreciation of Tolstoy’s article
“The Crisis in Russia”). The Crank, 1905, no. 3 (5), pp. 139-149.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
70
L. Moore
55. Published as ‘Note by Isabella Fyvie Mayo. Letter to V. Tchertkoff’. In: Tolstoy
L. The end of the age (on the approaching revolution) preceded by “The Crisis in Russia”.
Translated by V. Tchertkoff, I.F. Mayo. London: William Heinemann, 1906, pp. 79-88.
56. Mayo I.F. Note to “Crisis in Russia”. In: Tolstoy L. The end of the age (on the
approaching revolution) preceded by “The Crisis in Russia”. London: The Free Age Press,
p. 21-28.
57. Indian Topics. The New Age, 1906, no. 19 (637), p. 19.
58. Tolstoy’s diaries. Volume II 1895–1910. London: The Athlone Press, 1985.
59. Mayo I.F. A Human Document: with notes thereupon. East and West, 1908, vol. 7
(83), pp. 907-918.
60. Guha R. Gandhi before India. London: Allen Lane, 2013.
61. Lev Sh. Soulmates: The story of Mahatma Gandhi and Herman Kallenbac. Hyderabad: Orient Black-Swan, 2012.
62. Sarid I., Bartolf Ch. Hermann Kallenbach: Mahatma Gandhi's friend in South Africa; a concise biography. Gandhi-Informations-Zentrum, Berlin, 1997.
63. Gandhi M. Letters to Aylmer Maude, 29 October and 10 November and to H.S.L.
Polak, 5 November 1909. In: Gandhi M. The collected works. Vol. 9, p. 502, 527, 512-514.
64. Gandhi M. V. Chertkov’s letter to Gandhiji. In: Gandhi M. The collected works.
Vol. 10. Appendix 6 (1), p. 511.
65. Gandhi M. Letter to V.G. Chertkov, 26th November 1910. In: Gandhi M. The collected works. Vol. 91, p. 83-84.
66. Mayo I.F. Another Wise Man from –? The Open Road, 1911, vol. 8. pp. 196-204.
67. Mayo I.F. Another Wise Man from – the East. The Open Road, 1911, vol. 8, pp.
262-276, 319-332.
68. The Hard lot of Certain British subjects. The Millgate Monthly, 1911, no. VI (66),
pp. 362-369.
69. Mayo I.F. Helots within the Empire. The Open Road, 1913, no. 11, pp. 13-22.
70. Gandhi M. The collected works. 1913. Vol. 96, p. 120.
71. Gandhi M. The collected works. 1913. Vol. 96, 9th April, p. 120; 12th March,
p. 115.
72. Gandhi M. The collected works. Diary. 1912. Vol. 11, pp. 370, 376, 390; Vol. 96,
p. 86.
73. Gandhi M.K. The late Mrs. Mayo. Indian Opinion, 1914, 20th May, p. 159.
74. Letter from George Ferdinands to Alexander Sirnis, 7 October 1917. LRA.
MS.1381/1222.
ИЗ РОССИИ С ЛЮБОВЬЮ: ТОЛСТОЙ, ГАНДИ И ИЗАБЕЛЛА ФАЙВИ
МЭЙО
Text. Book. Publishing. 2014, no. 2 (6), pp. 56–71.
Мур Линди, независимый исследователь (Холивелл, Великобритания). E-mail:
lrmoore1@btinternet.com
Ключевые слова: И.Ф. Мэйо, Лев Толстой, Ганди, этико-религиозное учение Толстого, толстовцы.
Изабелла Файви Мэйо (1843–1914) была приверженцем евангелизма и христианского социализма, автором небольших повестей, рассказов и статей для религиозной прессы и респектабельных семейных и детских периодических изданий (часто
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
From Russia with Love: Tolstoy, Gandhi and Isabella Fyvie Mayo
71
писала под псевдонимом «Эдвард Гарретт»). Она впервые познакомилась с сочинениями Толстого в 1887 г. и позднее описывала свою реакцию как нечто схожее с
религиозным откровением. К 1894 г. она стала последователем Толстого и этической
анархисткой. Мэйо обратилась к близкому другу Толстого Владимиру Черткову, в то
время сосланному в Англию, по поводу английских переводов сочинений Толстого,
и к 1900 г. стала оказывать Черткову помощь в издании религиозных, этических и
политических произведений Толстого в издательстве «Фри Эйдж Пресс».
Стремясь показать, что политические наблюдения Толстого так же актуальны в
Великобритании и Британской империи, как и в России, Мэйо писала критические
комментарии, которые были опубликованы в нескольких брошюрах Толстого.
Мэйо – единственный человек, которому официально разрешили делать это при
жизни писателя.
Незадолго до своей смерти Толстой посоветовал Черткову поддерживать связь с
М. Ганди и его кампанией пассивного сопротивления в Южной Африке. Чертков
предложил, чтобы это делала Изабелла Файви Мэйо, и с 1911 г. до своей смерти
Файви Мэйо регулярно переписывалась с Ганди либо непосредственно, либо через
своего близкого друга, Германа Калленбаха, который посещал ее в Британии. Так
Мэйо создала связь между идеями Толстого и Ганди, которого она позиционировала
как духовного наследника Толстого в британской и индийской англоязычной прессе.
Она была посредником, посвятив себя продвижению взглядов и идей Толстого в
различных литературных и культурных контекстах.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 821.161.1
А.Н. Полосина
ПЕРВЫЕ ПЕРЕВОДЫ НА ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК
РОМАНА Л.Н. ТОЛСТОГО «ВОСКРЕСЕНИЕ»
В статье рассматривается история первых переводов на французский язык
романа Л.Н. Толстого «Воскресение», «этой этической утопии величайшего
стиля», анализируется их восприятие читателями, критиками и самим
Л.Н. Толстым. На основе фактологического материала автор приходит к выводу, что переводы, выполненные Теодором де Визева, И.Д. ГальперинымКаминским и В.Л. Бинштоком не могут считаться адекватными. В качестве
доказательства сопоставляются сделанные ими переводы фрагментов начала
«Воскресения».
Ключевые слова: Л.Н. Толстой, «Воскресение», перевод, французский язык.
О
дно из самых замечательных произведений Л.Н. Толстого –
«Воскресение» вышло из печати в 1899 г. По мнению
В.В. Стасова, «вот на таких созданиях кончается XIX-й век и наступает XX-й» [1. С. 233]. Действительно, «по общему ощущению и по
существу этот роман соответствовал времени появления – окончанию века» [2. С. 850]. В статье пойдет речь о первых переводах на
французский язык романа «Воскресение», «этой этической утопии
величайшего стиля» [3. C. 421].
Роман вышел почти одновременно в двух разных переводах:
Теодора де Визева [4] и И.Д. Гальперина-Каминского [5], а через
несколько лет – В.Л. Бинштока [6].
Первым исследователем истории писания и издания этого романа был Н.К. Гудзий (cм. [7]), а об откликах зарубежных читателей
писала В.З. Горная [8].
Ни одно из произведений Толстого не было встречено во Франции с таким интересом, как «Воскресение». Появление романа было
воспринято как сенсация. После публикации в «Ниве»1 он вышел
отдельной книгой в двух изданиях, одно из них – с иллюстрациями
Л.О. Пастернака. Из письма Толстого к издателю А.Ф. Марксу 7 ноября 1898 г. известно, что: «1) Право первого печатания <…> будет
отдано тому изданию, которое предложит за него выгоднейшие условия. Дело это предоставлено мною Черткову. <…> 2) Переводы на
1
«Воскресение» публиковалось в «Ниве» с 13 марта 1899 г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Первые переводы на французский язык романа «Воскресение»
73
иностранных языках, выходящие в России, могут появляться после
выхода повести в вашем издании» [9. Т. 71. С. 480–481]1.
Сложности, возникшие в связи с печатанием романа в разных
странах, – необходимость удовлетворять требования различных издателей, идти на компромиссы, быть порой непоследовательным –
стали источником неприятных переживаний для Толстого. По завершении своей работы над «Воскресением» он признался в письме
к Л.А. Сулержицкому, что у него «нет энергии, охоты работать, а
какая есть», вся пущена «на колесо обязательной работы „Воскресения“, к которой меня подгоняют и рвут со всех сторон. Много было
приятного мне в этой работе, в самой работе, но в отношениях с
людьми, с издателями, было неприятного очень много» (72, 203).
Дневниковая запись 26 июня 1899 г. подтверждает эти жизненные
коллизии: «Тяжелые отношения из-за печатания и переводов “Воскресения”» (53, 219). Действительно, издание «Воскресения» и его
переводы на иностранные языки, переписка с книгоиздателем
А.Ф. Марксом, В.Г. Чертковым и иностранными переводчиками,
столкновения противоположных взглядов, стремлений и интересов
вызывали тяжелое чувство.
Наряду с печатанием «Воскресения» на русском языке оно сразу
же переводилось и издавалось на английском, французском и немецком. В большинстве стран роман печатался, прежде всего, в периодических изданиях. Так, во Франции на право первой публикации «Воскресения» претендовал журнал «Illustration». В связи с этим
9 октября 1898 г. Толстой писал Черткову: «В французскую Иллюстрацию я согласен отдать (хотя бывший на днях у нас редактор из
«Le Monde illustré» говорит, что дешево франк за строчку) и пишу
нынче редактору «Illustration» Marc, что я поручаю вам с ним кончить дело, а что иллюстрации взялся делать Пастернак, наш лучший
иллюстратор» (88, 130). Соглашение с журналом «Illustration» не
состоялось, и право перевода было передано В.Г. Чертковым газете
«Echo de Paris» за двенадцать тысяч франков. Заметим мимоходом,
что эта сумма не должна никого удивлять, ибо гонорар предназначался для оказания помощи кавказским духоборам, собиравшимся
уехать в эмиграцию. Роман в переводе де Визева, взявшегося за ра1
ницы.
Далее сноски на это издание даются в тексте с указанием в скобках тома и стра-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Н. Полосина
74
боту по предложению сына писателя С.Л. Толстого, после его издания в газете вышел в его же переводе в двух томах отдельным изданием в 1900 г. в издательстве Perrin. В течение этого года он переиздавался пятнадцать раз, а шестое его издание имеется в яснополянской библиотеке.
Попутно отметим, что если в Англии поисками переводчиков
произведений Толстого занимался В.Г. Чертков, то в Париже об
этом хлопотал С.Л. Толстой. В письме 9–17 сентября 1898 г. отец
благодарит сына «за готовность служить делу духоборов. <…> Вот
тебе самое определенное дело: выяснить (в Париже или в Лондоне у
издательских фирм), сколько дадут за две повести, почем за слово
или букву и на каких условиях, и сколько вперед денег, и когда
все?» (71, 439). Как известно, парижский издатель Лемерр-сын1 отказал из-за отсутствия «литературной конвенции между Россией и
Францией» [10. С. 192]. Здесь имеется в виду то, что переводные
произведения издательству можно было продавать только через несколько дней после того, как они выйдут по-русски. Многие, в том
числе Лемерр, боялись, что как только появится русский текст,
«разные господа вроде Гальперина-Каминского»2 сейчас же переведут его и, конкурируя дешевизной своих изданий, подорвут его издание. Другие издатели ставили свои условия. Так, по словам
С.Л. Толстого, «добродушный старичок», настоятель протестантской церкви в Париже Боне-Мори3, хотел, чтобы перевод сделал его
сын, почти не знавший русского языка, а Брюнетьер4, главный редактор «Revue des deux Mondes», сказал, что за повести Толстого,
если только они годятся для домашнего чтения, он заплатит <…>
1000 франков за лист» [10. С. 192].
1
Лемерр Альфонс (1838–1912) – французский издатель.
Гальперин-Каминский Илья Даниилович (1858–1936) – переводчик на французский
язык русской художественной литературы, в том числе сочинений Толстого; автор статей
и воспоминаний о нем.
3
Боне-Мори (Bonet-Maury) Шарль (1842–1919) – протестант, настоятель церкви во
Франции.
4
Брюнетьер (Brunetière) Фердинанд – французский критик, историк и теоретик литературы.
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Первые переводы на французский язык романа «Воскресение»
75
Де Визева
Наконец, С.Л. Толстой поехал к «офранцузившемуся поляку
Теодору де Визева»1, сотруднику журнала «Revue des deux Mondes»,
который перевел «Воскресение» «хорошим французским языком, но
недостаточно точно и, как правоверный католик», сократил главу об
обедне в тюрьме [10. С. 192]. Действительно, сцена богослужения в
тюремной церкви, а также критические замечания о военной службе,
о религии и все, что не понравилось бы читателям этой газеты, в его
переводе отсутствует. Это связано с тем, что «Echo de Paris», где
печаталось «Воскресение», была газетой консервативной и клерикальной. К несчастью, в отдельном издании романа, вышедшем в
1899 г. на французском языке, сокращения не были восстановлены.
Тем не менее только в течение одного этого года вышло пятнадцать
переизданий романа Толстого.
Из письма Теодора де Визева биографу Толстого П.И. Бирюкову
(для передачи автору) известно, что он, с одной стороны, клялся в
любви к Толстому как человеку, «выше всех почитаемому», а с другой – отстаивал свое «право» вычеркивать из романа все, что, по его
мнению, «заслуживает» исключения сообразно с общественнополитической обстановкой во Франции, вкусами публики, требованиями церковников и т.д. При этом переводчик самоуверенно утверждал, что изъятые главы не играют в романе значительной роли
и все изменения внесены «исключительно в интересах учения Льва
Толстого» и улучшения романа [8. С. 357]. Примечательно, что не
только профессиональные литераторы, но также обыкновенные читатели с возмущением воспринимали известие об искажениях романа в переводах на иностранные языки.
И.Д. Гальперин-Каминский
Полный и точный перевод «Воскресения был необходим, и
французские почитатели Толстого обрадовались, когда в издательстве Фламмарион одновременно с переводом де Визева вышел новый перевод И.Д. Гальперина-Каминского с иллюстрациями
Л.О. Пастернака. На обложке книги была надпись: издание окончательное, исправленное автором. На самом деле, это был не перевод,
1
Визева (Выжевский) (Wyzewa) Теодор де (1862–1917) – французский публицист и
переводчик.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Н. Полосина
76
«исправленный автором», а перевод Гальперина-Каминского с русского текста, исправленного Толстым. Этот перевод значительно
точнее перевода де Визева, и в нем сокращения отсутствуют (72,
393). К тому же он был сделан с издания В.Г. Черткова «Свободное
слово» (Purleigh, 1899), не лишенного довольно большого количества (51) цензурных искажений (32, 521).
На вопрос французского географа, социалиста и анархиста Элизе
Реклю1, обратившегося к Толстому с вопросом, какой из французских переводов является лучшим, Толстой ответил: «Перевод Каминского, я полагаю, наиболее полный и точный» (72, 393). Недели
через три после этого Гальперин-Каминский напомнил Толстому о
своей просьбе написать ему «по поводу точности и полноты» его
перевода “Воскресения” (72, 410): «Ваше мнение, – пишет он, – мне
необходимо потому, что случается, что первый, имеющий возможность напечатать где-нибудь несколько строк, считает не зазорным,
сам ничего не сделав и даже не зная того или другого языка, облаять
труд, во всяком случае, добросовестного переводчика и просто ради
удовольствия напакостить или услужить другому. Есть, которые в
этом случае прикрываются Вашим именем, говоря прямо, что [Вы]
выразили мне неодобрение. Я к таким способом не прибегал и не
прибегну. А вот, если позволите, при случае сошлюсь на Ваше истинное мнение. Если же нет, то я сохраню Ваше мнение для себя»
(72, 410). 24 июля 1900 г. Толстой ему ответил кратко: «Вы спрашивали меня о вашем переводе “Воскресения”. Я не читал его всего, но
просматривал в тех местах, где выпущено в других изданиях и переводах, убедился, что ваш совершенно полон и точен, так как сделан
с самого верного английского издания. Вы же всегда переводите
очень точно и старательно» (72, 409). Как видим, во-первых, Толстой о переводе Гальперина-Каминского судил только как о «наиболее полном и точном» на основании не всего текста, а только тех
эпизодов, которые были сокращены в других переводах, но не с точки зрения качества перевода. А во-вторых, существовала жесткая
конкуренция за право перевода толстовских произведений. Поэтому
Гальперин-Каминский пытался заручиться личной поддержкой писателя.
1
Реклю (Reclus) Элизе (1830–1905) – французский географ и социолог, теоретик
анархизма, профессор географии в Брюсселе, участник Парижской коммуны.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Первые переводы на французский язык романа «Воскресение»
77
Интересно отметить, что в 1912 г. между ним и литераторами
Ш. Саломон1, Г. Биду и др. существовала полемика по поводу перевода писем Толстого к гр. А.А. Толстой. Гальперина-Каминского
обвиняли в самоуправстве, беззастенчивости и нарушении литературной конвенции. Отказ графини копировать ее письма не помешал
ему печатать их во Франции как неизданные в журнале «Grande revue». Поэтому Общество толстовского Музея обратилось к главному
редактору, дабы предупредить его в некорректном поступке Гальперна-Каминского [11. С. 276]. Это подтверждается неизвестными
материалами из Отдела рукописей Национальной библиотеки Франции. Речь идет о письме историка литературы академика В.И. Срезневского Жаку Руше (1862–1957) редактору «Grand revue» в 1907–
1939 гг. в Париже. 16 октября 1911 г. В.И. Срезневский пишет:
«Mесье, я беру на себя смелость обратиться к Вам от имени Комитета Музея в Петербурге по поводу писем Льва Толстого к его тетке,
графине Александрин Толстой (Александра Андреевна), перевод
которых на французский язык Mесье Гальперина-Каминского только что вышел в «Grand revue», в котором, вероятно, будут печататься и другие письма. Дело в том, что Музей Толстого имеет некоторые права на эти письма, и я себе позволю Вам подчеркнуть, хорошо
зная, что обращаюсь к издателю, который не собирается публиковать эти документы с чисто денежной выгодой, что я найду в Вас
литератора, который соблюдает права на литературное наследие и
который не нарушит волю нашего великого писателя Льва Толстого,
которого он сможет заслуженно оценить. <…> У М. ГальперинаКаминского не было разрешения издавать копии, которые ему удалось сделать с этих писем, так как старая графиня А.А. Толстая категорически заявляла, что публикация должна была делаться с благотворительной целью и что Лев Толстой выразил ту же волю. Кроме того, права перевода на эти письма были проданы Музеем одному английскому издателю, который должен был издать эту переписку на английском языке одновременно с изданием Музея Толстого.
Таким образом, французский перевод, предшествующий русскому
изданию, нарушает исключительные права английского издания.
1
Саломон (Salomon) Шарль (1862–1930) – переводчик, профессор русского языка в
Париже, автор статей о Л.Н. Толстом.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Н. Полосина
78
Принимая во внимание все эти соображения, Комитет Музея
Толстого настоятельно просит вас отсрочить исполнение публикации французского перевода неопубликованных писем Льва Толстого
до тех пор, пока Музей не издаст эти письма в полном объеме на
русском языке. Они должны вскоре выйти в печати в одном томе, в
ознаменование памяти со дня смерти Толстого. Этот том будет готов
к продаже в конце ноября» [12].
Действительно, во Франции репутация Гальперина-Каминского
была весьма сомнительная. По мнению С.Л. Толстого, он недостаточно знал русский язык и едва ли мог переводить хорошим французским языком [10. С. 192]. Если в 1899 г. Толстой, скорее всего, из
вежливости сдержанно отозвался о его переводах, то в 1910 г. у него
составилось уже другое мнение. Домашний доктор Д.П. Маковицкий добавляет весьма важную деталь в разговор о французских переводчиках. По мнению Толстого, Гальперин-Каминский «ужасно
переводит. Чертков: Он еще сам сочиняет и подписывает имя Льва
Николаевича под чужими сочинениями <…> издает сочинения Л.Н.
как его новейшие, чуть ли не посмертные <…>. Биншток (слова
Черткова) тоже плохо переводит, но оба к сроку и всё переводят»
[13. Кн. 4. С. 277].
В 1910 г. в журнале «Меркюр де Франс» под псевдонимом «Любопытный» была напечатана статья «Курьезы переводов “Воскресения” Де Визева и Гальперина-Каминского». «Вообще де Визева –
пишет автор, – переводит литературным языком, и довольно свободно, но, по правде говоря, он делает скорее адаптацию, чем перевод, позволяя себе сокращения, транспозиции (перестановки), иногда даже он от себя добавляет текст собственного «изготовления».
И странное дело, почти все неточности де Визева по отношению к
оригинальному тексту обнаруживаются в «скрупулёзно верной»
версии Гальперина-Каминского» [14. С. 65].
Приведем наудачу несколько примеров из этой статьи:
Толстой: «Так она жила до 16 лет» (32, 7).
Де Визева: «C’est de cette manière qu’elle avait vécu jusque’à
18 ans»1.
Гальперин-Каминский: «Jusqu’à l’âge de 18 ans, elle avait vécu de
cette manière».
1
Здесь и далее курсив автора статьи из «Меркюр де Франс».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Первые переводы на французский язык романа «Воскресение»
79
Оба переводят вместо 16 лет – 18. Как видим, фактические неточности перевода у обоих переводчиков необъяснимо одинаковые.
Толстой: «Вошел секретарь и принес какое-то дело» (32, 22).
Де Визева переводит как «A ce moment entra le greffier du
Tribunal apportant des pièces que lui avait demandées le Président».
Гальперин-Каминский: «A ce moment, le greffier vint appotrer au
Président des pieces que lui avait demandées par celui-ci».
Эту фразу, не представляющую трудностей для перевода, можно было бы перевести «ближе к тексту», т.е. дословно, на уровне
словосочетаний. Но оба переводчика «добавляют текст собственного
“изготовления”».
Толстой: «Секретарь не любил его и завидовал его месту»
(32, 23).
Де Визева: «De telle sorte que le greffier, sans comter qu’il guettait
sa place, avait encore lui une antipatie personnelle».
Гальперин-Каминский: «Outre qu’il ne l’aimait pas sa place, le
greffier avait donc encore contre lui une antipatie personnelle» [14.
С. 67–68].
По логике вещей, нет ничего проще, чем перевести эту фразу дословно. Но оба переводчика словно черпают воду из одного источника, совпадая лексически, как будто у них перед глазами был один
и тот же текст, переведенный «неграми-переводчиками» за деньги.
В.Л. Биншток
Что касается Владимира Львовича Бинштока1, то его репутация
как переводчика произведений Толстого не выдерживала критики.
В 1906 г. Толстой, просматривая почту, распечатал бандероль с 25-м
томом Полного собрания его сочинений в переводе В.Л. Бинштока
(Paris: P.-V. Stock, 1902–1910), «бросил книгу на стол и сказал: – Отвратительно! И сама обертка противна» [13. Кн. 2. С. 52, 616]. Это
действительно так, на обложке изображение Толстого неудачное.
Этому суждению предшествовал печальный опыт перевода
Бинштоком статьи «Что такое религия и в чем ее сущность?». 4 ноября 1906 г. Толстой сказал Д. П. Маковицкому в связи с «ужасаю1
Биншток (Bienstock) Владимир Львович (1868–1933) – русско-французский журналист, писатель и переводчик. Перевел полное собрание сочинений Льва Толстого на
французский язык. Также переводил Достоевского.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
А.Н. Полосина
щим» переводом Бинштока этой статьи на французский язык, что
«Начало» (духовное) он переводит как le commencement; «сделка» –
accommodation, а такое слово есть только в смысле приспособления
глаз, а есть слово accomodement. А мы смотрим на книги с уважением. Оно в переводе взвинченное, запутанное, ничего нельзя понять»
[13. Кн. 2. С. 293]. Поэтому 5 ноября 1906 г. Толстой поручил Маковицкому написать письмо редактору издания полного собрания сочинений Толстого на французском языке П.И. Бирюкову о скверном
переводе Бинштока «Sur la religion”» [13. Кн. 2. С. 294]. По его поручению Маковицкий пишет: «Вчера Л. Н. нуждался для письма к
Сабатье в французском переводе «Sur la religion”. Ужаснулся на этот
перевод. <…> Совсем не мог воспользоваться им» [13. Кн. 2.
С. 645].
Писатель был в растерянности от плохих переводов. В 1908 г. он
даже поощрял переводить свои сочинения на французский язык
Н.Н. Ге (сына художника), так как «переводы Бинштока в парижском издании Stock полного собрания сочинений Толстого в сорока
томах отвратительны и не передают смысла и язык не французский.
Толстой просил достать с полки книгу (они находятся на полке в
спальне), открыл в середине и прочел первые попавшиеся ему два
предложения; оба бросались в глаза своим не французским языком».
Н.Н. Ге объяснил это так: «Биншток – русский еврей, и не знает пофранцузски; говорит бойко, но совсем плохо. Он дает переводить
кому попало – таким, которые тоже не знают хорошо языков, и поправляет его жена, совсем не знающая по-русски. <…> Так переводя
Толстого на всемирный французский язык, в таком плохом переводе
читает его весь романский, большая часть магометанского мира, и с
него переводят, с этого плохого французского перевода, на итальянский, испанский, португальский, мадьярский, турецкий и многие
другие языки [13. Кн. 3. С. 206–207].
С.А. Толстая подтвердила мнение мужа о плохом французском
переводе его сочинений Бинштоком: «Невозможный, отвратительный перевод. Стараюсь его не читать» [13. Кн. 3. С. 343]. «7 апреля
1909 г. С.А. получила французские газеты <…> и письмо Гальперина-Каминского. Услышав его имя Толстой сказал: «У него плохой
французский язык» [13. Кн. 3. С. 384].
Рассмотрим несколько фрагментов трех переводов начала романа с точки зрения их качества. В тексте «как ни забивали камнями
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Первые переводы на французский язык романа «Воскресение»
81
землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку» («en vain ils en écrasaient le sol sous des pierres»,
afin que rien ne pût y germer») Визева и Гальперин-Каминский сокращают трудный для перевода фрагмент «как ни счищали всякую
пробивающуюся травку» и оставляют «чтобы ничего не росло на
ней». Биншток его успешно переводит как: «en vain grattaient-ils
chaque pousse d’herbe».
Фрагмент: «как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, – весна была весною даже и в городе» переведены де
Визева, Гальпериным-Каминским и Бинштоком дословно: «en vain
ils chassaient les bêtes et les oiseaux: le printemps, même dans la ville,
était toujours encore le printemps».
Фрагмент «где только не соскребли ее [траву]» – де Визева сократил. Переводы Гальперина-Каминского и Бинштока идентичны:
«où on ne l’arrachait pas». «Клейкие листья» де Визева переводит как
«feuilles humides», т.е. влажные, хотя во французком языке имеется
целый ряд синонимов слова клейкий: gluant, poisseux, pâteux, tenace
и т.д. Гальперин-Каминский переводит как «feuilles luisantes», т.е.
«сверкающие, блестящие», и только Биншток – как «feuilles
gluantes», т.е. так, как в подлиннике, – «клейкий».
В переводе де Визева: «bourgeons déjà prêts à percer» – «лопавшиеся почки» – глагол percer выбран неудачно, он означает «сверлить; пробивать дыры; прокалывать отверстие». Лучше было бы
взять глагол s'ouvrir, s'épanouir. Кстати, Гальперин-Каминский тоже
использует глагол «percer». Только перевод Бинштока самый адекватный: «bourgeons prêts à éclater».
В следующий отрывок: «и мухи жужжали у стен, пригретые
солнцем» – де Визева добавил «пчелы», и у него получилось, что
«les abeilles et les mouches bourdonnaient sur les murs, ravies d’avoir
retrouvé la bonne chaleur du soleil». Здесь французский перевод неудачен не только потому, что пчелы не могут жужжать на стене, но
потому, что вместе с мухами они не могут быть в восторге от «вновь
обретенной теплоты солнца». Гальперин-Каминский и Биншток перевели этот фрагмент дословно.
Отрывок «веселы были и растения, и птицы, и насекомые, и дети» все три переводчика с минимальными различиями перевели дословно. При переводе фразы «но люди – большие, взрослые люди –
не переставали обманывать и мучать себя и друг друга» де Визева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
82
А.Н. Полосина
сократил фразу «большие, взрослые люди»: «Seuls, les hommes
continuaient à tromper et à tourmenter eux-mêmes et les autres». Гальперину-Каминскому удалось перевести «большие, взрослые люди» как
«Seuls, les hommes, les adultes», но «мучать себя и друг друга» он
переводит как «ставить друг другу ловушки». Биншток строго следует подлиннику.
«Люди считали, что священно и важно не это весеннее утро, не
эта красота мира божия, данная для блага всех существ, – красота,
располагающая к миру, согласию и любви, а священно и важно то,
что они сами выдумали, чтобы властвовать друг над другом». В этой
фразе «согласие» переведено де Визева как «единение», «любовь»
как «нежность», а фразу «властвовать друг над другом» («régner sur
les gens или dominer sur» – «господствовать над») он перевел как
«pour se tromper et se tourmenter les uns les autres» («обманывать и
мучить друг друга»).
Гальперин-Каминский в этом фрагменте «властвовать друг над
другом» перевел как «стать хозяином одних над другими».
Лучшим переводом этого отрывка, на наш взгляд, является перевод Бинштока: «Les hommes estimaient que ce n’était pas cette matinée
de printemps, cette beauté divine créée pour le bonheur de tous les êtres,
beautés les prédisposant à la paix, à la concorde et à l’amour, qui était
sacrée et importante; pour eux l’important était ce qu’ils avaient imaginé
eux-mêmes pour se dominer les uns les autres». Этот перевод вполне
корректен.
Вместо заключения скажем, что очень сложно на основании анализа одного абзаца сделать правильный вывод о том, чей перевод
предпочтительней. При любом переводе потери неизбежны, и текст
не всегда может быть эквивалентен подлиннику, но Бинштоку при
переводе начала «Воскресения» вопреки плохой репутации удалось
избежать сокращений и добиться более адекватного перевода, чем у
де Визева и Гальперина-Каминского.
Литература
1. Лев Толстой и В.В. Стасов: Переписка: 1878–1906. – Л., 1929.
2. Плюханова М.Б. Творчество Толстого // Лев Толстой: Pro et contra. – СПб.,
2000.
3. Poppenberg P. Tolstoi’s «Auferstehung» // Nation. – 1899–1900. – № 30.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Первые переводы на французский язык романа «Воскресение»
83
4. Tolstoy Lev Nikolaevich. Résurrection / Traduit du russe par Theodor de Wyzewa.
Sixième édition. – Paris: Perrin et Cie, 1900 (Tours: Deslis frères). 2 vol.
5. Résurrection / Traduit du russe par E. Halpérine-Kaminsky ; Illustrations de
Léonid Pasternak. Édition définitive / Revue par l'auteur. – Paris : Ernest Flammarion
(Hemmerlé et Cie), [1899].
6. Œuvres complètes du compte Léon Tolstoï / Traduction de J.-W. Bienstock. –
Paris : P.-V. Stock, 1902–1910. – T. 36.
7. Гудзий Н.К. История писания и печатания «Воскресения» // Полн. собр. соч. :
в 90 т. – М., 1928–1958. – Т. 33, 411–422.
8. Горная В.З. Зарубежные современники Л.Н. Толстого о романе
«Воскресение». – М., 1991.
9. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений («Юбилейное»): в 90 т. – М.,
1928–1958.
10. Толстой С.Л. Очерки былого. – Тула, 1975.
11. Толстовский ежегодник 1912 г. – М., 1912.
12. NAF 17595. Correspondance Jaсques Rouché: Vol. 15. F. 401–402
(публикуется с сокращениями впервые в переводе с французского языка).
13. Маковицкий Д.П. У Толстого: 1904–1910 “Яснополянские записки”: в
4 кн.; – М.; Л. : Наука, 1979.
14. Un curieux. Une curieuse traducrion de Résurrection // Mercure de France. –
1910. – Le 1er septembre.
THE FIRST TRANSLATIONS OF LEO TOLSTOY’S RESURRECTION IN
FRENCH
Text. Book. Publishing. 2014, no. 2 (6), pp. 72–84.
Polosina Alla N. The State Memorial and Natural Preserve “Museum-Estate of Leo Tolstoy “Yasnaya Polyana”” (Yasnaya Polyana, Russian Federation). E-mail:
alla.polosina@tgk.tolstoy.ru
Keywords: Leo Tolstoy, Resurrection, translation, French.
Resurrection became the most popular work by Tolstoy in France. Illustration magazine claimed the right of the first publication of Resurrection, but the agreement was not
signed, and V.G. Chertkov gave the right to translate it to the newspaper Echo de Paris.
The translation was made by de Vizeva on the proposal of the writer's son S. Tolstoy. After
its publication in the newspaper the novel came out in de Vizava's translation as a separate
two-volume edition in the Publishing House Perrin in 1900. During this year it was reprinted fifteen times.
De Vizeva translated Resurrection into good French, but not exactly. Being a devout
Catholic he shortened the chapter on the mass in prison. The translator defended his right
to delete all the information in the novel that, in his opinion, “deserved” it in consistence
with the socio-political situation in France, the tastes of the public, the requirements of the
clergy, etc. In a separate edition of the novel published in 1899 in the French language the
omitted parts were not restored.
Simultaneously with de Vizeva's translation Flammarion Publishing released a translation by I.D. Halperin-Kaminsky. The cover read: “the final edition, revised by the author.” In fact, it was a translation by Halperin-Kaminsky from the Russian text revised by
Tolstoy. In France the reputation of Halperin-Kaminsky was highly questionable, more-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
А.Н. Полосина
over, in the opinion of S. Tolstoy, he did not know the Russian language well enough and
could hardly translate into good French. In 1910, Mercure de France magazine published
an article “Curious translations of Resurrection” by De Vizeva and Halperin-Kaminsky, in
which the author said, “It is strange, almost all de Vizeva's inaccuracies with respect to the
original text are found in the 'scrupulously correct' version by Halperin-Kaminsky”.
The reputation of the third translator of the novel, V.L. Binshtok, did not stand up to
criticism. In 1906, Tolstoy characterized his translation as dreadful.
However, having examined several fragments of the three translations of the beginning of the novel Resurrection in terms of their quality, we can conclude that Binshtok,
despite his bad reputation, managed to avoid omissions and make a more adequate translation than de Vizeva and Halperin-Kaminsky.
References
1. Tolstoy L.N., Stasov V.V., Modzalevskiy B.L., Komarova-Stasova V.D. Lev Tolstoy i V.V. Stasov. Perepiska: 1878–1906 [Leo Tolstoy and V.V. Stasov: correspondence.
1878–1906]. Leningrad: Priboy Publ., 1929. 429 p.
2. Plyukhanova M.B. Tvorchestvo Tolstogo [The works by Tolstoy]. In: Isupov
K.G. Lev Tolstoy: pro et contra [Leo Tolstoy: pro et contra]. St. Petersburg: Russian Christian Humanitarian Institute Publ., 2000. 981 p.
3. Poppenberg P. Tolstoi’s “Auferstehung”. Nation, 1899–1900, no. 30.
4. Tolstoy L.N. Résurrection. Traduit du russe par Theodor de Wyzewa. Paris: Perrin
et Cie, 1900. 2 vol.
5. Tolstoy L. Résurrection. Traduit du russe par E. Halpérine-Kaminsky. Paris: Ernest
Flammarion (Hemmerlé et Cie), 1899.
6. Tolstoï L. Œuvres complètes du compte. Traduction de J.-W. Bienstock. Paris:
P.-V. Stock, 1902–1910. Vol. 36.
7. Gudziy N.K. Istoriya pisaniya i pechataniya “Voskreseniya” [The history of writing and publishing of “Resurrection”]. In: Tolstoy L.N. Polnoe sobranie sochineniy. V 90 t.
[The complete works. In 90 vols.]. Moscow, 1928–1958. Vol. 33, pp. 411–422.
8. Gornaya V.Z. Zarubezhnye sovremenniki L.N. Tolstogo o romane “Voskresenie”
[Foreign contemporaries of L.N. Tolstoy about his novel “Resurrection”]. Moscow, 1991.
9. Tolstoy L.N. Polnoe sobranie sochineniy. V 90 t. [The complete works. In
90 vols.]. Moscow, 1928–1958.
10. Tolstoy S.L. Ocherki bylogo [The sketches of yore]. Tula, 1975.
11. Tolstovskiy ezhegodnik 1912 g. [Tolstoy Yearbook of 1912]. Moscow: Tolstoy
Society in Moscow Publ., 1912.
12. NAF 17595. Correspondance Jaсques Rouché. Vol. XV. pp. 401–402.
13. Makovitskiy D.P. U Tolstogo: 1904–1910 “Yasnopolyanskie zapiski”: V 4 kn. [At
Tolstoy’s: 1904–1910. “Yasnaya Polyana notes”. In 4 vols.]. Moscow, Leningrad: Nauka
Publ., 1979.
14. Un curieux. Une curieuse traducrion de Résurrection. Mercure de France, 1910,
1er septembre.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 82.091
И.А. Юртаева
ОТЗЫВ Л.Н. ТОЛСТОГО О РОМАНЕ ФЕЛИЦИИ СКИН
«СКРЫТЫЕ ГЛУБИНЫ»
В статье впервые рассмотрен отзыв Л.Н. Толстого о романе «Скрытые глубины» шотландской писательницы Фелиции Скин. Автор доказывает, что особенности рецепции этого романа определены спецификой этико-религиозных
исканий Толстого кризисного периода.
Ключевые слова: Л.Н. Толстой, Ф. Скин, рецепция, вера, разум, кризис, этикорелигиозное учение.
И
мя Felicia Skene (Фелиция Скин) (1821–1899) остается до
сих пор неизвестным русскому читателю, а произведения
этой шотландской писательницы еще не переводились на русский
язык. Между тем на протяжении почти двадцати лет (с 1862 по
1880 г.) она являлась редактором «Churchman’s Companion», проявила себя как общественный деятель, филантроп, реформатор тюремной системы.
Литературное творчество Фелиции Скин получило признание
читателей. Самым известным ее произведением стал роман «Hidden
Depth» («Скрытые глубины»). Тем не менее это лучшее литературное достижение шотландского автора было сначала опубликовано
анонимно и только в 1886 г., после неоднократных переизданий, –
под именем Felicia Skene.
Можно предположить, что именно это издание было прислано
Л.Н. Толстому В.Г. Чертковым в июле 1886 г. 17–18 июля 1886 г.
Толстой писал Черткову из Ясной Поляны: «Роман “Hidden Depth” я
дочел теперь до рассказа умирающего брата о том, как он потерял
веру, потому что хотел проверить ее разумом, и несмотря на жалкую
слабость этого места, он мне очень нравится и наводит на важные
для меня мысли» [1. Т. 85. С. 376]1. В примечаниях к этому письму в
22-томном собрании сочинений Толстого дан краткий комментарий:
«“Скрытые глубины” – роман В. Скина» (Лондон 1886 г.)» [2.
С. 117]. Немного подробнее комментарий в Юбилейном издании
Полного собрания сочинений Толстого: «“Скрытые глубины” – ро1
цы.
Далее сноски на это издание даются в круглых скобках с указанием тома и страни-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
86
И.А. Юртаева
ман английского романиста Скина (W.Th. Skene): “Hidden Depth. A
story of cruel wrong”, London, 1886» (85, 372). В скобках дано на английском языке полное название романа: «Скрытые глубины. История жестокой ошибки».
В приведенном фрагменте письма высказана высокая оценка
произведения английской писательницы. Как видно, особый интерес
у Толстого вызвал один из эпизодов романа, где умирающий брат
героини романа рассказывает о том, как потерял веру. Тема смерти
всегда волновала Толстого. Поэтому можно с уверенностью сказать,
что данный эпизод выделен писателем не случайно. В романе «Анна
Каренина» в ХХ главе «Смерть» он пишет: «Левин знал брата и ход
его мыслей; он знал, что неверие его произошло не потому, что ему
было легче жить без веры, но потому, что шаг за шагом современнонаучные объяснения явлений в мире вытеснили верования, и потому
он знал, что теперешнее возвращение его не было законченное, совершившееся путем той же мысли, но было только временное, корыстное, с безумной надеждой на исцеление» (19, 68).
В процитированном письме Толстого, а также в романе «Анна
Каренина» подчеркнуто то, что особенно важно для писателя и определяет главную драму его духовных исканий кризисного периода:
противоречие между верой и разумом. По мысли Н. Бердяева,
«…вера в сознании Толстого сталкивается непримиримо с разумом.
Он согласен принять лишь разумную веру. Все, что кажется ему в
вере непредсказуемым, вызывает его протест и негодование. Но
свой разум он взял целиком из европейского рационализма. Вся
мистическая сторона христианства, все догматы и таинства церкви
вызывают в нем бурную реакцию просветительского разума» [3.
С. 458].
Тем не менее в результате долгих поисков Толстой приходит к
пониманию необходимости веры. Вера, в его понимании, – это
«смысл жизни, не уничтожаемый смертью» (17, 233). Поэтому вопрос о вере, ее обретении и утрате приобретает для Толстого особое
значение.
Л.Н. Толстой – читатель особого уровня, но после кризисного
перелома 1880-х гг. его реакция и оценка прочитанных произведений приобретают тенденциозный характер. Толстой становится на
позиции идеолога и защитника патриархального крестьянства. Его
оценка прочитанного приобретает классово однозначный характер.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Отзыв Л.Н. Толстого о романе Ф. Скин «Скрытые глубины»
87
Толстой создает новое вероучение, с позиции которого он и дает
оценку. Писатель стремился найти истину, одну, общую для всех,
идеал вне времени и пространства, обретение которого могло бы
дать смысл жизни: «А истинна вера только та, которая одна для всех
людей. И это одно нужное для всех людей есть во всех верах» (57,
11). Слово мудрости, истина, общая для всех, может проявляться в
любом произведении. Поэтому для Толстого нет разграничения между писателями разного уровня одаренности, тем более что он сам в
своих поисках проходит через период «умолчания» и уход в примитивизм, где его творческая индивидуальность скрывается под общим
началом. При чтении произведений других авторов он искал проявление истины, «просеянной сквозь мудрость веков».
В трактате «Что такое искусство?» Толстой писал, что истинным
произведением искусства можно назвать то, которое становится
«духовным благом, необходимым для всех людей, как религия» (30,
84). Эту же мысль он высказывает и в письме к Черткову от 16–
17 июля 1886 г. При обострившемся в сознании Толстого противоречии между гордостью разума, с одной стороны, и верой, понимаемой как сила жизни, – с другой, вполне закономерным представляется его интерес к творчеству Фелиции Скин.
Но кроме этого основного момента, важно, что и взгляды писательницы на проблемы социальной несправедливости, тюремную
реформу, положение женщины в обществе не могли не заинтересовать Л.Н. Толстого. Героиня романа «Скрытые глубины» Эрнестина
Куртенэ случайно узнала о самоубийстве беспомощной девушки,
которую соблазнил и бросил ее брат. Пытаясь исправить жестокую
несправедливость случившегося, девушка помогает сестре погибшей, стремясь спасти ее от подобной судьбы. Это участие позволяет
ей увидеть те стороны жизни, с которыми она никогда не соприкасалась, – нищету обездоленных слоев общества, безнадежность и
безысходность и, что особенно волновало писательницу, тяжелое
положение женщины. Стремясь спасти от горькой участи сестру
погибшей женщины, героиня романа сталкивается с разными людьми и не отказывает им в помощи.
Описанные в романе сцены были либо основаны на рассказах
очевидцев, либо представляли сцены и события, свидетелем которых становилась писательница. Фелиция Скин не была феминисткой, но защищая женщин, отвергнутых обществом, она правдиво
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
И.А. Юртаева
вскрывает жестокость, скрытую за фасадом респектабельности
среднего класса. В разоблачительном пафосе своих произведений, в
осмыслении трагедий обездоленных людей Скин смогла продвинуться дальше своих современников благодаря тому, что исходила
из реального знания действительности, занимаясь благотворительностью и часто посещая тюрьмы.
Проблемы, которые поднимает шотландская писательница в
своем романе, были, без сомнения, близки Л.Н. Толстому. В романе
«Воскресение», в публицистике, трактатах Толстой обращается к
тем же темам, в том числе и касающимся тюремной жизни, которые
волновали английскую писательницу. Сам Толстой, как и Фелиция
Скин, помогал обездоленным голодающим людям, нуждающимся в
защите. В романах «Скрытые глубины» и «Воскресение» использованы идентичные сюжетные модели: стремление исправить частный
грех расширяет представления Нехлюдова и Эрнестины Куртене о
действительности, приоткрывая те грани жизни, с которыми они не
соприкасались раньше. Расширение кругозора героев сопровождается духовным ростом, постижением тайн бытия и приближением к
идеалу.
Однако вполне естественно, что наибольший интерес Толстого
вызвала проблема соотношения веры и разума. В романе «Hidden
Depth» есть знаковый фрагмент, где герой говорит: «Я чувствовал,
что должен убедиться в обосновании, на котором Я должен был сделать первый шаг за пределы смерти; и в своей гордости я думал, что
Винсент был прав, когда призывал к необходимости беспристрастного исследования, не опасаясь святотатства или презумпции, самых
глубоких тайн Бога и требовал, чтобы их доказательства были приемлемы для человеческого разума. Мне казалось, что не может быть
более подходящего занятия для нескольких последних месяцев моего земного существования; и я никогда ни на минуту не сомневался,
что результат только дал бы мне твердую уверенность и более всего
безопасность, по крайней мере, в основных принципах той религии,
которой была моя жизнь»1 [4. P. 108].
1
I felt that I must make sure of the ground on which I was to take my first step beyond the
grave; and, in my arrogance, I thought that Vincent was right when he called it duty to inquire,
without fear or sacrilege or presumption, into the deepest mysteries of God, to demand proof of
them which should be agreeable to human reason”. It seemed to me that there could be a more
fitting occupation for my few months of earthly existence; and I never for a moment doubted
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Отзыв Л.Н. Толстого о романе Ф. Скин «Скрытые глубины»
89
Но в результате такого подхода герой теряет веру и надежду, что
усиливает ужас отчаяния при осознании неминуемо приближающейся смерти: «Моя душа погрузилась в черноту тьмы, и вся моя
жизнь была брошена в ужасное опустошение, которое могут осознавать лишь те, для кого еще не открылся Бог, а существующие вероисповедания остались беспочвенными иллюзиями»1 [4. P. 108].
В «Исповеди» Толстой так описывает путь к обретению веры и
Бога: «Так что, кроме разумного знания, которое мне прежде представлялось единственным, я был неизбежно приведен к признанию
того, что у всего живущего человечества есть еще какое-то другое
знание, неразумное – вера, дающая возможность жить. Вся неразумность веры оставалась для меня та же, как и прежде. Но я не мог не
признать того, что она одна дает человечеству ответы на вопросы
жизни и, вследствие того, возможность жить» (23, 35). В дневнике
Толстой писал: «Человек употребляет свой разум на то, чтобы
спрашивать: зачем и отчего?.. И разум же показывает ему, что ответов нет. Никакая религия не придумала, да и ум человека не может
придумать ответов на эти вопросы. <…> …Разум человеку не дан на
то, чтобы отвечать на эти вопросы, что самое задание таких вопросов означает заблуждение разума. Разум решает только основной
вопрос как. <…> Как же жить? Блаженно. <…> И это решение исключает вопросы отчего и зачем» (49, 131). Таким образом, попытка
постичь Бога разумом ведет к потере того и другого.
Имя Фелиции Скин и ее роман «Скрытые глубины» упомянуты в
контексте письма, где Толстой излагает планы своей будущей работы по изложению нравственного учения, которое бы включало изложение основных религиозных учений в семи книгах: «…легко,
мне кажется, составить книги ясные, поучительные и подтверждающие и даже уясняющие вечное учение истины, открытое нам Христом. Мне хочется это сделать и, разумеется в самой простой, доступной форме» (85, 369).
Готовое художественное решение проблемы соотношения веры
и разума Толстой нашел в «Суратской кофейной» Бернардена де
that the result would only be to given me firmer confidence, and more entirely security, at least
in the greater principles of that religion which was my life.
1
The blackness of darkness had fallen over my soul, and my whole being was give up to
that awful desolation, which those alone can realize for whom God is yet unrevealed; and existing creeds, the baseless fabric of a dream.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
90
И.А. Юртаева
Сен-Пьера. Персидский ученый-богослов практически отрицает Бога: «Долго думал, читал и писал он о Боге, зашел у него ум за разум,
спуталось у него все в голове, и дошел он до того, что перестал верить в Бога. <…> Так-то всю жизнь, рассуждая о первопричине, запутался несчастный богослов и, вместо того, чтобы понять, что у
него уже не стало разума, стал думать, что не стало больше высшего разума, управляющего миром» (29, 47). Спору представителей
разных вер и национальностей подводит итог мудрый китаец, говоря
о безграничной благости, любви и милосердии Бога.
Таким образом, роман шотландской писательницы Фелиции
Скин входил в круг чтения Л.Н. Толстого, связанного с напряженными раздумьями писателя о путях гуманизации сознания современного общества, о необходимости создания нравственноэтического и религиозного учения, основанного на доверии к человеческому разуму.
Литература
1. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений (Юбилейное): в 90 т. – М., 1928–
1958.
2. Толстой Л.Н. Собрание сочинений : в 22 т. Т. 19–20. Письма. 1882–1910. –
М. : Худож. лит., 1984. – 879 с.
3. Бердяев Н. Ветхий и новый завет в религиозном сознании Л. Толстого // Бердяев Н. Философия творчества, культуры и искусства. – М. : Искусство, 1994. –
510 с.
4. Felicia Skene. Hidden Depths. – General Books publication date, 2009. – 92 p.
LEO TOLSTOY’S COMMENT ABOUT FELICIA SKENE’S NOVEL HIDDEN
DEPTHS
Text. Book. Publishing. 2014, no. 2 (6), pp. 85–91.
Yurtaeva Irina A. Kemerovo State University (Kemerovo, Russian Federation). E-mail:
irinaiourt@mail.ru
Keywords: Leo Tolstoy, Felicia Skene, reception, faith, sense, crisis, ethical-religious
teaching.
For the first time the article first considered LN Tolstoy's review of F. Skene's novel
Hidden Depths. The creativity of this English writer is still not known to the Russian
reader, and her works have not been translated into Russian. The features of LN Tolstoy's
reception of this novel is defined by the specificity of the ethical-religious quest of
L.N. Tolstoy in the crisis period. The Russian writer felt close to the ideas in Felicia
Skene's novel on the need for prison reform, on women's inequality, injustice, social structure of society. Especially important for the writer was the thought about the relationship
between faith and reason.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Отзыв Л.Н. Толстого о романе Ф. Скин «Скрытые глубины»
91
Tolstoy's own attempt to resolve the basic contradictions of life and, most importantly, the contradiction between the finite human and the infinite being with the help of a
rational approach have been unsuccessful. As a result of searches of the late 1870s – early
1880s Tolstoy turns to faith understood as the power of life. Tolstoy marked this topic as
the main one in the novel by F. Skene and approved of its artistic solution.
The article also names works in which L. Tolstoy addresses the problem of the relation between faith and reason: Anna Karenina, Confession, The Coffee-House of Surat.
References
1. Tolstoy L.N. Polnoe sobranie sochineniy: V 90 t. [The complete works. In 90
vols.]. Moscow, 1928–1958.
2. Tolstoy L.N. Sobranie sochineniy: v 22 t. Moscow: Khudozhestvennaya literatura
Publ., 1984. Vols. 19–20, 879 p.
3. Berdyaev N. Filosofiya tvorchestva, kul'tury i iskusstva [Philosophy of creativity,
culture and art]. Moscow: Iskusstvo Publ., 1994. 510 p.
4. Skene F. Hidden Depths. General Books publication date, 2009. 92 p.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 7.071.1
А.Г. Айнбиндер
ВЕЛИКОБРИТАНИЯ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ
ЧАЙКОВСКОГО (ПО МАТЕРИАЛАМ ЛИЧНОГО АРХИВА
КОМПОЗИТОРА)1
Цель статьи – проследить роль британской культуры в жизни Чайковского и
его творчестве на разных уровнях через документы, сохранившиеся в архиве
композитора и членов его семьи. Это многочисленные высказывания композитора на страницах писем и дневников, издания из его личной библиотеки, записные книжки, рукописи его сочинений и др. Рассмотренные источники свидетельствуют о том, что британская культура, вошедшая в жизнь Чайковского с самого раннего детства, сопровождала, а в некоторой степени и определяла его творческую жизнь.
Ключевые слова: П.И. Чайковский, история русской музыки, музыкальное источниковедение, рукописи..
П
етр Ильич Чайковский, без сомнения, был человеком мира в
самом широком смысле. В его жизни и творчестве переплелись и нашли отражение разные культуры, страны, эпохи. Однако
принято считать, что Великобританию и британцев Чайковский не
любил. Поводом послужили негативные высказывания композитора,
которые, как правило, были связаны с его политическими взглядами
и какими-то частными, порой бытовыми фактами и ситуациями. Так,
политика Великобритании в отношении России, особенно в русскотурецкой войне, вызывала у Чайковского негодование и неприятие.
Он глубоко переживал все перипетии военных действий, поражения
и победы России. Так, в январе 1878 г. Чайковский писал Н.Ф. фон
Мекк: «Неужели это правда, неужели после всех жертв, после потоков крови, пролитых за самую священную цель, Россия не получит
никакого удовлетворенья? Это возмутительно и обидно в высшей
степени. О, как ненавистна Англия, эта презренная торговка, всегда
загребавшая жар чужими руками. Вот где наш настоящий, холодно
рассудительный враг» [3. Т. 7. С. 49].
Однако Чайковский отделял свою отрицательную оценку политических поступков Великобритании от преданного и часто востор1
Впервые тема взаимоотношений Чайковского с культурой Великобритании была
поднята автором данной статьи: [1]. Отдельным аспектам, не затронутым в данной статье,
посвящена статья А.И. Климовицкого: [2].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Великобритания в жизни и творчестве Чайковского
93
женного отношения к культурному в частности литературному наследию страны. Яркой иллюстрацией тому выступает фрагмент
письма к брату Анатолию от 7/19 января 1879 г.: «Перед сном читал
“Крошку Доррит”. Толя! читал ли ты эту архигениальную вещь?
Диккенс и Теккерей вообще единственные люди, к[ото]рым я прощаю, что они англичане. Следовало бы прибавить Шекспира, да он
был в то время, когда еще эта поганая нация не была так подла» [3.
Т. 8. C. 31].
Случалось, Чайковского раздражали черты, свойственные, по его
мнению, англичанам. Например, в мае 1891 г. во время концертного
турне по США Чайковский отметил в этой стране «остатки английского пуританизма, проявляющегося в таких вздорных мелочах, как
напр[имер] в том, что иначе как обманом, нельзя достать рюмку
виски или стакан пива по Воскресеньям, очень возмущает меня» [4.
C. 279]. Справедливости ради заметим, что композитора в неблагоприятном состоянии духа раздражали не только англичане.
Личное знакомство Чайковского с Великобританией – это всего
четыре посещения страны на протяжении 32 лет, причем между первым и вторым прошло 27 лет. Впервые будущий композитор, недавний выпускник училища правоведения, 21-летний служащий Министерства юстиции, посетил Великобританию в 1861 г., сопровождая
в качестве переводчика в заграничной поездке инженера Василия
Писарева. В Лондоне они пробыли всего несколько дней. О своих
впечатлениях Чайковский написал отцу: «Сей последний (Лондон. –
А.А.) “дистанция-с огромного размера”. Мы поселились в довольно
скромной гостинице, и целые дни проводили в осматривании города. Только что сейчас я ходил в Вестминстерское аббатство и в Парламент. Вчера и третьего дни мы были в Хрустальном дворце; здание действительно великолепное, – но внутри как-то слишком пестро. Были также в Темзенском туннеле, где от духоты со мной чуть
дурно не сделалось… Лондон очень интересен, но на душу делает
какое-то мрачное впечатление. Солнца в нем никогда не видно,
дождь на каждом шагу. Мне чрезвычайно по вкусу здесь еда. Кушанья просты, даже грубы, но сытны и вкусны» [3. Т. 5. C. 67–68].
Второе посещение Чайковским Лондона состоялось в начале
1888 г. К тому времени он уже был всемирно известным композитором, автором признанных шедевров. Четыре дня в Лондоне были
частью большого концертного турне по Европе, которое Чайковский
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Г. Айнбиндер
94
совершал как дирижер собственных произведений. Концерт состоялся 22 марта 1888 г. в большом зале St James Hall1. Под управлением Чайковского были исполнены «Серенада для струнного оркестра» ор. 48 и финал Третьей сюиты ор. 55. Композитор отметил, «что
Лондон очень печальный, наводящий уныние город, что концерт
имел блестящий успех, что все газеты констатируют его» [3. Т. 14.
C. 388].
В третий раз Чайковский
приехал в Лондон через год, в
апреле 1889-го, также с концертом и привез в качестве солиста
своего Первого фортепианного
концерта выпускника Петербургской консерватории В.Л. Сапельникова2. 30 марта / 11 апреля Сапельников исполнил концерт
Чайковского в St James Hall и
снискал бόльший успех, нежели
дирижировавший автор. Чайковский также дирижировал
своей Первой оркестровой сюитой. В этот раз Лондон встретил
Чайковского густым туманом, и
это обстоятельство удручающе
подействовало на композитора:
«Уж и без того Лондон мне
страшно не симпатичен (ради
Чайковский в Кембридже, 1893 г.
бога не говори этого Miss
Eastwood), – а теперь у меня на
душе такое ощущение, как будто я сижу в мрачной подземельной
тюрьме» [3. Т. 15A. C. 87].
1
Зал St James Hall не сохранился.
Сапельников Василий Львович (1867, Одесса – 1941, Сан Ремо, Италия) – русский
пианист и композитор. Учился в Одесском Институте изящных искусств в классе фортепьяно Ф. Кестлера и скрипки Г.Ф. Соколова. По рекомендации А.Г. Рубинштейна продолжил обучение Петербургской консерваторию, где он учился у Л. Брассена (в 1882–84)
и С. Ментер (в 1884–87). Брал также уроки у Ф.М. Блуменфельда.
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Великобритания в жизни и творчестве Чайковского
95
Последнее, четвертое, посещение Англии состоялось в июне
1893 г. На этот раз приезд композитора в Великобританию был связан с 50-летием со дня основания Музыкального общества Кембриджского университета (Cambridge University Musical Society)1.
Изначально руководством общества было предложено присвоить
почетные степени докторов музыки «honoris causa» двум выдающимся композиторам современности, Джузеппе Верди и Иоганнесу
Брамсу. Однако по разным причинам оба метра приехать не могли.
Тогда выбор пал на Чайковского, К. Сен-Санса, А. Бойто, М. Бруха
и Э. Грига. Из-за болезни Григ так и не прибыл в Кембридж, и его
сочинениями дирижировал английский дирижер и композитор Чарлз
В. Стэнфорд (Ch.W. Stanford), который вел переговоры с Чайковским относительно его приезда в Кембридж2.
На всех участников торжественного концерта в Кембридже в газете «Daily Graphic» от 14 июня 1893 г. были опубликованы дружеские шаржи художника Джонса (G.K. Jones) [7. б1 № 99/5]. Как были
сделаны эти изображения, являлись ли они зарисовками с натуры
или рисунками по воображению художника, неизвестно. Так или
иначе, это изображение Чайковского является единственным портретом композитора с дирижерской палочкой.
Об оказанном всем докторам Кембриджского университета
приеме Чайковский писал в письме к брату М.И. Чайковскому: «У
меня уж все завтраки и все обеды разобраны, и все это делается у
них необыкновенно долго. Вчера мне и Сен-Сансу дирекция давала
обед в Вестминстерском клубе. Шик и роскошь невероятные…
Кроме этого, приходится ежедневно бывать на дневных концертах,
ибо приходят приглашать и отказывать неловко» [3. Т. 17. C. 102].
В целом английский эпистолярий Чайковского дает представление о его общении с более чем тридцатью адресатами в Великобритании. Это поклонники его таланта, коллекционеры автографов,
устроители его концертов. Их письма в основном относятся к 1887–
1893 гг. Большое количество писем самого Чайковского хранится в
британских архивах.
1
Об этом см. [5].
Сохранилось шесть писем Стэнфорда (три из них опубликованы) [6. C. 25–26] и два
ответных письма Чайковского [3. Т. XVII. C. 29, 46]. Самое первое приглашение посетить
Кембридж (от 12 декабря 1892 г.) Чайковский получил от вице-канцлера (ректора) Кембриджского университета Джона Пейла (John Peil) [6. C. 24].
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
А.Г. Айнбиндер
«Daily Graphiс»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Великобритания в жизни и творчестве Чайковского
97
Особая тема для Чайковского – британская литература, которая
входила в круг пристрастий композитора всю его жизнь. Он писал:
«…я люблю только писателей, полных правды, – таковы Пушкин,
Толстой, Шекспир, Гоголь, Диккенс, Теккерей, и только эти писатели или им подобные для меня ценны». [3. Т. 16A. C. 270–271]. Это
высказывание Чайковского-читателя ставит в один ряд без различий
классиков русской и английской литературы.
Английская литература была частью культурных интересов семьи Чайковских. Во всяком случае, мать будущего композитора
А.А. Чайковская была хорошо осведомлена о ней еще во время своей учебы в Патриотическом институте в Петербурге с 1819 по
1829 г. Сохранилась учебная тетрадь Александры Андреевны 1829 г.
с названием «Пиитика», где в разделе «О поэзии эпической» ученица записала следующие размышления своего учителя П.А. Плетнева1 об английских поэтах и писателях, которые позже войдут в круг
чтения ее сына Петра Ильича: «В наше время самые лучшие Романтические поэмы появились на Английском языке. Байрон сообщил этому
роду поэм особенное направление, что появилось в других сочинениях
многочисленных ему подражателей. Из современных Байрону английских поэтов, особенно примечателен Вальтер Скотт и Мур. У нас есть
очень близкие и удачные переводы некоторых мест из этих поэтов. Из
Байрона Жуковский перевел целую поэму под названием “Шильонский
узник”; он же перевел из Вальтера Скотта “Шотландскую сказку”,
“Замок Смальгольм”, а из Мура – отрывок из его поэмы “Ангел и
Пэри”. Козлов перевел из Байрона другую его поэму “Абидосская
невеста”»2 [7. а17№ 26. Л. 16 об. – 17].
Интересно, что в библиотеке Чайковского сохранился экземпляр
французского издания Вальтера Скотта 1831 г., и это дает основание
предположить, что книга принадлежала родителям композитора [7.
д2 № 174].
Английскую речь Чайковский также услышал в раннем детстве.
На Воткинском заводе, где применялись английские технологии,
работали английские инженеры. И поскольку дом семьи Чайковских
1
П.А. Плетнев – ближайший друг А.С. Пушкина, которому посвящен роман в стихах
«Евгений Онегин».
2
Семья Чайковских очень часто пользовалась книгами из Воткинской заводской
библиотеки, где были воспоминания о путешествиях в Италию, Англию и Америку, а
также издания сочинений Байрона [8], как в переводах, так и на языке оригинала.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Г. Айнбиндер
98
был, как свидетельствовал М.И. Чайковский, «местом сборища всего
Воткинска», в нем бывали и утонченно образованные семьи
англичан, состоявших при заводе» [9. Т. 1. C. 19]. Встречались
семьями, с детьми – как, например, с семьей английского инженера
Самуэля Пена (S. Penn)1.
Позднее в семье сестры Петра Ильича А.И. Давыдовой
(урожденной Чайковской) младших детей обучала языку англичанка
Марта Иствуд (Мartha Eastwood), которую в семье называли Марфа
Фоминична. В архиве Чайковского сохранились пять ее писем за
1879–1893 гг. [7. а4 № 1372–1376]. Личность Иствуд была
симпатична всем домочадцам до такой степени, что Чайковский
предлагал (в письме от 19–22 мая 1882 г.) своему брату
М.И. Чайковскому написать о ней повесть, приложив свое
изложение сюжета: «Сюжет для повести “Мисс Иствуд”. Повесть
должна быть написана в форме писем к другу в Англию, как бы
найденных и переведенных автором. Мисс Иствуд приезжает в
Россию. Все ей кажется как-то смешно и дико в России. Семья, в
которую она попала, ей нравится, особенно дети, – но она не может
понять, почему во всем строе семейной жизни нет той дисциплины,
того присущего всем чувства христианского долга и долга
благовоспитанности, – которыми проникнуты английские семейства.
Она уважает это семейство, но относится к ним как к людям другой
породы, и пропасть, которая разделяет их от нее, по мере
ознакомления делается все больше и больше. Она удаляется в свой
угол и не выходит из него. Скука, тоска одолевают ее. Но чувство
долга и необходимость работать для родных сдерживают от
отчаяния. Она религиозна, – но по-английски, и русская церковь,
русские обряды ей смешны и противны» [3. Т. 11. C. 127]. Вряд ли
удастся узнать, все ли в этом наброске соответствует только
впечатлениям Петра Ильича от мисс Иствуд. Возможно, на него
здесь повлияло и чтение английских книг.
Однако именно личные впечатления о гувернанткахангличанках, скорее всего, послужили поводом к тому, что при
первой постановке оперы Чайковского «Пиковая дама» в
Мариинском театре в 1890 г. режиссер спектакля О.О. Палечек2 в
1
Об этом см. [10. C. 30–39].
Палечек Осип Осипович (Йозеф, Иосиф Иосифович) 1842–1916 – чешский певец
(бас), педагог, режиссер Мариинского театра.
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Великобритания в жизни и творчестве Чайковского
99
своем режиссерском клавире обозначил, что Гувернантка (картина
2) – англичанка. Учитывая, что композитор принимал самое
деятельное участие в подготовке спектакля, эта характеристика
героини была сделана не только с его согласия, но даже, возможно,
исходила от него1.
Известно, что серьезно английским языком Чайковский овладевал уже в зрелом возрасте. Знал ли он его ранее и в какой степени –
остается неизвестным. Думается, что какие-то языковые навыки
английского у Чайковского были. Так, первое из сохранившихся писем от мисс Иствуд на английском языке композитор получил 8/20
февраля 1879 г. [7. а4 №1373]. В том же году композитор начинает
усиленно и систематически заниматься изучением английского языка и продолжает это до 1885 г. Так, 16 августа 1879 г. в письме к
Н.Ф. фон Мекк он просит прислать ему в числе сочинений других
авторов Диккенса в русском или французском переводах [3. Т. 8.
C. 323]. Следующим летом (22 июля 1880 г.) Чайковский уже рассказывает о начале систематических занятий языком с целью читать
в подлинниках любимых английских авторов: «Писал ли я Вам, милый друг, что занимаюсь понемножку английским языком. Здесь
мои занятия по этой части идут очень правильно и успешно. Я надеюсь, что месяцев через шесть буду свободно читать по-английски.
Это и есть моя единственная цель; я знаю, что в мои годы уже нельзя выучиться бойко говорить. Но прочесть Шекспира, Диккенса,
Теккерея в подлиннике – это будет услада моей стареющей жизни»
[3. Т. 9. C. 211].
Осенью 1883 г. композитор осуществляет свою мечту, о чем пишет 22 октября того же года: «Представь себе, Николушка
(Н.Г. Конради. – А.А.) мой милый, что я на старости лет пресерьезно
стал заниматься английским языком и дошел до того, что “Копперфильда” читаю в подлиннике. Это доставляет мне несказанное удовольствие» [3. Т. 12. C. 266]. Видимо, занятия в какие-то моменты
прерывались, затем возобновлялись, что было свойственно натуре
Чайковского. Так, 1 ноября 1883 г. Чайковский писал Н.Ф. фон
Мекк: «…вздумалось мне возобновить изучение английского языка;
и это было бы хорошо, если б я делал свои самим собой задаваемые
1
Клавир оперы «Пиковая дама» с режиссерскими экспликациями О.О. Палечека был
выполнен режиссером после окончания первого сезона постановки и прислан Чайковскому [7. а13 № 61].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
А.Г. Айнбиндер
уроки понемножку, на досуге. Нет! во мне загорелось неудержимое
стремление поскорее выучиться настолько, чтобы свободно читать
Диккенса, и вот я и этому занятию посвящаю несколько часов, так
что буквально за исключением обеда, завтрака и обязательной прогулки я ни минуты не провожу иначе как изо всей силы, спеша чтото кончить” [3. Т. 12. C. 271].
Композитор продолжил интенсивное изучение английского языка и в 1884 г., в итоге он не без гордости отмечал: «…мои успехи
очень значительны; теперь я уж без затруднения и без ежеминутного
заглядывания в лексикон могу читать Диккенса, романы которого в
подлиннике приобрели для меня новую прелесть. Теперь я с величайшим удовольствием читаю “Копперфильда”» [3. Т. 12. C. 437].
Действительно, в 1883–1884 г. он читает «Дэвида Копперфильда» на
языке оригинала.
В личной библиотеке Чайковского и его архиве сохранились
разные документы, зафиксировавшие процесс изучения композитором английского языка. Главным из них является французский
учебник английского языка Эдварда Стеббинга (Stebbing Edward)
1875 г. [7. д2 № 182]. Обратим внимание на то, что английский Чайковский изучал через посредство французского языка, а отнюдь не
русского. В учебнике имеются многочисленные пометы композитора в виде пояснений, переводов английских слов, преимущественно
на французский язык. Да и словарем Чайковский пользовался англофранцузским и французско-английским (издание 1868 г.), в нем
имеются пометы композитора [7. д2 № 176]. В распоряжении композитора также были книга англо-французских разговорных диалогов
(издание 1876 г.) [7. д2 № 43] и карманный словарик французского,
немецкого, английского и русского языка [7. д2 № 79].
В архиве Чайковского сохранилась записная книжка с золотым
тиснением марки «Dubber’s Patont de la Rue EC° London», в которой
помимо различных записей (а среди них есть нотный набросок
«Правоведческой песни» и слова для обработки хора М.И. Глинки
«Славься» к Коронационным торжествам) есть также записи
отдельных английских слов. Книжка датируется 1882 [?] – 1885 гг.
[7. а2 № 8].
Изучение Чайковским английского языка зафиксировано в книгах и журналах личной библиотеки композитора, в которых содер-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Великобритания в жизни и творчестве Чайковского
101
жатся многочисленные пометы – переводы и транскрипции английских слов. Это:
– романы Диккенса «Записки Пиквикского клуба» [7. д2 № 50–
51] и «Дэвид Копперфильд» [7. д2 № 47–49];
– книга английской детской писательницы Дж.Х. Эвинг
(J.H. Ewing) [7. д2 № 67];
– четыре выпуска журнала «Наши дети» (за январь, март, апрель
и май 1884 г.) [7. д2 № 241–244], издававшегося А.С. Сувориным и
предназначенного для изучения английского языка русским юношеством и детьми младшего возраста.
Всю жизнь одним из любимейших авторов Чайковского был
Чарлз Диккенс. В 1866 г., будучи 26-летним профессором Московской консерватории, он 30–31 января пишет в письме своим младшим братьям Анатолию и Модесту: «Над “Пиквикским клубом”
Диккенса я смеюсь от всей души без всяких свидетелей, и иногда эта
мысль, что никто не слышит, как я смеюсь, заставляет меня веселиться еще более. Советую Вам прочитать эту вещь; уж если довольствоваться чтением беллетристики, то по крайней мере нужно
выбирать таких писателей, как Диккенс. У него много общего с Гоголем, – та же непосредственность и неподдельность комизма, то же
уменье двумя малейшими чертами изобразить целый характер, –
хотя глубины Гоголевской в нем нет» [3. Т. 5. C. 98].
В 1879 г. Чайковский зачитывается романом Диккенса «Крошка
Доррит», о чем пишет брату М.И. Чайковскому: «Я написал письмо
к Н[адежде] Ф[иларетовне], а потом до 12 часов наслаждался
“Крошкой Доррит” Диккенса. Ну что это за чудная вещь!» [3. Т. 8.
C. 28]. В 1882 г. опять же в письме брату Чайковский пишет: «Модя!
Пишу тебе это письмо, или, лучше сказать это начало письма ночью,
с невысохшими слезами на глазах. Не пугайся, – ничего дурного не
произошло. Но я только что окончил “Холодный дом” и немного
плакал, в-1-х), потому, что жалко Lady Dedlock, в-2-х), жалко расстаться со всеми этими лицами, с которыми я прожил вместе ровно
2 месяца (я начал читать “Хол[одный] д[ом]” 20 марта, выехавши из
Флоренции), в-3-х), от умиления и благ.рности к такому великому
писателю, как Диккенс. Несмотря на некоторую искусственность
конца романа (как всегда у него), – я все-таки от первой до последней стр[аницы] испытывал столько наслаждения, что казалось, что
не исполнил бы долга своего, если б на бумаге не излил благодарно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
А.Г. Айнбиндер
сти своей» [3. Т. 11. C. 125–127]. Как видим, даже без «глубины Гоголевской» Диккенс овладел душой Чайковского.
Пометы в «Дэвиде Копперфильде»
Из изданий сочинений Диккенса в библиотеке Чайковского сохранилось два варианта «Дэвида Копперфильда» – на французском
(издание 1883 г.) [7. д2 № 45–46] и на английском (издание 1849 г.)
[7. д2 № 47–49]. Оба издания имеют многочисленные пометы. Во
французском издании крестиками на полях отмечены наиболее заинтересовавшие Чайковского фрагменты текста. О пометах в английском издании уже говорилось ранее, так как они связаны с изучением композитором английского языка. Роман «Давид Копперфильд» служил для Чайковского образцом художественной правды,
вкуса и мерилом мастерства писать романы.
В уже упоминавшемся английском издании «Записок Пиквикского клуба» нет помет, связанных с изучением языка, но есть подчеркивания фрагментов, привлекших внимание композитора [7. д2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Великобритания в жизни и творчестве Чайковского
103
№ 50–51]. Среди них, например, в главе VI, имеющей подзаголовок
«Старомодная игра в карты. Стихи священника. Рассказ о возвращении каторжника»1 сбоку на полях отчеркнут фрагмент текста: «Затем, когда у незамужней тетушки оказался «марьяж» и юные леди
снова расхохотались, незамужняя тетушка собиралась надуться, но,
почувствовав, что мистер Тапмен пожимает ей руку под столом, тоже просияла и посмотрела и посмотрела столь многозначительно,
словно для нее «марьяж» был не так недоступен, как думают некоторые особы. Тут все громко захохотали, и громче всех старый мистер Уордль, который наслаждался шуткой не меньше, чем молодежь» [7. д2 № 50. C. 85]. Можно предположить, что эти эпизоды из
романа Диккенса могли вызвать у композитора аналогии с бытом
его семьи во время их пребывания в Воткинске (до 1848 г.), а также
семьи его сестры А.И. Давыдовой, проживавшей в Каменке, в которых всегда жило большое число разновозрастных домочадцев.
Другим любимым английским автором Чайковского был Уильям
Теккерей, но, к сожалению, в библиотеке композитора не сохранилось ни одного издания его сочинений. Известно лишь, что композитор неоднократно читал и перечитывал роман «Пенденнис». Некоторые события этого романа Чайковский проецировал на свою
жизнь, а характер главного героя напоминал ему друга
Н.Д. Кондратьева. Чайковский пишет: «Возвращаюсь около 8 часов,
и пьем чай. Я пишу письма (с большим трудом), читаю газету “L'Italie” или “Пендениса”… Мне сделалось грустно, я выпил коньяку,
повеселел, стал читать “Пендениса”, и один эпизод так мне напомнил Кондратьева, что мне захотелось написать ему, что я и сделал.
Написал ему очень неприятное письмо. На другой день раскаялся и
послал с извинениями» [3. Т. 6. C. 287]. В 1880 г. Чайковский в
письме к брату М.И. Чайковскому из Парижа пишет: «“Второй”
день путешествия был отравлен бельгийцем, а если бы не он, то было бы сносно, ибо книги у меня отличные, и “Пенденисом” я почти
так же восхищаюсь, как “Копперфильдом”» [7. Т. 9. C. 64].
В библиотеке П.И. Чайковского представлены также английские
книги из самых разных отраслей знания, которыми он интересовался
на протяжении всей жизни, – истории, естествознания. Среди них
1
Все подчеркнутые Чайковским тексты в книге «The posthumous papers of the Pickwick club» приводятся в переводе с английского языка на русский А. Кривцовой и
Е. Ланна [11].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
А.Г. Айнбиндер
переводы трудов английских историков: Мак-Карти «История нашего времени от вступления на престол королевы Виктории до Берлинского конгресса с 1837 по 1878 г.» [7. д1 № 214.], а также труд
профессора Оксфордского университета Эдуарда Фримана «Общий
очерк истории Европы» [7. д1 № 355].
Среди естественно-научных изданий выделяется труд выдающегося дарвиниста сэра Джона Лёббока «Муравьи, пчелы, осы. Наблюдения над нравами общежительных перепончатокрылых» [7. д1
№198] с большим количеством очень выразительных помет-ремарок
Чайковского. Композитор еще в молодости интересовался учением
Дарвина, и среди его друзей конца 1860–1870-х годов был известный русский дарвинист, ученый ботаник С.А. Рачинский, которому
Чайковский посвятил свой Первый квартет. Рачинский был не только автором множества работ, среди которых «О движении высших
растений», а также «Цветы и насекомые», но и автором сюжета и
либретто незавершенной оперы Чайковского «Мандрагора» (1869).
Единственный сохранившийся номер этого сочинения носит название «Хор Цветов и Насекомых». В конце 1860-х гг. Рачинский предлагал Чайковскому написать оперу на сюжет мистерии Байрона
«Небо и земля».
Глубокая привязанность Чайковского к английской литературе
не могла не найти отражения в его творчестве. Об этом ярко свидетельствуют его сочинения на сюжеты из Шекспира и Байрона.
Были и неосуществленные оперные замыслы, также основанные
на английских литературных первоисточниках. Это, к примеру,
«Айвенго» по Вальтеру Скотту (замысел 1872 г.) и упоминавшийся
выше (в материнской тетради) «Шильонский замок» по одноименной поэме Байрона и ее русской версии – пьесе А.Ф. Федотова.
Причем сюжет этот обсуждался с драматургом Федотовым в самом
конце творческого пути Чайковского, в 1892 г., уже после создания
композитором его последней оперы «Иоланта» [7. а 4№ 4482].
После «Пиковой дамы» в поле зрения Чайковского оказались
писательница Джордж Элиот и ее романы. В библиотеке композитора сохранился ряд ее произведений в русском [7. д1 № 402] и французском переводах [7. д2 № 57–64]. В первом томе романа Элиот
«Адам Бид» есть ряд помет композитора, сделанных простым карандашом. Это надпись на обложке: «Profession de foi Элиот стр.
220–225. стр. 228» [7. д2 №57. Обл.]. На отмеченных страницах Чай-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Великобритания в жизни и творчестве Чайковского
105
ковский выделил фрагменты заинтересовавшего его текста. Например, на странице 220 фигурной скобкой выделен абзац, где один из
героев романа рассуждает об истине. Вот это рассуждение в переводе на русский: «…я стремлюсь только точно изобразить людей и
вещи, отраженных в моем рассудке… Мне кажется, что я обладаю
способностью показать всем со всей точностью, на которую способен, каково это отражение, как если бы я сидел на скамье свидетелей, дающих свои показания под присягой» [7. д2 № 57. С. 220]. На
нижнем поле надпись: «Милая Элиот» [7. д2 № 57. С. 220].
На верхнем форзаце второго тома есть неатрибутированный
нотный набросок, датированный 1893 г., последним годом жизни
композитора [7. д2 № 58. Верхн. форз.]. М.И. Чайковский вспоминал, что именно в 1893 г. композитор собирался написать оперу на
сюжет еще одного романа Элиот: «Много говорили мы с ним о сюжете для новой оперы. За последние годы любимейшим писателем
Петра Ильича была Жорж Элиот. Познакомился он с ее сочинениями в одну из заграничных поездок и напал сразу на шедевр этой
изумительной женщины “The Mill of the Floss”. Только Толстой с
этой поры мог соперничать с ней во мнении Петра Ильича. “Adam
Bede”, “Silas Marner”, “Middlemarch” приводили его в восторг, и он
не только читал, но и перечитывал их. Менее другого ему понравилась “Romola”, больше же всего, после “The Mill of the Floss” –
“Scenes of clerical life” и вот ему пришло в голову взять для либретто
новой оперы одну из повестей этих сцен: “The sad fortunes of the reverend Amos Barton”. Он потребовал, чтобы я прочел ее и сказал свое
мнение. Каюсь, не прочитав даже повести, судя по одному пересказу
Петра Ильича, я отсоветовал ему брать для оперы этот сюжет» [9.
Т. 3. C. 562].
Отказавшись от этого сюжета, Чайковский увлекся другой повестью Элиот – «Любовь мистера Гильфиля». Об этом пишет в своих
воспоминаниях Г.А. Ларош: «За несколько недель до смерти он разговаривал со мной о сюжетах для новой оперы, поочередно манивших его. Между прочим, он нынешним летом прочел во французском переводе “Сцены из жизни духовенства” Джорж Элиот, романы которой, начиная с “Мельницы на Флоссе”, он чрезвычайно полюбил в последние годы жизни. В числе рассказов, составляющих
этот томик, есть один, “Любовь мистера Гильфиля”, действие которого происходит в XVIII столетии, и который особенно пленял его
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
А.Г. Айнбиндер
пафосом содержания. Он находил, что на этот сюжет “отлично можно было бы написать оперу”» [12. C. 161–162]. Очевидно, осуществлению замысла помешала смерть Чайковского.
Сценарий «Гильфиля»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Великобритания в жизни и творчестве Чайковского
107
Сохранился фрагмент сценария, написанный рукой Чайковского
на двух листах почтовой бумаги. Очевидно, сценарий был послан с
какой-то целью Ларошу, так как был обнаружен в 1930-е гг. именно
в его архиве, о чем свидетельствует приложенная записка сотрудника клинского музея Н.К. Рукавишникова: «18.VI.1938 г. Найден пакет, относящийся к архиву Г.А. Лароша. В нем находилась настоящая рукопись П.И. Чайковского» [7. а2 № 29].
Конечно, вышеперечисленные сюжеты из Элиот, нотный набросок, сохранившийся сценарий свидетельствуют о серьезном, отнюдь
не мимолетном увлечении Чайковского совершенно новыми, совсем
непривычными для его оперного творчества сюжетами. Если учесть,
что все это приходится на последний год его жизни, то есть определенные основания говорить о намечавшейся эволюции оперного
творчества Чайковского. Кто знает, что композитор мог написать,
если бы не его безвременная смерть в октябре 1893 г.!
Еще одной группой книг в английской части библиотеки Чайковского, имеющих самое непосредственное отношение к его творчеству, является собрание сочинений Дж. Байрона во французском
переводе [7. д2 № 25–28]. В первом томе, в котором находятся стихотворения, сохранилось множество помет композитора. Например,
на странице 76 у стихотворения «Prière de la Nature» на боковом поле надпись: «[Стихот]ворение это не попало в первое издание» (из
чего следует, что Чайковский хорошо знал первое издание сочинений Байрона) [7. д2 № 25. C. 76]. А далее, на странице 77, где продолжается все то же стихотворение, большая часть текста подчеркнута, на боковом поле надпись: «Изумительно, как раз то, что я вчера думал» [7. д2 № 25. C. 77]. На странице 78, где заканчивается это
стихотворение, часть текста подчеркнута, а на боковом поле надпись, частично срезанная при переплете «<…> Марта 1885. [В этом]
юношеском стихотворении [Бай]рон нашел свою [pro]fession de foi»
[7. д2 № 25. C. 78].
Судя по дате, это издание сочинений Байрона Чайковский читает
непосредственно перед началом работы над симфонией «Манфред»,
о чем композитор пишет в письме к М.И. Чайковскому 4 марта
1885 г. [3. Т. 8. C. 43].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
108
А.Г. Айнбиндер
Особое значение для Чайковского имели произведения Шекспира1 – не только как чтение, но, главным образом, как творческие импульсы. В библиотеке композитора сохранилось три тома полного
собрания сочинений Шекспира в переводах русских писателей
(1880 г.) [7. д1 № 374–376] и второй том полного собрания его драматических произведений также в переводах русских писателей
(1876 г.) [7. д1 № 377]. Имеются и отдельные издания трагедий
«Гамлет» (1887 г.) [7. д1 № 378], «Король Лир» (1886 г.) [7. д1
№ 379] и «Отелло» (1886 г.) [7. д1 № 380] в переводах на русский
язык, изданных А.С. Сувориным в серии «Дешевая библиотека».
Особенностью этих книг были большие вступительные статьи и пояснительные комментарии к текстам трагедий, которые несомненно
привлекали внимание композитора. На шекспировские сюжеты Чайковским были, как известно, написаны:
– Увертюра по трагедии «Ромео и Джульетта» (1873, 1880,1884)
– Фантазия для оркестра по драме «Буря» (1873)
– Увертюра-фантазия «Гамлет» (1888)
– Музыка к трагедии «Гамлет» (1891)2
Шекспировские сюжеты – «Буря», «Ромео и Джульетта» – стали
территорией интенсивного общения Чайковского с идеологами
«Могучей кучки» В.В. Стасовым и М.А. Балакиревым. Кроме этих
сюжетов, в 1876 г. Стасов прислал в письме к композитору (от
13 декабря 1876 г.) сценарий оперы «Отелло» [15. C. 122–125], интерес к которому вспыхнул мгновенно. На письме около изложения
содержания второго акта Чайковский написал: «Яго, оставшись
один, высказывает свою ненависть к Кассио и Отелло и говорит о
своих предположениях, между прочим, и о платке» [3. Т. 5. C. 99].
В ответном письме к Стасову (от 19 декабря 1876 г.) Чайковский
сообщает свои предложения по построению сценария [3. Т. 5. 97–
99]. И, несмотря на это, замысел «Отелло», непосредственно предшест-вовавший «Евгению Онегину», остался неосуществленным.
Трагедия Шекспира «Ромео и Джульетта» была для Чайковского
сюжетом всей жизни. Впервые он обратился к нему в самом начале
творческого пути. Увертюра имеет три редакции, существенно
1
Теме «Шекспир и музыка» посвящены специальные исследования: [13–14] и др.
Музыка к трагедии «Гамлет» написана по просьбе выдающегося французского актера и друга Чайковского Люсьена Гитри для спектакля французской труппы в Михайловском театре в Петербурге. Премьера состоялась 9 февраля 1891 г.
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Великобритания в жизни и творчестве Чайковского
109
отличающиеся друг от друга и отражающие эволюцию творчества
Чайковского. Сохранившийся эскиз дуэта Ромео и Юлии (Джульетты) связан с еще одной попыткой использовать этот шекспировский
сюжет в качестве оперы. Замысел относится к 1878–1881 г., т.е. к
периоду после «Евгения Онегина» и «Орлеанской девы», но, судя по
всему, мысль об этой опере не оставляла композитора до конца его
жизни. В сохранившемся эскизе дуэта используются темы его ранней увертюры «Ромео и Джульетта». После смерти Чайковского рукопись была обнаружена С.И. Танеевым, дуэт был им реставрирован, издан и вошел в исполнительскую практику [7. в6 № 1].
«To be or not to be»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Г. Айнбиндер
110
Сюжет шекспировского «Гамлета» – в качестве оперного – очевидно также привлекал внимание композитора: на бюваре 1885 г. на
промокательной бумаге Чайковским сделан набросок в es-moll с
подтекстовкой начальных слов знаменитого монолога Гамлета: «To
be or not to be» [7. в6 № 4]. Набросок не был использован. В итоге
Чайковский воплотил этот шекспировский сюжет в оркестровой
увертюре «Гамлет» 1888 г., а также в музыке к спектаклю французского театра в Петербурге 1892 г.
Среди рукописей Чайковского в записной книжке № 4 сохранились наброски и листы с набросками и эскизами, относящиеся к осени 1887 г. (т.е. раньше «оперного наброска»), которые в настоящее
время трактуются как материалы к предполагавшейся программной
симфонии «Гамлет» [7. а2 № 4]. Через несколько месяцев эти наброски вошли в качестве составной части в основной тематизм первой,
второй и четвертой частей Пятой симфонии Чайковского. Но – не
вошли в чуть позже написанную увертюру «Гамлет». Если учесть,
что некоторые из набросков имеют помету «Гамлет», можно смело
говорить об изначальной связи концепции Пятой симфонии с шекспировской трагедией1.
Обращение Чайковского к шекспировским сюжетам и творчеству Байрона, безусловно, шло в русле определенной тенденции времени, когда Шекспир и Байрон стали существенной частью интеллектуальной жизни русского общества.
Это лишь некоторые основные аспекты диалога Чайковского с
британской культурой, через которые отчетливо просматривается
широта и многоуровневость данного явления, так или иначе
прошедшего через всю жизнь композитора. С одной стороны, этот
диалог был отражением и продолжением многовекового диалога двух
культур, а с другой – важной частью духовного мира композитора,
жизнь и творчество которого самым тесным образом были связаны с
Великобританией и ее культурой.
Литература
1. Айнбиндер А.Г. Чайковский и английская культура // Русско-британские
музыкальные связи / Санкт-Петербургская государственная консерватория им.
Н.А. Римского-Корсакова. – СПб., 2009. – С. 108–141.
1
Об этом см. [16. С. 120–129].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Великобритания в жизни и творчестве Чайковского
111
2. Климовицкий А.И. Британия Чайковского: ренессанс русского музыкального
сентиментализма // Русско-британские музыкальные связи / Санкт-Петербургская
государственная консерватория им. Н.А.Римского-Корсакова. – СПб., 2009. – С. 142–
183.
3. Чайковский П.И. Полное собрание сочинений: Литературные произведения и
переписка. Т. 5–17. – М. : Музгиз: Музыка, 1959–1981.
4. Чайковский П.И. Дневники. 1873–1891. – М.; Пг. : Государственное
издательство. Музыкальный сектор, 1923.
5. Norris G. Stanford, the Cambridge jubilee, and Tchaikovsky. – Newton Abbot;
London : David and Charles, 1980.
6. Чайковский и зарубежные музыканты: Избранные письма иностранных
корреспондентов / сост. Н.А. Алексеев. – Л. : Музыка. 1970.
7. Государственный
мемориальный
музыкальный
музей-заповедник
П.И. Чайковского (ГМЗЧ).
8. Ермолаева Т.Н. Библиотека Камско-Воткинского завода и литературные
интересы семьи Чайковских // П.И. Чайковский. Забытое и новое: Альм. – М.,
2003. – Вып. 2.
9. Чайковский М.И. Жизнь Петра Ильича Чайковского: В 3 т. М., Лейпциг:
П. Юргенсон, 1900–1902; Т. 1. – 2-е изд. – М.: П. Юргенсон, 1903.
10. Гаевский Э. И.П. Чайковский и мастер С. Пен // П.И. Чайковский и Урал /
Государственный дом-музей П.И.Чайковского в Воткинске. Ижевск : Удмуртия,
1983. – С. 30–39.
11. Диккенс Ч. Посмертные записки Пиквикского клуба. – М., 2007.
12. Ларош Г.А. Избранные статьи. – Л., 1975. – Вып. 2.
13. Соллертинский И.И. Шекспир и мировая музыка // Соллертинский
И.И. Исторические этюды. – Л., 1963.
14. Шекспир и музыка. – Л., 1964.
15. Музыкальное наследие Чайковского: Из истории его произведений / ред.
коллегия: К.Ю. Давыдова, В.В. Протопопов, Н.В. Туманина. – М.: АН СССР, 1958.
16. Вайдман П.Е. Творческий архив П.И.Чайковского. – М.: Музыка, 1988.
GREAT BRITAIN IN TCHAIKOVSKY’S LIFE AND CREATIVE WORK
(BY MATERIALS OF COMPOSER’S ARCHIVE)
Text. Book. Publishing. 2014, no. 2 (6), pp. 92–113.
Aynbinder Ada G. The Tchaikovsky State Memorial Musical Museum-Preserve (Klin,
Russian Federation). E-mail: adaainbinder@mail.ru
Keywords: P.I. Tchaikovsky, history of Russian music, musical source study, manuscripts.
Pyotr Ilyich Tchaikovsky was a globally minded man in the broadest sense. In his life
and work different cultures, countries, eras are intertwined and reflected. In this respect it
is interesting to follow the British line in the biography of the composer through documentary sources preserved in Tchaikovsky's personal archive in order to try to identify the most
complete picture of the British interests of the composer and the scope of his contact with
the world of culture of this country.
Tchaikovsky's personal acquaintance with the UK is just four visits to the country in
32 years, the first and the second of which are 27 years apart. The future composer, a
21-year-old employee of the Ministry of Justice, first visited the UK in 1861 as a translator
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
112
А.Г. Айнбиндер
of engineer Vasily Pisarev. Tchaikovsky made his other visits to the UK being a worldrenowned composer, author of recognized masterpieces, conductor of his own works. The
last one took place in June 1893 and was connected with his being awarded the honorary
degree (honoris causa) of Doctor of Music of Cambridge University.
Tchaikovsky could hear English speech since early childhood, but he mastered it in
adulthood. A special theme for Tchaikovsky was British literature, the composer was interested in throughout his life. This found reflection in his works. He has his writings on the
plots from Shakespeare and Byron.
There were also unrealized plans for operas also based on the British literary sources.
These, for example, are “Ivanhoe” by Walter Scott (1872 plan), and the aforementioned (in
the source notebook) “Chateau de Chillon” after a poem by Byron and its Russian version – a play by A.F. Fedotov. After the opera “Queen of Spades” Tchaikovsky learned
about novelist George Eliot and her works. The library of the composer has a number of
her works, some of which he regarded as the future opera plots. Tchaikovsky planned to
compose operas “Othello” and “Romeo and Juliet”.
The library of P.I. Tchaikovsky also has English books on different topics in the areas
he was interested in – history, natural science.
Here are some aspects of Tchaikovsky's dialogue with the British culture which was
an important part of the spiritual world of the composer throughout his life.
References
1. Aynbinder A.G. Chaykovskiy i angliyskaya kul'tura [Tchaikovsky and English culture]. In: Kovnatskaya L.G., Mishchenko M., Chumikova O.N. Russko-britanskie
muzykal'nye svyazi [Russian – British musical links]. St. Petersburg: St. Petersburg State
Conservatory Publ., 2009, pp. 108–141.
2. Klimovitskiy A.I. Britaniya Chaykovskogo: renessans russkogo muzykal'nogo sentimentalizma [Britain of Tchaikovsky: the renaissance of Russian musical sentimentalism].
In: Kovnatskaya L.G., Mishchenko M., Chumikova O.N. Russko-britanskie muzykal'nye
svyazi [Russian-British musical links]. St. Petersburg: St. Petersburg State Conservatory
Publ., 2009, pp. 142–183.
3. Tchaikovsky P.I. Polnoe sobranie sochineniy: Literaturnye proizvedeniya i
perepiska [The complete works. Literary worms and epistolary intercourse]. Moscow:
Muzgiz Publ., Muzyka Publ., 1959–1981. Vol. 5–17.
4. Tchaikovsky P.I. Dnevniki. 1873–1891 [Diaries. 1873–1891]. Moscow-Petrograd:
The State Publishing House, 1923.
5. Norris G. Stanford, the Cambridge jubilee, and Tchaikovsky. Newton Abbot, London: David and Charles, 1980.
6. Chaykovskiy i zarubezhnye muzykanty. Izbrannye pis'ma inostrannykh korrespondentov [Tchaikovsky and foreign musicians. Selected letters of foreign correspondents].
Leningrad: Muzyka Publ., 1970. 240 p.
7. The P.I. Tchaikovsky State Museum-Reserve.
8. Ermolaeva T.N. Biblioteka Kamsko-Votkinskogo zavoda i literaturnye interesy
sem'i Chaykovskikh [The Library of Kamsk-Votkinsk plant and literary interests of the
Tchaikovskys]. In: P.I. Chaykovskiy. Zabytoe i novoe [P.I. Tchaikovsky. The forgotten and
new]. Moscow, 2003. Issue 2.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Великобритания в жизни и творчестве Чайковского
113
9. Tchaikovsky M.I. Zhizn' Petra Il'icha Chaykovskogo [The life of P.I. Tchaikovsky].
Vol. 2–3. Moscow; Leipzig: P. Jurgenson Publ., 1900–1902; Vol. 1. Moscow: P. Jurgenson
Publ., 1903.
10. Gaevskiy E. I.P. Chaykovskiy i master S. Pen [I.P. Tchaikovsky and Master
S. Pen]. In: P.I. Chaykovskiy i Ural [P.I. Tchaikovsky and Urals]. Izhevsk: Udmurtiya
Publ., 1983, pp. 30–39.
11. Dickens Ch. Posmertnye zapiski Pikvikskogo kluba [The posthumous papers of
the Pickwick club]. Translated from English by A. Krivtsova, E. Lann. Moscow: Eksmo
Publ., 2007. 912 p.
12. Larosh G.A. Izbrannye stat'i [Selected articles]. Leningrad: Muzyka Publ., 1975.
Issue 2, 368 p.
13. Sollertinskiy I.I. Istoricheskie etyudy [Historical sketches]. Leningrad: State Musical Publishing House, 1963. 392 p.
14. Raaben L.N. Shekspir i muzyka [Shakespeare and music]. Leningrad: Musyka
Publ., 1964. 318 p.
15. Davydova K.Yu., Protopopov V.V., Tumanin N.V. (eds.) Muzykal'noe nasledie
Chaykovskogo. Iz istorii ego proizvedeniy (The musical heritage of P.I. Tchaikovsky. From
the history of his works). Moscow: USSR Academy of Sciences Publ., 1958. 541 p.
16. Vaydman P.E. Tvorcheskiy arkhiv P.I.Chaykovskogo [The creative archive of
P.I. Tchaikovsky]. Moscow: Muzyka Publ., 1988. 174 p.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВОПРОСЫ КНИГОИЗДАНИЯ
УДК 655.2
В.А. Андреева
ОСОБЕННОСТИ ХУДОЖЕСТВЕННО-ТЕХНИЧЕСКОГО
РЕДАКТИРОВАНИЯ ВУЗОВСКОЙ УЧЕБНОЙ КНИГИ
Статья посвящена проблемам художественно-технического редактирования
вузовской учебной книги, связанным с разными концептуальными подходами к
написанию учебника и коллективным характером издательской деятельности
по выпуску учебников.
Ключевые слова: вузовская учебная книга, графический дизайн, художественнотехническое редактирование.
З
начимость графического дизайна как профессиональной
деятельности в повседневной российской действительности с
каждым годом возрастает, наблюдается растущий спрос на
специалистов одного из его наиболее перспективных направлений, а
именно – книжного дизайна. Структура издательского бизнеса в
постперестроечный период изменилась коренным образом. Вслед за
этим произошли изменения в ассортименте издаваемой литературы,
однако издание учебной книги осталось по-прежнему востреебованным.
Характерной тенденцией современности является рост выпуска
учебных изданий, что связано с рядом социально-экономических
изменений, произошедших в России. В настоящее время в нашей
стране имеется более 60 издательств, научно-педагогических и
технических центров, выпускающих учебную, педагогическую,
учебно-методическую, развивающую литературу. Одно из ведущих
мест в выпуске учебных изданий занимают вузовские издательства
и издательские структуры учреждений высшего образования.
Сегодня невозможен и неприемлем дизайн вузовской учебной
книги, не связанный с введением федерального государственного
образовательного стандарта высшего профессионального обра-зования
(квалификация (степень) «магистр» и «бакалавр»), с социологическими,
психологическими аспектами жизни, со знанием и представлением о
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Особенности художественно-технического редактирования
115
формировании жанровых особенностей учебных изданий, с реалиями
книжного рынка, наличием цифровых технологий.
Специфической особенностью выпуска вузовской учебной книги
является различный подход издательств к художественнотехническому редактированию (проектированию) и конструированию учебных книг, их полиграфическому исполнению. По
мнению автора статьи, различный подход издательств в основном
связан с разными концептуальными подходами к написанию
учебника и коллективным характером издательской деятельности
по выпуску учебников.
Неотъемлемой частью концепции учебника должны быть и
параметры художественно-технического проектирования, закрепленные в проекте оформления издания. Правильные, т.е. целесообразные и
наиболее экономичные, решения связаны с выбором формата издания,
конструкции обложки или переплета, гарнитуры шрифта, кегля;
системы иллюстрирования и с построением модульной сетки.
Целесообразные решения худо-жественно-технического оформления
могут быть приняты и реализованы только при концептуальном
подходе к написанию содержательной части учебника.
В подавляющем большинстве вузовских издательств и
типографий отсутствует должность художественно-технического
редактора, который мог бы проводить, в тесном сотрудничестве с
редактором и автором, последовательную и методическую работу по
подготовке учебника в печать. Решал бы вопросы типизации и
серийности оформления учебных изданий в зависимости от
дисциплины, года обучения и т.д.
Остановимся более подробно на методике художественнотехнического проектирования учебного издания. Методика может
включать в себя:
1) анализ авторского текста – определение или постановка цели
учебного издания в зависимости от характера предъявления и
объема информационного материала по учебным дисциплинам;
2) замысел художественного оформления – общее и
принципиальное представление о будущем учебнике, учебном пособии, практикуме и т.д. с учетом квалификации и дисциплины;
3) составление проекта оформления, в котором будут указаны
следующие параметры учебной книги: формат и модульная сетка;
система рубрицирования; принципы решения особых страниц
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
116
В.А. Андреева
(авантитул, титул, шмуцтитулы); типографические особенности
(выбор гарнитуры шрифта для всех видов текста, кегля, средства и
методы изменения структуры шрифтовой композиции); система
выделений внутри текста и состав и характер элементов внешнего
оформления учебного издания (серийное или отдельное издание).
В проекте оформления учебной книги должно быть уделено
внимание и системе иллюстрирования, включающей виды и типы
иллюстраций в зависимости от техники исполнения; квалификации
студентов; направления обучения и дисциплины. Редактор вместе с
автором и художественно-техническим редактором (дизайнером)
может дополнить бумажное издание учебника какими-то
электронными компонентами (например, к учебнику по рекламе
может прилагаться хрестоматия не только с текстами, но и с аудиои видеофрагментами).
Художественно-техническое редактирование учебной книги
может включать и разработку макетов учебного издания. Принципиальный (типовой) макет проектируется для повторяющихся
элементов (начальные и концевые полосы, развороты и т.д.) и для
единичных элементов (обложка, переплет, титул, оглавление и т.д.).
В отдельных случаях могут проектироваться и постраничные
макеты, являющиеся моделью будущего учебного издания.
Таким образом, вузовские учебники и учебные пособия были и
остаются основными средствами трансляции знаний и умений.
Поэтому от качества учебников в значительной мере зависит
качество высшего образования.
Проблемы вузовской учебной книги в течение десятилетий
обсуждались и обсуждаются и на конференциях, и в печати. Как
показывает опыт, самопроизвольно теория и практика выпуска
учебников не соединяются. Если эту практику не изменить, нет
оснований ожидать, что качество художественно-технического
оформления учебников повысится.
Залог продуктивного взаимодействия профессионального
сообщества состоит в том, чтобы объединить усилия и разные
инструменты для достижения общей цели. Умение художественнотехнического редактора (дизайнера) максимально использовать все
средства графического дизайна (графику, типографику и
фотографику), безусловно, позволяет повысить эффективность
работы над изданием учебной литературы и качество учебных книг.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Особенности художественно-технического редактирования
117
THE SPECIAL ASPECTS OF ART AND TECHNOLOGICAL EDITING OF HIGH
SCHOOL EDUCATIONAL BOOK
Text. Book. Publishing. 2014, no. 2 (6), pp. 114–117.
Andreeva Vera A. Saint-Petersburg State University of Technology and Design (SaintPetersburg, Russia). E-mail: anyana@mail.ru
Keywords: high school educational book, graphic design, art and technological editing.
The role of graphic design as a professional activity in everyday Russian reality is increasing every year. There is a growing demand for specialists in one of its most promising
areas, namely, book design.
Graphic design is particularly important for high school educational book. A specific
feature of its release is a different approach of publishers to the artistic and technical editing (projecting) and designing of publications, their printing. According to the author, a
different approach of publishers is primarily due to the different conceptual approaches to
writing a textbook and the collective nature of publishing activities for the production of
textbooks.
It is proved that an integral part of the concept of the textbook should be the parameters of artistic and technical design embodied in the publication design project. Expedient
and most cost-effective solutions are associated with the choice of the size of the publication, design of the cover or binding, typeface, font size; illustration system and the construction of a modular grid. In addition the idea of interconnection of effective solutions of
the artistic and technical design of the textbook with the conceptual approach to writing the
content of the textbook is emphasized.
The author proposes the following method of artistic and technical design of educational books: 1) the analysis of the author's text providing the purpose of the book depending on the nature of the presentation and scope of information material in academic disciplines; 2) the concept of decoration – the general and fundamental vision of the future
textbook, manuals, etc., taking into account the qualification and the discipline; 3) the
project of typography which must include the following parameters of the textbook: format
and modular grid; system of headings; solutions for special pages (fore-title, title, sectional
title); typography features (choice of typeface for all kinds of text, font, means and methods of changing the structure of the font composition); system of highlighting within the
text and the composition and nature of exterior design of the textbook (serial or separate
publication).
In addition, the project of textbook design should describe the illustration system including the categories and types of illustrations by the technique; students' qualification;
areas of study and disciplines. The editor with the author and the artistic technical editor
(designer) can complement the paper edition of the textbook with electronic components.
The author believes that artistic and technical editing of the textbook may include development of models of educational publications including page layouts.
It is concluded that the theory and practice of textbook production are not connected
spontaneously. If this practice does not change, there is no reason to expect that the quality
of the artistic and technical design of textbooks will increase. A productive interaction
within the professional community is to join efforts and different tools to achieve a common goal.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 655.42 (571.16)
Т.Л. Воробьева
ИЗ ИСТОРИИ РАЗВИТИЯ КНИГОТОРГОВЛИ В ТОМСКЕ
И ТОМСКОЙ ГУБЕРНИИ В КОНЦЕ XIX –
НАЧАЛЕ ХХ В. (СТАТЬЯ ПЕРВАЯ)
Основываясь на материалах томской периодики 1880–1910-х гг. и документах
Государственного архива Томской области, автор статьи рассматривает основные тенденции развития региональной книготорговли, способствующие
формированию статуса Томска как крупнейшего центра книжной культуры
Сибири на рубеже XIX–XX вв. В статье описана эволюция системы книгораспространения указанного периода, обусловленная социально-экономи-ческими и
духовными процессами, происходящими в обществе, выявлена определяющая
роль частной инициативы в создании местной книготорговой сети. Анализ истории формирования книготорговли в Томске и Томской губернии конца XIX –
начала XX в. свидетельствует о существующем многообразии форм продвижения книги к читателю, характеризует культуртрегерскую роль книготорговых предприятий в формировании читательской аудитории.
Ключевые слова: книготорговля, книгораспространение, книжная культура
Сибири, книготорговая сеть Томска.
И
зучая развитие книжной культуры в тот или иной период
истории, мы закономерно сталкиваемся с необходимостью
выявления путей и каналов распространения книги, воссоздания
наиболее полной картины продвижения печатной продукции к читателю. Анализ формирования книготорговли и сети библиотек позволяет определить ведущие тенденции бытования книги в культурном
пространстве региона, а также проследить взаимосвязь книгоиздания и книгораспространения с социально-экономическими и духовными изменениями, происходящими в обществе. Особенно это значимо для книжной культуры Томска и Томской области XIX – начала ХХ в., в исследовании развития которой современная наука еще
далека от понимания всей совокупности и сложности процессов,
происходящих в указанный период. Как происходило становление
региональной книгоиздательской и книготорговой практики, позволившее Томску в последней трети XIX в. стать крупнейшим центром
книжной культуры Сибири, отвоевав пальму первенства у Тобольска
и Иркутска? [1]. Чтобы проследить пути формирования томской
книжной культуры от XIX в. к началу ХХ в., обратимся к истории
становления местной книготорговой сети.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории развития книготорговли в Томске
119
Отдельные аспекты развития книгораспространения в Томске и
губернии уже были рассмотрены в работах современных исследователей (см. об этом работы [2–4]; так, были выявлены формы нестационарной книжной торговли, получившие преимущественное распространение в первой половине XIX в. Это мелочная частная продажа
книг в купеческих лавках и ларьках наряду с предметами бытового назначения и ярмарочная торговля, это также сохранявший свое значение
вплоть до 1880-х гг. промысел офень, выполнявших роль посредников
в меновой торговле и поставлявших простонародному читателю лубочную, религиозную литературу и азбуки. Отметим, что в Сибири, в отличие от европейской части России, промысел офень не только не прекратился в конце XIX – начале XX в., но получил более широкое распространение. Исследователи связывают это с недостаточной развитостью транспортной системы в крае (см. об этом работы [5–7]).
Среди этих форм, носивших бессистемный случайный характер,
следует отметить покупку книг на аукционах. Так, по данным
А.Ф. Володковича, томский мещанин Михаил Клестов за 175 р. приобрел на аукционных торгах в 1809 г. библиотеку купца 3-й гильдии
М.И. Храпина [8. C. 33]. Анализ подобных фактов позволил исследователю сделать вывод о характерном для книжного дела региона
первой половины XIX в. явлении – «миграции» книг среди всех слоев сибирского общества» [8. C. 41].
Свои книгораспространительные функции выполняла администрация, реализуя принцип обязательного, принудительного распространения определенных изданий в нижестоящих инстанциях (городских, волостных управах, полицейских участках), и церковь,
снабжая население не только религиозной литературой, но и книгами по ведению хозяйства.
Если в начале XIX в., как отмечал исследователь книжного дела
М.В. Муратов, книжных лавок в провинции почти совсем не было
[9. C. 90], то в середине столетия в крупных селах и уездных городах
стали появляться мелкие лавочки, впоследствии превратившиеся в
одну из самых распространенных стационарных форм книжной торговли. Так, по воспоминаниям Н.М. Ядринцева, в 1850-е гг. в Томске книги продавались в купеческой лавке П.И. Хлебникова вместе с
дегтем, чаем, карандашами [10. C. 132].
Культурно-просветительскую направленность носили «продажные библиотеки», организуемые при учебных заведениях, типогра-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
120
Т.Л. Воробьева
фиях и других учреждениях культуры. Грамотная зажиточная часть
населения могла себе позволить выписку печатной продукции (газет, толстых журналов) из столичных издательств. Авторы «Очерков
истории книжной культуры Сибири» приводят в качестве примера,
подтверждающего приоритет почтово-посыльной формы книжной
торговли в указанный период, факт коллективной подписки в 1839 г.
чиновников Томского губернского управления на петербургские
издания: «Военно-энциклопедический лексикон», альманах «100
русских литераторов», журнал «Модные картинки» [2. C. 83]. Все
эти разрозненные локальные формы книгораспространения и торговли постепенно подготавливали почву для дальнейшего расширения книжного рынка.
Общий экономический и политический подъем 1860-х гг. обусловил оживление печати, когда книжное дело оказалось в центре
духовной жизни провинции. В Томске, согласно правительственному приказу об издании губернских ведомостей 15 августа 1857 г.,
вышел первый номер первой в истории города газеты, а «в 1864–
1865 гг. «Томские губернские ведомости» стали лидером сибирской
прессы, газету стали читать не только в Томске, ее высылали в Омскую общественную казачью библиотеку, в Петербург в студенческое сибирское землячество» [11. C. 53]. Именно в этот период в
провинциальной либеральной среде формируется осознание того,
что развитие книжной торговли напрямую связано с развитием просвещения, что книгу можно трактовать «не как товар для наживы, а
как источник света и знания» [12. C. 9]. Почувствовав вызов времени, за год до создания Сибирского книжного магазина Михайлова и
Макушина учитель Томской гимназии Карл Яковлевич Лохер «в
видах облегчить приобретение книг для любителей чтения» открыл
торговлю книгами на собственной квартире напротив Духовской
церкви.
«Томские губернские ведомости» от 1 января 1872 г. сообщали,
что энтузиаст книжного дела, «не сформировавши пока книжной
лавки вполне на манер российских, имеет уже в настоящее время
достаточный выбор детских книг применительно к возрасту, также и
другие книги научного и литературного содержания, и большой выбор изданных В.Е. Генкелем календарей на 1872 г.» [13]. К.Я. Лохер
предлагал читателям и услуги по выписке любой необходимой книги из столичных издательств. Эта частная инициатива, к сожалению,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории развития книготорговли в Томске
121
не была подкреплена финансово, и, просуществовав недолго, лавка
Лохера закрылась по причине безденежья ее хозяина. А уже 19 февраля 1873 г. состоялось открытие первого в Томске крупного книготоргового предприятия – Сибирского книжного магазина В.В. Михайлова и П.И. Макушина, основанного на новых коммерческопредпринимательских началах.
В своих воспоминаниях выдающийся сибирский просветитель
раскрывал идейную программу воплощенного им с необычайным
размахом начинания: «Устройство в Сибири книжного магазина было поставлено мною во главу задуманного дела – распространения в
народных массах просвещения. Книга была выбрана мною как дальнобойное орудие, действующее на сотни и тысячи верст в борьбе с
невежеством» [12. C. 7]. Сегодня масштабная деятельность
П.И. Макушина, названного Всероссийским обществом книгопродавцев и издателей «вторым Ермаком, покорившим Сибирь книгою», продолжает оставаться предметом пристального научного
изучения. Оценивая его достижения в области книгораспространения и книготорговли, следует отметить, что он был первопроходцем
в реализации самых разных, новых для провинции форм продвижения книги к ее потребителю: это и изучение вкусов, интересов читателей как ориентира в книготорговой деятельности, и тщательное
отслеживание книжного рынка, его новинок, и распространение
книготорговых каталогов, редкого по тем временам явления для томичей, и стремление к постоянному расширению ниши, занимаемой
на книжном рынке. Заслугой Макушина, безусловно, является и создание уникального книгоиздающего и одновременно книготоргового комплекса, не ограниченного узкими рамками специализированных изданий, а ориентированного на поливариативность читательских запросов. В разносторонней книготорговой деятельности он, по
сути, реализовывал тезис своего замечательного современника, писателя и библиографа Николая Александровича Рубакина: «Каждому читателю – его книгу!». Анализ книжных каталогов магазина
Михайлова и Макушина позволяет выявить тематическое разнообразие предлагаемых покупателям изданий. Так, в 1882 г. каталог
Сибирского книжного магазина насчитывал 2,5 тыс. названий книг
[14. 1882], в 1886 – 5 тыс. [14. 1886], в 1902 г. (включая книжный
магазин П.И. Макушина в Иркутске) – более 16 тыс. названий [14.
1902]. Подводя итог своей успешной многолетней деятельности,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
122
Т.Л. Воробьева
П.И. Макушин с гордостью напишет: «Книжный магазин, ничтожный при своем открытии, с годами разросся в богатый книжный
склад с громадным выбором книг по всем отделам знания и по разнообразию и подбору превосходивший лучшие столичные магазины,
в большинстве специализированные или торгующие только собственными изданиями. Последний каталог магазина – до 50 тыс. книг
(по названиям)» [12. C. 14].
Успешной торговле способствовала и умело организованная
П.И. Макушиным рекламная компания. Газеты Томска регулярно
печатали объявления об обновляющемся ассортименте продукции
книготорговой фирмы в Томске и Иркутске: «Книжные магазины
П.И. Макушина в Томске и Иркутске имеют громадный выбор книг
для чтения по разным отраслям знания. Учебники. Книги для детского чтения. Художественные издания. Путеводители. Энциклопедические словари. Справочные издания. Французские и немецкие
книги. Книги для подарков в роскошных переплетах» [15. 1906.
15 янв.]. Кроме этого, на страницах томской периодики часто появляются аннотации на продаваемые в магазине издания.
Благодаря инициативе П.И. Макушина охват территории региона книжной торговлей в 90-е гг. XIX в. неуклонно расширялся: в
1893 г. открылся книжный магазин в Иркутске, была предпринята
попытка организовать торговлю книгами среди строителей ОбьЕнисейского канала, к концу 90-х гг. XIX в. относится устройство
125 книжных лавок-шкафов при волостных правлениях и сельских
школах Томской губернии. В заметке, напечатанной в газете «Сибирская жизнь» от 25 января 1898 г., говорилось о возросшей потребности сельских школ в книге. «Для удовлетворения этой нужды
его превосходительством Ломачевским1 предложено книжному магазину Макушина устроить в Томской губернии сельские книжные
лавки. Предложение Макушиным принято, в настоящее время им
составляется 125 сельских книжных лавок из книг, одобренных
Священным синодом для церковно-приходских училищ и школ… и
из книг, одобренных министерством народного просвещения для
низших учебных заведений и народных читален. В состав каждой
лавки войдет от 150 до 200 названий книг различного содержания.
1
Генерал-губернатор А.А. Ломачевский управлял Томской губернией в период
с 1895 по 1900 г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории развития книготорговли в Томске
123
Кроме книг, в каждой лавке будет небольшой запас и учебных пособий» [15. 1898. 25 янв.]. Губернатор строго контролировал отчетность по торговле и пополнению лавок, но после его перевода в
Оренбург половина шкафов-лавок пропала. Подводя итоги этому
начинанию, П.И. Макушин замечает: «Операция с сельскими книжными лавками закончилась дефицитом в 10 т.р. В свое утешение я
получил то, что этим путем несколько десятков тысяч книжек проникли в деревню» [12. C. 12].
Особой заботой П.И. Макушина всегда было обеспечение учащихся городских и сельских школ и училищ, а также томского студенчества учебной литературой. Для Томска, постепенно становящегося «сибирскими Афинами», с открытием новых учебных заведений – воскресных школ, первого реального училища, Императорского Томского университета, а затем технологического института –
остро встала проблема нехватки учебников. Сам П.И. Макушин признавался, что недостаток какого-либо учебника создавал ему «мучительное состояние», и он «не жалел денег на выписку его телеграммою» [12. C. 13]. Проводя после окончания учебного года ежегодный опрос в учебных заведениях Томска и губернии, владелец самого крупного в Сибири книготоргового предприятия выяснял, какие и
в каком количестве экземпляров учебные издания потребуются на
следующий год, и к его началу все книги были уже закуплены. Так,
например, в одном из объявлений сообщалось, что в книжном магазине Михайлова и Макушина заготовлены для воспитанниц Томской
женской гимназии и продаются следующие учебники на 1884/85
учебный год:
«По закону Божию
Новый Завет 70 к.
Соколов. Методика Закона Божия 1 р. 65 к.
Смирнов. История христианской церкви 1р. 10 к.
Владиславлев. Уроки по классу Закона Божия 83 к.
Рудаков. Объяснение Богослужения православной церкви 55 к.
Соколов. Священная история Ветхого Завета 33 к.
Священная история нового Завета 33 к.».
Далее в строгой последовательности перечислялись учебные издания по русскому языку, среди которых следует отметить книги
К.Д. Ушинского «Детский мир» и «Родное слово», по математике,
географии, истории, естествознанию, по немецкому и французскому
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
124
Т.Л. Воробьева
языкам (хрестоматии, учебники, сборники статей для перевода на
русский язык с иностранного) и по педагогике. Завершала список
информация о продаже учебников в переплете на 15–20 коп. дороже,
в зависимости от объема книги.
Сибирский книжный магазин активно сотрудничал со многими
московскими и петербургскими книготорговыми предприятиями,
книжными складами просветительских обществ, заинтересованными
в распространении полезных книг в народной среде. Следуя примеру издательства «Посредник», книжный магазин П.И. Макушина
начинает издавать и продавать дешевые книги для народного чтения, пользующиеся большой популярностью в простонародной среде. В 1906 г. при магазине был открыт склад популярной «Библиотеки Просвещения» по общественно-политическим и экономическим вопросам книгоиздательства Товарищества «Просвещение»,
предлагавший свою продукцию со скидкой до 30% [15. 1906. 6 мая].
Созданный П.И. Макушиным книжный магазин стал образцом для
томских и сибирских книготорговцев, доказав возможность органического сочетания предпринимательской установки на прибыльность и просветительской миссии.
В конце XIX в. – начале ХХ в. в Томске начинают появляться
новые книготорговые точки. Вторым по значимости городским магазином можно считать книжный магазин потомственного почетного гражданина В.М. Посохина, расположенный на центральной Почтамтской улице, в доме И.Л. Фуксмана. В периодике тех лет постоянно публиковались объявления о том, что «в книжном магазине
В.М. Посохина получены учебники и учебные пособия» [15. 1904.
15 авг.]. Торговля учебниками с большой уступкой без начисления
за пересылку в книжных магазинах В.М. Посохина и П.И. Макушина делала такой способ приобретения необходимой учебной литературы в Томске более выгодным для покупателей, чем выписывание
ее из столицы.
В конце XIX – начале ХХ в. в Томске работали и другие предприятия, торгующие учебной литературой. Так, «Сибирский вестник» от 21 сентября 1900 г. сообщал об открытии магазина учебных
пособий и канцелярских принадлежностей товарищества «А. Усачев
и Г. Ливен» на Почтамтской улице в доме Кухтериных [16]. По материалам сибирской периодики можно судить о том, что магазин
активно разворачивал свою деятельность по привлечению покупате-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории развития книготорговли в Томске
125
лей, регулярно печатая объявления о предлагаемой продукции, и
только в годы Первой мировой войны предприятие, владельцем которого остался один Г.И. Ливен, было приобретено П.И. Макушиным.
Несмотря на то, что торговлю учебной литературой, кроме магазинов, осуществляли книжные киоски и букинистические лавки, ликвидировать дефицит этого вида изданий в Томске оказалось непросто. Страницы местной прессы начала XX в. пестрят сообщениями о
недостатке учебных книг в магазинах Томска при всеобщей тяге к
просвещению. Газета «Сибирские отголоски» за 1908 г. в разделе
«Томская хроника» помещает заметку корреспондента, искренне
возмущающегося сложившимся положением дел: «Многие жалуются, что в наших книжных магазинах не всегда есть в продаже учебники. Так, в настоящее время реалисты жалуются, что они обегали
все книжные магазины и не могли достать нужных им учебников.
Жалобы приходится слышать и от учащихся других учебных заведений. Неужели эту «книжную нужду» нельзя уничтожить?» [17.
1908. 27 янв.]. Эта же газета через несколько месяцев сообщает об
открытии в Томске нового книжного магазина коллежским регистратором М.Я. Леманкиным, «который раньше имел на Миллионной
улице частную приготовительную школу». Проинформировав читателя об этом значимом для Томска факте, автор заметки задается
вопросом: «Интересно, будет ли стоять на должной высоте этот новый магазин. Ведь у нас книжная торговля так плохо поставлена, что
приходится только удивляться. Спросишь где-нибудь нужную книгу, и что же – нет. Просят зайти недели через три. Прошло три недели, а книга все еще не получена… Не удивительно, что преподавателю одного среднеучебного заведения пришлось самому выписывать
для учеников учебники. И это в университетском городе!» [17. 1908.
4 июля].
Думается, что истинное положение дел не было таким катастрофическим, об этом свидетельствует год от года расширяюшаяся сеть
книготорговых предприятий Томска. Если с 1873 г. до начала XX в.
в Томске работал только один Сибирский книжный магазин
П.И. Макушина и В.В. Михайлова, то уже в отчете полицейского
управления за 1901 г. указаны 3 книжных магазина: П.И. Макушина,
И.Я. Янко и товарищества А.И. Усачева и Г.И. Ливена [18. Д. 5041,
л. 12].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
126
Т.Л. Воробьева
В ГАТО в фонде губернского правления хранятся документы –
прошения на открытие книжной торговли частными лицами: «мещанином Артуром Матвеевичем Пешковским», пожелавшим в
1894 г. создать в Томске «книжный магазин для производства торговли разного рода книгами и учебными пособиями, а также кабинет
для чтения» [18. Д. 3322, л. 163], крестьянином А.К. Мочаловым, в
1900 г. ходатайствующим о разрешении вместе с родными братьями
«производить книжную торговлю в лавках на толкучем рынке, книги покупать в книжном магазине Макушина» [18. Д. 4988. л. 7], «купеческим сыном И.Я. Янко», заявляющим о намерении открыть в
Томске книжную лавку [18. Д. 4615, л. 1]. К сожалению, этим начинаниям во многом препятствовала существовавшая административная волокита, так как разрешение на открытие книжной торговли
всецело зависело от местной губернской администрации, которая с
большой осторожностью относилась к появлению новых книготорговых точек. «Сложности, возникающие при выдаче свидетельства
на книжную торговлю, стесняли предпринимателей и ограничивали
их деятельность <…> Для получения свидетельства на книжную
торговлю нужно было сначала обращаться в купеческую управу,
затем в уездное казначейство для получения гильдейского свидетельства, в квартал и в часть для одобрения помещения, в городскую
думу для получения торгового билета, к обер-полицмейстеру, затем
опять в квартал для разрешения повесить вывеску и вторично к
обер-полицмейстеру для напечатания объявления. Этот порядок устарел, совершенно неудобен для развития книжного дела», – подводит итог Е.И. Пудовкина [19. C. 34]. Так, например, подавший
26 апреля 1900 г. прошение на открытие книжной лавки в г. Барнауле коллежский регистратор А.П. Таловский ждал решения своего
вопроса в силу затянувшейся административной переписки почти
два года и 8 февраля 1902 г. отказался от получения свидетельства
из-за «несвоевременной его выдачи» [18. Д. 5267, л. 48]. Однако,
несмотря на подобную нерасторопность правоохранительных органов, мешавшую широкому распространению торговли, и довольно
жесткую конкуренцию на книжном рынке, развитие капитализма в
последнее десятилетие XIX в. стало толчком для появления новых
книжных лавок и магазинов.
В ведомости книготорговых предприятий, включенной в губернский отчет за 1908 г., характеризуется ситуация в томской книготор-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории развития книготорговли в Томске
127
говле на 1 сентября 1909 г. Согласно этим данным в Томске начала
века функционировало 12 книготорговых точек: 3 магазина, 8 книжных лавок и томское отделение книжной торговли товарищества
«Культура» [18. Д. 6442, л. 48–47 об.]. Интерес представляет социальный состав владельцев книготорговых точек: среди них – дворянин В.И. Соловкин, имевший книжную лавку в доме мещанского
общества на углу Базарной площади и Магистратской улицы, канцелярский служитель П.А. Андромонов, державший лавку в городском
каменном корпусе, томский мещанин С.Г. Алексеев, которому принадлежала лавка на толкучем рынке, и тамбовский мещанин
В.А. Феофанов, торговавший у базарного моста. Кроме того, в числе
книготорговцев есть и крестьяне, лавки которых находились на толкучем рынке: переселенец И.Л. Кадыш (толкучий ряд № 4) и местный крестьянин Г.И. Алексеев (толкучий ряд № 7). Помимо вышеназванных, в Томске в указанный период работали и книготорговые
предприятия, принадлежавшие разным общественным организациям: лавка Томского отделения санкт-петербургского товарищества
«Культура», заведующим которой был Б.Ф. Шоттер, и книжная лавка томского отдела Русского народного общества «За веру, царя и
отечество». Все это свидетельствует о том, что с усилением социально-экономического развития региона в 1880–1890 гг., строительством Сибирской железной дороги, увеличением потока переселенцев, появлением новых образовательных учреждений в Томске и
губернии интенсифицируется и укрупняется книготорговля, охватывающая все более широкие слои населения. В этот период набирают
силу новые формы книгораспространения: книгообмен между различными организациями, обществами, безденежное распространение книг по административным каналам, выписка книг с помощью
комиссионеров из Москвы и Петербурга, продажа книг при публичных библиотеках, типографиях, музеях, статистических комитетах,
конторах редакций, научных обществах. Так, общество попечения о
начальном образовании в Томске продает книги на устраиваемых
ими народных чтениях. «В последнее воскресенье, 1 марта, при аудиториях Александровской (Царская школа) и Воскресенской (Воскресное училище) проданы были все имевшиеся для продажи книжки», – сообщает корреспондент «Сибирской жизни», попутно отмечая, что наибольшим спросом пользовались «дешевые по цене книги
в 1,5–2–3 к. до 5 к.» [15. 1898. 5 марта].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.Л. Воробьева
128
Томск постепенно набирал силу как крупнейший центр книгоиздания и книгораспространения в Сибири. Об этом свидетельствует и
сводная таблица статистики подписчиков толстых журналов за
1898 г., приводимая газетой «Сибирская жизнь» [15. 1899. 6 мая].
Название губернии
Тобольская губерния
Томская губерния
Енисейск
Иркутск
Якутск
Забайкальская обл.
Приморская обл.
Амурская обл.
Акмолинская обл.
Семипалатинская обл.
Семиреченская обл.
Самаркандская обл.
Ферганская обл.
Тургайская обл.
Уральская обл.
«Вестник
Европы»
33
50
30
60
10
45
60
34
30
16
19
21
14
7
13
«Вопросы
философии и
психологии»
7
11
10
9
1
7
7
2
3
2
2
1
1
–
1
«Восход»
«Мир
Божий»
11
22
17
17
8
47
–
8
9
1
2
5
7
1
15
–
137
94
123
24
79
49
22
56
22
25
5
9
6
29
Согласно вышеуказанным данным Томская губерния лидирует
по числу читателей, подписавшихся на толстые журналы (220 человек), что подтверждает сформировавшийся в 1880–1890-е гг. статус
как наиболее активного центра книжной культуры Сибири.
Литература
1. См. об этом: Волкова В.Н. Тобольск, Иркутск и Томск как центры сибирского
книгоиздания второй половины XIX в. // Изв. СО АН СССР. – Сер. истории,
филологии и философии. – 1990. – Вып. 3. – С. 35–40.
2. Очерки истории книжной культуры Сибири и Дальнего Востока. Т. 1. Конец
XVIII – середина 90-х гг. XIX в. – Новосибирск: ГПНТБ СО РАН, 2000. – 316 c.
3. Волкова В.Н. Пути распространения сибирской книги (2-я половина XIX в. //
Распространение книги в Сибири (конец XVIII – начало XX в.): сб. науч. тр. –
Новосибирск, 1990. – С. 55–78.
4. Тимофеева Ю.В. Книжная культура сельского населения Западной Сибири
(конец XIX – начало XX века). – Новосибирск: СИБПРИНТ, 2012. – 192, [2] с.: ил.
5. Козлов С.В. Книжная торговля в Сибири в годы первой русской революции //
Вестн. Ом. гос. ун-та. – 1999. – Вып. 1. – С. 69–73.
6. Тимофеева Ю.В. Книжная торговля в селениях Западной Сибири (конец
XIX – начало XX в.) // Новейшие научные достижения – 2012. Publishing house
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории развития книготорговли в Томске
129
education and science s.r.o. – Praha, 2012. – URL: http://www. rusnauka. com/
9_NND_2012/Istoria/1_105656.doc.htm (дата обращения: 21.06.2013).
7. Буганов А.В. Духовная книжность и письменность русских крестьян XIX в. //
Православная жизнь русских крестьян XIX–XX в.: итоги этнографических
исследований. – М., 2001. – С. 316–332.
8. Володкович А.Ф. Личные библиотеки и круг чтения сословных «низов»
Сибири. (Первая половина XIX в.) // Книжное дело в Сибири (конец XVIII – начало
XX в.: сб. науч. тр. – Новосибирск, 1991. – С. 28–49.
9. Муратов М.В. Книжное дело в России в XIX и XX веках: Очерки истории
книгоиздательства и книготорговли. 1800–1917 годы. – М.; Л. : Гос. социальноэкономическое изд-во, 1931. – 256 с.
10. Ядринцев В.М. Художественные и публицистические произведения.
Воспоминания.//Литературное наследство Сибири. – Т. 4. Новосибирск, 1979. –
351 с.
11. Матханова Н.Т. Авторы и читатели сибирских губернских ведомостей в
первые годы их создания // Книжное дело в Сибири (конец XVIII – начало ХХ вв.:
сб. науч. тр. – Новосибирск, 1991. – C. 49–58.
12. К 50-летию книготорговли в Сибири. Материалы и история книготорговли
в Сибири (из воспоминаний П.И. Макушина). Новониколаевск, 1923. – 22 с.
13. Томские губернские ведомости. – 1872. – 1 янв.
14. Каталог книг и учебных пособий Сибирского книжного магазина
Михайлова и Макушина в Томске. – Томск, 1882–1902.
15. Сибирская жизнь.
16. Сибирский вестник. – 1900. – 21 сент.
17. Сибирские отголоски.
18. ГАТО. Ф. 3, оп. 2.
19. Пудовкина Е.И. История книжной торговли в России конца XIX – начала
ХX в. // Книжное дело. – 1994. – № 2. – C. 3–37.
FROM THE HISTORY OF DEVELOPMENT OF BOOK TRADE IN TOMSK AND
TOMSK PROVINCE IN LATE NINETEENTH – EARLY TWENTIETH CENTURY (PART ONE)
Text. Book. Publishing. 2014, no. 2 (6), pp. 119–131.
Vorobyeva Tatyana L. Tomsk State University (Tomsk, Russian Federation). E-mail: tatnick@mail.ru.
Keywords: book trade, book dissemination, book culture in Siberia, book trade network in
Tomsk.
The study of the book culture in a particular period of history is connected with the
need to identify ways and channels of distribution of books, recreating the most complete
picture of the promotion of printed products to the reader. The analysis of the formation of
a network of libraries and bookshops helps to determine the leading trends in the existence
of the book in the cultural space of the region as well as to trace the relationship of book
publishing and book distribution with socio-economic and spiritual changes in society.
This is especially important for the book culture of Tomsk and Tomsk region of the 19th –
early 20th centuries. The study of its development by modern science is still far from understanding the totality and complexity of the processes occurring in the given period.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
130
Т.Л. Воробьева
To consistently trace the paths of formation of Tomsk book culture of the 19th century to the beginning of the twentieth century the author refers to the history of the formation of the local bookstore network. Petty private sale of books in merchant shops and
stalls along with household items, fairs, offerers as intermediaries in barter and providers
of cheap and religious literature, ABCs to simple readers were replaced or supplemented
by buying books at auctions, activities of the city administration and churches to implement the principle of compulsory, forced spread of certain publications in the lower agencies. "Corrupted libraries" organized by educational bodies, publishing houses and other
cultural institutions had a cultural and educational function.
A special stage of Tomsk book culture is the first major book selling enterprise in
Tomsk – The Siberian Bookstore. It was initiated by P.I. Makushin and V.V. Mikhailov
and opened on February 19, 1873. The second most important city's bookstore belonged to
hereditary honorary citizen V.M. Posokhin. On the materials of the State Archive of
Tomsk Region the process of individual book trade growth in Tomsk of the 1880–1900s is
shown. Special attention is paid to the of educational literature in Tomsk which became the
first university city in Siberia in the late 1880s.
In general, in the first part of the article which is to be continued in the next issue it is
concluded that Tomsk Province at the end of the 19th century formed the status of the most
active center of book culture of Siberia.
References
1. Volkova V.N. Tobol'sk, Irkutsk i Tomsk kak tsentry sibirskogo knigoizdaniya
vtoroy poloviny XIX v. [Tobolsk, Tomsk and Irkutsk as centers of Siberian publishing in
the second half of the 19th century]. Izvestiya SO AN SSSR. Seriya istorii, filologii i
filosofii, 1990. Issue 3, pp. 35–40.
2. Volkova V.N. (ed.) Ocherki istorii knizhnoy kul'tury Sibiri i Dal'nego Vostoka.
T. 1. Konets XVIII– seredina 90-kh gg. XIX v. [Essays on the history of book culture of
Siberia and the Far East. Vol. 1. The end of the 18th – the mid 1890-s]. Novosibirsk:
SPSTL SB RAS Publ., 2000. 316 p.
3. Volkova V.N. Puti rasprostraneniya sibirskoy knigi (vtoraya polovina XIX v.)
[Dissemination of books in Siberia (the end of the 18th – early 20th century)]. Novosibirsk: SPSTL SB RAS Publ., 1990, pp. 55–78.
4. Timofeeva Yu.V. Knizhnaya kul'tura sel'skogo naseleniya Zapadnoy Sibiri (konets
XIX – nachalo XX veka) [Book culture of rural population in West Siberia (the end of the
19th – early 20th century)]. Novosibirsk: SIBPRINT Publ., 2012. 192 p.
5. Kozlov S.V. Knizhnaya torgovlya v Sibiri v gody pervoy russkoy revolyutsii
[Bookselling in Siberia during the first Russian revolution]. Vestnik Omskogo gosudarstvennogo universiteta, 1999, no. 1, pp. 69–73.
6. Timofeeva Yu.V. Knizhnaya torgovlya v seleniyakh Zapadnoy Sibiri (konets XIX –
nachalo XX v.) [Bookselling in villages of West Siberia (the end of the 19th – early 20th
century)]. Available at: http://www.rusnauka.com/ 9_NND_2012/Istoria/1_ 105656.
doc.htm. (Accessed: 21st June 2013).
7. Buganov A.V. Dukhovnaya knizhnost' i pis'mennost' russkikh krest'yan XIX v.
[Spiritual book-learning and writing of Russian peasants in the 19th century]. In: Listova
T.A., Kuznetsov S.V., Poplavskaya K.V. (eds.) Pravoslavnaya zhizn' russkikh krest'yan
XIX–XXv.: itogi etnograficheskikh issledovaniy [Orthodox life of Russian peasants in the
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории развития книготорговли в Томске
131
19th – 20th century. The results of ethnographic research]. Moscow: Nauka Publ., 2001,
pp. 316–332.
8. Volodkovich A.F. Lichnye biblioteki i krug chteniya soslovnykh «nizov» Sibiri.
(Pervaya polovina XIX v.) [Personal libraries and the circle of reading of Siberian lower
class (the first half of the 19th century)]. In: Volkova V.N. (ed.) Knizhnoe delo v Sibiri
(konets XVIII – nachalo XIX vv.) [Book publishing in Siberia (the end of the 18th–early
20th century)]. Novosibirsk: SPSTL SB RAS Publ., 1991, pp. 28–49.
9. Muratov M.V. Knizhnoe delo v Rossii v XIX i XX vekakh. Ocherki istorii knigoizdatel'stva i knigotorgovli. 1800–1917 gody [Book publishing in Russia in the 19th and 20th
centuries. Essays on the history of book publishing and bookselling. 1800–1917]. Moscow,
Leningrad: Gos. sotsial'no-ekonomicheskoe izd-vo Publ., 1931. 256 p.
10. Yadrintsev V.M. Khudozhestvennye i publitsisticheskie proizvedeniya. Vospominaniya [The belles-lettres and journalistic works. Memoirs]. In: Literaturnoe nasledstvo
Sibiri [Siberian literary heritage]. Novosibirsk: Zapadno-Sibirskoe knizhnoe izd-vo Publ.,
1979. Vol. 4, 351 p.
11. Matkhanova N.T. Avtory i chitateli sibirskikh gubernskikh vedomostey v pervye
gody ikh sozdaniya [Authors and readers of Siberian Provincial Gazette in the early years
of their publishing]. In: VolkovaV.N. (ed.) Knizhnoe delo v Sibiri (konets XVIII-nachalo
XIX vv.) [Book publishing in Siberia (the end of the 18th–early 20th century)]. Novosibirsk: SPSTL SB RAS Publ., 1991, pp. 49–58.
12. Makushin P.I. K 50-letiyu knigotorgovli v Sibiri. Materialy i istoriya knigotorgovli
v Sibiri [On the 50th anniversary of bookselling in Siberia. Materials and the history of
bookselling in Siberia]. Novonikolaevsk, 1923. 22 p.
13. Tomskie gubernskie vedomosti, 1872, 1st January.
14. Catalogue of books and manuals of Siberian bookstore of Mikhailov and Makushin in Tomske. Tomsk, 1882–1902. (In Russian).
15. Sibirskaya zhizn'.
16. Sibirskiy vestnik, 1900, 21st September.
17. Sibirskie otgoloski.
18. The State Archives of Tomsk Region (GATO). Fund 3. List 2.
19. Pudovkina E.I. Istoriya knizhnoy torgovli v Rossii kontsa XIX – nachala XX v.
[The history of book selling at the end of 19th–early 20th centuries]. Knizhnoe delo, 1994,
no. 2, pp. 3–37.
Документ
Категория
Журналы и газеты
Просмотров
207
Размер файла
1 490 Кб
Теги
книга, книгоиздания, 2014, текст
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа