close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

11.Вестник Тверского государственного университета. Серия Философия №2 2011

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2
Вестник Тверского госуниверситета
Серия «Философия»
Выпуск № 2 (18)
Редакционная коллегия серии:
д.ф.н., проф. Б.Л. Губман (ответственный редактор),
член-кор. РАН, д.ф.н., проф. И.Т. Касавин,
д.ф.н., проф. П.С. Гуревич, д.ф.н., проф. В.А. Михайлов,
д.ф.н., проф. В.Э. Войцехович,
член.-кор. РАО, д.п.н., к.ф.н., проф. М.А. Лукацкий,
к.ф.н., доц. С.В. Рассадин (ответственный секретарь),
к.ф.н., доц. С.П. Бельчевичен
© Тверской государственный университет,
2011
ISSN 1997-9908
Тверь 2011
-1-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2
Содержание
СОДЕРЖАНИЕ .............................................................................. - 2 ЧЕЛОВЕК. НАУКА. КУЛЬТУРА .................................................... - 4 Федоров В.В Архитектурный стиль как воплощенное миропонимание ............... - 4 Лебедев В.Ю., Прилуцкий А.М. Особенности социально-религиозного праксиса в
информационном обществе ....................................................................................... - 10 Ануфриева К.В. Нарратив: способ осмысления мира и особая форма
существования человека ............................................................................................ - 24 Шамшонкова Т.Н. Ситуации запрета в аспекте повседневности ........................ - 33 -
ПРОБЛЕМЫ РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ ..................................... - 40 Михайлова Е.Е. Диалогизирующий контекст русской философии ..................... - 40 -
ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФИЯ И СОВРЕМЕННЫЙ МИР .............. - 48 Чалов И.В. Вопросы богатства и бедности в античной философии .................... - 48 Смирнов В.В. Ж. Деррида и Л. Витгенштейн о проблеме функционирования
языка ................................................................................................................ - 53 Литвинова Т.И. Анализ становления дисциплинарного общества в XVIII веке в
концепции М. Фуко .................................................................................................... - 62 Ткачев П.С. Феномен коммуникативного действия в социальной философии
Ю. Хабермаса .............................................................................................................. - 71 -
РЕЦЕНЗИИ .................................................................................. - 77 Суровегина Н.А. Новая книга: интересно и актуально (рецензия на книгу
«Экзистенциальный опыт и когнитивные практики в науках и теологии / под ред.
Т.И. Касавина, В.П. Филатова, М.О. Шахова. – М.: Альфа-М, 2010).................... - 77 НАШИ АВТОРЫ ............................................................................................. - 85 Правила представления рукописей авторами в журнал «Вестник ТвГУ. Серия
Философия» ................................................................................................................ - 86 -
-2-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2
CONTENTS
CONTENTS….…………………………………………………………….. 2
MAN, SCIENCE, CULTURE ….…….……………………………………4
Fedorov V.V. Architectural Style as the Representation of a World Outlook……………….4
Lebedev V.Yu., Priloutsky A.M. Social and Religious Praxis in the Information Society..10
Anoufriyeva С. V. Narrative: the Way of Reality Interpretation and the Specific Form of
Human Existence…………………………………………………………………………….24
Shamshonkova T.N. The Taboo Situation in the Everyday Life Perspective……………...33
PROBLEMS OF RUSSIAN PHILOSOPHY ……………………..…….40
Mikhailova E.E. The Dialogical Nature of Russian Philosophy…………………………...40
WESTERN PHILOSOPHY AND CONTEMPORARY WORLD…….. 48
Chalov I.V. The Issues of Poverty and Wealth in the Antique Philosophy…………………48
Smirnov V.V. J. Derrida and L. Wittgenstein on the Problem of Language Functioning….53
Litvinova T.I. The Analysis of Formation of the XVIII-th Century Disciplinary Society in
M. Foucault’s Theoretical Heritage………………………………………………………….62
Tkachev P.S. The Phenomenon of Communicative Action in Social Philosophy of J.
Habermas………………………………………………………………………………………
…...71
REVIEWS………………………………………………………………….77
Sourovegina N.A. A New Book: Interesting and Fresh Approach…………………………77
AUTHORS INFORMATION………………………………………………………… 85
-3-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.4–9
ЧЕЛОВЕК. НАУКА. КУЛЬТУРА
УДК 88.2
АРХИТЕКТУРНЫЙ СТИЛЬ КАК ВОПЛОЩЕННОЕ
МИРОПОНИМАНИЕ
В.В. Федоров
Тверской государственный технический университет (г. Тверь)
Взаимодействуя с живописью, скульптурой, декоративным искусством,
архитектура в течение длительного времени определяла собой «стиль
эпохи». Последующее развитие шло от единого стиля к становлению великих архитектурных (в перспективе – индивидуальных авторских) стилей. Эволюционные изменения являлись следствием процесса накопления структурной информации, характеризующегося периодами ее анализа и синтеза.
Ключевые слова: архитектурный стиль, общество, информация.
Архитектура, наряду с изготовлением орудий, живописью и пластикой, является древнейшим из человеческих умений, возникшим в
период неолита, когда человек начал строить первые жилища, используя природные материалы [1]. Как область искусства она полностью
оформляется в культурах Месопотамии и Египта, хронологически совпадая с осевым временем, когда «человек начинал осмысливать бытие в
целом и свое место в нем» (К. Ясперс). Становление нового типа человека (для которого характерны способность к абстракциям, стремление
к индивидуальной свободе и счастью на земле, развитие индивидуального сознания, формирование универсальных категорий мышления и
ценностей) нашло свое выражение в сфере архитектуры как утверждение авторского искусства. Наиболее очевидным образом первоначально
это проявилось в V в. до н. э. в античной Греции [2].
Тесно взаимодействуя с живописью, скульптурой, декоративным
искусством, занимая среди них главенствующее положение, вплоть до
середины XII в. архитектура определяла собой «стиль эпохи». Развитие
шло от единого стиля (охватывающего все виды искусства, эстетически
подчиняющего себе науку, мировоззрение, философию, быт) к становлению великих архитектурных (в перспективе – индивидуальных авторских) стилей. Романский стиль, готика, ренессанс, барокко, классицизм,
ампир (как вариация позднего классицизма) обычно признаются равноправными и равнозначными, нередко охватывающими различные области национальной культуры [1; 2]. Однако в отличие от стиля эпохи
они уже никогда не определяли полностью культурное лицо исторического периода и страны.
-4-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.4–9
В самом общем виде архитектурный стиль может быть определен как неразрывная согласованность формы и содержания, совокупность основных черт и признаков архитектуры определённого времени
и места, проявляющихся в особенностях её функциональной, конструктивной и художественной сторон [3; 4].
Стили, которые нередко называют «эпохами», предоставляют
свидетельства изменений в обществе: существуют «сталинские» дома и
«царские» проспекты, частные особняки и «крупные ансамбли», «доходные» дома и «коммуналки». И тогда, если мы понимаем этот термин
в расширенном смысле, город превращается в материализовавшееся
мировоззрение [5]. Речь идет не только об особенностях объемнопланировочных решений зданий, применяемых материалах и конструкциях, форме и отделке фасадов и интерьеров. Понятие архитектурного
стиля неизбежно включает особенности мировоззрения (прежде всего –
художественного), охватывающего различные стороны искусства и
культуры общества в определённых условиях его социального и экономического развития (более конкретно – совокупность главных идейнохудожественных особенностей творчества мастера).
Сложность выявления рассматриваемого аспекта формирования
городской среды предметно-пространственного окружения обусловлена, среди прочих обстоятельств, и нелинейностью эволюции архитектурных стилей. Например, в синхронно-диахронном отношении она ярко «асимметрична», что проявляется в отчетливо выраженных колебательных циклах между полюсами «просто» и «сложно». Медленное нарастание сложности объемно-планировочных и декоративных приемов
сменялось скачкообразным переходом к их относительной простоте,
ясности, очевидности.
Итак, медленно – от простого к сложному и резко – от сложного
к простому. Например, романский стиль сменялся готическим в течение
более ста лет – от середины XII в. до середины XIII в. Простые формы
романской архитектуры постепенно переходили в усложненный готический стиль. Романский и готический стили тесно связаны между собой в
своем развитии, причем наиболее творческий период в развитии этих
стилей – первый. Именно в романском периоде очевидна связь с философией и богословием, т. е. идеологическая основа стиля. Готика значительно менее определенна в идеологическом отношении: её устремленность ввысь может в равной степени выражать религиозность и католицизма, и ересей. В ее рамках постепенно возникает ренессанс. То, что
зрело в готике (необходимость освобождения личности), потребовало
затем резкой смены всей системы стиля. Новое содержание взорвало
старую форму и вызвало к жизни новый стиль – ренессанс.
С возникновением ренессанса снова наступает период идеологических исканий, формирования цельной системы мировоззрения. Одновременно начинается процесс постепенного усложнения и распада про-5-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.4–9
стого. Ренессанс усложняется, и за ним появляется барокко, которое, в
свою очередь, усложняясь, переходит в некоторых видах искусства (в
архитектуре, живописи, прикладном искусстве, литературе) в рококо.
Затем снова происходит возвращение к простому, и в результате скачка
на смену барокко приходит классицизм, развитие которого в некоторых
странах завершил ампир.
Таким образом, каждый новый архитектурный стиль представлял
собой преобразованный вариант ранее доминировавшего стиля. Его
«вторичность» порождала отрыв возникающего стиля от строгих идеологических систем, позволял обслуживать новые идеологии. Скажем,
романский стиль отражал идеологию развивающегося феодализма, а
классицизм «обслуживал» идеологию абсолютизма.
Хронологические рамки периодизации главенствующих архитектурных направлений крайне условны и не могут быть применены (пусть
и со всеми необходимыми оговорками) даже к Европе в целом [2; 3; 6].
И все же существующая периодизация стилей европейской архитектуры
допускает выделение «анализирующих» и «синтезирующих» стилей.
Можно сказать, что анализирующие периоды в развитии архитектуры
характеризуются использованием преимущественно системы изолированных форм (например, фасады флорентийских палаццо состоят из механически соединенных рядов одинаковых и композиционно завершенных элементов). Синтезирующий период проявляется в слитых, незаметно переходящих одна в другую формах единого пространства, подчиненного общей идее. К «анализирующим» стилям относят [6]: архитектуру Египта и Древнего Востока, расцвета эллинизма и Древнего
Рима, романский стиль, архитектуру Ренессанса и классицизм. «Синтезирующие» архитектурные стили включают архитектуру Древней Греции, Византии, готику и барокко.
Последовательность периодов доминирования «анализирующих»
стилей (в столетиях): 10,5 – 8,2 – 4,5 – 1,8 – 1,7. То есть для нее характерно достаточно быстрое «затухание», стремление к некоторому асимптотическому значению несколько меньше двух столетий. Аналогичный
ряд для «синтезирующих» архитектурных стилей Древней Греции, Византии, готики и барокко имеет вид 2,2 – 2,1 – 2,1 – 1,8. Для второго ряда очевидно относительное постоянство периодов доминирования названных архитектурных стилей с той же асимптотой в два столетия. Нелинейный характер общего процесса развития архитектуры (возникновения и угасания архитектурных стилей) проявляется:
а) в асимметрии периодов анализа и синтеза (продолжительность
первых монотонно убывает, условно от 10,5 до 1,7 столетий, а вторых –
относительно постоянна, в диапазоне от 2,2 до 1,8 столетий);
б) в устойчивой динамике сокращении времени доминирования
тех или иных архитектурных стилей в европейской архитектуре.
-6-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.4–9
В рамках предельно широкого взгляда эволюционный процесс в
архитектуре, начинающийся с максимального уровня энтропии, может
трактоваться как процесс накопления структурной информации. При
этом в сложных диссипативных системах (какими, безусловно, являются великие архитектурные стили) в областях далеких от равновесия не
просто понижается энтропия, но резко возрастает селективная ценность
информации, имеющей значение для дальнейшего развития [7]. Существенно, что для процесса характерна нелинейность и стремление к самоорганизации, устойчивости. Финальный переход от классицизма к
эклектике знаменовал собой не просто переход от одного стиля к другому, и даже не смену одной группы стилей другой, а «завершение целой эпохи в развитии мировой архитектуры и наступление новой ее
эпохи с иными закономерностями развития» [8].
Появление новых декоративных форм, конструкций, изменение
типологии зданий и сооружений и формирование архитектурных пространств в целом происходили в конкретных исторических условиях
под действием сложных сочетаний многообразных факторов (состояние
производительных сил, уровень социально-экономического и научнотехнического развития, географические условия, культурные традиции,
характер культурно-экономических связей и т. д.). В итоге сегодня в
центре внимания оказывается не конкретный набор технических приемов и форм, а прежде всего характер воздействия архитектуры на человека, закономерности её восприятия.
По мнению корифея архитектурной мысли А.И. Некрасова, само
стилистическое выражение относительно подвижно: известны переходные памятники архитектуры и культуры, которые ушли от одного стиля,
но еще не пришли к другому (Ахенский собор, церковь Сан-Витале в
Равенне, собор Сан-Марко в Венеции, собор Парижской Богоматери и
др.). Смена стилей в архитектуре демонстрирует, как новые формы появлялись вследствие постепенного развития представлений о пространственности и структуре, а равно – воплощения в архитектурных формах
нового мироощущения, новых идеалов. Вместе с тем бессмысленно искать прямую связь между изменениями социальными и художественными; с другой стороны – архитектура как результат экономического и
социального прогресса находится в сложных отношениях с ним, обладая относительной имманентностью развития внутри своих художественных идей и принципов формообразования.
В современном обществе исключительный масштаб приобретает
феномен архитектурной стилизации. Подобная тенденция – художественного обобщения и подражания – широко использует прием гипертрофии тех или иных форм, свойственных определенному архитектурному стилю, пользуется исключительным успехом. Её результаты уже
не могут быть определены как подделка или банальный ретроспекти-
-7-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.4–9
визм, скорее это вполне самостоятельный творческий, очень авторский
прием.
Таким образом, общая динамическая устойчивость процесса развития в архитектуре (которая достигалась в результате периодического
нарушения равновесия, путем перехода к новому архитектурному стилю) сегодня утрачивает свою связь с социальными изменениями. Последние яркие примеры такого предметно-пространственного воплощения миропонимания – архитектура нацистской Германии и Советского
Союза времен И.В. Сталина. Сегодня архитектура близка к уровню информационного насыщения (налицо постоянное уменьшение доли элиминируемого и высокий уровень негэнтропии). Поэтому с определенного момента профессиональное сообщество (исключая, конечно, историков архитектуры) перешло на иной уровень осмысления архитектурной
среды – масштабов города в глобальном, национальном, региональном
контекстах (каркасов расселения), размывания границ городов и современного понимания таких городских образований, как агломерации, мегаполисы и пр.
Возвращаясь к заявленной теме, отметим, что аттрактором (состоянием, к которому стремится система) является предельный цикл, и
уже невозможно говорить о современном доминирующем архитектурном стиле, ибо плюрализм предполагает использование всего накопленного массива информации и быстрое (колебательное) обновление арсенала используемых средств. Исследование разрыва между городами
прошлого и постмодерна (с их стремлением к пародии, коллажу и бесконечному разнообразию) приводит к выделению таких общих черт, как
неопределенность и непредсказуемость дальнейших изменений [9]. Подобное состояние не может характеризоваться как хаос, скорее, по словам О.М. Унгерса, «плюрализм – это просто плохое определение для
живой архитектуры, многообразной и разносторонней».
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
-8-
Всеобщая история архитектуры: в 12 т. М., 1966–1977.
http://pages.marsu.ru/architectura
http://ru.wikipedia.org/wiki
Некрасов А.И. Теория архитектуры. М., 1994.
Рукетт М.-Л. Познание масс: Очерки политической психологии.
М.;Л., 2010.
Агафонов С.Л. Закономерности развития архитектурных стилей //
Архитектура мира. М., 1993. Вып.2.
Синергетическая парадигма. Человек и общество в условиях нестабильности. М., 2003.
Федоров В.В., Коваль И.М. Мифосимволизм архитектуры. М., 2009.
Short J.R. Urban theory. N.Y., 2006.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.4–9
ARCHITECTURAL STYLE AS THE REPRESENTATION OF A
WORLD OUTLOOK
V.V. Fedorov
Tver State Technological University
Interacting with painting, sculpture, decorative art, architecture for a long time
expressed the "style of the era." Its gradual development is revealed by the
transition from the unified style to the emergence of great architectural styles
marked in the historical perspective by author’s individuality. Evolutionary
changes should be understood as a consequence of the accumulation of structural information process characterized by periods of analysis and synthesis.
Key words: architecture, society, information
Об авторe:
ФЕДОРОВ Виктор Владимирович – доктор культурологии, профессор, заведующий кафедрой архитектуры и градостроительства Тверского
государственного
технического
университета.
E-mail:
vvfnnf@tvcom.ru
-9-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
УДК 172.261.7
ОСОБЕННОСТИ СОЦИАЛЬНО-РЕЛИГИОЗНОГО ПРАКСИСА В
ИНФОРМАЦИОННОМ ОБЩЕСТВЕ
В.Ю. Лебедев
Тверской государственный университет (г. Тверь)
А.М. Прилуцкий
Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена
(г. С.-Петербург)
Что найпаче от правды далеко бывает,
гласу народа мудрый муж то причитает.
Яко что-либо народ обыче хвалити,
То,конечно достойно есть хулимо быти.
И что мыслит – суетно, а что поведает,
то никоея правды в себъ заключает.
Не веруй убо гласу общему народа,
ищи в деле правды человеча рода.
Симеон Полоцкий
Рассматриваются специфические способы риторически организованного
поведения в современной религиозной среде. Условия конкуренции либеральных, консервативных и традиционалистских вариантов религиозности в контексте отношений социальных институтов побуждают использовать возможности современной информационной культуры и информационных технологий.
Ключевые слова: либерализм, информация, диффамация, аутодиффамация, антиповедение, СМИ.
Религиозная культура, несмотря на более консервативный и стабильный характер, адаптируется к общекультурному контексту и его
специфике, так что распространенные социокультурные явления вторгаются и в религиозное пространство, за исключением единичных предельно геттоизированных участков. Термин «диффамация» обозначат
распространение порочащих сведений, связанных преимущественно с
личной жизнью и (или) подозрением в коррупции. Диффамация использует обычно в качестве своей площадки СМИ, но это не обязательно: в
широком смысле диффамацией является и целенаправленное распространение сплетен, которые даже не обязательно носят клеветнический
характер; достаточно просто смены информационного канала с помещением сообщения в иной контекст. Диффамация прежде всего – действие социальное, и ее последствия проявляются в системной десоцио-
- 10 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
логизации тех, против кого она направлена. В результате диффамационных кампаний их жертва обычно полностью или в значительной степени утрачивает общественное доверие, её репутация оказывается погубленной, люди начинают сторониться её, буквально избегать её общества. В большинстве случаев диффамация применяется против общественных и политических деятелей, чиновников высшего и среднего звена, представителей аристократических элит, в странах с развитой или
формирующейся клерикальной культурой – духовенства. В личностном
отношении разные люди в разной степени устойчивы к диффамации,
однако высокая значимость для человека социального положения автоматически делает его уязвимым и чувствительным. Представители бизнес-элит, творческих профессий, адвокаты, врачи и т. д. обычно не избираются в качестве объекта диффамации, поскольку для обеспечения
их социальной востребованности достаточно, если репутация хорошего
профессионала будет дополнена отсутствием оснований для уголовного
преследования. Даже наоборот, порой такая инвертированная популярность некоторых вполне устраивает. Уже приемлемо, если их личная
жизнь отвечает минимальным нормам и требованиям, поскольку в качестве эталона нравственности их никто не рассматривает априорно.
Иными словами, архитектор, регулярно проигрывающий в казино значительные суммы, будет восприниматься общественным сознанием
иначе, нежели одержимый подобной же страстью епископ; артист, вовлеченный в сексуальный скандал, скорее всего, сможет продолжить
свою профессиональную деятельность, в отличие от дипломата, для
карьеры которого подобное событие будет фатальным. Промежуточное
положение занимают профессии (или, скажем так, жанры этих профессий), подразумевающие использование приемов и вообще семиотики
театра. В этих сферах встречается намеренная и направленная самодиффамация.
В условиях антиклерикального общества диффамация выполняет
задачи атеистической пропаганды (с этой целью поощряется принятие
сана людьми, заведомо обладающими невыгодным реноме, дабы они
стали ходячей антирелигиозной экспозицией), но ее эффективность
снижается: во-первых, ограниченное количество духовенства не оставляет выбора, во-вторых, атмосфера таинственности вокруг сферы религии (переходящая в эзотеризм) в немалой мере нейтрализует эффект
диффамаций.
В качестве инструмента политической борьбы диффамация использовалась уже в античности и тогда уже сформировались основные
диффамационные стратегии.
1. Создание политически ангажированной литературы, в которой
за формой художественного повествования отчетливо прослеживается
не только современная написанию политическая ситуация, но и легко
узнаются персонажи, которые носят «говорящие» имена, а иногда и
- 11 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
просто повторяют имена реально существовавших людей. В качестве
примера можно рассматривать комедию Аристофана «Облака», которая
в итоге сыграла не последнюю роль в осуждении Сократа.
2. Использование риторического жанра панегирика, в дискурсе
которого для демонизации политических оппонентов употреблялись соответствующие эпитеты. Так, римские панегиристы, прославляя Константина, не жалели эпитетов для шельмования его политического противника Максенция, «среди которых особенно выделяют следующие…
нечестие (impietas, manus impiae, superstitiosa maleficia); жестокость
(crudelitas, cruenta crudelitas); похоть (luxuries, libido, libido sturpis
omnibus contaminata); злоба и ярость (importunitas, furor, truces oculi);
дерзость (audacia); коварство (perfidia); надменность (superbia,
arrogantia); трусость (turpissima… eius formido)» [5].
3. Распространение слухов. Известно, что сикофанты – профессиональные доносители, паразитировавшие на системе древнегреческого правосудия, использовали слухи в качестве мощного инструмента
диффамации – «агора была одним из излюбленных мест сикофантов, а
одним из применявшихся ими средств был роспуск слухов, правдивых
или ложных, среди группок, заходящих на площадь и в близлежащие
лавки: в этом случае они многократно свои ограниченным числом людей» [2, с. 138].
4. Явное лжесвидетельство. Известна та легкость, с которой в античном мире начиналось уголовное преследование должностных лиц по
заведомо ложному обвинению. В разгар Пелопонесской войны в результате явного подстрекательства и лжесвидетельства триерархов Ферамена и Фрасибула были приговорены к смерти стратиги, якобы не
принявшие мер для спасения жертв кораблекрушений [2, с. 141].
Все перечисленные стратегии, будучи разработанными в античности, сохраняют свою актуальность и для диффаматоров современности.
В России проблема диффамации становится актуальной начиная
с петровского времени, что объясняется, вероятно, тем, что глубинное
недовольство начатыми по инициативе царя цивилизационными процессами проявлялось в виде стихийных попыток опорочить как сами
преобразования, так и их активных проводников. В Артикуле воинском,
принятом в 1715 г., диффамации посвящена глава 18 «О поносительных
письмах, бранных и ругательных словах». Так, артикул 149 гласит: «Кто
пасквили или ругательныя письма тайно сочинит, прибьет и распространит, и тако кому непристойным образом какую страсть или зло
причтет, через то его доброму имени некакой стыд причинен быть может, онаго надлежит наказать таким наказанием, какою страстью он обруганного хотел обвинить». Пасквили подлежали быть сожженными
палачом под виселицей. Произнесший «поносные слова», «дабы тем…
честное имя обругать и уничижить», подлежал тюремному заключению
- 12 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
на полгода [4]. Видимо, активизация такого поведения обусловлена устойчивым социальным мифом о роли личности в тех случаях, которые
на самом деле являются системными. Отсюда и стремления как к героизации, так и к дискредитации отдельной личности (хотя даже ее физическое уничтожение часто не решает проблем).
В настоящее время диффамация является наказуемым деянием в
ряде европейских государств. Российское право термин «диффамация»
не использует, поскольку в советское время было принято считать его
восходящим к «буржуазным» правовым моделям, соответственно не
могла и сложиться традиция его использования. Однако в рамках этой
статьи нас интересуют не правовые оценки данного феномена, а его социофилософское значение, причем преимущественно в социорелигиозной сфере.
Интересен и такой вариант поведения, как аутодиффамация, к
которой весьма близко антиповедение. Антиповедение несет элемент
направленной аутодиффамации, когда подразумевают интерпретацию с
извлечением именно таких смыслов, которые, будучи транслированы
иными средствами, соответствовали бы модели типичной диффамации.
Аутодиффамация может совершаться в виде целенаправленной организации утечки информации или направленного вброса, когда распространяются слухи о таких чертах поведения, которые признать непосредственно нежелательно, но которые, в свою очередь, оказываются престижными в определенных социальных кругах. Такова технология обретения социальной популярности. Аутодиффамация часто используется при стремлении обрести популярность в молодежных кругах. Например, можно увеличивать популярность поведением, отклоняющимся от
академического стандарта, распространением слухов о неравнодушии к
спиртному, крайне неортодоксальных научных взглядах, пристрастии к
рок-музыке и т. п. В некоторых случаях имеет место даже откровенная
симуляция определенных типов поведения и фактическая ложь.
Антиповедение имеет место в том случае, когда реализуется тип
поведения, не соответствуюший ни той среде, которая для индивида является «своей», ни той, которая выступает как «чужая». Эффект непохожести при простом перенесении стандартов одной среды в другую
вряд ли следует считать антиповедением, должна иметь место именно
смена сценария в чуждой среде. Так, если рассматривать агиографический по сути своей сюжет о тайном постриге А.Ф. Лосева, то в академической среде он не появлялся, скажем, в монашеской одежде, но демонстрировал такие черты поведения, которые не являются типичными ни
для монашества, ни для светского университета. Антиповедение может
реализовывать аутодиффамационные замыслы (случай, когда
А. Реформатский явился в общежитие к аспирантам в поношенном костюме и с бутылкой водки в кармане, что и соответствовало его намерениям продемонстрировать нигилистическое отношение к академиче- 13 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
скому официозу и многим его представителям; это же относится и к выбору им примеров во время лекций – вроде известного ряда «сортирнужник»). В этих случаях аутодиффамация дает положительный социальный эффект, способствуя росту популярности и престижа.
Стратегия шутовства, трикстерства применима там, где деятельность включает в себя элементы театра. Поэтому она актуальна в среде
политиков, преподавателей, но почти не имеет места в среде духовенства (ортодоксальному духовенству она чужда совершенно, если не рассматривать случаи юродства, но это уже область иного поведения, скорее сакрального и совершенно иначе мотивированного). Пожалуй,
приемы грубой аутодиффамации часто встречаются среди неопротестантов-ривайвелистов и модернистов. Это все случаи демонстрации
«прогрессивных» и либеральных установок, отсутствия почтения к авторитетам, необычных мнений и суждений.
Диффамация как тактика крайне удобна для СМИ по следующим
причинам:
1.
Рост некритичного доверия к СМИ.
2.
Установка на примитивизм мышления и восприятия, не
позволяющий задаться вопросом о достоверности услышанного.
3.
Вытекающая из уже отмеченного принципиальная сервильности СМИ по отношению к общественному мнению и тайным желаниям массы, которые чаще всего бывают вполне деструктивны (здесь
следует признать правоту тех, кто видит объяснение риторики СМИ в
психоаналитическом подходе, в частности в реализации СМИ и массовым искусством вытесненных и табуированных деструктивных желаний).
4.
Принципиальная неверифицируемость.
Диффамация как стратегия разрешения конфликтов в рамках религиозного дискурса имеет достаточно длительную предысторию. В
принципе элементы диффамационных стратегий четко представлены в
церковном анафематствовании, по крайней мере в том его виде, который сложился в рамках восточно-православной традиции и получил литургическую фиксацию в чиноспоследовании Торжества Православия,
когда вспоминались имена древних еретиков и новейших политических
преступников (что роднит церковную диффамацию с соответствующими античными традициями), при этом не скупились на уничижительные
эпитеты. Так, в чинах православия, представленных в церковнославянских старопечатных триодях, находим такие эпитеты, явно направленные на диффамацию религиозных диссидентов, как
1) «безумный» – напр. «Петру Кнафу безумному и глаголящему…
анафема!», «с иным Несторием безумным… анафема!»;
2) «злочестивый» – напр. «Валентину злочестивому…», «Диоскору
злочестивому…»;
- 14 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
3) «нечестивый» – напр. «Евагрию и Дидиму нечестивым… анафема!»;
4) «злоименный» – напр. анафематствование Льва Исавра «сего
злоименного злаго зверя»;
5) «окаянный» – напр. «Петрови окаянному еретику»;
6) «зломудрствующий» – напр. «Евтиху же и Савелию зломудрствующим анафема!»;
7) «богоотметный» – напр. «Несторию богоотметному… анафема!»
Иногда простое упоминание еретика из формулы имя + уничижительный эпитет разрастается до формата сложной инвективы, например: «Первому злейшему иконоборцу, паче же христоборцу, зверю
зловерному прельщенному от двух псов евреев, демонскому слуге, богопротивному ратнику Божия церкви, мучителю глаголя, а не царю,
Льву Исаврянину… анафема!» [3].
Однако в случае с анафематизмами необходимо отметить одну
существенную деталь: несмотря на то, что сам этот обряд прагматически выполнял именно диффамационную (равно как и своеобразную сакральную) функцию, но совершался он над осужденным церковным
сознанием еретиком, совершался от имени всей Церкви после подробного рассмотрения и богословской оценки лжеучений, и в большинстве
случаев – после многочисленных убеждений и увещеваний лжеучителей, которые кроме всего прочего имели перед этим возможность и право на состязательную защиту своего учения и доброго имени.
О возможности восприятии церковной анафемы как своеобразного способа диффамации говорится в «Заключение специалиста по поводу явления анафемы (анафематствования) и его проявление в условиях
современного светского общества», подготовленном доктором культурологии Е.И. Волковой, поскольку, по мнению упомянутого эксперта,
«широко распространенные в современном массовом сознании религиозные предрассудки и суеверия могут вызвать серьезное
предубеждение против такого человека, как проклятого Богом, одержимого темными силами и т. п. Это может привести к разрыву социальных
связей, к профессиональной и социальной изоляции человека, оскорблениям и даже физическому насилию по отношению к нему».
Е.И. Волкова считает, что анафематствование лиц, не принадлежащих к
церкви, является по сути их диффамацией: «Если Церковь подвергла
анафеме нецерковного неверующего человека за исполнение им своего
профессионального и гражданского долга, то это, безусловно,
акт клеветы (диффамации), поскольку анафематствование говорит о тяжелых грехах, совершенных человеком против учения Церкви. Если же
человек не принадлежит к Церкви, то церковь анафематствованием
предъявляет к нему необоснованные требования и наказывает за несовершенные проступки или преступления» [6].
- 15 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
С таким выводом сложно согласиться, прежде всего потому, что
такие понятия, как «нецерковнывй» и «неверующий», по-разному трактуются и теологами, и светскими специалистами, более того, не будет
большим преувеличением считать, что семантика данных слов лишена
композиционной четкости. Если исходить из теологического понимания
принадлежности к Церкви, то окажется, что утверждение «если же человек не принадлежит к Церкви, то Церковь анафематствованием
предъявляет к нему необоснованные требования» вообще делает невозможным анафематствование по причине ереси, поскольку экклезиально
еретик не может принадлежать к Церкви, но неизбежно в силу своей гетеродоксальности он оказывается вне ее. Этим объясняются сложности,
с которыми столкнулась церковь уже в период патристики, когда вопрос
о действительности таинств, совершенных в раскольнических структурах, обрел практическую значимость.
Возвращаясь к анализу текстов анафематизмов древним еретикам. следует отметить, что причины анафем исключительно находятся в
вероучительной области. Анафематствуя еретика как лжеучителя, церковь не преследовала цели его личной компрометации как человека безнравственного, развратника или пьяницу. Представляется это не только
нравственной безукоризненностью Ария, Нестория, Евтихия и под., которые в большинстве своем пользовались уважением за личный аскетизм. Лжеучение считалось большим и худшим грехом, нежели проявление морального несовершенства, а «сбор компромата» был, безусловно, методом, недостойным для решения вопросов церковной жизни.
В реалиях современной церковной жизни диффамация превратилась в действенный способ подавления внутрицерковной оппозиции,
преимущественно той части клира, которая не скрывает своих консервативных и традиционалистских взглядов; стала инструментом агрессивного псевдохристианского либерализма в условиях современного
информационного общества. При этом способ диффамации претерпел
существенные трансформации, поскольку обвинения в ереси утратили
актуальность и перестали в большинстве случаев рассматриваться как
порочащие теолога и священника. Это относится и к более мягким обвинениям - в расколе. Причины этого явления следует искать прежде
всего в состоянии современной церковной жизни, которая оказалась
дезорганизованной секуляризационными процессами, развитием либерального богословия и не в последнюю очередь проникновением идеологем в религиозный дискурс, включая и идеологему плюрализма –
идейного и структурно-организационного. Комический принцип
«больше общин хороших и разных» вырастает из нормального именно
для светского общества плюрализма институтов и социальных укладов.
Влияние социальной парадигмы секулярной Европы на использование
диффамационных стратегий заключается в том, что для реализации
прагматической заданности диффамационных стратегий избираются
- 16 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
обвинения в таких деяниях и взглядах, которые априорно интерпретируются общественным сознанием как криминальные или же крайне
предосудительные. Обвинение в ереси и в расколе к таким не относится:
в онтологической и гносеологической парадигмах «христианского постмодерна» отсутствуют критерии для оценки ортодоксальности взглядов и учений, претендующих на статус религиозных. Экуменический
дискурс, в крайнем своем проявлении фундированный агностицизмом,
просто девальвирует и прагматически нейтрализует обвинение в ереси.
Интересный эпизод, связанный с такого рода прагматической непоследовательностью, можно видеть на примере Братства св. Пия Х. После
его осуждения как пребывающего в расколе часто выражалось недоумение относительно того, что экуменический курс постсоборного Ватикана не должен рассматривать этот статус как что-то серьезное (как он и
делает по отношению к массе иных конфессий). Чтобы выйти из противоречивой ситуации, в Ватикане разъяснили, что Братство пребывает в
Церкви, а значит экуменические (интерконфессиональные по определению) стандарты на него не распространяются. Это заявление было
встречено с радостью самим братством, поскольку имплицитно констатировало отсутствие раскола, несовместимого с пребыванием в Церкви.
В любом случае общий экуменический фон снизил эффективность обвинений в расколе в адрес «лефевристов». Даже эксцессы более радикальных седевакантистов, приближающиеся к догматическим, пугающе
не выглядят. В то время как в XIX в. оглашение богословского мнения о
вакантности папского престола при живом и дееспособном папе вызвало бы неимоверный скандал и дискредитацию в обществе, а заявивший
такое епископ немедленно стал бы маргиналом. К тому же обвинение в
расколе можно для нужд сознания обывателя проинтерпретировать как
«непослушание», «склоку» и «скверный характер», что в соотнесении с
обыденным порядком вещей все же понятно, а вот содержание богословски фундированных обвинений в ереси на фоне тотальной катехитической безграмотности будет просто фронтально непонятным, превратится в вербальные иероглифы. В свете изложенного становится понятным, что наибольшим эффектом обладают следующие диффамационные стратегии, имеющие внетеологический характер.
1. Обвинения в педофилии. Учитывая унаследованный современным обществом от предыдущих социальных систем отвращение к
педофилии, равно как и криминальный характер данной девиации, обвинения в педофилии позволяют, даже в случае явной провокативности,
серьезнейшим образом скомпрометировать обвиненных. Очевидно, что
современные педофильские скандалы вокруг христианского духовенства различных конфессий, с прогнозируемой регулярностью будоражащие общественную жизнь европейских государств, представляют собой
части запланированной широкомасштабной кампании, направленной на
окончательную дехристианизацию Европы.
- 17 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
2. Обвинения в половой распущенности, зачастую сопряженные
с подозрением в различных сексуальных девиациях. Данные обвинения
в качестве диффамационного метода используются скорее в странах
Восточной Европы, поскольку либеральный западноевропейский мир
более толерантен к подобного рода прегрешениям духовных лиц. Эти
обвинения скорее становятся поводом говорить о «лицемерии», но не
более. О проблематичности юридического, психиатрического и научно(а не обывательско-)психологического доказательства ряда таких «случаев» см. [1].
3. Обвинения в профашистских симпатиях. Данный метод используется для компрометации ряда традиционалистов. В его основе
лежит концептуальная неуясненность понятий «консервативный» и
«традиционалистский», отчасти объясняющаяся тем, что в политическом дискурсе нацистской Германии, который, по сути, не имел никакого отношения к христианскому и шире – политическому консерватизму,
существовало стихийное тяготение к воспроизведению лексем, имеющих традиционалистские коннотации. Кроме того, этот диффамационный прием паразитирует на политологической неграмотности и соответственно неразличении разных политических укладов, равно как и на
незнании подлинной истории церкви, в частности отношения к гитлеризму Пия XI и Пия XII, в то время как, например, израильские историки, исследующие события Холокоста, относятся к последнему со все
возрастающим сочувствием.
4. Обвинения в принадлежности к масонству. Оказываются броскими ввиду: а). практической неверифицируемости (подлинные и достоверные документы с именами обнаруживаются крайне редко, на журналистские расследования, как правило, можно просто не обращать
внимания), б). ангажированности публики разного рода «масонскими
тайнами». Интересны попытки (пусть и смехотворные) дискредитировать таким образом именно правых представителей католического (реже
православного) духовенства, которые в силу приверженности известным церковным постановлениям, вводящим канонические запрещения,
должны рассматривать масонство как непримиримого врага. Чаще всего
диффамация такого рода содержит в себе на речевом уровне иллокутивное самоубийство. Поскольку «тайная принадлежность» потому и тайная, что достоверно доказать и даже просто правдоподобно обосновать
ее наличие почти невозможно. Безусловно, в таких случаях апеллируют
не к рациональности, а к вульгарному, эмоционально ангажированному
мышлению, успешно формируемому СМИ.
5. Обвинения в небрежном совершении ритуалов (как по собственно небрежности, так и в силу неких либеральных теологических установок). Впрочем, эффективность такой диффамации на Западе постепенно снижается, поскольку практика совершения ритуалов модернистами и так все более приближается к «идеалу фекльдкурата Отто Каца»
- 18 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
и чувствительность масс народа к литургическим тонкостям и литургической культуре вообще снижается. Удивить небрежностью, даже реально имеющейся, на этом фоне становится труднее. Сюда же относятся
обвинения в использовании подложных реликвий и фабрикации мнимых чудес.
6. Обвинения в скрытом атеизме. Обычно объединяются с любыми обвинениями, указанными выше, и практически почти никак не
верифицируются.
7. Обвинения в принадлежности к люциферианским культам. Берет начало из эпохи романтизма, когда в произведениях романтиков духовные лица весьма часто становились участниками колдовских действ.
Доказать так же трудно, как и принадлежность к масонству.
8. Обвинения в финансовых махинациях или морально сомнительной, хотя и юридически законной финансовой деятельности. Эксплуатируют наивно-потребительское отношение к Церкви как к полностью неземной институции, пребывающей вне экономических отношений и денежных затрат не требующей.
9. Обвинения в захвате имущества.
10. Обвинения в нарушении аскезы, особенно монашеской. Речь
в таких случаях идет не о качественной стороне дела и не тяжких с точки зрения светской морали прегрешениях, а об утрате меры и нарушении прокламируемой сдержанности.
11. Обвинения в формализме, холодности в общении с людьми,
высокомерии, недуховности и т. д. Подобные обвинения, базирующиеся
априорно на субъективных оценках, обычно не используются в диффамационных компаниях в качестве основных. Их используют скорее как
некий фон для раскрытия основных обвинений, но фон далеко не нейтральный: его задача состоит в формировании предвзято-негативного
восприятия диффамируемого.
12. Близки к предыдущим обвинения в жестокости и/или агрессивности (выглядящие особенно смешно, когда это не подкреплено никакими фактами, помимо «строгого взгляда (тона)», «критической манеры общаться» и т. п.).
13. Обвинения в тайной принадлежности к другой конфессии
стали распространенными в постреформационный период. Подразумевают фактическое отсутствие какой-то процедуры оправдания и опровержения.
14. Наконец, обвинения в тайном владении банковскими счетами, на которых лежат баснословные суммы, крайне дорогостоящими
объектами недвижимости, из чего делается вывод о принадлежности
диффамируемого к криминальным сообществам различного типа.
Диффамация во всех этих случаях подразумевает не только
трудности верификации (некомпетентность тех, кто выносит оценку,
принципиальную недоказуемость), равно как и негативное отношение к
- 19 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
духовным лицам немалой части общества (при позитивном отношении
к «церкви как таковой»), но и эффект остаточной информации, который
можно описать в терминах бартовской коннотативной семантики. Если
жертва предпринимает попытки доказательства своей невиновности, то
сам процесс этого превращается в дополнительное муссирование вброшенной информации с попутным ее наращением за счет новых подробностей, комментариев, подразумевающих пересказ всей предыстории и
т. д. Кроме того, реализуется известный принцип: «У оправдывающегося всегда виноватое лицо». Все это и формирует соответствующий когнитивный образ. В предельно неблагоприятном случае диффамирующие сведения, являющиеся коннотатами, вытесняют денотативную семантику и становятся ядерными, что грозит превращением в персонифицированный скандал. Помимо этого, именно скандальные семантемы, будучи яркими и запоминающимися (в чем повинны уже причины
антропологические), становятся опознавательными маркерами, когда,
например, при предъявлении имени оно идентифицируется с личностью
именно благодаря им.
Кроме того, единожды произведенный вброс информации порождает относительно длительную автономную ее циркуляцию.
В ряде случаях церковное начальство, не доверяя возведенным
обвинениям, вынужденно идет на определенные меры по отношению к
диффамированному, поскольку боится сопротивления общественного
мнения, в частности получить ярлык «безразличных», «соучастников»,
«укрывателей», «сочувствующих» и т. п.
Если на начальном этапе истории инструментом реализации
диффамационных стратегий были преимущественно пасквили, которые
распространялись в печатном виде подобно прокламациям, то в наше
время диффамационные стратегии реализуются преимущественно в
СМИ и по каналам Интернета. Диффамация в СМИ требует длительной
и дорогостоящей подготовки, которая включает в себя:
1. Необходимость заинтересовать (при отсутствии непосредственного интереса, который может быть, а может и отсутствовать) конкретное издание, которое, если оно не специализируется на раздувании
скандалов, обычно дорожит своей репутацией и не стремится к публикации сомнительных материалов. Очевидно, что чем «солиднее» издательство, тем в большую сумму обойдется привлечение его к диффамационной компании;
2. Проработку вопросов юридической ответственности, поскольку
диффамационный скандал достаточно часто становится предметом судебного разбирательства;
3. Подготовку непосредственных печатных материалов, для чего
требуются услуги профессионального журналиста;
4. Обеспечение конфиденциальности всей подготовки диффамационной компании, что на практике существенно осложняется необходи- 20 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
мостью задействовать уже на подготовительном этапе широкий круг
различных специалистов.
Диффамационная кампания, реализуемая в Интернете, оказывается существенно более простой, дешевой, но не менее действенной,
поскольку позволяет использовать и интересах диффаматоров эффект
виртуальной реальности и квазиавторства, позволяющих на некоторое
время вводить в заблуждение потенциального потребителя информации, если подобное сообщение (а в Интернете это сделать существенно
проще, нежели в печатном издании) приписывается безо всяких оснований уважаемому, авторитетному лицу, суждению которого принято доверять.
Муссирование диффамационной публикации посредством анонимных обсуждений тоже является важной частью диффамационных
стратегий, поскольку позволяет:
1. создать видимость достоверности информации, для чего достаточно привести большое количество комментариев анонимного или
псевдонимного характера (Маша, Петя, Вася, Карина, Света и под.), в
которых убедительно заявляется полная достоверность диффамации;
2. создать видимость сформированного общественного мнения,
осудившего диффамируемого и лишившего его своего доверия;
3. начать упреждающую диффамацию лиц, от которых можно ожидать наиболее убедительного и адекватного разоблачения реализуемой
диффамационной стратегии;
4. избежать ответственности за клевету (как нравственной, так зачастую и юридической), пользуясь анонимными и псевдонимными
форматами.
Для осуществления диффамационной программы используются
всегда существующие группы недовольных, инакомыслящие, агрессивные либералы (например, либерал, разозленный «унизительным» предложением священника не совершать рукопожатия (что полностью укладывается в нормы традиционного церковного этикета) с радостью поддерживает объявившегося диффаматора, предъявляющего обвинения,
перечисленные нами выше). Равным образом активно используют кверулянтов, психопатов (в том числе с аномальным сексуальным поведением), в частности, женщин, фиксированных на сексуальных переживаниях, мифоманов, сутяжников, личностей с комплексом жертвы, всякого рода инфантильных и легковерно-внушаемых личностей. Их легко
убедить в чем угодно, равно как и убедить выступить подписантами и
лжесвидетелями даже в случае им самим очевидной клеветы. Светской
судебной практике такие случаи прекрасно известны, классическому
церковному правосудию, впрочем, тоже (например, когда девушка клеветнически заявляет о якобы имевшем место изнасиловании, а ее инфантильные подруги, не желая входить с ней в противоречие, выступают в качестве лжесвидетелей, не чувствуя – из-за психопатического ин- 21 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
фантилизма – даже вины). Равным образом возможен и подкуп в качестве лжесвидетелей бомжей и разного рода иных маргинальных элементов, заинтересованных материально и полностью разложившихся нравственно [1]. Нередок и механизм, известный психологам как проекция.
Личность, культивировавшая непристойные мысли относительно священника (или даже пытавшаяся делать непристойные намеки) и ничего
не добивщаяся, приписывает ему все то, в чем виновна сама. Таким же
образом казнокрад может обвинять кого-либо в расхищении церковного
имущества. В молодежных кругах распространены не только сплетничество (стихийная диффамация), но и всякого рода бросание обвинениями. Соответственно привлечение в приходы нецерковной молодежи
не только приводит к их превращению в площадку для «неформального
общения» по привычным правилам, но и в поле для привычных коммуникативных игр, скандального поведения с выплесками инфантильной
агрессивности и иных типичных возрастных черт поведения. Либерально ориентированное духовенство расплачивается таким образом за «пополнение рядов верующих» и возможность заявить об успешной катехизации (миссии и т. п.).
Приемом диффамационной риторики является использование
списков (объединяться могут имена, обвинения и т. д.). Достаточно
включения в такой список небольшого количества подлинных фактов
(или имен, в отношении которых некие негативные факты достоверно
имеют место), чтобы достоверность всего списка выросла. Не обязательно он должен целиком восприниматься как совершенно достоверный, того, что сообщенное «приняли к сведению» уже бывает достаточно, чтобы диффаматоры констатировали достижение цели.
Очевидно, что диффамация становится мощным инструментом
не только расправы с идейными противниками, но и способом дискредитации отстаиваемых ими идей. Используемые агрессивными либералами, современные диффамационные стратегии направлены как на устранение из церковных структур преимущественно (как показывает контент-анализ) традиционалистов, так и на такую деформацию исторических церковных институтов, которая сделала бы невозможным сам факт
появления в них на ключевых постах тех представителей духовенства,
которые придерживаются традиционных взглядов на мораль и теологию.
Список литературы
1. Буянов М.И. Пол. М., 2004.
2. Куле К. СМИ в Древней Греции. М., 2004.
3. Никольский К. Анафематствование (отлучение от церкви, совершаемое в первую неделю Великого поста). М., 1879.
- 22 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.10–23
4. Российское законодательство Х – ХХ веков: в 9 т. М., 1986. Т.4. Законодательство периода становления абсолютизма.
5. Шабага И.Ю. Риторические приемы диффамации политического
противника (на материале сборника XII Panegyrici Latini). Электронный ресурс: http://history.machaon.ru/all/number_12/analiti4/index.html
6. Режим доступа: http://www.sclj.ru/news/detail.php?ID=2743
SOCIAL AND RELIGIOUS PRAXIS IN INFORMATION SOCIETY
V.Yu. Lebedev
Tver State University
A.M. Priloutsky
St.-Petersburg State Pedagogical University named after A. Herzen
The paper examines specific modes of rhetorically organized behavior in contemporary religious environment. The ongoing competition of liberal, conservative and traditionalist types of religiosity in the context of relations between social institutions brings about the use of modern information culture
and information technologies.
Key words: liberalism, information, defamation, auto-defamation, antibehavior, media
Об авторах:
ЛЕБЕДЕВ Владимир Юрьевич – доктор философских наук, профессор кафедры теологии Тверского государственного университета;
ПРИЛУЦКИЙ Александр Михайлович – доктор философских
наук, профессор кафедры религиоведения Российского государственного педагогического университет им. А.И. Герцена. E-mail:
Semion.religare@yandex.ru
- 23 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.24–32
УДК 159.923.2
НАРРАТИВ: СПОСОБ ОСМЫСЛЕНИЯ МИРА И ОСОБАЯ
ФОРМА СУЩЕСТВОВАНИЯ ЧЕЛОВЕКА
К.В. Ануфриева
Тверской государственный университет (г. Тверь)
Для современного человека становятся значимыми проблемы осознания
уникальности собственного жизненного пути и «режиссуры» его проекта – повести жизни, предполагающей готовность к его изменениям. Популярный сегодня в современных философских и психологических научных кругах нарративистский подход к способам осмысления мира на
базе лингвистической методологии дает новый абрис проблемы конструирования и актуализации личностной идентичности и реальности в
целом. Уникальность такого взгляда на познание мира и позиционирование человека в нем выражается в том, что всегда существует возможность иного рассказывания истории, с акцентом на иные события, переживания и смыслы. Постоянное изменение социальных связей побуждает нас к трансформации прежней идентичности – проходя через «утрату
себя», мы в итоге формируем новую идентичность.
Ключевые слова: нарратив, дискурс, текст, язык, символические системы, конструкционистская теория, повествовательная идентичность, самопрезентация.
Проблема осознания возможности конструирования и осмысления личности самой себя посредством нарративизации собственной
жизни и окружающей действительности является одной из ведущих в
научных трудах, посвященных концепциям теории повествования, где
сфера литературы воспринимается как специфическое средство для создания моделей «экспериментального освоения мира».
Понятия текста, дискурса, нарратива, фигурирующие в рамках
теории социального конструкционизма, являются центральными в постмодернистских и постструктуралистских философских концепциях,
базирующихся на представлениях о языке как основном средстве моделирования реальности, в частности – реальности личного опыта человека. Предпосылкой конструкционистской теории стал «постмодернистский поворот в культуре», в основу которого легли постулаты философии постструктурализма, отраженные в научных трудах Ж. Деррида,
Ж.-Ф. Лиотара, М. Фуко и др. Общим источником конструкционистских
теорий стала концепция значения слова, употребление которого связано
с конкретным видом социальной практики в философии позднего Витгенштейна.
Рассмотрим основные положения конструкционистской теории в
нарративном контексте текстуальности мышления.
- 24 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.24–32
Конструирование реальности и личности через языковую
символическую систему
Социальные миры конструируются с помощью символических
систем, центральной из которых является язык. Согласно К. Гергену,
социальный конструкционизм начинается там, где бросается вызов концепциям знания как ментального образа. С его точки зрения, знание
представлено в лингвистических построениях, а значит, знание – это не
когнитивные образования каждого человека, а то, что люди создают совместно [6, p. 90–101]. По мнению Х. Андерсона и Г. Гуллишиана,
«язык не отражает природу; язык создает известные нам природы».
Следуя этой логике, каждый раз, когда мы говорим, мы создаем реальность. «Вводя идею способности через способность говорить, мы сразу
же придаем понятия человеческого действия объем, который оправдывает характеристику “Я” как человека могущего» [4, c. 93]. Примером
этого являются так называемые «перформативы» – выражения и глаголы, которые не столько описывают действие, сколько уже являются им.
Повседневная жизнь – это жизнь посредством языка, который индивид
разделяет с другими членами общества. Весь мир может быть актуализирован в любой момент через язык, в котором сообщества конструируют свое видение мира. По мнению постмодернистов, язык – это интерактивный процесс, а не пассивное получение непреходящих истин.
Наш язык говорит нам, как видеть мир и что в нем видеть, социализируя
личность в ходе речевой коммуникации.
Не случайно центральное место в конструкционистских теориях
занимает понятие дискурса. Согласно теоретикам постмодернизма,
субъект не существует вне и до дискурса, а конституируется внутри
господствующих в культуре дискурсов. Здесь выделяются две тесно
связанные между собой проблемы языкового характера личности и нарративного модуса человеческой жизни как специфичной для человеческого сознания модели оформления жизненного опыта. Способность
человека описать себя и свой жизненный опыт в виде связного повествования, выстроенного по законам жанровой организации художественного текста, представляет собой постмодернистскую трактовку языкового сознания, которое понимается как принципиально нестабильное,
динамически подвижное образование, способное существенно видоизменяться в зависимости от того языкового контекста, в котором оно
оказывается и который принимает участие в его конструировании. Каждый текст предлагает воспринимающему сознанию конкретную позицию, конституирующую его связность и целостность. При этом текстом
может быть и новая жизненная ситуация, прочитывая которую, индивид
меняет форму ролевого поведения, чтобы вписаться в социальные нормы.
- 25 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.24–32
Поль Рикёр подходит к теме текста, сосредотачиваясь на повествовании как инструменте человеческого самопознания – не может быть
самопознания не опосредованного знаками, символами и текстами. Это
соотносится с утверждением Рикёра, что человеческое сознание – это не
данность, которой мы обладаем, а цель, которую мы преследуем [8,
p. 41–43]. Тексты учат нас формировать и осмысливать повесть нашей
жизни, как обращаться с временной последовательностью, которой является наша жизнь, выделять в ней рассказы и видеть, таким образом,
рассказ о жизни от рождения до смерти. Понимать себя означает быть
способным рассказать о себе.
Любые проявления человеческой культуры и деятельности рассматриваются как символический текст, характеризующийся интенциональной структурой двойного значения, где понять означает так истолковать текст, чтобы за одним смыслом увидеть другой, порожденный в
ходе самой интерпретации.
Если реальности создаются в языке, то они передаются в дальнейшем в историях, которые мы рассказываем друг другу. Все теории
постмодернизма основываются на постулате, что сознание каждого отдельного индивида выстраивается в рамках определенного дискурса и
имеет структуру значений, соответствующую структуре значений конкретной культуры. Ввиду ощущаемого теоретиками постмодернизма
кризиса понятия личности среди исследователей появились попытки
ввести в постмодернистскую концепцию теоретические конструкты,
способные решить вопрос о том, каким образом субъект проявляет свою
индивидуальность и сам конструирует собственную судьбу. Понятие
нарратива – повествования, с помощью которого субъект конструирует
свое «Я» и поддерживает свою целостность, стало одним из основных
таких конструктов и имеет ключевое значение для становления философии постмодернизма в целом и социального конструкционизма в частности. Рассказывая, человек не только прослеживает последовательность событий, но и интерпретирует ее. Виду того, что нарратив является специфической формой дискурса – речи, погруженной в жизнь, он
выступает основным компонентом социального взаимодействия, выполняющего функции создания и передачи социального знания, а также
самопрезентации индивидов.
Для создания более полной картины представления проблемы
можно выделить несколько концепций нарратива:
1. Нарратив как эпистемологическая форма Ф. Джеймсона.
Американский литературовед Ф. Джеймсон предположил, что
нарратив – не что иное как особая эпистемологическая форма, организующая способы нашего восприятия действительности: все воспринимаемое субъектом может быть осмыслено только с помощью повествования, т. е. создание нарративов – это присущий человеку способ струк-
- 26 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.24–32
турировать окружающий мир, следовательно, этот мир становится доступен субъекту только в виде историй и рассказов о нем [7, p. 16–30].
2. Нарративные модусы Дж. Брунера.
Дж. Брунер выделил два модуса самоосмысления и самопонимания субъекта: парадигматический и нарративный модус. Парадигматический модус основан на абстрагировании конкретного личного опыта
индивида от жизненной ситуации. Нарративный модус, напротив, приспособлен для осмысления личного неповторяющегося опыта каждого
конкретного индивида. Особенность нарративного модуса самоосмысления состоит в том, что воплощение индивидуального опыта субъекта
в форме истории, рассказа позволяет ему осмыслить свой опыт через
более широкий контекст, поскольку форма нарратива, выработанная в
культуре, уже сама по себе предполагает исторически опосредованный
опыт межличностных отношений [5, p. 97–105].
3. Рассказовые структуры личности К. Мюррея.
К. Мюррей предложил жанровую типологию нарративов личности. Основываясь на классификации литературоведа Н. Фрая, Мюррей
делит нарративы на комедию, трагедию, романс и иронию. Каждый из
этих нарративов имеет свои особенности и сюжетную структуру. Функция нарратива, по Мюррею, состоит в том, чтобы структурировать индивидуальный опыт с помощью социально устоявшихся схем объяснения, конституируя социальную идентичность через предложение и усвоение примерных стереотипов ролевого поведения [10, p. 176–178].
Как отмечает американский социальный психолог и нарратолог
Т. Сарбин, индивиду свойственно придавать смысл несвязанным между
собой явлениям с помощью «наложения» на них нарративной структуры. Нарратив – это способ организации личного опыта, результатом которой является соединение реальных фактов и вымысла, позволяющее
субъекту обосновывать свои поступки и выстраивать каузальные зависимости между жизненными событиями. «Нарративизация» личного
опыта способствует укреплению «Я-концепции» и выполняет защитную
функцию. Нарративы всегда формируются в процессе социального
взаимодействия и изменяются вслед за изменениями соответствующих
интеракций [9, p. 3–7].
Поскольку повествование всегда контролируется понятием времени и все события в рассказе выстраиваются в строгой временной последовательности с указанием тех последствий, которые одни действия
имели для других, нарратив может быть рассмотрен как один из главных способов организации переживания времени субъектом. Благодаря
такому упорядочиванию отдельных событий в нарративе происходит их
постижение за счет обозначения целого, которому они принадлежат.
У нарратива прослеживаются три основные характеристики: 1)
временная направленность; 2) конструирование в ситуации взаимодействия; 3) отражение значимых жизненных событий. Формальная струк- 27 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.24–32
тура всех нарративов одинакова. Это некоторая целостность, складывающаяся из начала, середины и конца, которые, как правило, соединены между собой посредством каузальной связи. Благодаря такой связи
нарратив становится не простой совокупностью элементов (событий,
ситуаций), а принципом их конфигурации. Таким образом, в наиболее
общем виде нарратив может быть определен как организованное во
временной последовательности повествование субъекта об актуальных
жизненных событиях, осуществляемое в процессе межличностного
взаимодействия.
Все культуры содержат определенный и достаточно устойчивый
набор текстов, подлежащий обязательному транслированию от поколения к поколению. Конструирование нарративов является, с одной стороны, механизмом идентификации и самоосмысления, а с другой стороны, предоставляет субъекту ресурсы для самопрезентации и выступает в
качестве фундаментального компонента социального взаимодействия,
соединяющего субъекта с культурой, с другими людьми.
Формы нарративов, закрепленные в культуре, являются прототипами, на основании которых субъект осознанно или неосознанно выстраивает свои собственные жизненные истории. В этих «культурных»
нарративах уже заложены основные оценки, данные им культурой. Индивид примеряет на себя существующие или создает новые истории,
назначением которых является систематизация его жизненного опыта, с
учетом оценки тех нарративных схем и дискурсов, которые существуют
в культуре.
Основные принципы нарративного подхода к позиционированию
личности и восприятия им окружающей действительности могут быть
выражены следующим образом:
1. Главной особенностью осмысления субъектом окружающего
мира и самого себя является его склонность к упорядочиванию всех
жизненных фактов в форме историй, нарративов. Нарратив позволяет
субъекту получить непротиворечивую картину мира и своего «Я», так
как нарративная структура, «наложенная» на множество ситуаций и
фактов, формирует последовательность событий, связанных между собой каузальными зависимостями и выстроенных в определенной временной последовательности.
2. Любая культура состоит из определенного набора дискурсов, в
которых закреплены смыслы и значения, характерные для данной культуры. Также культура содержит некоторые закрепленные повествовательные структуры (нарративы), к которым в процессе социализации
приобщается развивающийся субъект.
3. Нарратив формируется в процессе взаимодействия. «Я» конституируется именно посредством социальных отношений, является
функцией от этих отношений, и взаимодействие играет здесь центральную роль.
- 28 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.24–32
Тексты представляют человеческую жизнь как поле возможностей – наше потенциальное будущее, которое текст способен пробудить,
предлагая альтернативные способы видения мира и себя в нем. Находясь внутри рассказа, мы можем попробовать новые состояния личности, новые цели и виды деятельности через способность рассказа отпустить читателя и показать, что мир может выглядеть иначе. Для Рикёра
быть свободным означает увидеть другие возможности для собственной
жизни [8, p. 53]. Его концепция «надежды», которую текст дает личности, должна сопровождаться требованием обязать читателя использовать все богатства текста и не прятаться в рамках одного жанра или области. Текст – это ключевой ресурс для человеческих открытий и познания.
Концепция «Я» – концепция нарратива («Я» в нарративном
модусе)
Постмодернистская традиция и концепция социального конструкционизма рассматривают субъекта как продукт взаимодействия дискурсов – социального взаимодействия. Особенность публичности состоит в том, что индивид разделяет ее с другими. Сама обстановка публичности оказывается определенной средой, в которой формируется и
конструируется «Я» субъекта [2, c. 29–30]. Сконструированная в процессе взаимодействия идентичность несет в себе как отражение культурных и социальных норм, так и отражение субъективного взгляда индивида на свою собственную историю. Таким образом, процесс выстраивания нарратива объединяет реальность «истинного Я» субъекта и
реальность его «публичного Я». Устоявшиеся нарративы личности содержат в себе два модуса существования «Я»: публичный модус, в
большей степени подверженный изменениям, который контролируют и
за которым наблюдают, и личный модус – те персональные характеристики, с которыми, декларирует он это публично или нет, субъект непременно отождествляет себя. Желаемый образ «Я», который субъект
стремится создать у партнеров по взаимодействию, пересекается с тем
реальным образом «Я», который конструируется в процессе создания
нарратива.
Это означает, что конструкционистская теория предоставляет
новые ресурсы для интерпретации феномена самопрезентации. Нарратив может быть рассмотрен в определенных ситуациях как одна из техник самопрезентации. Субъект регулярно рассказывает другим о событиях, происходящих в его жизни, и часто одной из целей таких рассказов является именно создание у окружающих определенного впечатления о себе. Специфика процесса формирования нарратива такова, что
наряду с реализацией определенных мотивов (мотив власти, мотив поддержания позитивного образа «Я») он может способствовать реализа-
- 29 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.24–32
ции таких мотивов, как мотив самоконструирования, самопонимания
или мотив поиска смысла.
Самопрезентация как нарратив затрагивает процесс управления
впечатлением для реализации конкретных целей в межличностном
взаимодействии, процессы конструирования идентичности субъекта и
сглаживания противоречий между его публичным и личным «Я». Процесс самопрезентации может включать в себя, наряду с использованием
самоописаний, демонстрацией своих аттитюдов и других техник, рассказывание историй о себе, содержащих выстроенный во временной последовательности набор ситуаций и событий жизни, т. е. нарративов.
По мнению А. Макинтайра, являясь частью человеческого общества, играя роли одного и более характеров – роли, которые лишь очерчены, мы должны понять, как другие реагируют на нас и как нам реагировать на них. Очевидным становится то, что, лишаясь историй, мы остаемся без сценария крайне неуверенными в своих действиях и словах.
А. Макинтайр утверждает, что «не существует другого способа понимания любого общества, включая наше собственное, кроме освоения множества историй, которые составляют исходный драматический ресурс
общества» [3, c. 289]. Из этого следует, что быть субъектом нарратива,
простирающегося от рождения до смерти, – значит быть постижимым
для действий и опыта, которые составляют нарратируемую жизнь – «Я
есть часть их историй, как они есть часть моей истории», что отражает,
в некоторой степени, идею интертекстуальности Ю. Кристевой. Нарратив некоторой жизни – это часть множества взаимосвязанных нарративов.
«И вправду, как субъект… мог бы этически квалифицировать
собственную жизнь, если бы эту жизнь нельзя было бы свести воедино в
форме рассказа?» [4, c. 100]. Макинтайр, прослеживая все уровни нарративизации повседневной практики, вводит понятие «повествовательного единства жизни» – единство личности возможно обрести в единстве нарратива, который увязывает воедино жизнь от рождения до смерти.
С его точки зрения, только идея собирания жизни в форме рассказа может послужить опорой нацеленности на «благую» жизнь. Присущее человеку чувство «собственного континуитета» основывается исключительно на континуитете, порождаемом самим субъектом в процессе акта
«самоповествования» [3, c. 291]. Стабильность этого автонарратива
поддерживается стабильностью системы социальных связей индивида с
обществом, к которому он принадлежит.
Являясь соавторами наших нарративов, мы входим в стадию, которую мы не запроектировали, и обнаруживаем себя частью действия,
которое не является продуктом нашего действия. «Каждый из нас, будучи главным характером своей собственной драмы, играет подчиненную роль в драме других, и каждая драма ограничивает этих других»,
что означает – мы всегда находимся в условиях некоторых ограничений
- 30 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.24–32
социальных дискурсов [3, c. 288]. Нарратив здесь выступает как средство для создания моделей экспериментального освоения мира, модель
«руководства к действиям». По мнению Дж. Брунера, нарративное понимание несет на себе всю тяжесть жизненного контекста и является
наилучшим средством для передачи человеческого опыта. Обращение к
семиотическим ресурсам «дискурсивного самообъяснения дает возможность с помощью объяснительной речи скоординировать воображаемые
проекты своего «Я» [10, p. 97]. Я-сам ищет свою идентичность во многих повествованиях в масштабах целой жизни. Повествование строит
идентичность рассказываемой истории, которая создает идентичность
персонажа. «Без повествовательной идентичности проблема личной
идентификации не может быть решена; в противном случае мы полагаем, что субъект всегда идентичен самому себе, либо считаем самоидентичность субъекта субстанциалистской иллюзией» [1, c. 184].
Равно как наше сознание не существует вне языка, человек не
существует вне повествования. От рождения мир дан нам в форме нарративов. По такому же образу и подобию мы описываем и свою жизнь
для себя (рефлексия над способностями, которые в совокупности рисуют портрет человека) и для других – в форме некоторого повествования,
имеющего начало и конец, сюжетные линии, причины и следствия. Реальность порождается описанием и живет в рамках сообществ, разделяющих эти описания. Уникальность такого взгляда на познание мира и
позиционирование человека в нем выражается в том, что всегда существует возможность иного рассказывания истории, с акцентом на иные
события, переживания и смыслы. Постоянное изменение социальных
связей побуждает нас к трансформации прежней идентичности – проходя через «утрату себя», мы в итоге формируем новую идентичность.
Список литературы
1. Вдовина И.С. Памяти Поля Рикера // Вопросы философии. 2005.
№11.
2. Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М.,
2000.
3. Макинтайр А. После добродетели: Исследования теории морали /
пер. с англ. В.В. Целищева. М.;Екатеринбург, 2000.
4. Рикёр П. Путь признания. Три очерка / пер. с фр. И.И. Блауберг, И.С.
Вдовина. М., 2010.
5. Bruner J. Actual minds, possible worlds. Cambridge, 1986.
6. Gergen K. J. An Invitation to Social Construction. London, 1999.
7. Jameson F. The political unconscious: Narrative as a socially symbolic
act. Ithaca, 1981.
8. Ricoeur P. From Text to Action: Essays in Hermeneutics, II. Evanston, II,
1991.
- 31 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.24–32
9. Sarbin T. R. Narratology as a root metaphor in psychology // Narrative
psychology: The storied nature of human conduct / ed. by T.R. Sarbin.
New-York, 1986.
10. Texts of identity / ed. by J. Shotter, K.J. Gergen. London, 1989.
NARRATIVE: THE WAY OF REALITY INTERPRETATION AND
THE SPECIFIC FORM OF HUMAN EXISTENCE
С.V. Anoufriyeva
Tver State University (Tver)
Today, the awareness of a uniqueness of life way and human self-projection
(life story) become the significant issues for a person. A popular narrative approach to understanding the world on the basis of linguistic methodology
provides a new outline of personal identity and reality designing and
updating. The uniqueness of such world cognition and the person positioning
is expressed in the fact that there is a possibility of another storytelling with
an emphasis on certain events, feelings and meanings. A constant change of
social relations leads us to the transformation of an old identity - going
through «self-loss» we form a new identity.
Key words: narrative, discourse, text, language, symbolic systems, constructionist theory, narrative identity, self-presentation.
Об авторе:
АНУФРИЕВА Карина Викторовна – аспирантка кафедры философии и теории культуры Тверского государственного университета. Email: carina-oops@mail.ru
- 32 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.33–39
УДК 159.9.01
СИТУАЦИИ ЗАПРЕТА В АСПЕКТЕ ПОВСЕДНЕВНОСТИ
Т.Н. Шамшонкова
Тверской государственный университет (г. Тверь)
Запрет – одно из первых общекультурных понятий в истории человечества, которое может трактоваться как организующее начало, поскольку
момент структурирования содержит в себе и функцию ограничения. Современному обществу приписываются четыре базовые ситуации запрета
(запреты на секс, власть, агрессию и творчество).
Ключевые слова: запрет, типология ситуаций запрета, массовое сознание, феномен самозапрета.
В российском социуме сложилась парадоксальная ситуация: с
одной стороны, в памяти большинства ещё свежи воспоминания о временах, когда запрещалось всё и вся («запрещено все, кроме прямо разрешенного»), с другой – нарастание усталости, раздражения и страха
как последствий вседозволенности. Отсутствие определённых ограничений произволу слабо социализированных индивидов, социальных
групп, субкультур уже самым очевидным образом угрожает стабильности российского общества [1– 3]. Тема запретов в культуре и культуры
запретов самым очевидным образом связана с такими важнейшими
проблемами современной России, как устойчивость и безопасность развития общества, свобода и необходимость, свобода и вседозволенность,
свобода и самоограничение, демократия и тоталитаризм.
Повторяющиеся моменты человеческой жизни становятся повседневностью, если они неизбежны, обязательны, переживаются и оцениваются как рутинные и тривиальные. Восприятие онтологического аспекта повседневности дополняется аксиологическим во многом и потому, что в ней неизбежно присутствуют ситуации запрета. Запреты, обладающие социальной, национальной, групповой и даже индивидуальной спецификой, пронизывают жизнь общества. В них а) отражается
стремление сохранить себя (свой покой, свою группу, субкультуру) и б)
реализуется воля индивида или коллективного субъекта к самосохранению.
Запрет может трактоваться как некое упорядочивающее, организующее начало, поскольку момент структурирования, организации имплицитно содержит в себе и функцию ограничения, отсечения лишнего,
ненужного, вредного. Поводы, средства и способы осуществления могут быть самыми различными, но структура актов и ситуаций запрещения, как правило, универсальна для всех человеческих культур и социумов. По-видимому, «запрет» был одним из первых общекультурных по- 33 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.33–39
нятий в истории человечества: запрет на кровосмешение; запрет на
убийство сородича, близкого; запрет на проявления мужской ревности
(разрушающие единство группы); запрет на оставление без помощи
(требование поддержания жизни, прокормления) любого из соплеменников; регламентация употребления пищевых продуктов и пр.
Нравственно-социальные запреты конституировали общину и
отличались от стадных инстинктов любой степени сложности существенными признаками: а) касались всех членов родовой общины; б) были
несводимы к инстинкту самосохранения, диктуя человеку поступки,
подчас индивидуально вредные (самоограничение), а иногда даже и самоубийственные (самопожертвование); в) имели характер обязательств,
нарушение которых влекло за собой кару, исполняемую общиной как
целым. Эти нравственно-социальные требования были хорошо известны
уже самым древним сообществам. Современная развитая мораль не отменяет ни одного из древнейших нравственных требований, и система
запретов, сохраняя в своей основе эти моменты, постоянно их модифицирует и продуцирует новые.
Актуальность социально-философского исследования ситуаций
запрета определяется необходимостью поддержания стабильности общества в меняющемся мире. Исчезновение определенных запретов, считавшихся вечными и незыблемыми, неизбежно порождает неоконсервативную тенденцию. Возникающие коллизии, с одной стороны, свидетельствуют об устранении препятствий общественному и культурному
развитию, с другой – об угрозах стабильности и единству общества.
Иной аспект актуальности связан с тем, что в основе высокой эффективности запретов в культуре и развития культуры запретов лежат архетипы и мифологическое сознание, сохраняющие свою роль в жизни современного общества.
Еще один аспект актуальности исследования ситуаций запрета в
структуре повседневности является следствием постепенного замещения внешних запретов, строгой регламентации всех сторон жизни и деятельности человека системой неочевидных самозапретов, не обладающих жёсткой нормативностью, но отличающихся очень высокой, пусть
и непостоянной действенностью.
Логически статус запрета обосновывается тем, что культура
трактуется как некое упорядочивающее, организующее начало в жизни
человеческого общества. При этом подразумевается, что функция упорядочивания, организации имплицитно содержит в себе и функцию ограничения, отсечения лишнего, ненужного, вредного. Отсюда следует,
что запрет в культуре будет существовать до тех пор, пока культура выполняет свою упорядочивающую и организующую роль. Формы, методы, масштабы, сферы и объекты запрещения модифицируются в зависимости от специфики того или иного этнического, регионального, исторического типа культуры.
- 34 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.33–39
Запретить – значит не позволять что-либо делать, признать общественно вредным, ненужным, не допустить к применению. Любой
акт запрещения может быть определен как инициальный или реактивный (т. е. запрет планируемого или начатого действия). Подобный концепт – принадлежность сознания человека, глобальная единица мыслительной деятельности, квант структурированного знания.
Современное западное общество особенно возвеличивает свободу, отсутствие ограничений, отрицательно относится к запретам. Однако запреты были всегда, и если в чем-то мы все же свободны, то – лишь
благодаря тому, что знаем те правила, по которым можно жить в этом
мире. Современному обществу приписываются всего четыре потенциальные базовые ситуации запрета. Это запреты на секс (право использовать возможности своего пола), на власть (право проявлять сильные, властные инстинкты), на агрессию (право человека на защиту
собственных психологических границ) и на творчество.
Акт запрещения – акт негативной реакции, совмещающий значение запрещения и побуждения, при котором запретитель не разрешает
совершать или требует прекратить уже начатое действие. Он оформляется с помощью высказываний, включающих специфические языковые
средства, которые позволяют коммуниканту правильно идентифицировать тип речевого акта и верно на него реагировать. Большое значение
имеет также невербальная коммуникация: проявления эмоций, взгляд,
жесты, позы, параметры межличностного пространства, характер чередования высказываний. С одной стороны, язык тела ярок и бросается в
глаза как интенциональная форма коммуникации, с другой – в нем есть
скрытые измерения. Вербальный запрет и запрещающий жест взаимозависимы, поскольку являются продуктом одной и той же целостной ментальной репрезентации. Жест не сопутствует вербальному запрету, не
избыточен по отношению к нему. Запретитель использует разные инструменты своего репертуара для решения специфических коммуникативных задач.
Политика запрета часто не решает проблемы, а создает новые.
Поэтому в цивилизованном обществе должно быть не так много прокламируемых запретов, но они должны быть эффективными, отвечающими
определенным
правилам:
1) однозначность
запрета;
2) непротиворечивость
запрета;
3) ясность
запрета;
4) последовательность, твердость и солидарность запретителей;
5) честность и уважение к мотивам поведения других.
Анализ онтологических ситуаций запрета позволяет классифицировать их по самым разным основаниям: 1) по функциональной направленности; 2) по характеру возникновения; 3) по характеру проявления,
реализации и воздействия; 4) по масштабу и адресату (по направленности); 6) по длительности действия и др. Любой акт запрещения может
быть определен как инициальный или реактивный (т. е. запрет плани- 35 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.33–39
руемого или начатого действия). Инициальные ситуации запрета часто
характеризуется недостаточными или ненадежными основаниями возникновения (когда субъект вынужден принимать решение в условиях
неопределенности или риска). По характеру запрет может быть инновационным, корректирующим или постоянным.
Реализация запретов предполагает существование ряда условий,
которым должна отвечать ситуация запрета в целом – социальных, правовых, организационных, экономических, технологических и пр. Социальный аспект заключается в наличии механизма реализации запретительных решений, учитывающего потребности и интересы людей, мотивы и стимулы их поведения, установки и ценности, опасения и тревоги. Правовой аспект предполагает возможность осуществления принятого решения в правовом поле, т. е. при строгом соблюдении законов и
установлений. Организационный аспект – наличие исполнителей, регламентаций, контроля и координации исполнения запретов. Экономический аспект – наличие финансовых, материальных и других ресурсов,
обеспечивающих возможность развития ситуации, технологический –
обеспечение исполнителей необходимыми средствами реализации запрета.
Решающими условиями принятия и выполнения запретов являются:
высокая мотивированность инициаторов запрета; наличие возможностей
его реализации; потенциальная приемлемость условий запрета для ближайшего окружения инициатора запрета; непротиворечивость одновременно реализуемых запретов. Подобные запреты целесообразно рассматривать как имплицитные и эксплицитные. Под запретом в широком смысле слова понимается элемент любой правовой нормы, поскольку она обеспечена санкцией на случай ее нарушения, т. е. правовой запрет имплицитно выражен в любой норме. Запрет в узком смысле слова означает саму
запрещающую норму. В обязывающих, а тем более в управомочивающих
нормах запрет отступает на второй план, и его функции сводятся к определению границ правомерного поведения.
В юридической литературе предлагались свои варианты классификации запретов [4]. Так, по сферам общественной жизни выделяют
запреты социально-экономические, политические, личные; по содержанию (по характеру и объему правовой информации) – информативные и
элементарные; по степени определенности – абсолютные и относительные; по отраслевому признаку – запреты в гражданском, уголовном, административном праве и т. д.; по юридической силе – запреты, установленные законами и подзаконными нормативными актами; по субъектам
– адресованные юридическим лицам, гражданам, публично-правовым
образованиям; по времени – постоянные и временные; по характеру социальной обстановки – обычные и исключительные, общие и конкретные запреты (общие запреты детализируются в конкретных нормах) и
др.
- 36 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.33–39
Ситуация запрета, ставшая осознанной, взывает к определенному
поведению, указывает возможности и границы возможностей. Само постижение ситуации уже изменяет ситуацию, поскольку оно апеллирует
к возможному действию и поведению (К. Ясперс). Понимание ситуаций
запрета есть вариант эмпирического представления об истине:
1. Благодаря нашей прямой вовлеченности в происходящее, мы
понимаем самих себя как сущности, воспринимаем объекты, с которыми вступаем в контакт.
2. Существуют определенные измерения ситуации запрета, в
терминах которых мы функционируем, осуществляя прямое взаимодействие с другими людьми и непосредственным окружением (культурным
и материальным).
3. Понимание ситуации запрета включает набор таких элементов
(компонентов опыта, являющихся участниками, частями, этапами происходящего), которые что-то высвечивают, а что-то скрывают и преуменьшают.
4. Характер запрета выявляется только во взаимодействии с ним
в определенном окружении (запрет может быть внутренне присущ определенным ситуациям, а скорее их интерактивным свойством).
5. Обычно возникает богатая фоновая структура, необходимая
для понимания ситуации запрета (большая часть этой фоновой структуры никогда не осознается – «нельзя и всё», её наличие предполагается в
подавляющем большинстве наших повседневных действий и событий.
6. В теории гражданского права под запретами подразумеваются
государственно-властные императивные требования воздерживаться от
противоправных действий, причиняющие существенный вред интересам субъектов права (это государственно-властное веление, указывающее на юридическую недопустимость определенного поведения под угрозой наступления ответственности). Особый план исследования ситуаций запрета в современном российском обществе связан с отношением
человека и власти. Разумны запреты власти или нет, строги или снисходительны, подчиняемся мы им или нет, – мы, как правило, знаем от кого
исходит запрет, чего хочет запретитель и каковы последствия выполнения или невыполнения запрета. Однако постепенно в России (как и во
всем мире) все в большей степени меняется представление о запретителе: все чаще это уже не конкретный человек или орган власти, а невидимый, отчужденный авторитет (экономическая необходимость, здравый смысл, общественное мнение и пр.). Переход от власти силы к власти права (запрета и дозволения) остается самой насущной потребностью для России.
Говоря о возможных путях развития России, необходимо понимать, что оно определяется как экономическими, так и социокультурными факторами: перед страной стоит задача построения не просто
рынка как способа хозяйствования, а рыночного общества с соответст- 37 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.33–39
вующей системой ценностей [5]. Но национальные традиции и психология коллективизма не могут быть трансформированы в законопослушный индивидуализм, свойственный западному капиталистическому обществу, за короткий срок и, как уже стало очевидно, не самыми рациональными методами [1; 5]. Сегодня российский социум находится в состоянии неопределенности: люди не понимают, что происходит и что
им ждать от будущего. Прежняя система жизнеустройства распалась, а
новая никак не возникнет.
В обществе должно быть сформировано четкое представление, что
вседозволенность не есть максимальная свобода, а, наоборот, она есть
страшное и жестокое ограничение свободы личности. Чем больше территория вседозволенности, чем больше личностей делают её принципом своего поведения, чем меньше культура препятствует этому, тем меньше территория свободы, тем больше препятствий на путях самореализации каждой отдельной личности. Поэтому известная формула «свобода каждого
кончается там, где начинается нос другого» должна получить статус одного из важнейших культурных императивов. Однако абсолютизация самозапретов так же опасна, как и вседозволенность, поскольку ведет не просто
к стагнации, но и к деградации культуры и общества.
Возникнув одновременно с человеческим обществом, запреты
представляли собой первые социальные нормы, содержавшие общеобязательные правила поведения, закреплявшие права и обязанности членов
общества. Получив свое законодательное закрепление в процессе формирования государственного механизма, они неизменно выступали и продолжают выступать как эффективное средство правового регулирования.
Бесспорно, что политика революционного фундаментализма (нарушения всех запретов, норм, законов) идет вразрез с проектами демократизации современного российского общества. Опыт минувшего столетия – лучшее тому доказательство. В то же время нарушения социальных запретов в современном гражданском обществе – это «нормальный, хотя и внеконституционный вид политического действия». Нарушение запретов является и оборонительной, и наступательной политикой гражданского общества, проектом самоограничивающегося радикализма, попыткой добиться расширения прав и демократизации институтов. Современное российское общество нуждается в политической
культуре, достаточно зрелой, чтобы воспринять и благоприятные перспективы, и риски, связанные с правами и обязанностями гражданина в
условиях либерализма и демократии.
Список литературы
1. Гришина Н.В. Психология социальных ситуаций // Вопросы психологии. 1997. № 1.
- 38 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.33–39
2. Дэыгивский П.И. Запрет как форма социальной идентификации: автореф. ... канд.филос.н.
3. Козырев Г.И. Социальное действие, взаимодействие, поведение и
контроль // Социс. 2005. № 8.
4. Комарова Т.Е. Некоторые вопросы теории запретов в гражданском
праве // Законодательство. 2007. № 12 url:http://www.exjure.ru/law/news.php?newsid
5. Колгарев И. Запреты [Электронный ресурс]. url:http://rusbaptist.narod.ru/zaprety.htm.
THE TABOO SITUATION IN THE EVERYDAY LIFE PERSPECTIVE
T.N. Shamshonkova
Tver State University (Tver)
Taboo is one of the first common cultural concepts in the history of mankind
that can be interpreted as the organizing basis due to the fact that any structural moment contains in itself a restrictive function. Contemporary society may
be described on the platform of four basic restrictive situations: sex, power,
aggression, and creativity taboos.
Key words: taboo, typology of taboo situations, mass consciousness, the phenomenon of self-taboo.
Об авторе:
ШАМШОНКОВА Татьяна Николаевна – аспирантка кафедры
философии и теории культуры Тверского государственного университета. E-mail: tnsh@mail.ru
- 39 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.40–47
ПРОБЛЕМЫ РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
УДК 1(091)
ДИАЛОГИЗИРУЮЩИЙ КОНТЕКСТ РУССКОЙ
ФИЛОСОФИИ
Е.Е. Михайлова
Тверской государственный технический университет (г. Тверь)
Высвечивается диалогизирующий контекст русской философии. Диалог
как специфическая черта отечественной философской мысли показан в
форме полемики, полилога и встречи культур. Анализируется взаимовлияние древнерусской и византийской, а также российской и западноевропейской культур.
Ключевые слова: русская философия, полемика, полилог, встреча культур, диалог.
В русской философии выразительно проявляются особенности
национальной мысли, оригинальные мировоззренческие установки и
концепции. Духовно-культурное содержание русской философской
мысли имеет ряд специфических черт: признание большинством философов религии в качестве мировоззренческой системы взглядов; одновременное тяготение и к западной рациональности, и к восточной созерцательности; практически-нравственная ориентация большинства
концепций; эстетически-художественный характер собственно философских идей.
Современный тип рефлексии, основанный на идее диалога и актуализирующий проблематику «отношения к Другому», позволяет сфокусировать внимание на такой специфической черте русской философской мысли, как диалогичность.
Разработку понятия диалогичности в отечественной историографии вполне обоснованно связывают с именем М.М. Бахтина. В его работах «К методологии гуманитарных наук», «Проблемы творчества
Достоевского», «Проблема текста в лингвистике, филологии и других
гуманитарных науках» с герменевтических позиций уделяется особое
внимание проблематике текста и автора, их диалогичности, наделяется
огромными смысловыми возможностями ситуация понимания того и
другого. Диалогичность, в интерпретации М.М. Бахтина, – это открытость сознания исследователя, его готовность к общению «на равных»,
дар живого отклика на позицию, суждения и мнения других людей.
Диалогические отношения предполагают «разделы голосов», «смену
говорящих субъектов», «узнавание» и «встречу» – встречу текстов, авторов, культур [1, с. 354–385]. Диалог в исследованиях М.М. Бахтина
напрямую связан с пониманием. Если объяснение стремится к истолко- 40 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2 С.40–47
ванию уже известного, то понимание всегда сориентировано на новое.
Понимающий подходит к тексту со своим сложившимся мировоззрением. Но при этом он не исключает возможности изменения или даже отказа от своих уже готовых точек зрения и позиций. Встреча двух сознаний есть обрамление чужого высказывания диалогизирующим контекстом. В акте понимания созревает и проявляется противоречие, разрешением которого становится культурное взаимообогащение.
Категориально диалогичность сопряжена с такими понятиями,
как «полемика», «полилог», «встреча культур» и, собственно, сам «диалог». «Полемика» (с гр. - «воинственный», «враждебный») понимается
как острый спор, выяснение каких-либо проблем. В споре важно одержать победу, добиться решения вопроса. Здесь всегда есть правые и виноватые. Примером такового в истории русской философской мысли
выступает одно из основных событий духовной жизни Московского
царства XV–XVI вв. – спор иосифлян и нестяжателей. Начавшись с вопроса о том, должна ли церковь быть собственником земли и недвижимости, этот спор вышел далеко за временные и социальные рамки и, по
сути, надолго актуализировал в русской философии вопрос о границах
соотношения веры и власти.
«Полилог» (с гр. - «речь многих») - разговор многих участников.
В этом случае предполагается, что роль говорящего переходит от одного лица к другому, в противном случае разговор превращается в монолог. В полилоге, как и в диалоге, может участвовать любое число участников. Этот термин возник в социолингвистической литературе при исследовании коммуникативных свойств языка как добавление к термину
«диалог», частично совпадая с ним по содержанию. Количество говорящих (два или больше двух) не является дифференциальным признаком оппозиции «диалог - полилог»: элемент «диа» (с греч. «через») указывает на их общий признак: смену ролей говорящих и слушающих в
противовес монологу. Признак равной речевой активности участников
коммуникации - инвариант полилогической формы - предусматривает
промежуточные формы, в которых реактивная роль собеседников градуируется (от позиции адресата до позиции слушателя /наблюдателя) и
может, оставаясь невербализованной, влиять на развитие полилога ответным неречевым действием. Смысловая и формальная связь реплик в
полилоге имеет гораздо большую амплитуду колебаний, чем в диалоге
[5]. Иллюстрацией полилога в русской философской мысли может служить известный спор славянофилов и западников о путях социокультурного развития России и о проблеме легитимации отечественной философской мысли. Этот спор, развернувшийся в свое время в университетских аудиториях и литературных салонах, актуализировался в рамках
журнальной полемики между представителями различных философских
направлений. Причины того, что полилогичность стала выразительной
чертой русской философии этого периода, следует искать в общем ис- 41 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2 С.40–47
торико-философском контексте XIX столетия, в стремлении отечественных исследователей к открытому, публицистическому выражению
своих мыслей. Полилогичный тип рефлексии начинает набирать силу
как реакция на эксклюзивную духовную ситуацию, сложившуюся в
России в первой половине XIX в. – ситуацию «встречи» двух пластов
культурного наследия: рациональной западноевропейской философии и
русской религиозно-мистической мысли.
«Встреча культур» - образное понятие, используемое представителями философии постмодернизма. Сегодня оно моделируется как
диалог и выступает условием успешной жизнедеятельности субъектов,
идентифицирующих себя с культурами – участниками встречи. Диалогичность в этом контексте олицетворяет особый тип рефлексии. Именно
на основе диалога базируется понятие «отношения» к Другому: «мыслю,
следовательно, говорю» (Ф. Розенцвейг); «подлинная жизнь есть встреча» (М. Бубер) [4, с. 291–294].
«Диалог» (с гр. - «беседа») олицетворяет переговоры, предполагающие свободный обмен мнениями между двумя или несколькими
участниками. Диалог символизирует со-беседу, где нет победителей или
проигравших, ибо уничтожение противника уничтожает и саму диалогическую сферу жизни слова. Диалог всегда полифоничен и незавершен, в силу того что выстраивается «по последним вопросам». В традиционном понимании диалог носит логический характер, где связь осуществляется через сферу обозначенного, через речь, где гарантом понимания является полнота перевоплощения в речевого субъекта, где, наконец, важна нацеленность «сознающего – говорящего» на внешний
объект или на самого себя. В современном звучании диалогу придается
герменевтико-феноменологическое значение. Здесь речь идет о непосредственном обмене между персональными целостностями, между
двумя или несколькими мирами, и предполагается сохранение их особенностей. Полнота понимания, в таком контексте, может быть обеспечена только знанием языка Другого во всей специфике проявления его
культуры. Диалогичность звучит как возможность взаимопонимания,
как лингвистическая среда, в которой разворачивается обмен мнениями.
«Жить – значит участвовать в диалоге: вопрошать, внимать, ответствовать, соглашаться», - рассуждает М.М. Бахтин [1, с. 337].
Встреча древнерусской культуры с византийской
В истории русской философской и общественно-политической
мысли значительную роль сыграла «встреча» с античной культурой в ее
православно-византийском облачении. В пластах русской средневековой мысли эта встреча запечатлелась дважды: сначала в эпоху проникновения христианства на Русь, когда осуществился оригинальный синтез православной византийской и языческой древнерусской культур, а
- 42 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2 С.40–47
затем в период становления единого централизованного российского
государства.
Как известно, «мировое измерение» русская философская мысль
приобрела в конце X в. благодаря приобщению к духовной культуре
православной Византии. Торговые и культурные связи со «Вторым Римом», крещение Руси в 988 г., создание славянской азбуки Кириллом и
Мефодием - это и многое другое способствовало созданию ситуации
включенности Киевской Руси в историю христианских народов и открывало новый путь для развития древнерусской философской мысли.
В свое время это тонко подметил В.В. Зеньковский в своей работе «История русской философии» (1934). Сравнивая западную и русскую философию, он говорил о разных корнях, которыми питались обе культуры на заре своей истории: западная философия ориентировалась на
идеалы Античности и богословия, русская философия - на византийские
(восточные) традиции, отсюда - долгое становление научного мышления, преобладание мистики и художественного элемента в культурных
образах.
Христианское учение привнесло в сознание славян идею «начала» и «конца» применительно к отдельному человеку и к человеческой
истории в целом. Понимание свободы воли стало связываться с пониманием моральной ответственности за содеянное при жизни; появилась
тема греховности, покаяния, жалости к несовершенному человеку. В
среде русских мыслителей эпохи Средневековья начинает формироваться устойчивый интерес к проблематике «внутренней философии»,
нацеленной на богопознание и спасение человеческой души. Оригинальным примером может служить учение о «молчании» Максима Грека, сложившееся под явным влиянием мистической идеи исихазма о пути человека к единению с богом через «очищение сердца» и через сосредоточение сознания в самом себе. Молчание для Максима Грека –
это состояние духовной сосредоточенности, позволяющей отойти от суетности и приблизиться к истине. Другой иллюстрацией тяготения русских мыслителей к «внутренней философии» является творчество
Г.С. Сковороды, его учение о «сердце» как средоточии духовного и телесного бытия человека. В понимании роли сердца он близок одновременно и к мотивам средневековой русской мысли, и к традиции западноевропейской мистики. Влияние неоплатонизма чувствуется, например, в обосновании им роли «эроса» в эстетических переживаниях человека («не любит сердце, не видя красоты»). Образ человека у
Г.С. Сковороды имеет двойственные черты: с одной стороны, каждый
человек в своем земном существовании есть лишь «сон и тень истинного человека», с другой – в каждом человеке присутствует «дух Божий».
«Бог есть бытие всему. Он есть во всем», - здесь отчетливо проявляется
натурфилософский и мистический пантеизм, свойственный мыслителям
эпохи Возрождения. В известной эпитафии на могиле мыслителя, сло- 43 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2 С.40–47
женной им самим еще при жизни: «Мир ловил меня, но не поймал»,
чувствуется мистическое переживание двойственности мирового бытия,
отчуждение поверхностного, суетного мира, такого «мира», которым
Г.С. Сковорода и не хотел быть пойманным [3]. Впоследствии диалогичность такого рода станет свойственной для религиозноэкзистенциального творчества Н.А. Бердяева.
Вторая встреча русской средневековой мысли с античной культурой отчетливо проявилась в период падения византийской империи и
становления единого российского государства. Диалогичность как тип
рефлексии уже отчетливо проявляется в посланиях старца Филофея к
великому московскому князю Василию III и царю Ивану Грозному, в
которых находит свое обоснование идея божественного союза московских государей и православной церкви, актуализируется византийская
тема «странствующего царства» в рамках новой для того времени идейно-политической концепции «Москва – третий Рим». Послания Филофея диалогичны в силу того, что олицетворяют своеобразную «встречу»
двух культур: византийской и московской, на основе преемственности
веры (православия) и власти (самодержавия).
Встреча русской культуры с западноевропейской
В творчестве В.О. Ключевского не раз поднимается проблематика межкультурного диалога. Московский профессор выделяет в истории
России две волны культурного заимствования - византийскую и западноевропейскую, фокусируя свое внимание именно на последней «встрече». По его наблюдению, сам характер постановки вопроса о культурном заимствовании претерпевал со временем известные изменения в
русской общественной мысли. Так, в XVII в. в условиях религиозной
конфронтации в российском обществе доминировала установка на непринятие чуждой по вере западноевропейской культуры; исключение
составляли лишь плоды ее военно-технического знания. В XVIII в. постановка вопроса приобрела этическую окраску, когда пришло повсеместное признание полезности западного влияния, но с условием учета
национальных потребностей. Именно поэтому консервативные круги,
или «стародумы», как их называл В.О. Ключевский, обвиняли Петра I в
порче российских нравов, когда, на их взгляд, вместе с полезным и необходимым заимствовалось много лишнего и вредного. В XIX в. вопрос
об отношении России к Западной Европе был перенесен с нравственной
почвы на «социологическую», или «философско-историческую», по выражению Ключевского [2, т. 7, с. 423]. Именно в это время в русской
общественности стала укореняться мысль о бесполезности «жить чужим
умом», пришло осознание необходимости изучать и преобразовывать
собственную среду. По мнению В.О. Ключевского, до петровских преобразований и при Петре I Россия усваивала преимущественно технические средства и удобства, после петровского времени – увеселения, ук- 44 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2 С.40–47
рашения, светские нравы и вкусы, а в XIX столетии – знания, законы,
учреждения, убеждения.
К моменту творчества В.О. Ключевского уже утихла полемика
вокруг вопроса о надобности культурного заимствования, во многом
инициированная спором славянофилов и западников. Главным предметом дискуссии теперь стал вопрос непосредственного механизма встречи культур и содержания культурного обмена. Высоко оценивая культуру современной ему Европы, даже наделяя ее такими эпитетами, как
«высшая форма человеческого развития», В.О. Ключевский выступает
противником слепого подражания. Нужно ли культивируемому народу
усваивать формы западноевропейского культурного «общежития», повторять все процессы политического, социального, умственного и нравственного развития, которые вырабатываются собственной культурой
народа-учителя? На этот риторический вопрос В.О. Ключевский реагирует однозначно отрицательно. Жить общей жизнью для него не означает жить одной жизнью. Вот почему в своей авторской историософской конструкции он ведет речь о возможности осуществления множества самостоятельных социокультурных процессов, пусть и объединенных общими условиями исторического развития и действием одинаковых исторических сил, участвующих в формировании каждого общества.
В.О. Ключевский справедливо замечает, что национальное самосознание – дело трудное и медленное, оно венчает многовековую «работу народа над собственным духовным совершенствованием», и достигается разносторонними путями [там же, т. 9, с. 101]. Попытка сравнения западной и российской культур, по мнению московского профессора, уже сама по себе является одним из способов умственного и нравственного совершенствования народа, пробуждает его общественное
сознание, поддерживает интерес к историческому размышлению, имеет
воспитательное и образовательное значение. Эта мысль выражается историком весьма определенно: «Наше отношение к Западной Европе определяется… степенью нашего сознания и самообладания, и не только
нашего, но и западноевропейского» [там же, т. 7, с. 424]. На уровень национального самосознания, по убеждению историка, влияет вырабатываемая народом привычка обдумывать вопросы, задаваемые жизнью, и
общий запас исторического опыта. Иными словами, в вопросе об отношении к Западной Европе важным, на взгляд В.О. Ключевского, является не столько результат, сколько сам процесс его осмысления, играющий своеобразную роль «гимнастики ума» для русского народа.
В ракурсе проблемы межкультурного диалога В.О. Ключевского
интересует вопрос не только о формах, но и о содержании культурного
заимствования. Исходя из установки о двуединстве исторического процесса - общецивилизационном и национальном - он выделяет два характеризующих их компонента. Первые – знания, наука, искусство, техни- 45 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2 С.40–47
ка, житейские удобства – создаются общими свойствами и потребностями человеческой природы, поэтому могут являться всенародным
достоянием, облаченным при этом в местные национальные формы. Но
даже эти элементы, демонстрирующие общечеловеческую значимость, в
процессе культурного заимствования воспринимаются не одинаково, а в
соответствии со степенью готовности народа-ученика. Другие компоненты культуры, отражающие местные и временные условия и потребности народа, являются производными по отношению к первым и составляют исключительную принадлежность создающего их народа. Их
В.О. Ключевский подразделяет на три группы: к первой относится политическое и частное устройство общества (законы, учреждения, экономические и юридические отношения, нравы, обычаи), ко второй – национальные привычки (домашняя обстановка, пища, одежда), к третьей
– народный темперамент или характер (способ мышления и чувствования, манера выражать то и другое). Все это, по В.О. Ключевскому, как
результат общественного и психического склада народа уже по своему
определению не может выступать предметом заимствования со стороны
другой культуры.
Называя Европу «народом-учителем», а Россию – «народомучеником», В.О. Ключевский поднимает вопрос о степени усвоения
русским обществом достижений западной цивилизации и отмечает ряд
негативных аспектов такового: историческая практика показывает, что
русское общество охотнее всего перенимало житейские удобства и
только потом – мастерство и знания. Кроме того, плодами цивилизации,
как правило, могли воспользоваться только высшие слои общества.
Хрестоматийно известны слова просвещенного дворянина екатерининской эпохи, обращенные к дворовому: «Нам - гостиная цивилизации,
вам – кухня» [там же, с. 426]. Заимствуемые формы культуры, по мнению исследователя, оставались на российской почве без достаточных
источников питания и, не получая самостоятельной обработки, замыкались в тесных границах дворянского круга. Все это стимулировало духовное бездействие русского народа, приучало его жить чужим умом и
ощущать себя «догоняющей» цивилизацией. Слепое копирование достижений технического и социального прогресса привело к расколу
внутри самого русского общества. Представители одних общественных
групп становились ярыми приверженцами старины, получавшей в их
устах значение «национального, самобытного, русского». Другие в своей борьбе с косностью и рутиной прошлого начинали чрезмерно копировать и превозносить западную культуру, поэтому новое в их интерпретации приобретало значение не лучшего и усовершенствованного, а
«иноземного». С горечью отмечает В.О. Ключевский, что этот разрыв
стимулировал образованное общество не к борьбе с трудностями своего
положения, а к внутреннему противостоянию и бессмысленной растрате
умственной и нравственной энергии.
- 46 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2 С.40–47
Творчество В.О. Ключевского наглядно высвечивает общий диалогизирующий контекст русской философской мысли. Открытость сознания русского исследователя проявляется, с одной стороны, в готовности к восприятию Другого, в частности, западноевропейских идей и
практических достижений в науке, технике и управлении, с другой – в
правомерном желании общаться «на равных» в ходе культурного диалога.
Список литературы
1. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1986.
2. Ключевский В.О. Собрание сочинений: в 9 т. / под ред. В.Л. Янина.
М., Т. 7, 1989. Т. 9, 1990.
3. Сербиненко В.В. Русская философия: курс лекций. 2-е изд. М.;СПб.,
2006.
4. Хрестоматия по истории философии / отв. ред. Л.А. Микешина. М.,
1997. Ч. 2.
5. Русский
язык
//
Энциклопедия
русского
языка
url:
http://russkiyyazik.ru/673/
THE DIALOGICAL NATURE OF RUSSIAN PHILOSOPHY
E.E. Mikhalova
Tver State Technical University, Tver
The article is aimed at reveling the dialogical context of Russian philosophy
formation. Dialogue as a specific feature of Russian philosophical thought is
analyzed in the form of controversy, polylogue and meeting of cultures. The
interactions of ancient and Byzantine cultures, as well as Russian and Western
cultures are studied within the article’s format.
Key words: Russian philosophy, controversy, polylogue, meeting of cultures,
dialogue.
Об авторе:
МИХАЙЛОВА Елена Евгеньевна – доктор философских наук,
профессор кафедры психологии и философии Тверского государственного технического университета. E-mail: mihaylova_helen@mail.ru
- 47 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.48–52
ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФИЯ И
СОВРЕМЕННЫЙ МИР
УДК 17.022.1
ВОПРОСЫ БОГАТСТВА И БЕДНОСТИ В
АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ
И.В. Чалов
Тверской государственный университет (г. Тверь)
Изучение античного философского опыта дает удивительный пример
рассмотрения социально-экономических вопросов исходя из этической
детерминанты. Античные авторы представляют нам телеологический
ракурс экономики, в котором достаток выступает как экономическое
средство достижения человеческой добродетели.
Ключевые слова: античная философия, богатство, бедность, достаток, добродетель.
Учения Сократа и его последователей, как первых из античных
авторов, системно перенаправивших свое внимание от φυσις’а к νόμος’у,
традиционно считаются начальным пунктом исследования большинства
социально-философских вопросов. Попытаемся рассмотреть их взгляд
на феномены богатства и бедности. Здесь мы сталкиваемся с характерным для сократической доксографии затруднением, связанным с проблематичностью отделения собственно учения Сократа от идей авторов
сократических сочинений Ксенофонта Афинского и Платона. Если не
преодолеть, то, по крайней мере, обойти это затруднение позволяет рассмотрение феноменов богатства и бедности одновременно как в сократических сочинениях, так и в трудах собственно Платона и Аристотеля.
Следует подчеркнуть, что основной нашей целью является не прояснение позиции отдельного мыслителя, а выявление общих для афинской
школы и в то же время характерных черт, позволяющих по-иному
взглянуть на изучаемый предмет. Именно поэтому за рамками данной
статьи придется оставить весьма интересные рассуждения античных авторов о неразрывной связи богатства и бедности, с одной стороны, и
дифференциации доходов, с другой стороны, соотнесение имущественной дифференциации и дезинтеграции общества. Эти идеи, хотя и являются весьма актуальными по сей день, не открывают нам ничего нового в феноменах богатства и бедности, в общих чертах совпадая с современным взглядом на данный вопрос.
Особенность изучения социально-экономических идей античных
авторов заключается в принципиальной разности мировосприятия древних греков и нас сегодняшних. Весьма примечательной в этой связи яв-
- 48 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.48–52
ляется мысль Сократа, вернее, мысль, приписываемая Сократу Ксенофонтом, в диалоге Домострой (именно от его древнегреческого названия Οἰκονομικός происходит современное слово «экономика»). Во второй главе диалог принимает чрезвычайно значимый оборот: «— Что
касается меня, — отвечал Сократ, … то, мне кажется, я нисколько не
нуждаюсь в увеличении состояния: я достаточно богат. А ты, Критобул, думается мне, очень беден, и, клянусь Зевсом, иногда бывает очень
даже жаль тебя. / Тут Критобул засмеялся и сказал:— Ради богов
скажи, Сократ, сколько можно было бы выручить, по-твоему, от продажи твоего имущества и сколько — от продажи моего. /— Я думаю,
— отвечал Сократ, — если бы мне попался хороший покупатель, то за
мой дом со всем, что у меня есть, вполне свободно можно бы было выручить пять мин; а за твое имущество, это я наверно знаю, можно бы
было выручить с лишком в сто раз больше этого./ — И ты, зная это,
думаешь, что тебе нет надобности в увеличении состояния, а меня
тебе жаль, что я беден?/— Да, — отвечал Сократ, — потому что моего состояния хватает на то, чтобы у меня было все в достаточном
для меня количестве. А для того образа жизни, который ты ведешь, и
для поддержания твоего имени тебе не хватит, хоть бы втрое больше
прибавилось у тебя к тому, что ты теперь имеешь» [2, с. 251].
Обратим внимание на тот факт, что при попытке Критобула
сравнить богатство посредством определения стоимости имущества,
Сократ достаточно ясно даёт понять, что подобный подход представляется ему неправильным. Особое внимание этому эпизоду следует уделить именно в связи с тем, что сегодня, определяя и исследуя богатство
и бедность, мы следуем именно логике Критобула, используя абсолютные или относительные меры собственности, уровня доходов и т. д. Конечно, единственный отрывок представляется недостаточным для утверждения о том, что для древнегреческой философии характерны сознательный отказ от концепции богатства как обладания и фокусирование на богатстве как достаточности или достатке. Тем более важно определить место достатка как понятия в эллинской системе социального
философствования, убедиться в том, что данный отрывок не является
лишь очередным свидетельством характерной для Сократа умеренности. У Платона в законах читаем: «…бедность заключается не в
уменьшении принадлежащего им [людям в изобилии владеющим землями] имущества, а в увеличении ненасытности» [4, с. 188] и там же далее «…человек, желающий быть счастливым, должен не стремиться к
обогащению, но быть богатым, сохраняя справедливость и рассудительность» [4, с. 326]. Введение понятия достатка переводит экономический дискурс в телеологическую плоскость. Как ни странно, сегодняшняя экономическая наука не рассматривает вопроса цели экономической деятельности. Классическая политическая экономия определяет
- 49 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.48–52
цели экономических субъектов как получение прибыли для фирм и
удовлетворение безграничных потребностей для домохозяйств и индивидов. Нетрудно заметить, что эти цели не могут быть признаны конечными, однако эта принципиальная незавершенность кроется в современном взгляде науки на самого человека. Достаток же является экономическим проявлением добродетели, которая в свою очередь является
воплощением телеологического взгляда на человека. Очевидно важным
для понимания понятия достатка является замечание Платона, высказанное им в тех же «Законах»: «Насколько лучше и прекраснее было бы,
если бы во всех государствах господствовал истинный взгляд на богатство: оно существует ради тела, тело же существует ради души» [4,
с. 340]. Здесь и далее Платон подчеркивает вторичный, вернее, третичный характер богатства. Таким образом, тезис о принципиальной ограниченности достатка – это не просто проявление баснословной сократической умеренности, граничащей с аскезой. Достаток имеет определённые рамки, как и всякое средство, границы которого определяются целью. Этот же вывод делает и Аристотель в «Политике», подчеркивая:
«…необходимое искусство относится к области домохозяйства, оно
сообразно с природой, направлено на добывание средств к жизни и не
беспредельно, как искусство не необходимое, а имеет свои границы» [1,
с. 394]. Со свойственной ему обстоятельностью Аристотель выводит эту
мысль в главе «Об искусстве наживать состояние». Он проводит границу между этим «не необходимым» искусством и приобретением, потребным для жизнедеятельности человека, т.е. домашнего хозяйства:
«Существует другой род искусства приобретения, который обыкновенно называют, и с полным правом, искусством наживать состояние;
с этим искусством и связано представление, будто богатство и нажива не имеют никакого предела. Многие полагают, что это искусство
вследствие его близкого соседства с искусством приобретения тождественно с последним; на самом деле оно не тождественно с названным, но не является и далеким от него: одно из них существует по природе, другое – не по природе, но больше за счет известной опытности
и технического приспособления» [1, с. 390]. Таким образом, Аристотель
выходит из весьма затруднительного положения: с одной стороны,
предшественники и учителя оставили ему понятие достатка как ограниченного уровня необходимого имущества, с другой стороны, Аристотель не может оставить без внимания существовавшее в его времена,
так же как и сейчас, стремление к неограниченному приобретению.
Вводя понятие «искусства наживать состояние», философ подчеркивает
принципиальную недостижимость идеальной цели, характерную для
любого из искусств. В то же время он определяет неестественный характер безмерного приобретения имущества. Таким образом, достаток
как таковой может возникнуть лишь там, где приобретение богатства не
является самой целью.
- 50 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.48–52
Признание достатка благом, добродетелью, обусловленной самой
природой человека, должно найти отражение в сопоставлении аксиологической оценки богатства и бедности в античности и в настоящее время. Рассматривая вопрос о распределении собственности в Государстве,
Платон (опять же устами Сократа) выдвигает следующий тезис: «И от
бедности, и от богатства – хуже становятся как изделия, так и сами
мастера» и далее «Богатство и бедность. Одно ведет к роскоши, лени,
новшествам, другая кроме новшеств - к низостям и злодеяниям» [3,
с. 191]. Здесь из контекста очевидно, что Платон говорит именно о богатстве и бедности в терминах обладания (или соответственно необладания) собственностью, имуществом. Там, где нет достатка, всякое
имущество, как впрочем, и его отсутствие, оказывается вредным. Платон не находит ничего лучшего, как устранение собственности как таковой. Отсюда следует другая ключевая мысль, которую можно почерпнуть из изучения античных классиков, мысль, не характерная для
современной социально-экономической науки: богатство само по себе,
лишенное умеренности достатка, не является благом, точно так же, как
не является благом бедность.
Одной из базисных аксиом всей современной экономической
теории является тезис о неограниченности человеческих потребностей,
причём логический переход от потребностей вообще к материальным
потребностям является конвенционально разумеющимся. Экономическая теория не в состоянии оперировать категориями достатка, поэтому
в качестве априорного утверждения за неограниченным ростом собственности признаётся характер блага – благосостояние становится недостижимой, «убегающей» целью.
Таким образом, основной ценностью изучения античного наследия в данном вопросе является открытие этического ракурса исследования богатства, бедности и вопросов собственности вообще. Рассматривая современную экономику с позиций экономической теории, мы оказываемся не в состоянии применить большую часть античных моделей
и тезисов. Античная мысль исходит из этических предпосылок организации жизни вообще и экономики в частности. Мы же живем в мире,
построенном вокруг производства и потребления. Экономика диктует
свои законы практически во всех сферах общественной жизни, и, как
уже отмечалось выше, одной из основополагающих аксиом экономики
является закон ограниченности возможностей и безграничности потребностей. Эта научная система априори аморальна, этическая составляющая сознательно исключена из неё. В такой системе нет и не может
быть места достатку: имеющий рубль пытается получить ещё один
рубль, точно так же как имеющий миллиард заботится об ещё одном
миллиарде. В современной экономике достатка не имеют как бедные,
так и богатые. Таким образом, говоря о современном мире с позиции
- 51 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.48–52
античного представления, мы рассматриваем богатство и бедность в
системе тотального недостатка.
Список литературы
1. Аристотель. Сочинения: в 4 т. М., 1983. Т. 4.
2. Ксенофонт Афинский. Сократические сочинения // пер. с др. гр.
С.И. Соболевский. М., 1935.
3. Платон. Собрание сочинений в четырёх томах. М., 1994. Т. 3.
4. Платон. Собрание сочинений в четырёх томах. М., 1994. Т. 4.
THE ISSUES OF POVERTY AND WEALTH IN
THE ANTIQUE PHILOSOPHY
I.V. Chalov
Tver State University (Tver)
The study of the antique philosophical experience is a wonderful example of
researching the socio-economic issues on the basis of ethical determinants.
Antique authors present us a teleological perspective of the economy, in
which wealth serves as an economic tool of achieving human virtue.
Key words: ancient philosophy, richness, poverty, wealth, virtue.
Об авторе:
ЧАЛОВ Илья Викторович – аспирант кафедры философии и теории культуры Тверского государственного университета. E-mail:
chalov_ilia@mail.ru
- 52 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.53–61
УДК 1(091)
Ж. ДЕРРИДА И Л. ВИТГЕНШТЕЙН О ПРОБЛЕМЕ
ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ ЯЗЫКА
В.В. Смирнов
Тверской государственный университет (г.Тверь)
Людвиг Витгенштейн и Жак Деррида – основоположники соответственно аналитического и постструктуралистического течений в философии.
Построения обоих мыслителей разворачиваются вокруг проблемы функционирования языка. Предполагая, что постмодернистские сюжеты
постструктурализма формировались под влиянием аналитической традиции, будет небезынтересно исследовать, в чем взгляды островной и
континентальной философий, противостоящих друг другу на протяжении веков, схожи и определены рамками общей европейской культуры
мышления.
Ключевые слова: деконструкция, интертекстуальность, этно-фонологоцентризм, метафизика, двоякий жест, бинарные оппозиции,
Zerzettelung, линеарность и многомерность книги, частный язык, коммуникация.
Сегодня в интеллектуальных кругах принято говорить о существенном событии в историческом прошлом философии, охватывающим
первую половину XX в., событии, титулованном исследователями «лингвистическим поворотом» (о происхождении данного термина см. [5]).
Средоточие внимания на роли языка в рамках европейской философии
дало толчок развитию утонченных и оригинальных систем, появление
которых было намечено еще Фридрихом Ницше. В первом рассмотрении, п.17 «К генеалогии морали» он ставит принципиальный вопрос:
«Какие указания дает языкознание, в особенности этимологическое исследование по части истории развития моральных понятий?» [6, с. 437].
В настоящей статье мы попытаемся приоткрыть этот знак вопрошания,
выбрав объектом исследования философии языка взгляды наиболее ярких представителей аналитической и постструктуралистической мысли
– Людвига Витгенштейна и Жака Деррида. Как отмечает Ральф Шейн,
вызов, брошенный обоими мыслителями традиционным философским
подходам, дал повод обширному сопоставлению их учений [12]. Результатом явилось достаточное количество публикаций, одна часть которых
противопоставляет Витгенштейна и Деррида (Р. Сондереггер,
Н. Гарвер), другая же ищет параллели в движении их мысли
(Г. Стейтен). Публикация, оформленная нами, будет нести посылку
родства философских систем европейской культурной традиции – снова
вслед за Ницше: «Именно там, где наличествует родство языков, благодаря общей философии грамматики (т. е. благодаря бессознательной
- 53 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.53–61
власти и руководительству одинаковых грамматических функций), все
неизбежно и заранее подготовлено для однородного развития и последовательности философских систем» [6, п.12].
Мы попытаемся понять, каким образом аналитическая философия языка читается в философии постструктурализма, предполагая, что
первая оказала влияние на формирование последней [2, c. 65]. Как отмечает Г. Глок, сам Деррида однажды заявил: «Я – философ-аналитик…
мой “стиль” имеет нечто общее с той движущей силой, которая также
обнаруживается в аналитической философии» [9, р. 207]. Стиль и движущая сила, о которых говорит Деррида, – неотъемлемая часть концепции деконструкции, выдвинутой им в качестве критики философского
«лого-фоно-этноцентризма». Концепция деконструкции впервые сформулирована как видоизмененное понятие «деструкции» Хайдеггера. На
наш взгляд, тот подход, который присущ деконструкции, практиковался
и другими философами. Деррида отмечает, что до него были, по меньшей мере, три деконструктивиста – уже упомянутый нами Ницше, Хайдеггер, а также Фрейд, но сама деконструктивная деятельность стара,
как философия. Г. Стэйтен обращает внимание на тот факт, что «Витгенштейн выделяется среди предшественников Деррида именно своей
неумолимой деконструктивной точкой зрения в период написания Голубой книги» [13, р. 1]. Поздние работы Витгенштейна отражают критическое отношение к логическим операциям языка и отдают предпочтение риторической форме рассуждений. Объявленное в «Логикофилософском трактате» «молчание» в позднем творчестве автора преобразуется в «стили» посредством текстуального рассеивания. Данные
перемены в образе мышления Витгенштейна особенно заметны в позднем творчестве автора по метафорически-афористическому способу
письма, также присущему Деррида. Таким образом, уже сама манера
письма сближает австрийского и французского философов. Рассмотрим
иные аспекты общности идей двух мыслителей в классификации, предложенной Й. Орбаном: философия как деконструкция, как письмо и
чтение, как языковая и письменная игры [10], добавив в нее еще один
пункт: философия как критика «частного» языка.
1. Философия как деконструкция
Остановимся более подробно на концепции деконструкции, упомянутой нами. Возможно нет четкого ответа на вопрос «Что есть деконструкция?», но существуют различные подходы к определению, некоторые из которых понимают деконструкцию как дисциплину, метаязык
или метод. Деррида не дает определения своей концепции: «То, что я
понимаю под деконструкцией, способно производить роли, процедуры,
техники, но в конечном итоге это не метод и не научная критика, потому как метод – техника вопрошания или интерпретации, которая должна быть воспроизводимой и в других контекстах, лишенной идиоматич- 54 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.53–61
ности. Деконструкция – это не техника. Она связана с текстами, с конкретными ситуациями, обозначениями и всей историей философии, где
имеет место концепция метода. Когда деконструкция исследует историю метафизики и концепцию метода, она не может быть просто методом» [10]. Деконструкция Деррида в терминах Ю. Кристевой является
интертекстуальной деятельностью, направленной на вскрытие и элиминацию метафизических оснований. Философ подчеркивает, что наше
мышление всегда встроено в метафизику. Традиционные концепции
принадлежат системе, которая их породила, и «каждое новое заимствование способствует привнесению вместе с ним целой плеяды метафизик» [8, р. 281]. Это касается и тех мыслителей, которые стремятся опровергнуть всякую метафизику. В тот самый момент, когда критик осуждает систему, он вводит в рамки своего рассуждения те же исходные
условия, которые составляют систему, отвергаемую им. Этот механизм
одновременного отрицания и утверждения действует, согласно Деррида,
неотвратимо, и нет способа его избежать. Любая попытка выйти из-под
влияния наследуемой системы метафизики приведет лишь к самообману. Но, по мнению Деррида, существуют различные способы нахождения под влиянием метафизики и колкой игры с ней. Деконструкция, пожалуй, и будет некой иглой, которая в акте своей атаки включает в себя
«двоякий жест». Первый жест опрокидывает бинарные оппозиции метафизики, скажем, путем возвышения письма над речью. (Но, как указывает сам Деррида, только простых опрокидываний не достаточно, так
как они осуществляются внутри той системы, которую осуждают, и тем
самым в конечном итоге укрепляют ее). Второй жест предполагает подрывание или дестабилизацию данных оппозиций – либо путем демонстрации нечистоты основного высказывания, например указав на присутствие «письма» в речи, либо путем дезорганизации смыслового поля,
поместив в него «неразрешимости», которые не могут содержаться в
рамках данных бинарных оппозиций.
Мыслительная и письменная деятельность Витгенштейна, нашедшая себя в «Философских исследованиях», показывает схожие черты с деконструкцией Деррида. Витгенштейн также отказывается называть свои исследования методом философии: «Вместо этого мы на примерах покажем действие того или иного метода, причем череду этих
примеров можно прерывать. Решается не одна проблема, а проблемы
(устраняются трудности). Пожалуй, нет какого-то одного метода философии, а есть методы наподобие различных терапий» [1, п. 133].
Двойной жест Деррида имеет схожие черты с двойным письмом
в философии Витгенштейна, названным Й. Орбаном «Zerzettelung» (с
нем. – «расщепление, разделение на пласты»): «“Zerzettelung” – часть
деконструкции, провозглашение двойного письма, поскольку автор анализирует свои ранние сочинения и отрицает их, возводя под сомнение.
Кажется, что в Трактате афористическая энергия письма проходит
- 55 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.53–61
сквозь щит высказывания. В философских исследованиях эта энергия
парализуется и форма «есть», присущая Трактату, становится формой
союза» [10].
В целом деконструктивная деятельность Витгенштейна будет
сформулирована его же собственными словами в «Философских исследованиях»: «Когда философы употребляют слово “знание”, “бытие”,
“объект”, “я”, “предложение”, “имя” и пытаются схватить сущность вещи, то всегда следует спрашивать: так ли фактически употребляется это
слово в языке, откуда оно родом? Мы возвращаем слова от метафизического к их повседневному употреблению» [1, п. 116].
«В чем же значимость нашего исследования, ведь оно, повидимому, лишь разрушает все интересное, то есть все великое и важное. (Как если бы оно разрушало все строения, оставляя лишь обломки,
камни и мусор.) Но разрушаются лишь воздушные замки, и расчищается почва языка, на которой они стоят» [1, п. 118].
2. Философия как письмо и чтение
Витгенштейн в своей текстуальной деятельности ставит под вопрос идею книги и говорит, что его мышление противоположно тому,
которое суммирует все в виде книги с линейным сюжетом. Еще в Предисловии к «Философским исследованиям» Витгенштейн отказывает
целостности рассуждений, линеарной модели записи в виде книги с одноплановым сюжетом, отдавая предпочтение письму в виде некоторых
зарисовок или «пейзажей». Каждый «пейзаж» – совершенно новая интерпретация, которая зависит от контекста высказывания. Ориентация
на текстологический контекст, пожалуй, является главным опорным
пунктом как аналитической, так и постструктуралистической мысли.
Витгенштейн пишет: «Королевская коронация – зрелище, полное великолепия и величия. Выдели одну минуту этой церемонии из целостного
контекста: королю, облаченному в коронационную мантию, возлагается
на голову корона. Но в ином окружении золото оказывается самым дешевым из металлов, его блеск считается вульгарным. Мантия простым
изделием из недорогой ткани. Корона пародией на высокую шляпу. И
так далее» [1, п. 584].
Деррида также провозглашает закрытие книги, не ссылаясь на
Витгенштейна, подразумевая под закрытием следующий замысел: «То,
что взято закрытием в ограду, может продолжаться бесконечно. Если
только не довольствоваться чтением одного заглавия, то там заявлено
именно то, что нет никакого конца книги и нет никакого начала письма… Письмо, таким образом, не в большей мере может начаться, чем
книга кончиться…» [3, с. 22].
Мысли, суммируемые книгой, служат средством единства, тотальности, которая по причине своего логоцентризма не может быть интегрирована в а-линеарное деконструктивное мышление. Эта тоталь- 56 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.53–61
ность далека от того способа письма, который деконструирует идею
книги, поскольку подобное письмо имеет дестабилизирующий эффект:
«Конец линейного письма — это конец книги, даже если еще и сегодня
именно в виде книги так или иначе собираются воедино новые формы
письма — литературного или теоретического. Впрочем, речь идет не
столько о том, чтобы собрать под обложкой книги неизданные письмена, сколько о том, чтобы наконец прочитать в этих томах то, что издавна писалось между строк. Вот почему начало нелинейного письма потребовало перечесть все прежде написанное – но уже в другой организации пространства. Проблема чтения – это сейчас передний край науки
именно потому, что мы находимся сейчас в подвешенном состоянии
между двумя эпохами письма. Коль скоро мы начинаем писать, и писать
по-новому, мы должны учиться иначе читать» [2, c. 22]. Так называемый «другой способ письма» – нелинеарное, многомерное письмо деконструкции (часто Деррида говорит о «двойном письме»): «…письмо,
символы которого были многомерными: смысл тут не подчинен последовательности, порядку логического времени или же необратимой временности звука. Эта многомерность не парализует историю в ее сиюминутности, скорее она соответствует иному слою исторического опыта,
так что можно, напротив, рассматривать линейное мышление как редукцию истории» [2, с. 220].
Как отмечает Й. Орбан, в «Философских исследованиях» и «Коричневой книге» Витгенштейн деконструирует чтение, выделяя: машинальное чтение, чтение начинающего и чтение как «ментальную активность» [10]. Сквозь призму этой классификации он обращает внимание
на то, как происходит чтение. Витгенштейн считает, что в качестве объяснения сего можно говорить о существовании двух разных механизмов: «И их действие должно отличать чтение от нечтения. Но ведь эти
механизмы всего лишь гипотезы, модели для объяснения, обобщения
того, что ты наблюдаешь». Данные две модели могут быть интерпретированы как две модели чтения. Первая будет чтением по буквам и линии. Другая – способом параллельного чтения: «Ведь правильно же утверждение, что я прочертил эту линию под влиянием образца: но это
заключается не просто в том, что я испытывал, чертя линию, а в обстоятельствах, в том, например, что я чертил ее параллельно другой. Хотя и
это, в общем-то, несущественно для такого переживания, как “быть ведомым”» [1].
Мы не должны забывать, что для Витгенштейна чтение не является интерпретацией текста и пониманием смысла: «Прежде всего нужно заметить, что я в данном случае не отношу к “чтению” понимание
смысла читаемого. Чтение здесь выступает как деятельность озвучивания написанного или напечатанного; а также письма под диктовку, переписывания напечатанного, игры по нотам и т. п.» [1, п. 156].
- 57 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.53–61
Также и для Деррида чтение является не поиском смысла, а особым способом интерпретации и написания текста, делающим возможным текстуальную распыленность. В этой дисперсии текст становится
свободным от ловушек однозначной интерпретации и возвращается к
себе самому.
3. Философия как языковая и письменная игры
Языковая игра – центральное положение мысли позднего Витгенштейна. Она должна пониматься как деятельность, а не теория, как
«учение», которое руководило мыслителем на протяжении всего его
творчества: «Термин “языковая игра”, призван подчеркнуть, что говорить на языке – компонент деятельности или форма жизни» [1, п. 23].
Так же как и в случае языковой игры, мы не можем дать определение
«форме жизни». Нельзя сказать, что каждой языковой игре соответствует какая-то определенная форма жизни. Интерпретация отношений между языковой игрой и формой жизни усложняется тем фактом, что Витгенштейн считает невозможным определить основание языка. Языковые
игры могут быть интерпретированы на примерах «Философских исследований» касательно функционирования обыденного языка. Эти примеры дают нам понять, что невозможно дать окончательного ответа на вопрос, что есть языковая игра.
В текстах Деррида игра также выполняет специфическую функцию. В таких концепциях, как difference/difference, reserve и restance,
dissemination игра – часть деконструктивной деятельности, часть всеобщей головоломки. Мы можем наметить общие черты теории игр Деррида, но дать четкого определения игр мы не сможем. В своем эссе
«Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук» Деррида с помощью концепции игры анализирует концепции структуры и знака, которые, по его мнению, являются базовыми элементами традиционной
метафизики. Метафизическая традиция для Деррида всегда является постоянно меняющейся центрированной структурой. Центрированная
структура контролируется центром. Этот центр открывает, но в то же
время ограничивает пространство игры, которая становится «обоснованной»: «Понятие центрированной структуры является на самом деле
понятием обоснованной игры, установленной на основе неподвижности
и успокоительной, от игры уже избавленной, достоверности. Эта достоверность позволяет обуздать тревогу, всегда рождающуюся из определенной манеры быть в игру вовлеченным, быть игрою захваченным,
словно бы уже изначально быть в игре на кону» [4, с. 407–420]. Деррида
ставит под вопрос центрированную структуру и достоверность, которые
управляют концепцией метафизики. Он децентрирует центрированную
концепцию структуры и говорит, что этот центр всего лишь «функция, в
своем роде неуместность, в которой до бесконечности разыгрываются
подстановки знаков. И, значит, это момент, когда язык распространяет- 58 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.53–61
ся на все универсальное проблемное поле; это момент, когда в отсутствие центра или истока все становится дискурсом – если условиться по
поводу этого слова, – то есть системой, в которой центральное, исходное или трансцендентальное означаемое абсолютно вне системы различений никогда не присутствует. Отсутствие трансцендентального означаемого расширяет поле и игру означивания до бесконечности» [4,
c. 407–420]. Эта игра отличается от обоснованной игры. Она утверждает, что «не-центр есть нечто иное, нежели утрата центра. Играет же это
утверждение наверняка. Ведь это – беспроигрышная игра, игра, сводящаяся к субституции уже данных, существующих, наличных элементов» [4, c. 407–420]. Пространство, открываемое этой свободной игрой,
– «поле письма». Оно не подчинено универсальным правилам, оно децентрировано. Отсутствие правильности языковых игр, словоупотребления характерно и для Витгенштейна, ибо в противном случае такие
языковые игры были бы невозможны. Но в связи с этим перед нами
встает следующий вопрос: существуют ли языковые игры вне пространства социальной коммуникации, как форма выражения индивидуального? Иными словами, возможна ли свободная игра моего языка, доступная пониманию постороннего, иного. Проанализируем отношение к
«приватному языку» со стороны двух философов.
4. Философия как критика «частного языка».
На схожесть взглядов двух философов относительно вопроса
«приватного языка» обратил внимание еще Н. Гарвер, который в предисловии к английскому переводу «Голоса и феномена» Жака Деррида
сделал указания на фрагменты текста «Философских исследований»,
соответствующие представлениям последнего [7, р. 17]. Учитывая, что
Гарвер видел Витгенштейна и Деррида в оппозиции друг к другу, указания на параллельность их мышления в поставленном нами вопросе –
нетенденциозное доказательство единства взглядов обоих.
Витгенштейн в параграфах 243–315 «Философских исследований» говорит о невозможности создания и существования «приватного
языка», способного выполнять коммуникативную функцию. Он утверждает, что употребление слова нуждается в объяснении, понятном всем.
Вот некоторые пассажи из «Философских исследований» в подтверждение сказанного:
«Если о слове “красный” говорить вместо “оно означает” “оно
отсылает” к чему-то личному, то это, разумеется, не способствует пониманию его функции» [1, п. 274].
«Представь себе человека, который говорит: “Я-то знаю, какой я
рослый!” и в доказательство своих слов кладет руку на свою макушку»
[1, п. 279].
«И откуда ты знаешь, что нужно продемонстрировать, прежде
чем ты сделаешь это? Этj приватная демонстрация иллюзиb» [1, п. 311].
- 59 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.53–61
Смысл употребляемого языка становится отчасти ясен только в
процессе коммуникации с другими или Другим. Лишь в практике рождается замысел, схватывание некоторой сферы, «семейства» смыслов.
Об этом говорит и Деррида в 4-м Разделе «Голоса и Феномена»:
«Если репрезентация указательной речи в монологе является
ложной, то это потому, что она бесполезна… Если субъект ни на что
самому себе не указывает, то это потому, что он этого не может, а он
этого не может потому, что в этом нет нужды» [7, p. 58].
Все это ведет к постановке вопроса о роли субъекта в языке, что
является отдельной темой рассмотрения. Отметим лишь, что Деррида и
Витгенштейн не отвергают концепт субъекта, как полагают некоторые
исследователи. Деррида желает показать то, что «субъект зависит от
системы различений и от движения разнесения; что он не присутствует
и, главное, не присутствует для самого себя до разнесения …что язык
не является функцией говорящего субъекта» [3, c. 36–37]. Витгенштейн,
в свою очередь, хочет показать, что субъект может использовать обыденный язык по-разному в зависимости от ситуации и коммуникативной
среды. Подчинения правилам контекстного использования языка не даны заранее, но конституируются в процессе общения. Им мы «следуем
слепо». Как писал Хайдеггер, «не мы говорим языком, язык говорит нами» [11].
На основании вышесказанного мы уже можем очертить тот пласт
общих идей, характерный как для аналитической, так и для постструктуралистской мысли. Проведение границ должно пониматься нами как
условный шаг на пути установления переговоров между двумя несхожими, но существующими в пределах европейской культуры традициями. Наметив контуры исследования, мы вместе с цитированными авторами надеемся проложить путь для последующего, более глубокого и
расширенного осознания взаимосвязи этих культурных феноменов.
Список литературы
1. Витгенштейн
Л.
Философские
исследования
//
http://www.philosophy.ru/library/witt/phil.html
2. Деррида Ж. О грамматологии. М., 2000.
3. Деррида Ж. Позиции. М., 2007.
4. Деррида Ж. Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук //
Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму /
пер. с франц., сост., вступ. ст. Г.К. Косикова. М., 2000. С. 407–420.
5. Кукарцева М.А. Начало лингвистического поворота в историописании // Философские проблемы социально-гуманитарного знания. М.,
2004. С. 44-55.
6. Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. М., 1990. Т. 2.
7. Derrida J. Speech and Phenomena. Evanstone, 1973.
- 60 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.53–61
8. Derrida J. Writing and difference. London, 1978.
9. Glock H-J. What is Analytic Philosophy? Cambridge, 2008.
10. Orbán J. Language Games, Writing Games – Wittgenstein and Derrida //
http://www.bu.edu/wcp/Papers/Lang/LangOrba.htm
11. Quigley
T.
Strucruralism
and
poststructuraliusm
//
http://homepage.newschool.edu /~quigleyt/vcs/structuralism.pdf
12. Shane E.R. Derrida and Wittgenstein: Points of opposition // Pittsburgh:
Journal of French philosophy. 2007. №17
13. Staten H. Wittgenstein and Derrida. Oxford, 1985.
J. DERRIDA AND L. WITTGENSTEIN ON THE PROBLEM OF
LANGUAGE FUNCTIONING
V.V. Smirnov
Tver State University (Tver)
While Ludwig Wittgenstein is a founder of the language analysis philosophy,
Jacque Derrida is well-known as a creator of the post-structuralism. Despite
their theoretical differences, both philosophers are interested in the problem of
language functioning. Taking into account that post-structuralism was influenced by the analytic tradition, the paper is focused on the comparative analysis of Wittgenstein’s and Derrida’s approaches to this issue within the common pattern European post-classical philosophical thought.
Key words: deconstruction, intertextuality, ethno-phono-logocentrism, metaphysics, double gesture, binary oppositions, Zerzettelung, book linearity and
non-linearity, private language, communication.
Об авторе:
СМИРНОВ Всеволод Валерьевич – аспирант кафедры философии и теории культуры Тверского государственного университета. Email: franknilson@mail.ru
- 61 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.62–70
УДК 1(091)
АНАЛИЗ СТАНОВЛЕНИЯ ДИСЦИПЛИНАРНОГО ОБЩЕСТВА В
XVIII ВЕКЕ В КОНЦЕПЦИИ М. ФУКО
Т.И. Литвинова
Тверской государственный технический университет (Тверь)
Рассматривается вопрос становления дисциплинарного общества в
XVIII в. Сделана попытка, проанализировав причины возникновения
дисциплинарного общества, методы и формы телесных практик в работе
М. Фуко «Надзирать и наказывать», провести аналогию с современностью, выяснить, насколько актуальна проблема дрессуры тела в настоящее время.
Ключевые слова: дисциплинарное пространство, телесная практика,
дисциплинарные техники, дисциплина, объект контроля, дисциплинированное тело.
«Дисциплина», «дисциплинарные техники», «дисциплинирование тела» – эти понятия являются ключевыми в трудах французского
философа Мишеля Фуко. Интерес к его работам, посвященным дисциплинарным пространствам, их формированию в ХVIII в. не угасает до
сих пор. Почему? Разве тема дисциплины, формирования «послушного»
тела актуальна для современного общества, когда провозглашены все
свободы, начиная от свободы слова и заканчивая сексуальной? Исчезла
ли в настоящее время необходимость в дрессуре тела, в вымуштрованной армии, послушных учениках? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо обратиться к работе М. Фуко «Рождение тюрьмы. Надзирать
и наказывать» и в ходе анализа выявить: 1) предпосылки создания дисциплинарных пространств; 2) механизмы действия дисциплинарных
практик, т. е. методы и способы их реализации.
Как уже было сказано, Мишель Фуко долгое время занимался
проблемой дисциплинарных пространств и телесными практиками в
них. Наиболее полно идея дисциплинарной власти раскрывается в работе Фуко «Надзирать и наказывать». Здесь же он предложил одну из самых популярных своих концепций – «паноптизма» – всеподнадзорности. Саму идею Фуко позаимствавал у И. Бентама, предложившего в
XVIII в. архитектурный проект тюрьмы «Паноптикон», где внутри расположенных по кругу камер находится центральная башня-место наблюдения за заключенными. В этих условиях никто из заключенных не
мог быть уверен, что за ним не наблюдают, в результате они стали постоянно сами контролировать свое собственное поведение. Впоследствии этот принцип паноптизма был распространен на школы, казармы,
больницы, были выработаны правила составления персональных досье,
- 62 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.62–70
системы классификации и аттестации – все, что способствовало установлению перманентного надзора, мониторинга над учениками, больными, т. е. на практике реализовывалась идея «всеподнадзорности».
К теме телесных практик обращался Ж. Делез, долгое время сотрудничавший с Фуко и позднее развивший идею о переходе дисциплинарных пространств постмодерна в современное общество контроля [1].
Тему классических дисциплинарных пространств развивал Э. Канетти,
отмечавший, что на дисциплинарные требования влияют человеческие
взаимоотношения, смягчая или ужесточая их, и предложивший в связи с
этим наблюдением термин «одомашнивание приказа» [3]. Очень показательна работа Ж.-Л. Нанси «Corpus», где тело описывается через, на
первый взгляд, случайный набор признаков и характеристик, которые
тем не менее в конечном итоге составляют полную и точную картину
того, как во второй половине XX в. телесность отвоевывает смысловую
значимость, самостоятельность [4]. В свете работ Фуко, Делеза, Нанси
частично стирается резкая граница телесного и духовного, и тело становится ничуть не менее важной характеристикой субъекта, нежели разум
или душа.
Эпоха Просвещения, открывшая свободы, изобрела и дисциплины. В это время тело становится объектом и мишенью политической
власти и подвергается формированию, муштре, манипуляциям. Данные
процессы имеют одну цель – сделать тело послушным, управляемым
механизмом. Марсель Энафф следующим образом характеризует послушное тело: оно «представляет собой идеальную модель механизма…
которым является тело, лишенное души… это устройство, которое, начав работу, перестает быть хозяином своих движений: они определяются лишь конструкцией машины и запасом энергии» [6, с. 52]. В дисциплинарных пространствах (коллеже, больнице, казарме, заводе, армии,
тюрьме) человек неизбежно превращается в своего рода человекамашину. Дисциплинарные техники тоталитарных сообществ России выступают методами обучения, позволяющими индивидам соответствовать установленным требованиям. Как, например, в СССР, это было в
физической культуре: существовали нормы ГТО, обязательные для сдачи всеми гражданами.
Тактика власти, которую пытается ввести дисциплинарная техника, как правило, отвечает следующим критериям:
1. Отправление власти должно быть максимально дешевым (экономически – благодаря малым расходам и политически – в силу ее
сдержанности, слабого внешнего выражения, относительной невидимости и незначительного сопротивления ей).
2. Действия этой власти должны быть максимально сильными и
распространяться как можно дальше, без провалов и пробелов.
- 63 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.62–70
3. «Экономический» рост власти должен быть связан с производительностью аппаратов (образовательных, военных, промышленных,
медицинских), внутри которых она отправляется.
Возникновение дисциплинарных пространств у Фуко относится к
началу XVIII в. И это не случайно, именно в конце XVII – начале XVIII
в. произошли события, обусловившие необходимость появления так называемого «человека дисциплинированного». Во-первых, демографический скачок, следовательно, возрастание текучего населения, а одна из
функций дисциплины – закреплять население на месте. И, во-вторых,
рост производительного аппарата, который становится все более дорогим, и необходимо решить проблему увеличения его рентабельности.
«Развитие дисциплин знаменует возникновение элементарных техник
власти, основанных на совершенно другой экономии: на механизмах
власти, которые, вместо того чтобы “взимать”, органически входят в
продуктивную эффективность аппаратов, в рост этой эффективности и
использование того, что она производит» [5, с. 321].
Необходимо отметить, что в любом обществе на тело существующая власть налагает принуждение, запреты или обязательства. Но в
техниках дисциплинарного общества есть принципиально новое. Изменился масштаб контроля: тело рассматривается не в общих чертах, оно
начинает контролироваться в деталях, подвергаться более тонкому, даже рафинированному принуждению. Контроль над телом обеспечивает
его захват на уровне самой механики – движений, жестов, положений,
быстроты: таким образом осуществляется бесконечно малая власть над
активным телом. Также изменился объект контроля: не элементы поведения или языка тела, а экономия, эффективность движений, их внутренняя организация и единственная по-настоящему важная церемония –
упражнение. Достаточно вспомнить многочисленные инструкции на
производственных предприятиях и появление в XX в. специализированного дискурса о «научной организации труда». И наконец, изменилась
модальность: теперь она подразумевает непрерывное, постоянное принуждение, озабоченное процессами деятельности, а не ее результатом, и
осуществляется согласно классификации, практически разбивающей на
клеточки время, пространство и движения. И как пример снова то же
производственное предприятие – у каждого рабочего свой участок работы, четкие обязанности, даже свое место в раздевалке (именной
шкафчик), свое отведенное место в столовой.
Дисциплинарные методы существовали давно – в монастырях, в
регулярных армиях, но только с образованием дисциплинарных пространств, а именно организованных пространств, поддерживаемых и
регулируемых государством, дисциплины, по мнению Фуко, превращаются ни более, ни менее в формулы господства. Эти формулы отличаются от рабства и вассалитета «тем, что не основываются на отношении
присвоения тел и даже обладают некоторым изяществом, поскольку мо- 64 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.62–70
гут достичь по меньшей мере равной полезности, не затрудняя себя
упомянутым дорогостоящим и насильственным отношением» [там же,
с. 200]. При этом «изящном» подходе дисциплинарная техника призвана
решить и успешно решает следующие задачи:
1. Сократить «бесполезность» действий человеческой массы: ограничить то, что делает множество гораздо менее управляемым, чем
единство; то, что препятствует использованию каждого из элементов
множества и их суммы; все то, что отменяет преимущества, обеспечиваемые массой. Вот почему дисциплина фиксирует; задерживает или
регулирует перемещения; устраняет смешения; рассеивает компактные
группы индивидов, чье поведение непредсказуемо; обеспечивает исчислимые распределения. Как пример – введение паспортного контроля;
распределение материальных благ – очереди на жилье.
2. Обуздывать все силы, возникающие из самой структуры организованного множества, нейтрализовать проявления противодействия,
порождаемые этими силами и оказывающие сопротивление власти, которая стремится восторжествовать над множеством: волнения, бунты,
стихийные организации, коалиции – все, что устанавливает горизонтальные связи. Это прослеживается и в настоящее время – многочисленные митинги, забастовки за последнее десятилетие в России, и непременный атрибут – посты ОМОНа на них.
3. Усиливать единичную полезность каждого элемента множества, причем самыми быстрыми и дешевыми способами, используя для
этого, так сказать, само множество. Отсюда использование, для извлечения из тел максимума времени и сил, общих методов, известных как
распорядок дня, коллективная муштра, упражнения, глобальный и вместе с тем детальный надзор.
4. Усиливать эффект полезности множеств, добиваясь, чтобы каждое из них было полезнее простой суммы своих элементов; именно
для увеличения полезных свойств множества дисциплины вводят тактики распределения, обоюдного приспособления тел, жестов и ритмов,
дифференцирования способностей, взаимной координации относительно аппаратов или задач. Можно вспомнить элементы работы пионерской и комсомольской организации в СССР – линейки, митинги, т. е.
организованные массовые действия, где единой массой делали стандартный набор одинаковых отрепетированных действий.
Дисциплинарное пространство начинает формироваться с того
момента, когда искусство владения человеческим телом направляется
не только на увеличение его ловкости и сноровки, не только на усиление его подчинения, но и на формирование отношения, которое в самом
механизме делает тело тем более послушным, чем более полезным оно
становится, и наоборот. Человеческое тело вступает в механизмы власти, которые тщательно обрабатывают его, разрушают его порядок и
собирают заново. Рождается «политическая анатомия», являющаяся од- 65 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.62–70
новременно «механикой власти». Она определяет, как можно подчинить
себе тела других, с тем чтобы заставить их не только делать что-то определенное, но действовать определенным образом, с применением определенных техник, с необходимой быстротой и эффективностью. «Так
дисциплина производит подчиненные и упражняемые тела, “послушные” тела… Если экономическая эксплуатация разделяет силу и продукт труда, то дисциплинарное принуждение, можно сказать, устанавливает в теле принудительную связь между увеличивающейся пригодностью и возрастающим господством» [там же, с. 202].
Интересны методы, которыми пользуется дисциплинарная техника. Фуко выделяет их четыре.
1. Дисциплина требует спецификации места. Оно должно быть
отгороженным и замкнутым в самом себе. Это проявилось в коллежах,
больницах, казармах, фабриках, тюрьмах. Эти пространствa действительно огорожены, и «Посторонним вход воспрещен», как в одноименном кинофильме. Если ты посторонний, то не попадешь за ворота пионерского лагеря, завода или лечебницы. И, что не менее важно, без разрешения ты и не выйдешь с этой территории, не сможешь покинуть ее
пределы.
2. Организация аналитического пространства. Дисциплинарные
механизмы прорабатывают пространство по принципу элементарной
локализации или расчерчивания и распределения по клеткам. Каждому
индивиду отводится свое место, каждому месту – свой индивид. Это
дортуары, отдельные палаты в больницах, камеры для одиночных заключенных Дисциплинарное пространство имеет тенденцию делиться
на столько клеточек, сколько есть тел или элементов, подлежащих распределению. Потому что необходимо аннулировать следствия нечетких
распределений, бесконтрольное исчезновение индивидов, их диффузную циркуляцию, их бесполезное и опасное сгущение. Например, необходимо вести борьбу с дезертирством, бродяжничеством, скоплениями
людей; вести учет наличия и отсутствия, знать, где и как найти того или
иного индивида, устанавливать полезные связи, разрывать все другие,
иметь возможность ежеминутного надзора за поведением каждого, быть
в состоянии оценивать его, подвергать наказанию, измерять его качества и заслуги.
3. Метод функциональных размещений. Постепенно дисциплинарным пространствам отводятся определенные места, что должно отвечать необходимости надзора и разрыва опасных связей. Этот процесс
ясно просматривается в организации пространств больниц, особенно
военных и флотских госпиталей. То есть местоположение при возникновении того или иного дисциплинарного пространства учитывает многие факторы. Например, расположение тюрем вдали от населенных
пунктов, а школ и детских садов наоборот – в жилых секторах.
- 66 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.62–70
4. Метод взаимозаменяемости элементов. Каждый из элементов
определен местом, занимаемым им в ряду других, и промежутком, отделяющим его от других. Следовательно, единицей является не территория (единица господства), не место (единица расположения), а ранг:
место, занимаемое в классификации. Дисциплина индивидуализирует
тела посредством локализации, которая означает не закрепление их на
определенном месте, а их распределение и циркулирование в сети отношений.
Еще одна немаловажная характерная черта дисциплинарного
общества – это отношение к телесности. Телесность, как уже было сказано, здесь является объектом контроля, главенствующим методом контроля над ней является упражнение, посредством которого тело становится «послушным». Основное предназначение упражнений – постоянная тренировка, тем самым имплицитно тело оказывается занятым всегда (даже тогда, когда оно напрямую – функционально – не используется). Этот процесс характеризуют, по мнению Фуко, следующие черты:
1. Все время подразделяется на последовательные отрезки, каждый
из которых наполнен определенным видом деятельности и продолжается
определенное время, таким образом, например, отделяют теоретические
занятия от практики. В настоящее время такое распределение видов занятий сохраняется во всех средних и высших учебных заведениях.
2. Время, разбитое на организованные ряды, образует некую аналитическую схему, инструкцию, где обучение идет главным образом
путём следования инструкции. Особенно ярко это можно увидеть опятьтаки в сфере образования: на школьных уроках до сих пор учителя в основном придерживаются такого плана урока: проверка домашнего задания, объяснение нового материала, закрепление нового материала. Также в настоящее время, когда красивое тело возведено в культ и существует множество фитнесс-клубов, танцевальных и спортивных секций,
занятия имеют определенную структуру, которая воспринимается как
руководство к действию.
3. Временные отрезки по завершению увенчиваются процессом
экзаменации. Экзамен, таким образом, призван решить следующие задачи: показать, достиг ли индивид требуемого уровня; гарантировать,
что его обученность соответствует имеющейся у других; определить
способности каждого индивида. «Когда сержанты, капралы и т. п., которым вверили обучение других, убедятся, что данный солдат готов к
переходу в первый класс, они представляют его сначала офицерам своей
роты, подвергающим его детальному экзамену. Если будет решено, что
он не вполне овладел необходимыми навыками, то его не переводят…
Достаточно малейшего промаха, чтобы солдат не был принят. Никто не
может перейти из второго класса в первый до тех пор, пока не сдаст
этот первый экзамен» [там же, с. 232]. Нужно ли вспоминать экзамены в
школе и вузе, систему ЕГЭ, курсы повышения квалификации с обяза- 67 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.62–70
тельным экзаменом по завершению, экзамены в автошколе, присвоение
более высокой квалификации сотрудникам в фирмах?
4. Каждому индивиду предлагаются подходящие ему упражнения. Общие упражнения играют дифференцирующую роль, а после их
прохождения начинается серия специальных упражнений, которые в
дальнейшем определят место индивида в системе, определят его ранг.
Все это позволяет осуществлять строгий контроль над телесностью и в настоящее время. Несомненно, в организации и усилении контроля помогают методы, выделенные Фуко для дисциплинарных пространств XVII в., но не потерявшие актуальности и в XXI. Вот какие
способы дисциплинирования тела выделяет исследователь:
– распределение рабочего времени – установление ритмичности,
принуждение к четко определенным занятиям, введение повторяющихся
циклов. Дисциплины изменяют методы упорядочения времени, из которых
они произошли, они их совершенствуют. Начинают считать в четвертях
часа, минутах, секундах. А в начальных школах разбивка времени становится все более дробной; все виды деятельности до мелочей регулируются
приказами, которые должны выполняться немедленно: «В начале XIX века
для школ взаимного обучения предлагается следующее расписание: «8.45:
появление наставника, 8.52: наставник приглашает детей, 8.56: приход детей и молитва, 9.00: дети рассаживаются по скамьям, 9.04: первый диктант
на грифельных досках, 9.08: окончание диктанта, 9.12: второй диктант …»
[там же, с. 219]. На многих предприятиях действует система электронных
пропусков, когда фиксируется время прихода и ухода с работы. Четкое
расписание занятий в образовательных учреждениях также проявление
контроля над телесностью;
– детализация действия во времени. Устанавливается своего рода анатомо-хронологическая схема поведения. Действие разбивается на
элементы. Определяется положение тел, конечностей, суставов. Для каждого движения предусматриваются направление, размах, длительность, предписывается последовательность его выполнения. Как один
из примеров – современный спорт, когда тренировки спортсменов четко
выверены и являются строгой пошаговой инструкцией;
– корреляция тела и жеста. Дисциплинарный контроль насаждает
наилучшее соотношение между жестом и общим положением тела, которое является условием его эффективности и быстроты. «При надлежащем
использовании тела, обеспечивающем надлежащее использование времени, ничто не должно оставаться бездействующим или бесполезным: должны быть привлечены все средства для поддержки требуемого действия.
Хорошо дисциплинированное тело образует операционный контекст для
малейшего жеста. Дисциплинированное тело – подставка для эффективного жеста» [там же, с. 222];
– связь между телом и объектом. Дисциплина определяет, какие
отношения тело должно поддерживать с объектом, которым оно манипу- 68 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.62–70
лирует. Существуют четкие и принудительные предписания. Образуются
комплексы: тело-оружие, тело-инструмент, тело-машина. Насаждаемая
властью регламентация является в то же время законом построения операции. Так проявляется еще одно свойство дисциплинарной власти: она выполняет функцию не столько изъятия, сколько синтеза, не столько вымогательства продуктов труда, сколько принудительной связи с производственной машиной. В применении к реальности можно говорить о формировании следующих тел – тело-солдат, тело-манекенщица, тело-менеджер.
Телесность стала более индивидуализированной, но существуют коллективные образы, стать которыми стремятся люди;
– исчерпывающее использование времени. Распорядок дня должен предотвращать опасность пустой траты времени, представляющей
собой моральный проступок и экономическую нечестность. Речь идет о
том, чтобы извлекать из времени все больше доступных моментов, а из
каждого момента – все больше полезных сил. Это значит, что надо
стремиться к более интенсивному использованию малейшего мига.
Рассмотрев основополагающие моменты работы Фуко о дисциплинарных пространствах, можно сделать следующие выводы. Фуко
описывает дисциплинарное общество XVIII в., где «подчинение тела
достигается не столько насилием или насаживанием идеологии, сколько
более тонкими, рассчитанными, организованными, продуманными
средствами. Технологии тела не локализованы в конкретном институте
или государственном аппарате, они рассеяны в пространстве и задействуют различные механизмы. В результате их действий формируется послушный субъект» [2, с. 288]. Но это же можно сказать и про общество
современное, которое пользуется теми же дисциплинарными техниками, теми же механизмами воздействия для осуществления контроля над
телом, что и триста лет назад. Да, при этом техники стали более рафинированными, мягкими, виртуозными, усилилось влияние СМИ и социальных сетей на отношение человека к своему телу. Формирование
культа здорового красивого тела объясняется тем, что в современных
социально-экономических условиях здоровье стало ценностью не только физической, но и эстетической и экономической. Об этом говорит
быстроразвивающаяся индустрия красоты и здоровья, индустрия туризма и отдыха, изменения в психологии работодателей, когда предпочтение отдается здоровым сотрудникам. Все это, несомненно, указывает на
то, что тема дисциплинарных техник, контроля над телом, формирования телесных практик актуальна и в наши дни.
Список литературы
1. Делез Ж. Общество контроля // Элементы. Евразийское обозрение.
№ 9. 1998.
- 69 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.62–70
2. Гурова О. Советское нижнее белье: между идеологией и повседневностью. М., 2008.
3. Канетти Э. Масса и власть. М., 1997.
4. Нанси Ж.-Л. Corpus. М.,1999.
5. Фуко М. Надзирать и наказывать. М., 1999.
6. Энафф М. Маркиз де Сад: Изобретение тела либертена. СПб., 2005.
THE ANALYSIS OF FORMATION OF THE XVIII-TH CENTURY
DISCIPLINARY SOCIETY IN M. FOUCAULT'S THEORETICAL
HERITAGE
T.I. Litvinova
Tver State Technical University
The article examines the issue of formation of the XVIII-th century disciplinary society. On the basis of the analysis of the conditions shaping the disciplinary society, the basic corporal practices revealed in M.Foucault's "Discipline and Punish" are studied. Drawing the analogy with the present, it becomes possible to prove that the problem of body discipline practices is still
of vital importance.
Keywords: disciplinary space, corporal practice, disciplinary technique, discipline, object of the control, the disciplined body.
Об авторе:
ЛИТВИНОВА Татьяна Ивановна – соискательница кафедры
психологии и философии Тверского государственного технического
университета. E-mail : litvinova_-_t@mail.ru.
- 70 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.71–76
УДК 316.286
ФЕНОМЕН КОММУНИКАТИВНОГО ДЕЙСТВИЯ В
СОЦИАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ Ю. ХАБЕРМАСА
П.С. Ткачев
Тверской государственный университет (г. Тверь)
Теория коммуникативного действия, разработанная Ю. Хабермасом и
получившая широкую популярность в академических кругах, направлена на интегративное понимание социальной реальности. В рамках теории коммуникативного действия на смену формальной «старой» научнотехнической рациональности приходит концепция нового понимания
рациональности, в которой общество анализируется в форме коммуникации.
Ключевые слова: коммуникативное действие, коммуникативный рационализм, дискурс, социокультурный потенциал.
Юрген Хабермас – крупнейший представитель Франкфуртской
школы, один из создателей концепции «модерна». Он известен как выдающийся современный философ и социолог, автор многочисленных
работ, получивших мировое признание, а также идеолог германской социал-демократии. Одна из важнейших идей его работ – обоснование путей развития современного общества на основе демократических принципов и процедур. Свою концепцию он назвал теорией коммуникативного действия, главным методологическим инструментом в которой
служит категория дискурса, полагающего диалогичность социального
взаимодействия, рациональность и опосредованный характер аргумен1
тов в поиске решений [1] .
В начале 80-х гг. XX в. Ю. Хабермас опубликовал свой труд под названием «Теория коммуникативного действия» в двух томах (в Германии оба
тома были опубликованы в 1981 г.). На английском языке изданы: Reason and
the Rationalization of Society, Volume 1 of The Theory of Communicative Action в
1984 г. и Lifeworld and System: A Critique of Functionalist Reason, Volume 2 of
The Theory of Communicative Action в 1987 г., обе части в переводе Томаса
МакКарти (Thomas McCarthy). В основу труда легли более двадцати лет исследований и рефлексии. Принято считать, что основная идея работы заключается в определении некоего нерушимого момента коммуникативной рациональности, закрепленной в социальной форме человеческой жизни. Эта идея
раскрывается в его работе с помощью современной философии языка, её часто
берут за основу различных социальных теорий [3].
1
- 71 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.71–76
В своих работах Хабермас разрабатывает тезис о кризисе «старой» научно-технической рациональности как формальной, ориентированной на количественные критерии и обосновывает необходимость ее
гуманизации путем обращения к культуре, сфере личностных проявлений, коммуникации и общения. В этой связи он вводит основополагающие понятия естественной коммуникации, дискурса, рациональной критической дискуссии и др. В «Теории коммуникативного действия» выявлена связь социально-культурных проектов Хабермаса с ведущими
традициями реконструкции в социальной теории (К. Маркс,
Э. Дюркгейм, Х. Гарфинкель). Предстает эта связь в свете теории рационального критицизма, дополненной моделями социальных действий,
в частности «коммуникативного действия», и ориентированной в направлении гуманизации общественной жизни [4; 5].
Под коммуникативным действием Хабермас понимает такое
взаимодействие, по крайней мере, двух индивидов, которое упорядочивается согласно нормам, принимаемым за обязательные. Если инструментальное действие ориентировано на успех, то коммуникативное действие – на взаимопонимание действующих индивидов, их консенсус.
Это согласие относительно ситуации и ожидаемых следствий основано
скорее на убеждении, чем на принуждении. Оно предполагает координацию тех усилий людей, которые направлены именно на взаимопонимание. Хабермас различает несколько типов рациональности (по аналогии с социальной рациональностью Макса Вебера), в том числе и коммуникативную рациональность. Аспекты рациональности, которые проанализировал Хабермас, позволили уточнить саму типологию действия.
Впоследствии он, пользуясь уже несколько иными критериями различения, выделил четыре типа: стратегическое, норморегулирующее, экспрессивное и коммуникативное действие. Для социальной философии в
рамках теории коммуникативного действия, как представляется, наибольший интерес имеет именно последний тип [4].
Понятие коммуникативного действия требует, чтобы действующие лица были рассмотрены, как говорящие и слушающие субъекты,
которые связаны какими-либо отношениями с объективным, социальным или субъективным миром, и одновременно выдвигали определенные притязания на значимость того, о чем они говорят, думают, в чем
они убеждены. Поэтому отношение отдельных субъектов к миру всегда
опосредованы возможностями коммуникации с другими людьми, а также их спорами и способностью прийти к согласию.
Эти притязания на значимость (и соответствующие процессы их
признания – не признания) выдвигаются и реализуются в процессе дискурса. Распространенное в современной философии понятие дискурса
Хабермас тесно связывает именно с коммуникативным действием и поясняет его следующим образом. Дискурс – это и есть некая «приостановка» чисто внешних принуждений к действию, новое обдумывание и ар- 72 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.71–76
гументирование субъектами действий их мотивов, намерений, ожиданий,
т. е. собственно притязаний. Особое значение для Хабермаса имеет то,
что дискурс по самому своему смыслу противоречит модели господствапринуждения. В интерпретации Хабермаса дискурс – это формы аргументации, с помощью которых можно продуктивно проанализировать
противоречивые, спорные утверждения. Рациональность обнаруживается
в критической рефлексии, в способности к доказательному обоснованию,
которое должно быть адекватно обсуждаемых проблем [2, с. 47].
Проекты Хабермаса направлены на преобразование существующего положения в различных областях общественной жизни, на поиск
новых условий, предпосылок и возможностей создания достойной человеческой жизни. Более того, в этих проектах обосновывается необходимость формирования нового сознания человечества, что, без сомнения,
является архисложной задачей, даже на уровне теоретического познания.
Не случайно эти проекты подвергались критике со стороны многих западных философов, считающих их утопическими. Противники теории
коммуникативного действия Хабермаса неоднократно упрекали его в
том, что он конструирует некую идеальную ситуацию направленного на
консенсус, «убеждающего», ненасильственного действия и идеального
же «мягкого», аргументирующего противодействия. Апеллируя и к жестокой человеческой истории, и к современной эпохе, не склоняющей к
благодушию, критики настойчиво повторяют, что теория бесконечно далека от иррациональной реальности. Хабермас, впрочем, и не думает отрицать, что он (в духе Вебера) исследует «чистые», т. е. идеальные типы
действия, и прежде всего тип коммуникативного действия. Тем не менее
они вполне заслуживают тщательного изучения и введения в научный
обиход, а по возможности, – и в социально-культурную практику.
В «Теории коммуникативного действия» убедительно обоснована и как бы подытожена разработка философом одной из центральных и
«сквозных» идей, к которой он обращался на протяжении всей своей
многолетней философской, общественной и педагогической деятельности, – идея просвещения. Эта идея понимается им очень широко и раскрывается в самых разных аспектах с привлечением большого историко-культурного материала, а также аналитических и социологических
исследований современной общественной жизни. Один из основных аспектов идеи – рассмотрение исторического процесса преимущественно
как движения разума, просвещения, отражающегося не только в изменении экономических отношений, но и посредством идей, воплощенных
во все новых формах разума, институциональных образованиях, коммуникативных связях, общении, языке – в различных формах культуры в
целом.
Обстоятельно анализируя опыт своих предшественников, Хабермас тем не менее определяет свою теорию не как метатеорию, а как
оригинальную социальную концепцию, которая позволит найти воз- 73 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.71–76
можность для рационализации самой рациональности, выявить, по словам автора, «потенциал для разума» и быть ориентированной на «понимание», на развитие эпистемологии другими средствами [4, с. 6–8].
Теория коммуникативного действия может быть рассмотрена как
критическая социальная теория, несущая философско-социологическое
знание о современном обществе в целом. В этом смысле она оказывается в русле многочисленных «критических теорий общества» и соответствующих традиций, в том числе марксизма, несмотря на постоянную
полемику с ним. Также в самой теории коммуникативного действия
может быть выделена программа социально-культурных преобразований как проективно-конструктивная социальная концепция, ориентированная на «коммуникативную рациональность» и «коммуникативное
действие». При этом Хабермас уделяет большое внимание обоснованию
новых целей и ценностей общественной человеческой деятельности, а
также намечает пути реализации своей программы, возлагая надежды на
действенность и эффективность новых видов коммуникативных связей
[2, с. 41–42].
Хабермас обращается к личности, системе личностных связей,
коммуникативному действию. При этом проблематика рациональности
рассматривается им в социальных понятиях и категориях. Согласно Хабермасу, рациональной может быть личность с трезвым взглядом на
мир, способная к саморефлексии, природные потребности которой контролируются разумом; иначе: рациональность может выступать как
субъективный разум [4].
По мнению Хабермаса, демократия – единственный верный путь
социального развития, а в современных условиях для реализации демократии необходимым условием является социальный дискурс, которому
угрожают многие силы и структуры. Важнейшая задача социума, по его
мнению, – спасение дискурса. На этом пути главными методами являются демократические политические механизмы и правовое обеспечение ценностей и практик дискурса. Большое внимание уделено посредничеству демократии и права в дискурсе. По сути, создана теория дискурса, вносящая вклад в понимание современных социальных изменений.
Согласно Хабермасу, для преодоления нынешнего кризиса необходима прежде всего «идеальная реконструкция социальной сферы»,
разработка модели, пригодной для функционирования в условиях позднего капитализма, когда ощутим недостаток не столько в рациональности, в частности научно-технической, сколько в необходимых для системы мотивациях. Отсюда – потребность в предварительном поиске и
анализе новых целей, а также всестороннем (масштабном) их рассмотрении.
Как известно, человечество на данный момент не располагает ни
одной общей теорией эволюции общества, в которой было бы теорети- 74 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.71–76
чески предсказано его дальнейшее развитие. Не является такой и теория
коммуникативного действия, тем более что она во многом носит проективно-критический характер. Однако нельзя отрицать того, что она содержит определенное конструктивное социальное и социологическое
знание, поскольку вобрала в себя весьма богатый опыт и идеи, развиваемые в течение нескольких десятилетий такими виднейшими философами, социологами и социальными психологами, как Дж. Г. Мид,
Х. Гарфинкель, Э. Дюркгейм, Т. Парсонс, А. Шютц и др. Немаловажную роль в том, что теория коммуникативного действия претендует на
широкомасштабно-обобщающий характер, играет тот факт, что она развивалась и оформилась в полемике и активных дискуссиях с виднейшими
представителями ведущих современных философских направлений, в
числе которых К. Поппер, Х.-Г. Гадамер, Н. Луман, А. Гелен,
Х. Шельский, Г. Маркузе и др. При всем том большом социологическом
материале, который Ю. Хабермас включает в свою теорию коммуникативного действия, он остается на философской почве, пытаясь раздвинуть рамки традиционной социальной теории за счет нового типа рационализма и гуманизма, связанного с разумным общением и взаимодействием людей [2, с. 81–82].
Хабермас исследовал феномен рациональности от К. Маркса до
М. Вебера (включая его теорию модернизации и культурной рациональности), в целом определив его как комплексный и противоречивый: как
выражение общественной рационализации и гуманизации, с одной стороны, и как проявление когнитивно-познавательного инструментально
ограниченного разума – с другой [4; 5].
В современном обществе независимо от существующих в нем
классовых отношений обнаруживается высокая структурная дифференциация, которая находит отражение в специфических классификационных формах институциализации. Поэтому одна из целей, которая преследовалась в теории коммуникативного действия, и состояла в том,
чтобы диалектически соединить разорванные составные части этой парадигмы посредством разработки коммуникативного действия, как некоего связующего звена, направленного на построение коммуникативного взаимодействия, формированию парадигмы коммуникативной рациональности. Надо отметить, что такую, по словам автора, «реконструкцию» многие находили удачной и весьма актуальной [5].
Таким образом, становится очевидно, что концепция коммуникативного действия Ю. Хабермаса состоит отнюдь не в конструировании
каких-то новых социальных процессов, а скорее в определении социокультурного потенциала, который открывает возможность на основе
определенным образом организованных коммуникативных связей преодолеть существующие кризисные ситуации и стимулировать направленность в сторону коммуникативного рационализма, что, по мнению
самого ученого, будет способствовать расширению перспектив как сво- 75 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.71–76
бодного творческого развития человека, так и гуманизации общества в
целом.
Список литертуры
1. Култыгин В. П. Тенденции в европейской социологической теории
начала XXI века: (Навстречу 5 Европейской социологической конференции) // Социологические исследования. 2001. № 8. С. 21–31.
2. Фарман И.П. Социально-культурные проекты Юргена Хабермаса.
М., 1999.
3. Honneth A., Joas H. Communicative action: essays on Jürgen
Habermas’s Theory of communicative action. English translation by Jeremy Gaines and Doris L. Jones. Cambridge, Massachusetts, 1991.
4. Habermas J. Reason and the Rationalization of Society, Volume 1 of The
Theory of Communicative Action, English translation by Thomas
McCarthy. Cambridge, Massachusetts, 1984.
5. Habermas J. Lifeworld and System: A Critique of Functionalist Reason,
Volume 2 of The Theory of Communicative Action, English translation
by Thomas McCarthy. Cambridge, Massachusetts, 1987.
6. Habermas J. Inclusion of the Other: Studies in Political Theory. Cambridge, Massachusetts, 1998.
THE PHENOMENON OF COMMUNICATIVE ACTION IN SOCIAL
PHILOSOPHY OF J. HABERMAS
P.S. Tkachev
Tver State University (Tver)
The theory of communicative action developed by Habermas and aimed at the
critical integrative understanding of social reality is one of the most influential
in Western academic circles. . In the framework of the theory of communicative action, the formal "old" scientific-technical rationality is replaced by the
concept of a new understanding of rationality in which society is analyzed in
the form of communication.
Key words: communicative action, communicative rationality, discourse, social and cultural potential.
Об авторе:
ТКАЧЕВ Павел Сергеевич – аспирант кафедры философии и
теории культуры Тверского государственного университета. E-mail: ashpavel@mail.ru
- 76 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.77–84
РЕЦЕНЗИИ
НОВАЯ КНИГА: ИНТЕРЕСНО И АКТУАЛЬНО
(рецензия на книгу «Экзистенциальный опыт и когнитивные
практики в науках и теологии / под ред. Т.И. Касавина,
В.П. Филатова, М.О. Шахова. – М.: Альфа-М, 2010)
Н.А. Суровегина
Тверской государственный университет (г. Тверь)
В эссе представлены проблемы современной философии, обсуждаемые в
книге: Экзистенциальный опыт и когнитивные практики в науках и теологии / под ред. Т.И. Касавина, В.П. Филатова, М.О. Шахова. – М.: Альфа-М, 2010. – 512 с. [1]. Общим контекстом исследований служат особенности «постсекулярного» сознания, для которого характерны эпистемологический и аксиологический диалоги между наукой и религией.
Эти культурные программы рассматриваются не только как противоположные, но и как взаимодополнительные. В частности, это связано с
изучением оснований современной науки и феноменологии духовного
опыта.
Осмысление современной социокультурной ситуации свидетельствует о появлении и распространении нового – «постсекулярного» –
сознания. Это своего рода ответ на происходящие в современном мире
изменения, вызывающие у человека «ослабление чувства реальности».
Для «постсекулярного» сознания уже не является несомненным
примат разума над верой; напротив, происходит реабилитация веры. Разум и вера оказываются необходимыми и взаимодополнительными конституирующими культуру началами. Более того, разум находит свои
корни в «ином», вера начинает питать разум (Б.Л. Губман).
Привычное соотнесение веры с нерефлексивными формами сознания приемлемо для «традиционной» веры, при которой идеи и верования составляют ядро ценностной структуры (что, впрочем, не отменяет процедуры рационального осмысления ее предмета, содержания).
«Разумной» вере, которую понимают как результат сознательного поиска решения экзистенциальных и моральных проблем, рефлексия присуща имманентно.
Для современного сознания приобретают важность неклассические доказательства в форме свидетельств «внутреннего опыта». Это не
построение логических конструкций, а содержательная трансформация
рефлектирующего ума, в основе которой лежит изменение личности.
Рождается опыт духовного восприятия, первичный по отношению к рациональным рефлексиям, «предвосхищающая вера» (В.Ю. Даренский).
- 77 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.77–84
Вера прежде всего связана с поиском смысла жизни, с интерпретацией «конечных» вопросов человеческого бытия. Кризис традиционной религиозности привел к интенсивному осмыслению предельных
оснований религиозного опыта.
Логика человека в ситуации предельного опыта радикально меняется, поскольку предельный смысл всегда оказывается парадоксальным (И.Т. Касавин). Познание перестает быть предпосылкой понимания. Познание как активная разумно-рассудочная деятельность здесь
неадекватно. В усмотрении Абсолюта бытийная (экзистенциальная) и
интеллектуальная составляющие едины. В числе прочего это касается
символизма религиозной онтологии, который требует созерцательнотолковательного постижения. Так, при доказательстве бытия Божия
внутри разума открывается новое смысловое пространство
(В.Ю. Даренский).
Ценность веры – в открывании эйдетического, ноуменального
смысла и содержания мира. Вера может направлять мысль, создающую
доказательство, определять ее предметность. Этот культурный контекст
дает пространство и для идеи о первичности веры по отношению к любым формам рациональной активности человека.
Таким образом, представления о дополнительности науки и религии в культуре приходят на смену традиционному акцентированию
их различия. Единый культурный механизм реальной взаимоподдержки
веры и разума, науки и религии в контексте современной культуры – это
выражение внутреннего единства познания, происходящего в контексте
живой практики. Когнитивные и аксиологические аспекты изначальной
бытийности человека не существуют абсолютно обособленно
(С.Р. Щавелёв).
В современную эпоху постнеклассической науки подверглись
пересмотру идеал «классической научности» и соответственно критерии
различения научного и вненаучного знания. Из этого не следует, что релятивизация науки сама по себе служит основанием для сближения науки с религией. Подобная ситуация объясняется скорее «антропной перспективой» как новой культурной перспективой. Кроме того, продуктивное взаимовлияние науки и религии не означает их смешения. Напротив, равенство культурного статуса науки и религии может служить
основанием для их различения как особых символических систем, которые и выражают, и формируют характер реального мира (А.И. Алешин).
Современная техногенная цивилизация и постнеклассическая
наука нуждаются в радикальной смене ценностных приоритетов. Требование объективности стало опасным для познания, поскольку объектом
современной постнеклассической науки стали сложные «человекомерные» системы. Антропный принцип ввел человека в центр научного познания (В.Э. Войцехович). На смену субъектоцентризму, наукоцентризму и логоцентризму прежнего мировоззрения приходят антропоцен- 78 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.77–84
тризм, интердисциплинаризм и культуроцентризм, определяющие «логику» развития культуры и создающие поле для проходящего процесс
модернизации диалога науки и теологии (И.Т. Касавин).
Становится актуальной проблема: что первично – знание о мире
или нормативные ценности? Сущее или должное? Альтернативные точки зрения определяются достаточно очевидно: либо система ценностей
выводится из знаний о мире, либо ценности изначально постулируются¸
а рационалистический дискурс строит обоснования для них
(М.О. Шахов). (Идея рационального основания выбора мировоззренческой позиции смыкается с идеей логики культуры, под которой понимается проективная стратегия вовлечения в культурное творчество.) Обе
точки зрения предполагают некую общность знания о мире и нормативных ценностей, что и определяет открытость науки и теологии для конструктивного диалога.
Интересно вспомнить в этой связи, что классическая наука стала
формироваться с переходом к изучению математических сущностей, а
вовсе не внешних объектов, причем поначалу эти сущности считали
зримым выражением божественной воли. Научному исследованию поддается только полностью разумная вселенная. Если говорить об известном нам физическом мире, то идея его разумности сообразуется с монотеизмом, ибо мир волевого плюрализма неизбежно иррационален
(В.В. Томашов). Однако поскольку математика описывает не только известный нам физический мир, но и множество возможных миров, постольку вполне возможна и иная парадигма, нежели монотеизм.
Для религиозного мыслителя существует «вторая реальность»,
«скрытый порядок», «метафизическая изнанка материального мира», а
переживающий религиозный опыт человек входит в соприкосновение с
ней (А.Ю. Бубнов). Бог – это объективный логос, объективная сущность
бесконечного бытия. Человек способен к со-прояснению, со-творению
бытия. Он пытается понять то откровение природного и человеческого
бытия, которое заключено в религиозных символах.
На фоне тенденции к сближению науки и вненаучного знания
складывается проблемная ситуация: современная гносеология наукоцентрична, поскольку наука традиционно объявлялась высшей формой
познания; построена теория научного познания, но нет теории вненаучного познания. В настоящее время смысловой акцент смещается на
представление о внутреннем единстве познания, поскольку когнитивные и аксиологические аспекты отношения человека к миру не существуют абсолютно обособленно.
Так, например, личностная целостность проявляется в праздничных измерениях сознания, которые вплотную приближают человека к
этическим и эстетическим сторонам жизни. Имея в виду своего рода
родственность праздника и игры, было бы интересно подробнее проана-
- 79 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.77–84
лизировать их соотношение, не делая смысловой акцент лишь на противопоставлении игры и труда.
Через «праздничное» сознание, в значительной степени ритуализированное мистерией, в современное мировоззрение входит чудо – но
не как противоречие законам природы, а как синоним субъективного
выбора, человеческой свободы. В рамках феноменологически ориентированной неклассической теории познания возможно рационализировать многоликое понятие чуда. Если магия порабощает чудеса, религия
эксплуатирует проявления чуда, паранаука спекулирует на понятии чуда, то наука превращает чудо в интеллектуальную линию горизонта
(С.П. Щавелёв).
Одной из «бытийных граней» чуда является его атрибутивность
мифу как исторически первой форме сознания. Героические мифы в
символической форме культивировали этические ценности. В их традиции создается житийная литература как религиозная форма исторической памяти, тогда как светская форма исторической памяти – биографии. Жития – это своего рода иконы в отличие от биографий как портретов, независимо от того, выполнены они красками или буквами. Хотя
биографии претендуют на объективность и пытаются быть оппозицией
агиографии, их различие не абсолютно (С.П. Щавелёв).
Вненаучные обыденные знания охватывают вечные отношения
человека к действительности. В их границах складывается понятие народной мудрости как синтеза здравого смысла и лучших традиций профессионализированного труда.
Развитие неклассической науки в XX в. разрушило здравый
смысл как основу познания. Островком здравого смысла оставалась медицина, однако в настоящее время именно биоэтику считают симптомом его разрушения. Биоэтика – это реакция на опасность технократического мышления в области медицины.
Биоэтика привлекает внимание многих специалистов, поскольку
медицина всегда представлялась балансирующей между религией и
технологией; в настоящее время происходит замена мистической медицины на технологическую. Поскольку биоэтика – синтетическая отрасль
знания, постольку возникает вопрос: что первично – эмпирический
фундамент или теологические установки? (Д.П. Кузнецов)
Биоэтика определяет новые ситуации диалога науки и религии,
что отражает тенденции в современной медицине. С одной стороны, современная медицина приобретает мировоззренческий статус прежде
всего вследствие повышения ее научного статуса. (Представляется, однако, что мировоззренческий статус медицины не является исключительно современным феноменом, если вести речь не только о медицине
западной, но вспомнить и о многотысячелетней истории восточной медицины.) С другой стороны, в ситуации вторжения современной науки в
сферу проектирования и тиражирования человека с заранее заданными
- 80 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.77–84
свойствами (генетика, клонирование) неуклонно возрастает важность
этических ценностей (В.С. Степин).
Возможность и необходимость своеобразной культурной дополнительности разума и веры, науки, морали и религии определяет удел
современной философии – опосредование между «жизненным миром» и
различными формами культуры.
В настоящее время философии брошен объективный вызов –
стать ответственной за такую истину, которая означает достойный путь
жизни. Для этого нужно найти новое основание для синтеза познавательного и аксиологического аспектов философии. Дело в том, что и
средневековый, и новоевропейский варианты синтеза как исторические
крайности продемонстрировали свою несостоятельность, поскольку философия утрачивает свою специфику, когда стремится быть либо религиозной, либо научной. Кроме того, новый образ философии предполагает уход от противоположных рассмотрений философии как формы
общественного либо индивидуального сознания, что совпадает с вопросом о новых перспективах развития человека и культуры
(А.А. Гусейнов). В настоящее время, однако, эта непростая проблема
нового образа философии лишь поставлена,
Культура – это реальность, наполненная смыслами. Если человек
вводит их сознательно, то философский дискурс в процессе культурного
выбора приобретает лидирующую роль. До какой степени это возможно, если учесть, что рациональная попытка в направлении культурного
синтеза предполагает выход за пределы всех локальных культур?
Задача философии – рефлексия по поводу универсалий культуры,
которые служат центром мировоззрения. Философ пытается сохранить
ценностную нейтральность. Он создает условия для диалога, дистанцируясь от позиций как науки, так и теологии, но за счет этого видя горизонт и переключаясь между этими позициями, асимптотически приближается к общим ценностным основаниям (И.Т. Касавин).
Это возможно в силу родственности философии и науке, и религии; этими крайностями – наукой и религией – и определяется многообразие определений философии. Культурная автономия науки, религии и
философии определяется в рамках единого целого; между ними нет и не
может быть непроницаемых границ. Религия, наука и философия – это
три наиболее важные формы познания и конституирования мира с помощью трех основных символических систем – мифологической, языковой и научно-теоретической (В.П. Филатов).
Современное сознание, таким образом, солидарно с идеями
В.С. Соловьева, который исходил из идеи целостности человека и соответственно усматривал специфику философии не в познавательнотеоретическом отношении человека к миру, не в ценностнопрактическом отношении, а в их единстве, связи, синтезе. Философия
движется от объективных первооснов бытия к целям человеческого су- 81 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.77–84
ществования. Иначе говоря, философию интересует только такое знание
о человеке-в-мире, которое может стать жизненаправляющим, причем
это ценностное содержание в философии рационально аргументируется.
Вместе с тем теоретиками «постсовременного» знания отвергается классическая (гегелевская) трактовка духовного опыта: это нравственность, религия, искусство и философия, где философия – рефлексивный опыт сознания, а основой всякого опыта является фундаментальный опыт сознания.
В культуре постмодерна с помощью кибертехнологий человек
породил то, что принято называть «виртуальная реальность». В виртуальной реальности для человека открываются практически неограниченные возможности. Возникает представление о параллельности двух
реальностей и даже превосходстве виртуальной реальности над обыденной средой. Поэтому она может выступать в качестве высшей реальности, доминирующего сверхценного инобытия (А.П. Забияко).
В компьютерных технологиях использованы опыты вхождения в
измененные состояния сознания. Измененные состояния сознания рассматриваются как врата в иную реальность, религиозный и трансперсональный опыт – как синонимы (А.Ю. Бубнов). (Другим видом духовного опыта, опыта трансценденции, объявляется феномен сновидения. Сон
как несуществование бодрствующего сознания трактуется как некое окно в иную реальность.) Конечно, подобная мировоззренческая позиция
имеет право на существование. Можно сказать, что она восходит к известной идее З. Фрейда о том, что наука должна понять трансцендентную реальность как проецированное вовне бессознательное [2, с. 227–
228]. Однако в другой мировоззренческой перспективе это может быть
расценено, если перефразировать П. Тиллиха, как натуралистическое
неведение трансцендентного (П. Тиллих писал о натуралистическом неведении исторического, имея в виду отрицание специфики исторической реальности) [3, с. 218].
Интерпретация виртуальной реальности как трансцендентного
определяет киберрелигию как особую религиозную формацию; при
этом сценарии поведения в киберрелигии мало отличаются от архаических прототипов. Поскольку виртуальная реальность, в которой пребывает человек, воздействует на его внутренний мир, постольку ставится
вопрос: может ли виртуальная реальность вне религиозной традиции
породить духовный опыт, ведущий к положительным изменениям в
структуре личности? Киберрелигия как новое язычество открывает возможность приватизации религиозной жизни взамен коллективного
культового общения. Одновременно возникает проблема, насколько
правомерно запирать трансцендентное во внутренний опыт, субъективировать объективное.
Известно, что опыт, переживаемый пациентами в состояниях измененного сознания, коррелирует с опытом религиозных мистиков. В
- 82 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.77–84
компьютерной метафоре религиозный опыт, понимаемый как особые
состояния сознания, – это результат духовных практик, представляющих собой программы перенастроек в системе мозг–психика. Однако
можно ли, практикуя некую психотехнику, но при этом находясь вне
религиозной традиции, постичь предельную реальность? Исследование
карты сознания мировых религий заменяет ли изучение доктрин и ритуалов?
В связи с появлением «киберрелигии» на стыке психологии и
мистицизма возникает новое интегралистское учение: языком науки
описывается мифологический материал и причины духовного опыта.
Решение вопроса о том, каково основание религиозного опыта – психотехника или духовность, зависит от решения проблемы первичности
мозга либо сознания.
Итак, сциентистская иллюзия (дискриминация вненаучных форм
знания), сложившаяся под влиянием успехов естествознания, хотя и
медленно, но изживается; впрочем, в свое время медленно преодолевалась и центральная позиция религии в культуре. Восстанавливается в
правах социогуманитарное знание, которое делает акцент на познании
субъекта и его отношения к миру, т. е. на человеческом присутствии, на
вовлеченности человека в объективную реальность (Е.Б. Рашковский).
Обращенное к личности и ее становлению образовательное знание связано с научением быть, а потому является основополагающим для бескорыстной творческой самоотдачи как базовой характеристики человеческого жизнеустройства. Этим определяется смысл и ценность социогуманитарного знания.
Гуманитарное знание сближается с инженерно-техническим знанием благодаря близости к практике. Их практичность – в возможности
активного
формирования
объекта,
в
творческой
функции
(С.П. Щавелёв). «За бескорыстным познанием и творчеством стоит
прежде всего именно философский императив: philo-Sophia»
(Е.Б. Рашковский) [1, с. 128].
Список литературы
1. Экзистенциальный опыт и когнитивные практики в науках и теологии / под ред. Т.И. Касавина, В.П. Филатова, М.О. Шахова. М.: Альфа-М, 2010.
2. Фрейд З. Психопатология обыденной жизни. М., 1926.
3. Тиллих П. Избранное: теология культуры. М., 1995.
A NEW BOOK: INTERESTING AND FRESH APPROACH
N.A. Sourovegina
Tver State University (Tver)
- 83 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2. С.77–84
The present essay represents the problems of modern philosophy discussed in
the book “Existential Experience and Cognitive Practices in Sciences and
Theology”. The “post-secular” thought, characterized by the epistemological
and axiological dialogs between science and religion, serves as a general context of the investigations. Science and religion as cultural programs are concerned not only as opposite, but as mutually-additional ones. In particular it
deals with studing of the foundation of modern science and phenomenology
of spiritual experience.
- 84 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2
НАШИ АВТОРЫ
Федоров Виктор Владимирович – доктор культурологии, профессор, заведующий кафедрой архитектуры и градостроительства Тверского
государственного
технического
университета.
E-mail:
vvfnnf@tvcom.ru
Лебедев Владимир Юрьевич – доктор философских наук, профессор кафедры теологии Тверского государственного университета. Email: LebedevVU@yandex.ru
Прилуцкий Александр Михайлович – доктор философских наук, доцент кафедры религиоведения Российского государственного педагогического
университет
им.
А.И.
Герцена.
E-mail:
Semion.religare@yandex.ru
Ануфриева Карина Викторовна – аспирантка кафедры философии и теории культуры Тверского государственного университета. Email: carina-oops@mail.ru
Шамшонкова Татьяна Николаевна – аспирантка кафедры философии и теории культуры Тверского государственного университета.
E-mail: tnsh@mail.ru
Михайлова Елена Евгеньевна – доктор философских наук,
профессор кафедры психологии и философии Тверского государственного технического университета. E-mail: mihaylova_helen@mail.ru
Чалов Илья Викторович – аспирант кафедры философии и теории культуры Тверского государственного университета. E-mail:
chalov_ilia@mail.ru
Смирнов Всеволод Валерьевич – аспирант кафедры философии
и теории культуры Тверского государственного университета. E-mail:
franknilson@mail.ru
Литвинова Татьяна Ивановна – соискательница кафедры психологии и философии Тверского государственного технического университета. E-mail : litvinova_-_t@mail.ru
Ткачев Павел Сергеевич – аспирант кафедры философии и
теории культуры Тверского государственного университета. E-mail: ashpavel@mail.ru
Суровегина Наталья Алексеевна – кандидат философских наук, доцент кафедры философии и теории культуры Тверского государственного университета. E-mail: sourovegina@mail.ru
- 85 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2
ПРАВИЛА ПРЕДСТАВЛЕНИЯ РУКОПИСЕЙ АВТОРАМИ
В ЖУРНАЛ «ВЕСТНИК ТВГУ. СЕРИЯ ФИЛОСОФИЯ»
Все рукописи печатаются бесплатно
В редакционный совет журнала «Вестник ТвГУ. Серия Философия» необходимо представить:
● файлы на дискете либо CD (в отдельных случаях по предварительному согласованию с редсоветом допустима передача материалов по
электронной почте):
рукопись статьи;
сведения об авторе(ах);
● документы на листах формата А4 (1 экз.):
 рукопись статьи;
 сведения об авторе(ах);
 рекомендация кафедры с указанием наименования тематического раздела, в котором предполагается опубликование материала;
 сопроводительное письмо (только для авторов, не работающих
(не обучающихся) в ТвГУ).
Сведения об авторах должны содержать:
1. Фамилию, имя, отчество (полностью) автора.
2. Основное место работы.
3. Должность.
4. Ученую степень, ученое звание.
5. Адрес электронной почты (требование ВАКа).
Автор может факультативно указать о себе иные дополнительные сведения.
Все сведения печатаются в строку (без пунктов) на русском и английском языках.
Правила оформления текста статьи
Статья должна быть тщательно отредактирована, содержать признаки
научной публикации:
● текстовой редактор Microsoft Word версии не ниже 97;
● формат бумаги А4;
● параметры страницы: поля – верхнее 3 см, левое и нижнее 2.5 см, правое 2 см, верхний колонтитул 2 см, нижний колонтитул 2 см;
● основной текст статьи: шрифт «Times New Roman» 12 pt; выравнивание по ширине; первая строка с абзацным отступом 1 см; межстрочный
интервал «Одинарный».
На первой странице указывается индекс УДК (в левом верхнем углу);
далее даются инициалы и фамилии авторов, затем название статьи,
краткая аннотация статьи и ключевые слова на русском языке. Инициалы и фамилии авторов, название статьи, краткая аннотация статьи и
- 86 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2
ключевые слова на английском языке размещаются в конце публикации
после библиографического списка.
Перечень авторов разделен запятыми, инициалы перед фамилиями,
шрифт «Times New Roman» 12 pt, жирный курсив; выравнивание по
центру, абзацный отступ слева 1 см; автоматические переносы отключены; интервалы перед абзацем и после него 0 pt, межстрочный интервал
одинарный).
Название статьи набирается прописными буквами (шрифт «Times New
Roman» 16 pt; выравнивание по центру, автоматические переносы отключены; интервалы перед абзацем и после него – 6 pt, межстрочный
интервал одинарный).
Аннотация содержит 3–7 строк, характеризующих содержание статьи
(шрифт «Times New Roman» 12 pt, курсив; выравнивание по ширине;
отступы: слева и справа 1.5 см, первая строка 0.7 см; интервалы перед
абзацем и после него 12 pt, межстрочный интервал одинарный).
Ключевые слова состоят из 3–10 слов и словосочетаний, отражающих
содержание статьи, разделенных запятыми, в конце их перечисления
точка не ставится; шрифт «Times New Roman» 12 pt, жирный; выравнивание по левому краю; автоматические переносы отключены; интервалы
перед абзацем 0 pt, после него 6 pt, межстрочный интервал одинарный).
Далее следует текст статьи. Текст должен быть тщательно отредактирован, все данные, цитаты и библиография выверены.
Не используется более одного пробела между словами. Все лишние
пробелы следует удалить из текста. Для удаления лишних пробелов используйте в Word опцию «Найти – Заменить».
Подчеркивание в тексте не применяется (смешивается с гиперссылками). Вместо подчеркивания используйте выделение курсивом или жирным шрифтом.
Все тексты проходят проверку системой «Антиплагиат».
После основного текста следует библиографический список, который
включает:
 заголовок «Список литературы» (шрифт «Times New Roman» 12
pt; выравнивание по центру; интервалы: перед абзацем 12 pt, после него
6 pt, межстрочный интервал одинарный);
 библиографическое описание источника с порядковым номером
ссылки на него по тексту, начиная с первого, выполненное по ГОСТ Р
7.0.5–2008. «Библиографическая ссылка. Общие требования и правила
составления». (отдельным абзацем; шрифт «Times New Roman» 11 pt;
абзацный отступ 0,5 см; выравнивание по ширине; межстрочный интервал одинарный). Номер ссылки в тексте заключается в квадратные скобки, в списке литературы – нумеруется арабскими цифрами без скобок.
Библиографический список не должен превышать 15 (для обзорных заказных статей – 20) наименований: приводятся только источники, на ко-
- 87 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №2
торые есть ссылки в тексте (ссылки на неопубликованные и нетиражированные работы не допускаются).
Технические вопросы можно выяснить по электронному адресу:
s_r08@mail.ru.
Порядок рецензирования рукописей
Порядок рецензирования рукописей, поступающих в редакцию
журнала «Вестник Тверского госуниверситета. Серия Философия»
1. Автор статьи представляет выписку из решения кафедры (научного подразделения), где выполнялась работа, содержащую рекомендацию статьи к публикации в журнале. Выписка подписывается заведующим кафедрой (руководителем научного подразделения) или его заместителем, подпись заверяется соответствующей кадровой структурой.
2. Представленная автором статья рецензируется экспертом редколлегии журнала (доктором, кандидатом наук) в форме экспертной анкеты, утвержденной редакционной коллегией. Экспертиза носит закрытый характер, рецензия в форме экспертной анкеты предоставляется автору статьи по его письменному запросу, а также по соответственному
запросу в ВАК, без подписи и указания фамилии, должности, места работы рецензента.
3. Окончательное решение о принятии статьи автора и размещении ее в одном из номеров журнала принимается на заседании редакционной коллегии журнала.
4. Редакционная коллегия информирует о принятом решении автора по его запросу. Автору не принятой к публикации статьи редакционная коллегия направляет по его запросу мотивированный отказ.
- 88 -
Документ
Категория
Научные
Просмотров
79
Размер файла
921 Кб
Теги
серии, философия, университета, государственного, тверского, 2011, вестник
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа