close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

41.Вестник Томского государственного университета. Филология №4 2009

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
ВЕСТНИК
ТОМСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО
УНИВЕРСИТЕТА
ФИЛОЛОГИЯ
Научный журнал
2009
№ 4(8)
Свидетельство о регистрации
ПИ № ФС77-29496 от 27 сентября 2007 г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НАУЧНО-РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ
ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Майер Г.В., д-р физ.-мат. наук, проф. (председатель); Дунаевский Г.Е., д-р
техн. наук, проф. (зам. председателя); Ревушкин А.С., д-р биол. наук, проф.
(зам. председателя); Катунин Д.А., канд. филол. наук, доц. (отв. секр.); Аванесов С.С., д-р филос. наук, проф.; Берцун В.Н., канд. физ.-мат. наук, доц.;
Гага В.А., д-р экон. наук, проф.; Галажинский Э.В., д-р психол. наук, проф.;
Глазунов А.А., д-р техн. наук, проф.; Голиков В.И., канд. ист. наук, доц.;
Горцев А.М., д-р техн. наук, проф.; Гураль С.К., канд. филол. наук, проф.;
Демешкина Т.А., д-р филол. наук, проф.; Демин В.В., канд. физ.-мат. наук,
доц.; Ершов Ю.М., канд. филол. наук, доц.; Зиновьев В.П., д-р ист. наук,
проф.; Канов В.И., д-р экон. наук, проф.; Кривова Н.А., д-р биол. наук,
проф.; Кузнецов В.М., канд. физ.-мат. наук, доц.; Кулижский С.П., д-р биол.
наук, проф.; Парначев В.П., д-р геол.-минерал. наук, проф.; Петров Ю.В., д-р
филос. наук, проф.; Портнова Т.С., канд. физ.-мат. наук, доц., директор Издательства научно-технической литературы; Потекаев А.И., д-р физ.-мат. наук,
проф.; Прозументов Л.М., д-р юрид. наук, проф.; Прозументова Г.Н., д-р пед.
наук, проф.; Савицкий В.К., зав. Редакционно-издательским отделом; Сахарова З.Е., канд. экон. наук, доц.; Слижов Ю.Г., канд. хим. наук, доц.; Сумарокова В.С., директор Издательства ТГУ; Сущенко С.П., д-р техн. наук, проф.; Тарасенко Ф.П., д-р техн. наук, проф.; Татьянин Г.М., канд. геол.-минерал. наук,
доц.; Унгер Ф.Г., д-р хим. наук, проф.; Уткин В.А., д-р юрид. наук, проф.;
Шилько В.Г., д-р пед. наук, проф.; Шрагер Э.Р., д-р техн. наук, проф.
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ ЖУРНАЛА
«ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА.
ФИЛОЛОГИЯ»
Демешкина Т.А., проф., д-р филол. наук, зав. каф. русского языка, декан филологического факультета (председатель); Айзикова И.А., д-р филол. наук,
проф. каф. русской и зарубежной литературы (зам. председателя); Ершов Ю.М., доц., канд. филол. наук, зав. каф. телерадиожурналистики, декан
факультета журналистики (зам. председателя); Катунин Д.А., канд. филол.
наук, доц. каф. общего, славяно-русского языкознания и классической филологии (отв. секретарь); Каминский П.П., канд. филол. наук, доц. каф. теории и
практики журналистики (зам. отв. секретаря); Дронова Л.П., д-р филол. наук,
проф. каф. общего, славяно-русского языкознания и классической филологии;
Иванцова Е.В., д-р филол. наук, проф. каф. русского языка; Казаркин А.П.,
проф., д-р филол. наук, зав. каф. общего литературоведения; Кафанова О.Б.,
проф., д-р филол. наук, зав. каф. романо-германской филологии; Кручевская Г.В., доц., канд. филол. наук, зав. каф. теории и практики журналистики;
Резанова З.И., проф., д-р филол. наук, зав. каф. общего, славяно-русского языкознания и классической филологии; Рыбальченко Т.Л., канд. филол. наук,
доц. каф. истории русской литературы ХХ века; Суханов В.А., доц., д-р филол.
наук, зав. каф. истории русской литературы ХХ века; Янушкевич А.С., проф.,
д-р филол. наук, зав. каф. русской и зарубежной литературы.
© Томский государственный университет, 2009
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
ЛИНГВИСТИКА
Ефанова Л.Г. Семантика меры и нормы в значениях производных единиц ............
Катунин Д.А. Государственный и официальный язык в конституциях стран
бывшего СССР ...................................................................................................
Лаппо М.А. Когнитивно-дискурсивная сущность самоидентификации .................
Синявская-Суйковска Т.В. Цель перевода, тип текста и текстовые категории
как основные переменные модели перевода .....................................................
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Бахтина О.Н. Проблемы анализа житийных текстов русской литературы
(Культурно-историческая традиция и код культуры) .......................................
Киселев В.С. Из истории гомеровских переводов В.А. Жуковского:
перевод I и II песней «Илиады» (1849–1851 гг.) ...............................................
Полева Е.А. Национальная самоидентификация героя в романе
В. Набокова «Отчаяние» ....................................................................................
Рытова Т.А. «Поколение» как категория современного литературного
процесса .............................................................................................................
5
20
30
38
47
62
75
87
ЖУРНАЛИСТИКА
Мясников И.Ю., Мясников Ю.Н. Проблемно-ориентированное моделирование
корпоративной периодики: теоретические основания ...................................... 99
Ярославцева А.Е. Лозунги нового времени ........................................................... 109
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ .................................................................................. 116
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ ..................................... 117
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
CONTENTS
LINGUISTICS
Yefanova Larissa G. Semantics of measure and norm in the meaning of derivatives ........ 5
Katunin Dmitry A. State and official language in the constitutions
of the former USSR countries ................................................................................. 20
Lappo Marina A. Cognitive-discursive essence of self-identification ............................ 30
Siniauskaya-Suikouska Tatiana V. Purpose of translation, text type and text categories
as main variables of translation model .................................................................... 38
LITERATURE STUDIES
Bakhtina Olga N. Problems of the analysis of hagiographical texts of Russian literature
(cultural-historical traditions and culture code) ....................................................... 47
Kiselev Vitaliy S. From history of Homer’s translations by V.A. Zhukovsky:
translation of songs 1 and 2 of «The Iliad» (1849–1851) ......................................... 62
Poleva Yelena A. National self-identification of a character in «The Despair»
by Vladimir Nabokov ............................................................................................ 75
Rytova Tatiana A. «Generation» as a category of modern literary process ..................... 87
JOURNALISM
Myasnikov Yuriy N., Myasnikov Ilya Yu. Problem-solving design of corporate press:
theoretical basis ..................................................................................................... 99
Yaroslavtseva Anna Ye. New time slogans ................................................................ 109
INFORMATION ABOUT THE AUTHORS ............................................................ 116
ABSTRACTS IN ENGLISH...................................................................................... 117
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
Филология
№ 4(8)
ЛИНГВИСТИКА
УДК 81.1
Л.Г. Ефанова
СЕМАНТИКА МЕРЫ И НОРМЫ
В ЗНАЧЕНИЯХ ПРОИЗВОДНЫХ ЕДИНИЦ
В сопоставительном аспекте рассматривается семантика меры и нормы с целью выявить специфику представляющих эту семантику категорий и особенности ее реализации в
значениях производных языковых единиц.
Ключевые слова: норма, мера, оценка, производное слово.
Семантика меры и нормы, присутствуя в значениях разнообразных языковых единиц, отражает тем не менее недостаточно изученные категории.
Так, в частности, Ю.Д. Апресян характеризует норму как «неопределяемое
оценочное понятие» [1. С. ХХХ], в то время как мера описывается в лингвистических работах как элемент лексического и грамматического значений
параметрических единиц. В логико-философских исследованиях норму рассматривают как «частный случай меры – интервала, в котором предмет, изменяясь количественно, сохраняет свое качество» [2. С. 198]. Мера, таким
образом, представляет собой единицу или интервал, используемый для количественной оценки объектов или их признаков, норма же может рассматриваться как такая разновидность меры, относительно которой определяется
тождество объектов.
Значения меры и нормы реализуются в семантике языковых единиц при
обозначении ими той или иной мерной ситуации. Мерная ситуация представляет собой «совокупность условий, при которых осуществляется измерение. Мерная ситуация возникает тогда, когда субъект вступает в мерное
отношение к действительности» [3. С. 10]. В число участников мерной ситуации помимо субъекта входят объект измерения и средство измерения –
мера, относительно которой оцениваются свойства этого объекта. В качестве
средства измерения может выступать любая величина, и именно то, какая
точка на мерной шкале принимается за точку отсчета (средство измерения),
определяет различия между мерой и нормой, а следовательно, и разницу в
значениях исследуемых нами единиц.
Среди морфем русского языка имеются такие, которые специализируются на выражении значения меры и семантики нормы. Основным средством
обозначения неполноты меры в русском языке служат производные с элементом ПОЛУ-. Этот элемент при сочетании с именными основами может
приобретать значение дробного числа 0,5 или 1/2 (напр.: полкилограмма),
однако способен выражать и более абстрактную семантику «не совсем, не до
конца, почти». Такой семантикой элемент ПОЛУ- обладает в словах, образованных от основ: а) наименований артефактов (полупальто, полувагон);
б) некоторых терминов естественных и точных наук (полупустыня, полупро-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
6
Л.Г. Ефанова
водник), а также спортивных и производственных терминов (полуфинал, полуфабрикат); в) глаголов, обозначающих движения, ограниченные пространственным пределом, а также положения в пространстве (полуоткрыть,
полусидеть); г) наименований некоторых признаков и состояний (полуслепой, полумгла); д) слов с оценочной семантикой (полудурок). Каждое из таких производных обозначает определенную степень проявления градуируемого признака (напр.: полуразрушенный, полубольной) или результатов реализации поступательного процесса (напр.: полузрелый, полузабытый).
Для выражения семантики недостижения нормы используются разнообразные языковые средства, в том числе префиксы НЕДО-, ПРИ-, БЕЗ- и
корневые элементы МАЛО- и СЛАБО-. Префиксы ПРИ- и НЕДО-, сочетаясь преимущественно с глагольными основами, обозначают слабую по
сравнению с обычной интенсивность действия (приподнять, прикрыть), а
также другие отклонения от нормы (напр.: недостроенный, недомогать), в
то время как приставка БЕЗ- при соединении с именными основами образует так называемые имена некомплектных объектов, обозначающие отсутствие у предмета каких-либо необходимых ему в норме атрибутов (напр.:
безногий, безумец).
Элемент ПОЛУ- характеризуется обычно как корневой, представляющий
собой усеченную основу существительного половина с интерфиксом -у- [4.
С. 100]. Вместе с тем по семантике и по положению в слове этот элемент
сближается с приставкой НЕДО-, и образованные при помощи этих элементов слова могут обозначать одну и ту же логическую ситуацию, ср.: недоваренный и полусырой, недомогающий и полубольной, недочеловек и получеловек. Цель данной статьи состоит в описании категорий меры и нормы, отраженных в значениях производных слов, и в выявлении общих и дифференцирующих признаков этих категорий на основании сопоставительного анализа семантики производных слов.
Семантика меры и нормы в наименованиях артефактов. Элемент
ПОЛУ- сочетается с названиями одежды, обуви (полупальто, полусапожки),
с наименованиями строительных объектов и средств передвижения (полуподвал, полустанок, полубаркас), а также с некоторыми другими именами
артефактов (полуавтомат, полуватман). Каждое из этих производных обозначает объект, специально созданный таким образом, чтобы его отдельные
детали, признаки или свойства проявлялись в меньшей степени, чем это в
целом характерно для объектов данного класса, или вообще отсутствовали.
Так, например, полуглиссер – это быстроходный катер, движущийся в полупогруженном состоянии, в отличие от глиссера, скользящего по поверхности
воды; полувагон – это грузовой вагон с высокими стенками, но не имеющий
крыши; у полугусеничного трактора гусеницы заменяют не все, а только задние колеса; полубархат представляет собой ткань, похожую на бархат, но
более низкого качества, а полуустав отличается от устава отсутствием элементов, усложняющих письмо. Вместе с тем каждый из таких артефактов
сохраняет способность выполнять свои функции и этим отличается от предметов и явлений, обозначенных производными с префиксом НЕДО- (недомол, недопёк и др.), как не соответствующих своему назначению (норме).
Таким образом, при оценке артефактов с точки зрения меры и нормы дейст-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Семантика меры и нормы в значениях производных единиц
7
вуют разные принципы. В то время как норма оценивает эти объекты по способности выполнять свойственные им функции, категория меры ориентирована на признак целостности объекта измерения и на его формальное соответствие другим объектам этого класса. Иными словами, категория меры для
артефактов базируется на принципе формальной определенности, а категория нормы для этих объектов целиком определяется принципом функционального соответствия.
Исключением из этого правила являются некоторые имена некомплектных объектов, обозначающие отклонения от нормы путем указания на отсутствие у предмета обычных для артефактов такого рода атрибутов. При обозначении артефактов эти имена выражают их нормативную оценку не по
функции, а по внешнему виду. Например, форменный головной убор, как
правило, имеет козырек, а предметы верхней одежды обычно изготовляются
с рукавами. Отсутствие у этих предметов названных атрибутов отмечено
производными безрукавка и бескозырка. Вместе с тем имена некомплектных
объектов могут обозначать несоответствие артефакта норме и по функциональному признаку. Так, слово безделушка обозначает бесполезный с утилитарной точки зрения, нефункциональный предмет.
Принцип функциональности, столь существенный при нормативной
оценке артефактов, оказывается значимым и для категории меры. Однако в
данном случае этот принцип в большей степени реализуется при обозначении процесса изготовления артефакта, чем при оценке результатов этого
процесса. В отличие от префикса НЕДО-, который обозначает одну из составляющих процесса как случайный, непреднамеренный перерыв в действии, направленном на достижение необходимого результата (напр.: недоделать, недовыполнение), элемент ПОЛУ- характеризует обозначенную им
промежуточную стадию в изготовлении артефакта как закономерную или
необходимую, специально установленную. Результатом этого процесса становится доведение продукта до состояния полуготовности и изготовление
таким образом полусырья, полуфабриката или полупродукта, который в
нужный момент может быть превращен в конечный продукт.
Семантика меры и нормы в значениях терминов. Элемент ПОЛУ- активно используется в терминах естественных наук, в производственной и
спортивной терминологии. При этом сочетаемость элемента ПОЛУ- с именами натурфактов избирательна. В частности, он сочетается с наименованиями родовых и видовых понятий, отражающих явления органического
мира или мира неживой природы (напр.: полупустыня, полуобезьяна, полукустарник, полуостров). Каждое из этих производных представляет обозначенное им явление как совокупность признаков, способных проявляться в
разном объеме или же с разной степенью интенсивности и лежащих в основе
иерархически организованной таксономической (классификационной) категории. Такие категории граничат друг с другом, и границы между ними могут быть представлены как предел в развитии квалификационного признака,
неполноту которого обозначают производные с элементом ПОЛУ-.
Представления об организации природного мира сформировались во
многом под влиянием эволюционной теории, предполагающей, что органический мир имеет иерархическую структуру. В этой иерархии более высокий
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
Л.Г. Ефанова
ранг присваивается тем явлениям, которые имеют более сложную организацию. Так, степь занимает в ней более высокое положение, чем пустыня,
обезьяны – более высокую позицию, чем лемуры, а кустарники стоят выше,
чем травы. Таким образом, существующие научные представления о таксономии природных объектов отражают квалификационый подход к этим явлениям, целью которого является не простое их описание, но и сравнение с
другими. При этом в качестве точки отсчета может быть принято явление
более высокого порядка, чем классифицируемое. Например, растения,
имеющие наполовину древесный, наполовину травянистый стебель, называются не *полутравами, а полукустарниками; животные, занимающие в иерархии промежуточное положение между приматами и прочими млекопитающими, имеют название полуобезьяны. Этот же принцип был положен
древними греками в основу наименований полубог и полубогиня – мифических существ, занимающих промежуточное положение между богами и
людьми. Напротив, слова полупустыня и полуостров образованы от имен
явлений, занимающих в иерархии более низкое положение, чем степь и материк. Это дает основание предположить, что для категории меры определение ценности именуемого объекта (его места в иерархии) и качества предела
(верхний или нижний), относительно которого он измеряется, не является
определяющим при выборе наименования явлений природного мира. Определить характер принципов выражения категории меры при обозначении
этих объектов помогает анализ сочетаемости элемента ПОЛУ- с основами
некоторых других терминов.
В физике для обозначения степени проводимости вещества используются термины проводник, металл и изолятор. При этом проводниками называются вещества, хорошо пропускающие через себя теплоту, звук, электрический ток и т.п., металлы обладают хорошей тепло- и электропроводностью,
в то время как изоляторы вообще не проводят электрический ток. Степень
электропроводности обозначается, наряду с упомянутыми, также терминами
полупроводник – «вещество, которое по электропроводности занимает промежуточное место между проводниками и изоляторами» и полуметалл –
«вещество, промежуточное по электропроводности между металлом и полупроводником». Градация степени электропроводности обозначается, таким
образом, рядом терминов: проводник (в том числе металл) – полуметалл –
полупроводник – изолятор, где производные с элементом полу- используются
как средство создания терминосистемы высокой степени точности.
С этими же целями элемент ПОЛУ- используется в других терминологиях. Например, процентное содержание сахара в вине обозначается словами
сухое – полусухое – полусладкое – сладкое; типографский шрифт бывает
жирным, полужирным и светлым; ценность ювелирных камней определяется в терминах драгоценный и полудрагоценный; чистота породы сельскохозяйственных животных обозначается словами чистокровный – полукровный –
непородный; в лингвистике неслогообразующий гласный звук называется
полугласным и занимает промежуточное положение между гласными и согласными. В некоторых терминосистемах для обозначения градации квалификационного признака в объекте используют параметрические прилагательные. Так, в частности, весовые категории в некоторых видах спорта
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Семантика меры и нормы в значениях производных единиц
9
обозначаются при помощи терминов легчайший, легкий, средний и тяжелый. Для уточнения этой классификации в нее введены понятия полулегкий
(промежуточный между легким и легчайшим), полусредний (промежуточный между легким и средним) и полутяжелый (промежуточный между
тяжелым и средним).
В целом для терминосистем характерно стремление к максимальной точности, что позволяет включать в ряд наименований разной степени проявления одного и того же признака производные от разных основ: металл – полупроводник – изолятор, четвертьфинал – полуфинал. Еще одним свойством
терминов является стремление к безоценочности, которое выражается в том,
что в их составе аффиксы нормативной оценки вытесняются нейтральными в
этом отношении морфемами (ср.: общеупотр. беспородная собака и с.-х.
термин непородный скот). Исключениями из этого правила являются производственные и спортивные термины с префиксом НЕДО-, выражающим
нормативную оценку результатов действий и процессов (недожать штангу,
недокал, недосев), однако эти производные подчиняются действию других
закономерностей.
Семантика меры и нормы в обозначениях некоторых видов движения и их результатов. Элементы ПОЛУ- и НЕДО- способны сочетаться с
основами слов, обозначающих разные виды движения, связанные с такими
движениями действия и положения в пространстве. На способность этих
слов выражать семантику меры и нормы оказывают влияние направление и
характер обозначенного ими движения.
Семантика меры регулярно выражается в производных с элементом
ПОЛУ-, образованных от слов, которые обозначают действия, ограниченные
размерами и строением своего объекта, или результаты таких действий
(напр.: засыпать яму, закрыть дверь, одеться, улыбка). При сочетании с
элементом ПОЛУ- эти слова обозначают ситуации, когда действие представляется незаконченным, поскольку не достигло обусловленного структурой
объекта пространственного предела (напр.: полузанесенный песком корабль,
полуодетый, полуулыбка). Некоторые из этих слов обозначают действия,
осуществляющиеся в двух направлениях и обладающие двумя пространственными пределами, что нашло отражение в существовании антонимических
пар: открыть – закрыть, отворить – затворить, одеть – раздеть, одетый –
обнаженный. Члены этих пар выражают «противоположную направленность
действий, свойств и признаков» и «обнаруживают градуальную (ступенчатую) оппозицию, которая характеризует постепенное изменение качества»
[5. С. 262]. Вследствие градуируемости результатов обозначенных этими
глаголами действий каждый компонент внутри названных антонимических
пар образует производные с элементом ПОЛУ-, ср.: открыть – полуоткрыть (а также полураскрыть, полуотворить) и закрыть – полузакрыть (а
также полуприкрыть, полупокрытый), одеть – полуодетый и раздеть – полураздетый (полуобнаженный, полунагой, полуголый).
Выраженная в семантике перечисленных производных категория меры
может выбрать в качестве точки отсчета любой из пространственных пределов, и этот выбор обусловлен только направлением обозначенного глаголом
действия. Имена, образованные при помощи элемента ПОЛУ- от этих анто-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
Л.Г. Ефанова
нимов, способны обозначать ситуации, различающиеся только своей пропозицией, но совершенно идентичные по результату (ср.: полуоткрытая дверь
и полузакрытая дверь, полуодетый и полураздетый), т.е. находятся в отношениях семантического тождества, но, в отличие от своих производящих, уже не являются истинными антонимами. Амплитуда действий, ограниченных размерами и строением объекта, как правило, не оценивается с
точки зрения нормы, поскольку такой оценке подлежат пространственные
параметры самого объекта, поэтому в языке отсутствуют производные от
обозначающих их глаголов с префиксами нормативной оценки. Оценке с
точки зрения нормы подвергается лишь степень интенсивности некоторых
из таких действий, выражаемая при помощи префикса ПРИ-: прикрыть,
приоткрыть, присыпать.
Среди имен и глаголов, обозначающих движение по вертикальной оси и
включающих в свое значение семантику пространственного предела, с элементом ПОЛУ- сочетаются преимущественно такие, которые обозначают
движения, направленные вниз (полузатонуть, полулечь, полуопустить, полусогнуть, полупоклон, полуприседание), или их результаты (полулежать,
полусидеть, полуспущенный). Причиной менее активной сочетаемости с элементом ПОЛУ- слов, обозначающих движение вверх, является, возможно,
то, что такие движения в большинстве случаев воспринимаются как переход
в нормальное состояние, которое оценивается не с точки зрения меры, а с
позиций нормы, соотносимой (но не совпадающей) с верхним пространственным пределом движения. Неполнота результата таких движений чаще
обозначается при помощи производных с приставкой ПРИ-: привстать,
приподняться, привскочить и т.д. При этом в тех случаях, когда норма не
совпадает с верхним пределом движения и может быть превышена, в качестве точки отсчета выбираются именно представления о норме (напр.: недорасти – вырасти – перерасти, недоросток – перерослый).
Некоторые различия между мерой и нормой можно выявить при сравнении производных полупустой, перелить и недолить. Первое из них обозначает степень наполнения сосуда, средством измерения которой является расстояние от его дна до верхнего края. Точкой отсчета в данной ситуации служит нижний пространственный предел, достижение которого обозначается
словами опорожнить и пустой. Верхний предел обозначается специальной
лексемой только в том случае, если он превышен и его обозначение нуждается в конкретизации: перелить через край. Таким образом, производные
полупустой и перелить выражают оценку ситуации с точки зрения меры.
Слово недолить способно обозначать ту же ситуацию, что и слово полупустой, но, в отличие от него, имеет значение «налить недостаточно, меньше
чем следует». Точкой отсчета в данном случае являются не края сосуда, а
представления о норме наполнения, обозначенной словом полный. Эта норма
абстрактна и, как правило, не совпадает с пространственным пределом. «Мы
говорим полный стакан, полная кружка и тогда, когда они налиты не вровень с краями, а чуть меньше» [6. Т. 2. С. 623]. Превышение нормы наполнения обозначается глаголом перелить, управляющим формой родительного
падежа прямого объекта (перелить воды). Кроме того, норма наполнения
может иметь и конкретное количественное содержание, в этом случае ее не-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Семантика меры и нормы в значениях производных единиц
11
достижение обозначается словом недолив. В тех случаях, когда норма определяется через конкретное число, степень ее превышения может быть указана точно (напр.: перелить лишние три капли).
Слова, обозначающие круговое движение, способны выражать как семантику меры (полуобернуться, полуповорот, полуоборот, вполоборота),
так и отношение к норме (недовернуть кран, перевертеть ключ), однако с
точки зрения каждой из этих категорий рассматриваются разные стороны
такого движения. При круговом движении все точки вращающегося тела
описывают окружность вокруг центра, лежащего на оси вращения. Категория меры принимает за единицу измерения полный цикл кругового вращения (оборот), имеющий точные количественные характеристики (поворот на
360˚). Такое вращение представляет собой движение, пространственные границы которого совпадают в одной точке и могут быть достигнуты только
при движении в противоположных направлениях. Недостижение предела
обозначается производными полуповорот и вполоборота. В то время как
мерой кругового движения является величина окружности, для категории
нормы значимыми оказываются величина оси вращения и качественные характеристики вращающегося объекта. При этом категория нормы применима
только к движениям с осью вращения, проходящей по центру двух частей
составного артефакта, функция которого основана на выполнении кругового
движения (закрутить гайку, завернуть кран, повернуть ключ в замке). При
вращении этих предметов происходит их взаимопроникновение, степень которого и становится объектом измерения. Норма представляет собой такой
предел на оси вращения, при котором степень взаимопроникновения частей
артефакта позволяет ему выполнять свою функцию. Этот предел может быть
достигнут (гайка завинчена, болт закручен, ключ повернут в замке) или не
достигнут (недовернуть кран), а также превышен (перевертеть кран – «вертя, испортить»). Превышение нормы происходит в результате попыток субъекта действия превысить нормальную степень взаимопроникновения частей
артефакта и выражается в деформации одной из них. Производные недовернуть и перевертеть образуют антонимическую пару, которая отличается от
антонимов со значением разнонаправленного движения тем, что обозначенные ими действия ориентированы относительно одного и того же предела –
нормы, названной словом завернуть (кран, гайку).
Расстояния при горизонтальных перемещениях измеряются при помощи
специальных единиц (метр, шаг и т.д.) либо по отношению к пространственному пределу, который в каждой конкретной ситуации может быть иным и
нуждается в обозначении особой лексемой (напр.: недокинуть мяч до ворот,
перейти границу). Пределу, обусловленному пространственными границами
действия, противопоставлена норма расстояния. Этот вид нормы представляет собой некоторый отрезок, который может быть воспроизведен в любой
обстановке действия и не нуждается в специальных ориентирах. Норма расстояния может быть достигнута (пробежать дистанцию), не достигнута
(недолет стрелы) или превышена (перелет снаряда). Напротив, категория
меры выбирает для измерения расстояния специальную единицу, которая в
том случае, если измеряемый объект оказывается меньше ее, может дробиться, указывая точное расстояние: полуверста, полумиля и т.д.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
Л.Г. Ефанова
Сравнительный анализ оценки разного рода движений с точки зрения
нормы и с позиций меры позволяет выявить ряд различий между этими категориями. Так, в частности, мера ориентирована на реальные размерные характеристики и пространственные отношения объектов оценки, способные
изменяться в разных ситуациях, вследствие чего изменяется и величина меры. При обозначении действий, ограниченных двумя пределами, категория
меры может использовать в качестве средства измерения любой из них. Напротив, норма представляет собой такое средство измерения, которое существует независимо от объекта и потому универсальна, т.е. применима сразу
ко всем объектам данного класса. Превышение или недостижение нормы в
большинстве случаев получает отрицательную оценку.
Оценочный характер нормы является одной из причин того, что результаты разного рода неуправляемых процессов, деструктивных воздействий и
патологических состояний оцениваются обычно не с точки зрения нормы, а
по отношению к максимально возможной степени их проявления (пределу),
которая в данном случае принимается за средство измерения.
Семантика меры и нормы в обозначениях нерегулируемых процессов, деструктивных воздействий и нежелательных состояний. Степень
результативности полезных для человека природных и естественных процессов может рассматриваться как с точки зрения меры, так и относительно
нормы. Выражаемая в том и другом случае оценка «создает совершено новую, отличную от природной, таксономию объектов и событий. Если, объединяя предметы в естественные рода, человек стремится проникнуть в их
объективную сущность, то, создавая оценочные таксономии, он отражает в
них свои интересы. Классификацию объектов, предопределенную природой,
человек модифицирует, а иногда и заменяет их делением по оценочнопотребительскому признаку» [7. C. 6]. Такое деление отражает, в частности,
противопоставление производных полузрелый и недозрелый, а также других
слов с префиксом НЕДО- и элементом ПОЛУ-, обозначающих неуправляемые естественные процессы.
Производные недозрелый и перезрелый, недоспелый и переспелый, недоросток и переросток, а также недоразвитый, недоношенный и перенашивать (о беременной) выражают отрицательную оценку объекта как не достигшего или превысившего нормальную степень развития. В этом отношении названные слова оказываются близкими к глаголам, обозначающим частично контролируемые целенаправленные действия. Неполная контролируемость этих действий обусловлена использованием при их осуществлении
активного агента, производящего в объекте необратимые изменения. В роли
такого агента обычно выступает определенный температурный режим
(напр.: жарить котлеты, охлаждать напиток, сушить грибы) или химическое вещество (напр.: солить суп, подсинивать белье), воздействие которых
может быть инициировано человеком, но не регулируется им вполне. Вследствие неконтролируемости производимых этими агентами действий норма,
выражаемая названными глаголами, может быть не только достигнута или
не достигнута, но и превышена (напр.: недожарить – пережарить котлеты, недосолить – пересолить суп). Процессы, обозначенные глаголами
зреть, поспевать, расти, вынашивать (о беременной), также являются не-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Семантика меры и нормы в значениях производных единиц
13
управляемыми, поскольку обусловлены биологическими законами развития
организма, вследствие этого их реальный исход может отличаться от того,
который признается в качестве нормы.
Различия между мерой и нормой как средствами измерения помогает выявить сравнительный анализ производных полузрелый – «наполовину созревший» и недозрелый (недоспелый) – «недостаточно созревший». Производное с элементом ПОЛУ- представляет процесс созревания как измеряемый и управляемый: развитие достигших полузрелости плодов может быть
прервано с целью их дальнейшей обработки (напр.: для приготовления варенья грецкие орехи следует собирать полузрелыми) или транспортировки подобно тому, как прерывается производственный процесс при изготовлении
полуфабрикатов. Напротив, производные с префиксом НЕДО- (недозрелое
яблоко, недорослая трава, недоношенный ребенок, недоразвитый орган)
представляют результат обозначенного ими процесса как нежелательный в
силу недостижения им нормы, в то время как их мотивирующие обозначают
положительно оцениваемые результаты естественного процесса (зрелое яблоко, спелый плод, доношенный ребенок).
Положительная оценочность семантики нормы является причиной того,
что с точки зрения нормы обычно не рассматриваются закономерные результаты процессов распада, умирания и т.д. Промежуточные этапы в развитии
деструктивных процессов обозначаются производными с элементом ПОЛУ-:
полугнилой, полуистлеть, полуразложившийся, полураспад, полумертвый,
полусмерть, полутруп. Тем же способом обозначаются и другие деструктивные действия, не вполне достигшие результата (напр.: полуоторвать, полуразбитый, полуразоренный, полуразрушенный, полузадушить, полустертый,
полупотухнуть). Представление о норме как о должном и, следовательно,
положительно оцениваемом результате препятствует сочетаемости морфем,
используемых для выражения отношения к норме, с основами деструктивных глаголов и других слов, обозначающих нежелательные для человека
явления. Исключение составляют слова недобивать – «не убивать до смерти», недобитки – «остатки разбитой армии, банды», недорезанный – «не совсем зарезанный» и др., выражающие субъективную оценку и обозначающие
обусловленную такой оценкой ситуативную норму, применимую лишь к ограниченному кругу явлений (ср.: недобитый враг, но не *недобитый герой).
Любая болезнь или патология являются отклонением от нормы, поэтому
слова, обозначающие такие явления, не сочетаются с префиксами нормативной оценки. Однако, поскольку степень проявления болезненного состояния
может быть различной, она поддается измерению. Для обозначения неполноты его развития используются производные с элементом ПОЛУ-, образованные от основ обозначающего это состояние имени: полубольной, полуслепой, полуглухой, полубезумный, полусумасшедший, полупомешанный, полубесчувственный, полубред, полузабытье, полуобморок, полупьяный. Таким
образом, отраженная языком степень развития аномального состояния измеряется относительно максимальной степени его проявления. Некоторые из
производных со значением неполноты развития патологического процесса
семантически эквивалентны словам, образованным при помощи префикса
НЕДО- или элемента СЛАБО- от слов, обозначающих нормальное состояние
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
14
Л.Г. Ефанова
организма (ср.: полуслепой и недовидеть, слабовидящий; полуглухой и недослышать, слабослышащий; полубезумный и слабоумный, недоумок), однако
отличаются от них выбором точки отсчета. В то время как производные с
элементом ПОЛУ- отражают выбор в качестве такой точки состояния патологии (полусумасшедший = почти сумасшедший), морфемы СЛАБ- и НЕДОприсоединяются к словам, обозначающим нормальное состояние (например,
слабоумие представляет собой недостаточность умственных способностей по
сравнению с нормой). Эквивалентность семантики слов, образованных от
основ антонимов, становится возможной благодаря градуируемости обозначенных этими словами признаков и отсутствию четкой границы между нормой и патологией.
В некоторых случаях синонимия возникает и между производными с
элементом ПОЛУ-, образованными от основ комплементарных антонимов,
«которые взаимно дополняют друг друга до родового понятия, так что между ними невозможно никакое другое, промежуточное понятие» [2. C. 259]
(напр.: бессознательный – сознательный, больной – здоровый). «Признаки,
обозначаемые этими прилагательными, бинарны, и поэтому отрицание одного состояния совпадает, по существу, с утверждением другого, полярного
ему состояния» [3. T. 1. С. 294] (напр.: живой – мертвый = неживой, слепой –
зрячий = незрячий). Несмотря на то, что логическое отношение комплементарности исключает возможность существования между антонимами промежуточного понятия, в языке существуют единицы, которые обозначают явления именно такого «переходного» характера. Так, между состояниями женатый и холостой носители языка помещают почти женатый, между антонимами живой и мертвый, больной и здоровый язык отмечает состояния полуживой и полумертвый, полубольной и недомогающий. Условия появления
таких промежуточных ситуаций весьма разнообразны и зависят от той конкретной обстановки, в которой они возникают. Производные с элементом
ПОЛУ- от слов, называющих положительно оцениваемые явления, используются в этих случаях преимущественно для обозначения ситуаций, которые находятся за пределами нормы, однако еще не достигли в своем развитии предела, обозначаемого комплементарным антонимом: полуживой,
полусознательный, полуправда, полупризнание. Такие производные оказываются синонимичными словам, образованным при помощи ПОЛУ- от основ с противоположными значениями: полуживой = полумертвый, до полусмерти, полуправда и полускрыть. О том, что эти производные выражают семантику нормы, свидетельствует их эквивалентность словам с префиксами нормативной оценки (ср.: полубессознательный = полусознательный, полубольной = недомогающий, полунамек = недомолвка, полуправда =
недосказанность, недоговаривать).
Таким образом, сравнительный анализ слов с префиксами нормативной
оценки и производных с элементом ПОЛУ-, обозначающих неуправляемые и
деструктивные процессы, а также нежелательные состояния, позволил выявить оценочный характер нормы и его обусловленность разной степенью
градации измеряемого признака.
Значение меры и нормы в словах, характеризующих человека. Элемент ПОЛУ- сочетается со словами, обозначающими социальный и имуще-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Семантика меры и нормы в значениях производных единиц
15
ственный статус человека, степень его образованности и уровень интеллектуального развития.
Социальный и имущественный статус человека отражает его место в общественной иерархии и, следовательно, поддается квалификации. В тех случаях, когда реальное состояние человека не вполне соответствует определенному статусу, язык фиксирует это отклонение при помощи производных
с элементом ПОЛУ-, образованных от обозначений низшего места в иерархии: полубезработный, полунищий, полудикарь, полупролетарий, полуязычник. При выборе в качестве точки отсчета более высокого места в иерархии
промежуточное состояние чаще обозначается не при помощи производных
слов, а с использованием словосочетаний: не полностью занятый, не очень
богатый, недостаточно культурный.
Производные с элементом ПОЛУ- от слов, обозначающих качества человека, приобретенные в результате некоторых видов культурного воздействия, выражают одновременно семантику меры и семантику нормы: полуграмотный, полуобразованный, полуученый, полуинтеллигентный, полуквалифицированный и полузнайка. Значения этих производных эквивалентны семантике слов, образованных от тех же основ при помощи морфем, выражающих нормативную оценку: малограмотный, безграмотный, малообразованный, недоученный и недоучка, малоквалифицированный, слабоквалифицированный, малоинтеллигентный. Семантику нормы слова с элементом
ПОЛУ- получили благодаря тому, что образованы от обозначений положительно оцениваемых явлений – нормы, которая и является в данном случае
точкой отсчета для измерения названного ими признака. Выбор в качестве
точки отсчета положительно оцениваемого состояния, а не аномального признака, объясняется тем, что это состояние, в свою очередь, является следствием нарушения одной из норм – нормы стабильности, согласно которой
изменения, искусственно внесенные в одушевленный объект, как правило,
имеют для него отрицательные последствия.
Производные с элементом ПОЛУ- чрезвычайно редко образуются от
слов, выражающих субъективную оценку лица. При этом производные от
слов с отрицательной оценочной семантикой сохраняют эту оценку (напр.:
полудурок). Если производящее, выражающее отрицательную оценку, имеет
антоним, то образованные от антонимов производные с префиксом НЕДО- и
элементом ПОЛУ- могут вступать в отношения полной синонимии (ср.: полудурок и недоумок). Производные с элементом ПОЛУ-, сочетаясь со словами,
выражающими высокую положительную оценку лица, изменяют эту оценку
на противоположную (ср.: почтенный и полупочтеный – «не заслуживающий
никакого уважения»). Само слово человек с присоединением элемента ПОЛУприобретает значение «неполноценный, ненастоящий человек».
Высокая степень продуктивности элемента ПОЛУ- позволяет образовывать с его помощью потенциальные слова и окказионализмы, обладающие
выраженной оценочной семантикой. Особенно выразительной передаваемая
ими оценка становится при сопоставлении производных, образованных от
основ общеязыковых или контекстуальных антонимов, подобно тому, как
это сделано в известной эпиграмме А.С. Пушкина: Полу-милорд, полу-купец,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
Л.Г. Ефанова
Полу-мудрец, полу-невежда, Полу-подлец, но есть надежда, Что будет полным наконец.
Сопоставительный анализ семантики производных слов с элементом ПОЛУ-,
с одной стороны, и с префиксами нормативной оценки – с другой, позволяет
сделать следующие выводы об отраженных в ней категориях меры и нормы.
В то время как мера ориентирована на размерно-количественные параметры объекта, категория нормы учитывает и его качественные характеристики. Способность нормы к определению качества объекта обусловлена ее
оценочным характером, а именно тем, что объекты, в которых поддается измерению степень реализации того или иного признака, категория нормы может представлять в аспекте возможности их использования в интересах человека. С этими свойствами меры и нормы связаны остальные их качества, а
также особенности представления этих категорий в языке.
Семантика меры реализуется только при обозначении определенной
мерной ситуации. Одним из самых распространенных оснований для ее возникновения является предел градуируемых признаков и процессов. Предел
как средство измерения характеризуется определенностью, обусловленной
тем, что с наступлением предела свойство, обозначенное прилагательным,
перестает накапливаться, а процесс, названный глаголом, не может продолжаться. Это свойство предела позволяет ему выступать в качестве средства
измерения степени достижения действием результата или проявления признака и обусловливает возможность сочетания предельных глаголов и прилагательных с элементом ПОЛУ-. При этом в это понятие предела входят не
только представления о конечной стадии процесса или наивысшей степени
реализации признака, но и момент возникновения процесса или полной нейтрализации признака. Это позволяет представить шкалу измеряемого явления как двунаправленную, причем выбор направления измерения обусловлен особенностями измеряемого объекта и характером точки отсчета. Кроме
того, естественные границы развития процесса или проявления признака не
всегда совпадают с представлениями об их пределе, отраженными в языке. В
случае такого несовпадения даже предельные глаголы в форме совершенного вида могут обозначать не конечную стадию реального процесса, а момент
достижения нормы, после которого действие может быть продолжено (напр.:
посолить – пересолить).
Способность ряда производных слов выражать семантику меры и нормы
обусловлена градуируемостью признака, названного производящей основой,
т.е. его способностью проявляться с разной степенью интенсивности. Свойство градуируемости признаков, обозначенных основами, сочетающимися с
препозитивными элементами со значениями меры и нормы, определяет способность слов с такими основами вступать в особого рода системные отношения. При выражении семантики нормы «изменение размеров, количеств и
пропорций отражается на лексических микросистемах, образующих скалярно-антонимический комплекс. Под этим термином понимается объединение
поляризованных значений, относящихся к одному параметру объекта (класса
объектов)» [8. C. 231]. Как правило, в скалярно-антонимические комплексы
объединяются языковые единицы, выражающие то или иное отношение к
норме, и в частности производные с префиксами НЕДО- и ПЕРЕ-, с префик-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Семантика меры и нормы в значениях производных единиц
17
сом БЕЗ- и суффиксом -АТ- (напр.: недосушить – высушить – пересушить
белье, безносый – носатый). Внутри этих комплексов «семантические «полюсы» разделены градационной шкалой, в середине которой условно проводится ось симметрии, соответствующая норме признака» (Там же). Центральный компонент этого комплекса в языке обозначается не всегда (напр.:
безносый – носатый, горький – сладкий), хотя именно он воспринимается в
качестве эталонного носителя признака. В то же время между «крайними
компонентами» скалярно-антонимического комплекса возникают отношения
градуальной противоположности (контрарной антонимии), которые могут
выражаться как за счет однокорневых производных (напр.: недогреть – перегреть, коротконогий – длинноногий), так и при помощи неродственных
слов (напр.: высокий – низкий; горячий – холодный).
Производные с элементом ПОЛУ- также обнаруживают способность
вступать в особого рода системные отношения с исходными единицами и
друг с другом. Однако эти отношения имеют иной характер и выражаются
иначе по сравнению с теми, которые существуют внутри нормативного скалярно-антонимического комплекса. Производные с элементом ПОЛУ- семантически противопоставляются только своим производящим (ср.: почтенный и полупочтенный) и способны вступать в синонимические отношения с
производными, образованными по той же модели от исходных синонимов
(напр.: полуголый = полунагой, полуоткрыть = полуотворить, полутьма =
полумрак) или антонимов (напр.: полусознательный = полубессознательный,
полудетский = полувзрослый, полусон = полуявь). Кроме того, такие производные способны участвовать в создании многочленных ступенчатых оппозиций,
члены которых образованы от разнокоренных слов, напр.: легчайший – полулегкий – легкий – полусредний – средний – полутяжелый – тяжелый (вес).
Различия между семантикой меры и нормы, как и способность производных с этой семантикой вступать в те или иные системные отношения друг с
другом, обусловлены количественными и качественными характеристиками
пределов, относительно которых ориентированы эти две категории. Категория меры функционирует только в границах установленных ею как минимум
двух пределов в развитии процесса или проявлении признака, хотя в роли
точки отсчета выступает при этом только один из них. Качество предела, как
правило, не имеет для категории меры существенного значения: в роли предела может выступать и положительно оцениваемое состояние, и нежелательный результат процесса, и нейтральный признак. Поэтому элемент
ПОЛУ-, выражающий семантику меры, способен сочетаться как с наименованиями положительно или нейтрально оцениваемых явлений (напр.: готовность – до полуготовности, бог – полубог), так и с обозначениями аномалий
(напр.: полусумасшедший, полуразрушеный). При этом категория меры оказывается применимой к природным и искусственным, типичным и идеальным объектам, признакам и процессам.
Безоценочная семантика меры, выражаемой производными с элементом
ПОЛУ-, делает его удобным средством для обозначения разного рода промежуточных признаков и переходных состояний (напр.: полумгла, полумрак,
полусумрак, полутемнота, полутень, полутьма и полусвет, полуосветить;
полусон, полудрема и полуявь, полушутливый, полунасмешливый и полусерь-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18
Л.Г. Ефанова
езный). Еще одним важным свойством категории меры является ее тесная
связь с конкретной обстановкой измерения, в связи с чем эта категория требует, чтобы характеризуемый с позиций меры признак обладал формальной
определенностью. Благодаря этому максимальная реализация признака, выступающая а качестве точки отсчета, в отличие от обозначений нормы, получает обязательное выражение в языке, и обозначающие ее слова служат
базой для образования производных с элементом ПОЛУ- (напр.: фабричный –
полуфабричный = полукустарный – кустарный).
Категория нормы отличается от категории меры положительной оценочностью, которая выражается в одобрительном отношении говорящего к положению дел, воспринимаемому как нормальное. Это отношение вызывают
такие моменты в развитии измеряемого признака, которые в наибольшей
степени отвечают интересам человека (напр.: недосоленый – [нормально посоленный] – пересоленный) или представляют собой обычное, т.е. соответствующее ожидаемому, положение дел. Вследствие этого в создаваемой при
участии нормы мерной ситуации всегда присутствует только одна точка отсчета, отражающая представления о норме для оцениваемого явления. Таким
образом, норма в качестве предела отражает представления говорящего о
нужной или же должной степени развития процесса или проявления признака. При этом разного рода деструктивные процессы, патологические состояния и другие «отрицательные явления воспринимаются обычно как отклонение от нормы, но сами эти явления не нормируются. Норма применяется
только к позитивным явлениям или к позитивной части процесса» [9. C. 84].
Она неприменима также к явлениям высшего порядка, таким как Бог, святость, идеал и т.п. Поэтому слова, которые обозначают такие явления, не
образуют производных с аффиксами нормативной оценки.
Отклонения от нормы, обозначаемые при помощи специализированных
словообразовательных формантов, возможны в сторону ее недостижения
(напр.: недостроить дом), а в ряде случаев и превышения (напр.: пересолить суп). При этом в скалярно-антонимических комплексах, выражающих
семантику нормы, центральный элемент, обозначающий нормальное положение дел, присутствует не всегда (напр.: безносый – [имеющий нос средней
величины] – носатый). Отсутствие в языке обозначений для нормального положения дел свидетельствует, на наш взгляд, об абстрактном характере нормы
как категории, идеальный образ которой постоянно присутствует в сознании
носителей языка и не требует специального языкового воплощения.
Благодаря перечисленным особенностям меры и нормы словообразовательные элементы, выражающие семантику этих категорий, проявляют избирательность при сочетании с основами производящих слов. Форманты со
значением недостижения или превышения нормы присоединяются преимущественно к основам слов, обозначающих полностью или частично контролируемый процесс, направленный на достижение положительно оцениваемого результата, или же называющих обычное для данного объекта положение дел. Элемент ПОЛУ-, выражающий семантику меры, способен присоединяться к обозначениям любых измеряемых признаков и процессов, а также предметов и явлений, обладающих свойством формальной определенности, независимо от того, как эти явления оцениваются человеком.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Семантика меры и нормы в значениях производных единиц
19
Вместе с тем основы, образующие производные со значением недостижения нормы, как правило, не сочетаются с элементом ПОЛУ-, поскольку
значение меры сочетается в их семантике со значением нормативной оценки.
В тех же случаях, когда параллельные образования с префиксом НЕДО- и
элементом ПОЛУ- все же появляются в языке, они характеризуют разные
свойства обозначенного словом объекта: в то время как слова с элементом
ПОЛУ- выражают количественную оценку явления, отражая степень проявления в нем того или иного признака, производные с префиксами нормативной оценки выражают оценку объекта с точки зрения его функциональности
или иных потребительских свойств (ср.: полузрелый и недозрелый, полуоборот и перевертеть кран). В отличие от производных с элементом ПОЛУ-,
которые используются для обозначения явлений, тесно связанных с конкретной ситуацией и поэтому часто не закрепленных за определенным понятием и функционирующих в языке в качестве потенциальных слов, слова с
префиксами нормативной оценки обладают свойством стабильности, что
отражает устойчивость представленной в их семантике нормы.
Абстрактный характер нормы, отраженной в семантике языковых единиц, ее независимость от конкретной обозначаемой ситуации, а также стабильность и способность производных со значением нормы выражать одновременно семантику меры и семантику оценки свидетельствуют о высокой
значимости этой категории для сознания носителей языка.
Литература
1. Апресян Ю.Д. Лингвистическая терминология словаря // Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. Вып. 3. М., 2003. С. XVIII–XLIX.
2. Левин Г.Д. Норма // Новая философская энциклопедия. М., 2001. Т. 3. С. 108.
3. Плахов В.Д. Социальные нормы: Философские основания общей теории. М., 1985.
4. Краткая русская грамматика / Под ред. Н.Ю. Шведовой, В.В. Лопатина. М., 1989.
5. Новиков Л.А. Антонимия // Современный русский язык. М., 1999. С. 258–264.
6. Апресян Ю.Д. Избранные труды: В 2 т. М., 1995.
7. Арутюнова Н.Д. Аксиология в механизмах жизни и языка // Проблемы структурной
лингвистики. 1982. М., 1984. С. 5–33.
8. Арутюнова Н.Д. Типы языковых значений: Оценка. Событие. Факт. М., 1988.
9. Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. М., 1999.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
Филология
№ 4(8)
УДК 81'272
Д.А. Катунин
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ И ОФИЦИАЛЬНЫЙ ЯЗЫК
В КОНСТИТУЦИЯХ СТРАН БЫВШЕГО СССР1
В статье исследуется статус языков в конституциях государств постсоветского пространства путём вычленения и сопоставления терминологических определений языков, а
также функциональная нагруженность таких характеристик. На основании анализа указанного материала предлагается решение вопроса о соотнесении терминов, законодательно
характеризующих языки, в юридических практиках стран бывшего СССР.
Ключевые слова: социолингвистика, языковая политика, постсоветское пространство,
конституция, официальный язык, государственный язык.
В настоящее время на постсоветском пространстве существуют 19 государственных образований, которые могут быть разделены на три группы по
степени их признания международным сообществом: 1) 15 полноправно
признанных субъектами международного права бывших союзных республик,
являющихся членами ООН; 2) два частично признанных государства – Абхазия и Южная Осетия; 3) два непризнанных государства – Приднестровье и
Нагорный Карабах. В работе рассматриваются конституции всех указанных
типов государственных образований, в том числе и непризнанных, поскольку
это, во-первых, позволяет более полно представить существующие конституционные дефинирования языков на постсоветском пространстве, а во-вторых,
как показывает практика, грань между этими типами государств не является
непреодолимой: так, только в 2008 г. произошло повышение статуса до частично признанных трёх стран на территории бывших СССР и Югославии.
В качестве основного закона страны во всех 19 названных государственных образованиях выступают конституции, причём свои конституции в настоящее время имеют не только субъекты международного права, но и административные образования в составе этих стран (что в разной степени характерно для России, Украины, Узбекистана и Азербайджана).
В конституциях всех постсоветских государств содержатся положения о
языках, которые в обязательном порядке наделяются каким-либо статусом. В
основных законах государств положения о языке могут характеризовать различные аспекты функционирования государства и общества: определение
государственных и (или) официальных языков страны; права национальных
меньшинств на употребление своих языков; указание языков образования;
обозначение квалификационных требований на знание языка при занятии
государственных должностей; использование языков в судебной процедуре и
т.д. Соответственно, и определений языка в текстах различных конституций
встречается достаточно большое количество. В данной статье не будут рассматриваться общие определения, употребляемые безотносительно какихлибо конкретных национальных языков. К ним относятся, например, понятия «родной язык» и «собственный язык», посредством которых закрепля1
Статья представляет собой модифицированный фрагмент раздела «Язык в зеркале мирового законодательства: статус языков в конституциях стран мира» монографии [1].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Государственный и официальный язык в конституциях стран бывшего СССР
21
ются права национальных меньшинств на употребление и развитие своих
языков и использование их в процессе судопроизводства; термин «понятный
язык», используемый при определении права граждан на предъявление обвинения на понятном им языке.
В работе при анализе терминологических определений языков в качестве
основного материала будут выступать тексты конституций на русском языке, полученных с официальных интернет-порталов того или иного государства, с привлечением английских переводов из аналогичных источников.
В русскоязычных версиях конституций доминирующей характеристикой
языка является определение «государственный», которое встречается в основных законах всех стран бывшего СССР (как признанных и частично признанных, так и непризнанных), кроме конституции непризнанной Приднестровской Молдавской Республики. В англоязычных версиях этих основных
законов термин «государственный язык» переводится либо дословно (state
language), либо адаптируется к международным практикам (official language).
Следует отметить, что определение языкового статуса было в целом не
характерно для советского законодательства. И, например, в Большой советской энциклопедии приводится довольно противоречивое определение понятия «государственный язык», которое было зафиксировано в конституциях
советских республик Закавказья: «Государственный язык – в буржуазных
государствах язык, обязательный в данной стране для ведения делопроизводства в учреждениях, судопроизводства, преподавания в школах и др., независимо от национального состава населения. Правящий класс обычно вводит в качестве обязательного языка свой национальный язык, умаляя тем
самым права национальных меньшинств. <…> В конституциях некоторых
союзных республик (например, Армянской ССР и Грузинской ССР) используется термин «государственный язык» для обозначения наиболее употребляемого языка, на котором говорит большинство населения данной республики, при этом государственный язык не пользуется какими-либо привилегиями, т.к. любому гражданину гарантируется возможность пользования его
родным языком» [2]. В конституциях остальных союзных и автономных республик языки упоминались только в разделах о законотворческой деятельности, процедуре судопроизводства и геральдике, например:
Статья 98. Законы Карельской АССР, постановления и иные акты Верховного
Совета Карельской АССР публикуются на русском и финском языках…
Статья 148. Судопроизводство в Карельской АССР ведется на русском или
финском языке, или на языке большинства населения данной местности…
Статья 157. Государственным гербом Карельской Автономной Советской Социалистической Республики является Государственный герб РСФСР… с надписью: «РСФСР» на русском языке и «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на
русском и финском языках с добавлением под надписью «РСФСР» буквами меньшего размера надписи «Карельская АССР» на русском и финском языках…
Статья 158. Государственным флагом Карельской Автономной Советской
Социалистической Республики является Государственный флаг РСФСР. <...> В
верхнем левом углу красного полотнища изображены золотые серп и молот и над
ними красная пятиконечная звезда, обрамленная золотой каймой, а под ними золотыми буквами помещается надпись «Карельская АССР» на русском и финском
языках… [3].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Д.А. Катунин
22
Термин «официальный язык» был актуализирован в Законе «О языках народов СССР» 1990 г. применительно к русскому языку (и этот статус обозначался
как приоритетный по отношению к государственным языкам республик):
Статья 4. Определение правового статуса языков.
Союзная, автономная республики вправе определять правовой статус языков
республик, в том числе устанавливать их в качестве государственных языков.
С учетом исторически сложившихся условий и в целях обеспечения общесоюзных задач русский язык признается на территории СССР официальным языком
СССР и используется как средство межнационального общения [4].
Согласно этому закону в союзных и автономных республиках могли
быть приняты законы о языках, где государственными языками объявлялись
бы языки титульных наций этих республик. Следствием этого явилось одновременное функционирование в правовом пространстве понятий «государственный язык» и «официальный язык / официально употребляемый», которое
продолжает наблюдаться и в настоящее время: первое определение используется в конституциях 18 стран бывшего СССР, второе – в основных законах
четырёх государств.
Только один национальный язык наделяется статусом государственного
в Азербайджане, Армении, Нагорном Карабахе и Литве:
Азербайджан (азербайджанский)
Статья 21. Государственный язык.
I. Государственным языком
Азербайджанской Республики является азербайджанский язык.
Армения (армянский)
Статья 12. Государственный язык
Республики Армения – армянский.
Нагорный Карабах (армянский)
Статья 15. Государственный
язык Нагорно-Карабахской Республики – армянский.
Литва (литовский)
Статья 14. Государственным
языком является литовский язык.
Article 21. Official language.
I. Azerbaijanian language is official
language of the Azerbaijan [5].
Article 12. The state language of the
Republic of Armenia is the Armenian [6].
Article 15. The state language of the
Nagorno Karabagh Republic is Armenian [7].
Article 14. Lithuanian shall be the
State language [8].
В основных законах Латвии и Эстонии также декларируется только один
государственный язык, однако в этих документах употребляются и термины
«рабочий язык» (working language) для характеристики деятельности органов
местного самоуправления, а в Латвии – и республиканского парламента.
Кроме того, упоминания о языке содержит и текст клятвы депутата этого
парламента, приводимый в основном законе страны:
Латвия (латышский)
4. Государственным языком в
Латвийской Республике является
латышский язык.
18. …Полномочия члена Сейма
получает лицо, избранное в Сейм,
если оно на заседании Сейма дает
следующую торжественную клятву:
4. The Latvian language is the official language in the Republic of Latvia.
18. …A person elected to the Saeima
shall acquire the mandate of a Member of
the Saeima if such person gives the following solemn promise:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Государственный и официальный язык в конституциях стран бывшего СССР
“Я, принимая на себя обязанности депутата Сейма, перед лицом
народа Латвии клянусь (торжественно обещаю) быть преданным Латвии,
укреплять ее суверенитет и латышский язык, как единственный государственный язык. …”
21. …Рабочим языком Сейма
является латышский язык.
101. …Рабочим языком самоуправлений является латышский язык.
Эстония (эстонский)
Статья 6. Государственным языком Эстонии является эстонский язык.
Статья 52. Делопроизводство в
государственных учреждениях и
местных самоуправлениях ведется
на эстонском языке.
В регионах, где эстонский язык
не является языком большинства
населения, местные самоуправления
могут в установленных законом
объеме и порядке вести внутреннее
делопроизводство на языке большинства постоянного населения
этого региона.
23
“I, upon assuming the duties of a
Member of the Saeima, before the people
of Latvia, do swear (solemnly promise) to
be loyal to Latvia, to strengthen its sovereignty and the Latvian language as the
only official language. …”
21. …The working language of the
Saeima is the Latvian language.
101. …The working language of local governments is the Latvian language
[9].
§ 6. The official language of Estonia
is Estonian.
§ 52. The official language of state
agencies and local governments shall be
Estonian.
In localities where the language of
the majority of the residents is not Estonian, local governments may, to the extent
and pursuant to procedure provided by
law, use the language of the majority of
the permanent residents of the locality as
an internal working language [10].
В конституциях Узбекистана и Туркмении положения о государственном
языке дополняются квалификационными требованиями о владении этим
языком при избрании на пост президента республики:
Туркмения (туркменский)
Статья 14. Государственным языком Туркменистана является туркменский язык.
Статья 51. Президентом Туркменистана может быть избран гражданин Туркменистана… владеющий государственным языком… [11].
Узбекистан (узбекский)
Статья 4. Государственным
языком Республики Узбекистан
является узбекский язык.
Статья 90. Президентом Республики Узбекистан может быть
избран гражданин Республики Узбекистан не моложе тридцати пяти лет,
свободно владеющий государственным языком…
Article 4. The state language of the
Republic of Uzbekistan shall be Uzbek.
Article 90. A citizen of the Republic
of Uzbekistan not younger thirty five,
being in full command of the state language… may be elected the President of
the Republic of Uzbekistan [12].
Основные законы Молдавии и Украины устанавливают только один государственный язык, русскому языку и другим (неназванным) языкам гарантируется «сохранение, развитие и функционирование» и «свободное развитие, использование и защита». Оговаривается необходимость владения государственным языком как одно из квалификационных требований при избрании на должность президента страны, а на Украине – и на должность судьи.
Кроме того, эти конституции содержат термин «языки международного общения» (languages of widespread international usage / languages of international
communication) без указания таких языков:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
24
Д.А. Катунин
Молдавия (молдавский)
Статья 13. Государственный язык,
функционирование других языков.
(1) Государственным языком Республики Молдова является молдавский язык, функционирующий на основе латинской графики.
(2) Государство признает и охраняет право на сохранение, развитие и
функционирование русского языка и
других языков, используемых на территории страны.
(3) Государство содействует изучению языков международного общения.
Статья 78. Выборы Президента.
(2) Президентом Республики
Молдова может быть избран гражданин, имеющий право избирать, достигший 40-летнего возраста, проживавший или проживающий на территории Республики Молдова не менее
10 лет и владеющий государственным
языком.
Украина (украинский)
Статья 10. Государственным
языком в Украине является украинский язык.
Государство обеспечивает всестороннее развитие и функционирование украинского языка во всех сферах
общественной жизни на всей территории Украины.
В Украине гарантируется свободное развитие, использование и защита
русского, других языков национальных меньшинств Украины.
Государство способствует изучению языков международного общения.
Статья 103. …Президентом Украины может быть избран гражданин
Украины… владеющий государственным языком.
Статья 127. …На должность судьи может быть рекомендован квалификационной комиссией судей гражданин Украины… владеющий государственным языком.
Статья 148. …Судьей Конституционного Суда Украины может быть
гражданин Украины… владеющий
государственным языком.
Article 13. State language, use of
other languages.
(1) The State language in the Republic of Moldova is the Moldavian language, and its writing is based on the
Latin alphabet.
(2) The State shall acknowledge and
protect the right to the preservation, development and use of the Russian language
and other languages spoken within the
territory of the State.
(3) The State shall facilitate the study of
languages of widespread international usage.
Article 78. Election of the President.
(2) Any citizen of the Republic of
Moldova with the right to vote and over 40
years of age who has been living and has
the permanent residence on the territory of
the Republic of Moldova for no less than
10 years and speaks the official language
may run for the office of President of the
Republic of Moldova [13].
Article 10. The State language of
Ukraine shall be the Ukrainian language.
The State shall ensure comprehensive
development and functioning of the
Ukrainian language in all spheres of social
life throughout the entire territory of
Ukraine.
Free development, use, and protection
of Russian and other languages of national
minorities of Ukraine shall be guaranteed
in Ukraine.
The State shall promote the learning
of languages of international communication.
Article 103. …A citizen of Ukraine,
<…> having command of the state language, may be elected the President of
Ukraine.
Article 127. …A citizen of Ukraine,
<…> having command of the state language may be recommended for the office
of a judge by the Qualification Commission of Judges.
Article 148. … A citizen of Ukraine
<…> having command of the state language may be a judge of the Constitutional
Court of Ukraine [14].
В конституциях Белоруссии и Приднестровья по два и три языка соответственно наделяются равным статусом: в первом случае – государственных языков, во втором – официальных:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Государственный и официальный язык в конституциях стран бывшего СССР
Белоруссия (белорусский, русский)
Статья 17. Государственными
языками в Республике Беларусь являются белорусский и русский языки.
25
Article 17. The Belarusian and Russian languages shall be the official languages of the Republic of Belarus [15].
Приднестровье (молдавский, русский, украинский)
Статья 12. Статус официального
Article 12. The status of the official
языка на равных началах придается
language on an equal basis shall be given
молдавскому, русскому и украинскому to the Moldavian, Russian, and Ukrainian
языкам.
languages [16].
Отметим, что, во-первых, основной закон Приднестровской Молдавской
Республики уникален в ряду аналогичных документов постсоветского пространства, поскольку в нём не содержится понятия «государственный язык»,
а во-вторых, такая характеристика языков дана и в Уложении (основном законе) расположенного также в Молдавии территориального автономного
образования Гагаузия:
Статья 16. (1) Официальными
языками в Гагаузии являются гагаузский, молдавский и русский языки.
Article 16. (1) The Gagauz, Moldovan and Russian languages are the official
languages of Gagauzia [17].
В конституции Грузии, как и аналогичном законе Белоруссии, указывается два национальных языка в качестве государственных, но не для всей
территории республики, а только для Абхазии:
Грузия (грузинский; абхазский)
Статья 8. Государственным языком Грузии является грузинский, в
Абхазии – также абхазский.
Article 8. The state language of Georgia shall be Georgian, and in Abkhazia –
also Abkhazian [18].
В основном законе России, кроме указания федерального государственного языка, закреплено право за республиками наделять свои языки таким
же статусом в дополнение к русскому языку:
Россия (русский)
Статья 68. 1. Государственным
языком Российской Федерации на всей
ее территории является русский язык.
2. Республики вправе устанавливать свои государственные языки.
В органах государственной власти, органах местного самоуправления, государственных учреждениях
республик они употребляются наряду
с государственным языком Российской Федерации.
Article 68. 1. The Russian language
shall be the State language on the entire
territory of the Russian Federation.
2. Republics shall have the right to establish their own State languages.
In State government bodies, local
self-government bodies and State institutions of republics they shall be used together with the State language of the Russian Federation [19].
Основные законы ещё трёх стран, кроме государственного языка, декларируют русский (в Южной Осетии – русский и грузинский) либо в качестве
официального языка, либо языка, который может официально употребляться. Такая дифференциация находит объяснение в статьях, посвящённых квалификационным требованиям при избрании на пост президента (в Казахстане – также на должности спикеров обеих палат парламента), где в качестве
одного из условий заявляется владение именно государственным языком:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
Д.А. Катунин
Казахстан (казахский; русский)
Статья 7. 1. В Республике Казахстан государственным является казахский язык.
2. В государственных организациях и органах местного самоуправления наравне с казахским официально употребляется русский язык.
Статья 41. 2. Президентом Республики может быть избран гражданин… свободно владеющий государственным языком...
Статья 58. 1. Палаты возглавляют
председатели, избираемые Сенатом и
Мажилисом из числа их депутатов,
свободно владеющих государственным языком…
Киргизия (киргизский; русский)
Статья 5. 1. Государственным
языком Кыргызской Республики является кыргызский язык.
2. В Кыргызской Республике в
качестве официального языка употребляется русский язык.
Статья 44. 1. Президентом может
быть избран гражданин Кыргызской
Республики… владеющий государственным языком…
Article 7. 1. The state language of the
Republic of Kazakhstan shall be the Kazak
language.
2. In state institutions and local selfadministrative bodies the Russian language
shall be officially used on equal grounds
along with the Kazak language.
Article 41. 2. A citizen of the Republic shall be eligible for the office of the
President of the Republic of Kazakhstan if
he… has a perfect command of the state
language...
Article 58. 1. The Chambers shall be
headed by their chairpersons who are
elected by the Senate and the Majilis from
among the deputies who have a perfect
command of the state language… [20].
Article 5. 1. The state language of the
Kyrgyz Republic shall be the Kyrgyz language.
2. In the Kyrgyz Republic, the Russian language shall be used in the capacity
of an official language.
Article 44. 1. A citizen of the Kyrgyz
Republic… who has a command of the
state language… may be elected President
[21].
Южная Осетия (осетинский; русский; грузинский)
Статья 4. 1. Государственным языком в Республике Южная Осетия является осетинский язык.
Сохранение и развитие осетинского языка являются важнейшей задачей органов государственной власти Республики Южная Осетия.
2. Русский язык, наряду с осетинским, а в местах компактного проживания
граждан Республики Южная Осетия грузинской национальности – грузинский,
признается официальным языком органов государственной власти, государственного управления и местного самоуправления в Республике Южная Осетия.
Статья 48. 1. Президентом Республики Южная Осетия может быть избран
гражданин Республики Южная Осетия… владеющий государственным языком… [22].
Сходная ситуация наблюдается и в конституции Таджикистана, где таджикский язык объявлен государственным, а русский определён как «язык
межнационального общения» (language of international communication). Среди требований к кандидату на пост президента республики – владение государственным языком:
Таджикистан (таджикский; русский)
Статья 2. Государственным языArticle 2. The state language of Tajiком Таджикистана является таджикkistan shall be Tajik.
ский язык.
Русский язык является языком
Russian shall be the language of inмежнационального общения.
ternational communication.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Государственный и официальный язык в конституциях стран бывшего СССР
Статья 65. …Каждый гражданин
Республики Таджикистан, не моложе
35 лет, владеющий государственным
языком… может быть выдвинут кандидатом на пост Президента.
27
Article 65. …Every citizen of the Republic of Tajikistan not younger than 35
years old speaking the state language…
can be nominated to the post of the President [23].
В конституции Абхазии указан один государственный язык – абхазский,
а русский язык получил специфический статус «языка государственных и
других учреждений»2:
Абхазия (абхазский; русский)
Статья 6. Государственный язык Республики Абхазия – абхазский.
Русский язык наряду с абхазским признается языком государственных и других учреждений [25].
На основании рассмотренного материала представляется возможным попытаться ответить на вопрос: как соотносятся терминологические определения языков в постсоветских законодательных актах? Наиболее употребительным в них является понятие «государственный язык». Как уже было сказано, подобное определение языков в документах советского периода было
скорее исключением, но в то же время сам этот термин в русском языке существовал и использовался3. В настоящее время в юридических практиках
стран бывшего СССР наряду с обозначением «государственный» по отношению к языкам употребляются и характеристики «официальный», «официально» в различных сочетаниях и комбинациях. Проблема соотнесения этих
терминов неоднократно поднималась в отечественной социолингвистике
[см., например, 27–37], однако в данной работе хотелось бы не уходить в отвлечённые дискуссии терминологического характера, а попытаться ответить
на этот вопрос, исходя из анализа конкретных юридических документов.
В статье уже приводились и комментировались выдержки из конституций Казахстана, Киргизии и Южной Осетии, где встречаются оба термина
(государственный и официальный / официально употребляемый) и где различия при характеристике языков могут быть объяснены только квалификационными (или цензовыми) требованиями при избрании на высшие руководящие должности в указанных государствах, в то время как во всём остальном функциональная нагрузка этих языков в общественной и официальной
жизни, согласно текстам основных законов, не различается.
Одновременное использование этих понятий характерно и для регионального российского законодательства, поэтому для более полного представления позволим себе привести несколько выдержек из законов субъектов Российской Федерации: Якутии («Эвенкийский, эвенский, юкагирский,
долганский, чукотский языки признаются местными официальными языками
в местах проживания этих народов и используются наравне с государственными языками» [38]); Корякского автономного округа («Русский язык <…>
является государственным языком на территории Корякского автономного
2
Впрочем, данная формулировка, по сути, повторяет положения Конституции АССР Абхазии 1935 г.: «8. Языком государственных учреждений Автономной Социалистической Советской Республики Абхазия являются три языка: абхазский, грузинский и русский» [24].
3
Так, например, В.И. Ленин ещё в 1914 г. опубликовал полемическую статью «Нужен ли
обязательный государственный язык?» [26].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
Д.А. Катунин
округа. Корякский язык… является основным местным официальным языком.
Ительменский язык признается местным официальным языком в местностях
компактного проживания ительменов, чукотский, эвенский в местностях компактного проживания данных народов. <…> Термин «местный официальный
язык», используемый в настоящем Законе, означает язык… являющийся средством общения определенного числа людей в быту и официальном общении»
[39]); Пермского края («В официальных сферах общения на территории КомиПермяцкого округа наряду с русским может использоваться коми-пермяцкий
язык» [40]); Ямало-Ненецкого автономного округа («В местах традиционного
проживания коренных малочисленных народов Севера органы государственной власти автономного округа, органы местного самоуправления… наряду с
государственным русским языком могут вести официальное делопроизводство
на родных языках этих народов» [41]) и т.д.
Таким образом, рассмотрение положений о языках в конституциях и законах постсоветского пространства позволяет сделать вывод о том, что оба
определения (государственный и официальный) наделяют эти языки, по сути, одинаковыми полномочиями в сфере официального общения и делопроизводства. Также косвенным свидетельством функционального тождества
этих терминов может служить смешение обозначений «state language» и «official language» при переводе на английский язык сочетания «государственный язык» в конституциях стран бывшего СССР.
Различия же касаются либо возможности занять высшие государственные
должности при владении государственным языком и невозможности это сделать при владении только официальным языком (в Казахстане, Киргизии и
Южной Осетии), либо когда языки компактно проживающих отностительно
малочисленных этносов являются официальными только на части территории
какого-либо региона Российской Федерации, а государственные языки – или
язык – применяются во всем этом регионе. И в первом и во втором случаях
подобной дифференциации в рамках одного документа статус государственного языка приоритетен по отношению к статусу официального.
Литература
1. Катунин Д.А. Язык в зеркале мирового законодательства: статус языков в конституциях
стран мира // Картины русского мира: образ языка в дискурсах и текстах. Томск, 2009. С. 174–
228. – URL: http://sun.tsu.ru.
2. Крылов Б.С. Государственный язык // Большая советская энциклопедия. 3-е изд. 1972.
Т. 7. С. 176.
3. Конституция (Основной закон) Карельской АССР. – URL: http://www.geocities.com
4. Закон СССР «О языках народов СССР». – URL: http://www.bestpravo.ru
5. Конституция Азербайджанской Республики = The Constitution of the Republic of Azerbaijan. – URL: http://www.president.az
6. Конституция Республики Армения = The Constitution of the Republic of Armenia. – URL:
http://ux.parliament.am
7. Конституция Нагорно-Карабахской Республики = The Constitution of the Nagorno Karabagh Republic. – URL: http://www.president.nkr.am
8. Конституция Литовской Республики = The Constitution of the Republic of Lithuania. –
URL: http://www3.lrs.lt
9. Конституция Латвийской Республики = The Constitution of the Republic of Latvia. –
URL: http://www.satv.tiesa.gov.lv
10. Конституция Эстонской Республики = The Constitution of the Republic of Estonia. –
URL: http://www.eesti.ee
11. Конституция Туркменистана. – URL: http://www.turkmenistan.gov.tm
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Государственный и официальный язык в конституциях стран бывшего СССР
29
12. Конституция Республики Узбекистан = The Constitution of the Republic of Uzbekistan. –
URL: http://www.gov.uz
13. Конституция Республики Молдова = The Constitution of the Republic of Moldova. –
URL: http://www.constcourt.md
14. Конституция Украины = The Constitution of Ukraine. – URL: http://www.president.gov.ua
15. Конституция Республики Беларусь = The Constitution of the Republic of Belarus. – URL:
http://www.president.gov.by
16. Конституция Приднестровской Молдавской Республики = The Constitution of the Pridnestrovskaia Moldavskaia Respublika. – URL: http://www.kspmr.idknet.com
17. Уложение Гагаузии (Гагауз Ери) = The Legal Code of Gagauzia (Gagauz Yeri) . – URL:
http://www.gagauzia.md
18. Конституция Грузии = The Constitution of Georgia. – URL: http://www.mfa.gov.ge
19. Конституция Российской Федерации = The Constitution of the Russian Federation. –
URL: http://archive.kremlin.ru
20. Конституция Республики Казахстан = The Constitution of the Republic of Kazakhstan. –
URL: http://www.akorda.kz
21. Конституция Кыргызской Республики = The Constitution of the Kyrgyz Republic. –
URL: http://gov.kg
22. Конституция Республики Южная Осетия. – URL: http://osembassy.ru
23. Конституция Республики Таджикистан = The Constitution of the Republic of Tajikistan. –
URL: http://www.prezident.tj
24. Конституция Автономной Социалистической Советской Республики Абхазии. – URL:
http://www.rrc.ge
25. Конституция Республики Абхазия. – URL: http://www.abkhaziagov.org
26. Ленин В.И. Нужен ли обязательный государственный язык? // Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 24. С. 293–295.
27. Бенедиктов Н.А., Бердашкевич А.П. О правовых основах государственной языковой
политики // Мир русского слова. 2003. № 2. С. 9–19. – URL: http://www.learning-russian.gramota.ru
28. Губаева Т.В., Малков В.П. Государственный язык и его правовой статус // Государство
и право. 1999. № 7. С. 5–13.
29. Доровских Е.М. К вопросу о разграничении понятий «государственный язык» и «официальный язык» // Журнал российского права. 2007. № 12. С. 8–20.
30. Нерознак В.П. Языковая реформа (1990–1995) // Вестник Российской академии наук.
1996. Т. 66, № 1. С. 3–7.
31. Нерознак В.П., Орешкина М.В., Сабаткоев Р.Б. Русский язык в российском законодательстве // Полилог. 2001. № 1. С. 15-30.
32. Нерознак В.П. Языковая ситуация в России: 1991–2001 гг. // Государственные и титульные языки России: Энцикл. слов.-справ. / Под общ. ред. В.П. Нерознака. М., 2002. С. 5–22.
33. Пиголкин А.С. Законодательство о языках Российской Федерации: опыт, проблема развития // Языковая ситуация в Российской Федерации. М., 1992. С. 18–28.
34. Трушкова Ю.В. Проблемы описания современной социолингвистической терминологии (термин «государственный язык») // Проблемы языковой жизни Российской Федерации и
зарубежных стран. М., 1994. С. 113–120.
35. Трушкова Ю.В. Термины для обозначения национальных / государственных / официальных языков в Российской Федерации // Социальная лингвистика в Российской Федерации
(1992–1998). М., 1998.
36. Шелютто Н.В. Законодательство о развитии и использовании языков народов СССР:
О правовом статусе языков в СССР. М., 1990.
37. Языки в России и в мире: государственные, официальные, титульные // Татарский мир.
2004. № 8.
38. Закон Республики Саха (Якутия) «О языках Республики Саха (Якутия)». – URL:
http://www.kodeks.ru
39. Закон Корякского автономного округа «О языках коренных народов Корякского автономного округа». – URL: http://www.kodeks.ru
40. Устав Пермского края. – URL: http://www.admin.permkrai.ru
41. Закон Ямало-Ненецкого автономного округа «О родных языках коренных малочисленных народов Севера на территории Ямало-Ненецкого автономного округа». – URL:
http://dumayanao.ru
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
Филология
№ 4(8)
УДК 81-119
М.А. Лаппо
КОГНИТИВНО-ДИСКУРСИВНАЯ СУЩНОСТЬ
САМОИДЕНТИФИКАЦИИ
Анализируется когнитивно-дискурсивная сущность самоидентификации: особенности
языковой категоризации при отнесении себя говорящим субъектом к той или иной группе и
репертуар соответствующих интенций в речевом акте.
Ключевые слова: когнитивно-дискурсивный подход, идентичность, самоидентификация,
речевая интенция, лингвистическая категоризация.
В научной литературе по проблемам коммуникации важное место отводится таким категориям, как идентичность и идентификация. При этом отмечается комплексность и многоаспектность феномена идентичности, а также важность и необходимость его детального изучения, выявления его
структуры и основополагающих характеристик. Значимость рассмотрения
процесса идентификации в междисциплинарных исследованиях обусловлена, очевидно, возрастающим интересом к проблемам социализации личности
в современном обществе [1].
Самоидентификация понимается нами, во-первых, как самоотождествление человека с какой-либо группой/классом/типом людей, во-вторых, как
речевой акт, в котором говорящий дает определение, наименование себя в
соответствии со своей принадлежностью к определенной национальной, социальной, профессиональной, возрастной, половой и т.п. группе/классу/типу/людей. Речевой акт самоидентификации отражает идентичность и ценности говорящего субъекта как носителя определенной культуры, ср.:
Но мы же с вами люди интеллигентные.
Я, как мать, не могу позволить тебе возвращаться поздно домой.
Ура! Я поступил в институт! (=стал студентом).
Исследование самоидентификации включено в контекст работ антропоцентического направления. Так, понятия Я-концепции, самооценки, рефлексии, идентификации/идентичности («самости») довольно подробно изучены
в психологии (Б.Г. Ананьев, Л.И. Божович, И.С. Кон, Ж. Лакан, А.И. Липкина, М.И. Лисина, К. Роджерс, В.В. Столин, З. Фрейд, Г.П. Щедровицкий,
Э. Эриксон и др.); в социологии и философии (В.С. Агеев, Т.С. Баранова,
Э. Гуссерль, У. Джемс, Р. Дженкинс, Ж. Деррида, Ч. Кули, В.С. Малахов,
Дж. Мид, Дж. Тернер, В. Тэджфел, Ю. Хабермас, В.А. Ядов и др.).
Осознание человеком своей идентичности является необходимым в его
развитии и поведении. Так, отмечается, что «Я-идентичность обеспечивает
целостность поведения, она поддерживает внутреннее единство личности,
обеспечивает связь внешних и внутренних событий и позволяет солидаризоваться с социальными идеалами и групповыми стремлениями» [2. C. 66].
В лингвистических работах также отражается данная проблема: как в
изучении категории языковой личности в целом (Г.И. Богин, С.Г. Воркачев, В.И. Карасик, Ю.Н. Караулов, В.П. Нерознак, О.Б. Сиротинина,
Н.И. Толстой), так и в анализе отражения в языке/речи говорящего категорий оценки (Е.М. Вольф, Н.А. Лукьянова, М.В. Ляпон, Т.А. Трипольская и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитивно-дискурсивная сущность самоидентификации
31
др.) и самооценки (В.А. Даулетова, Н.В. Овсянникова, А.В. Санников,
Т.А. Трипольская и др.).
Актуальность исследования определяется включенностью работы в целый
ряд современных лингвистических направлений: когнитивного (Н.Ф. Алефиренко, А.П. Бабушкин, А.Н. Баранов, Н.Н. Болдырев, А. Вежбицкая,
Т. ван Дейк, Р. Джекендофф, В.З. Демьянков, В.И. Карасик, Е.С. Кубрякова,
Дж. Лакофф, Е.В. Лукашевич, Р. Лэнекер, Р.И. Павиленис, Е.В. Падучева,
З.Д. Попова, З.И. Резанова, Ю.С. Степанов, И.А. Стернин, Ч. Филмор и др.),
изучения дискурса (Н.Ф. Алефиренко, Н.Д. Арутюнова, А.Н. Баранов,
Б.М. Гаспаров, Т. ван Дейк, М.Я. Дымарский, Е.А. Земская, А.А. Кибрик,
В. Кинч, В.В. Красных, Г.Е. Крейдлин, Е.С. Кубрякова, О.А. Лаптева,
М.Л. Макаров, Е.В. Падучева, О.Б. Сиротинина, Т.А. Трипольская, З. Харрис, Л.В. Цурикова, У. Чейф, М. Фуко и др.), структурно-семантического
(Ю.Д. Апресян, Н.Д. Арутюнова, А. Вежбицкая, Е.М. Вольф, Г.В. Колшанский, Т.В. Маркелова, В.Н. Телия и др.), коммуникативно-прагматического, в
том числе теории речевых актов (Н.Д. Арутюнова, В.В. Богданов, Т.В. Булыгина, Х.П. Грайс, Т. ван Дейк, В.З. Демьянков, Г.А. Золотова, А.Е. Кибрик,
И.М. Кобозева, Дж. Лич, М.Л. Макаров, М.В. Никитин, Дж. Остин, Е.В. Падучева, Г.Г. Почепцов, Дж. Серль, И.П. Сусов, Ю.С. Степанов и др.).
Наиболее продуктивным для разработки нашей темы представляется направление, обозначенное Е.С. Кубряковой как когнитивно-дискурсивное:
«…согласно теоретическим представлениям в этой новой парадигме, по сути
своей парадигме функциональной, при описании каждого языкового явления
равно учитываются те две функции, которые они неизбежно выполняют: когнитивная (по их участию в процессах познания) и коммуникативная (по их
участию в актах речевого общения). Соответственно, каждое языковое явление
может считаться адекватно описанным и разъясненным только в том случае,
если оно рассмотрено на перекрестке когниции и коммуникации» [3. С. 11].
Иначе этот подход можно назвать когнитивно-прагматическим. Т.А. Трипольская, описывая эмоционально-оценочный дискурс, семантику эмотивной оценки в рамках антропоцентрической парадигмы, использует когнитивно-прагматический подход: «Избранный комплексный подход в описании данного фрагмента словаря отвечает общей тенденции к интеграции гуманитарного знания. Он не является механическим объединением когнитивного и прагматического подходов, достаточно широко представленных в
современных исследованиях, но основывается на положении о том, что в
основе представлений об успешности эмотивно-оценочных речевых актов в
реальной коммуникации лежат когнитивные процессы. Когнитивная структура языка открывает доступ к процессам и структурам, обеспечивающим
адекватное порождение и восприятие речи. Условия успешности речевых
актов, сформулированные в прагматике, имеют, как правило, когнитивную
основу» (М. Минский, Ч. Филмор, Т.А. ван Дейк, В.В. Петров) [4. С. 4−5].
В работе психотерапевта М.А. Щербакова «Семь путешествий в структуру сознания» [5] анализируются семь уровней самоидентификации: социально-профессиональный, семейно-клановый, национально-территориальный,
религиозно-идеологический, эволюционно-видовой, половой, духовный.
Данные русского языка указывают на то, что можно выделить и другие клю-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
М.А. Лаппо
чевые уровни идентификации, находящиеся на пересечении указанных
М.А. Щербаковым уровней, например, возрастной, который теснейшим образом слит с половым и семейно-клановым уровнями, или культурная идентичность [6], находящаяся на пересечении нескольких уровней, прежде всего
национально-территориального и религиозно-идеологического. Иными словами, человек в каждый конкретный момент может актуализировать один
или несколько уровней самоидентификации, выбрав определенную категорию и номинацию. Выбор той или иной категории обусловлен коммуникативной ситуацией, интенциональным вектором говорящего субъекта.
«Перекресток когниции и коммуникации», когниции и прагматики в акте
самоидентификации видится нам в том, что говорящий одновременно находится в двух взаимосвязанных и взаимозависимых процессах: а) категоризации (отождествления себя с какой-либо группой, категорией людей) и
б) осуществления коммуникативного намерения в речевом акте (имеющегося у говорящего представления об успешности коммуникации).
Для описания процесса категоризации важны следующие условия: 1) некоторые уровни идентификации довольно тесно пересекаются; 2) сами элементы группы могут иметь размытую семантику. Так, одна и та же языковая
единица может включаться в разные семантические категории (в рамках
семного и лексико-семантического варьирования).
Обратимся к семантическим полям родства, пола и возраста в русском
языке, лексические единицы которых используются как средства идентификации/самоидентификации носителями языка трех тесно слитых уровней –
семейно-кланового, полового и возрастного.
В лингвистике слова, относящиеся к категории родство, изучаются как
термины родства, семантическое поле родства. Накоплен достаточный теоретический материал, многие лингвисты сходятся в том, что эта группа лексем (семем) достаточно четко структурирована: «В определенном отношении
образцовое семантическое поле составляют термины родства» [7. С. 161]. Однако остаются вопросы структурирования указанного семантического поля в
аспекте явления идентификации/самоидентификации.
Так, М.А. Кронгауз относит к центру поля слова, указывающие как на
родство, так и на свойствó (которое имеет семантику «указание на брак»).
Мы считаем, что если говорить о степени родства, то следует в первую очередь учитывать кровных родственников, дальние и тем более некровные
родственники не относятся к периферии этого поля (кроме, может быть, лексем «жена» и «муж», поскольку жена и муж имеют непосредственное отношение к появлению на свет потомков, т.е. своих кровных родственников).
Таким образом, к центру поля мы относим слова мать, отец, сын, дочь,
бабушка, дедушка, внучка, внук, дядя, тетя, брат, сестра, родители, дети,
а также слова муж и жена, а к дальней периферии − невестка, сноха, зять,
теща, тесть, свекровь, свекровка, свекор, сватья, сват, золовка, деверь,
свояченица, деверь, шурин. К ближней периферии относятся слова-названия
родственников, в составе которых имеются приставка пра- и сочетание морфем -юродный.
Обращает на себя внимание тот факт, что в современном русском языке
уходят из активного употребления слова-наименования свойствá, слова же,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитивно-дискурсивная сущность самоидентификации
33
которые мы относим к ближней периферии поля, употребляются реже прежде всего вследствие экстралингвистических причин: прадеды не всегда доживают до своих правнуков, уходит ценность «большой» семьи, рода, на первый
план выходит ценность «малой» семьи, узкого семейного круга, включающего
самых близких родственников. С лингвистической точки зрения слованаименования родственников самого ближнего круга являются однословными, а не составными, как слова, называющие дальних родственников.
Также к периферии поля М.А. Кронгауз справедливо относит слова, связанные со вторичным браком, смертью одного из супругов, крещением и
т.д.: мачеха, отчим, падчерица, пасынок, вдова, вдовец, кум, кума. По этой
логике, нужно добавить слова крестник, крестница, крёстный, крёстная и
сирота. Думается, что последнее слово можно отнести даже к центру этого
поля, но со знаком «минус» (минус-родство).
Все слова, обозначающие родственников, независимо от их местоположения в семантическом пространстве, в первую очередь выражают идею
родства (интегральная сема), во вторую очередь − пол, возраст (дифференциальные семы). Способность выразить пол отсутствует у слов родители,
дети, может быть выражена только грамматически у слова сирота (бедный
сирота). У всех лексем поля родства имеется семантический потенциал переакцентуации сем либо в рамках лексико-семантического, либо в рамках
семного варьирования. Соответственно, либо в языке, либо в речи они относятся к разным семантическим полям. Этот потенциал заложен в самой языковой системе, объясняемой экономией языковых средств за счет размытости границ. Например:
Я ведь уже бабушка! (семное варьирование, актуализируется сема «возраст»).
Дедушка (дед), отец, мать, внучка, внучок (лексико-семантическое варьирование, при обращении к неродственникам на первый план выходит сема
«возраст»).
Вон дядя (тетя) идет! (лексико-семантическое варьирование в детской
речи − актуализируются «пол» и «возраст»; ср.: Девочка/мальчик идет!).
Выбор того или иного наименования родственных отношений может
маркировать разную степень психологической близости при одинаковом
родстве, ср.:
а) Я стала тётей, у меня теперь есть племянник!
б) Моя сестра родила сына.
в) Моя сестра родила ребенка.
Как видно, в примере (а) подчеркивается близость родственных отношений, говорящий включает себя в ситуацию; в примере (б) указание на родство происходит через наименование другого по отношению к говорящему,
при этом используется еще одно слово «родства» − сын; в примере (в) маркируется наибольшее отдаление от родившегося племянника.
Интегральной семой лексических значений слов старуха, старушка,
старик, старичок, бабушка, дедушка, юнец, младенец, ребенок, отрок, подросток, мальчик, девочка, дети, дитя, ребята, внучка, внук и др. является
сема возраст, дифференциальной – пол (кроме слов ребенок/дети, дитя,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34
М.А. Лаппо
подросток, младенец). В речи возможна нейтрализация семы «пол»: Ты −
старик и я − старик (пожилая женщина мужчине).
Для данного семантического поля не так актуально понятие ядра и периферии, сколько принцип собственно нечеткого множества (в понимании
Л. Заде), т.е. градуального характера категории. Точно так же, как для носителей русского языка в целом не вполне ясны границы элементов «утро»,
«день», «вечер» и «ночь» на временной шкале категории «сутки» (см. об
этом [8. С. 42−44]), не четко определены семантические границы элементов
категории «возраст». Семантическая размытость характеризуется тем, что
разные слова теоретически могут занимать на шкале различные по размеру
зоны − от точки до всей длины шкалы [9. С. 25]. Например, младенцем называют человека с рождения до приблизительно 1 года, а мужчиной и женщиной – приблизительно с юношеского возраста до конца жизни.
Интересно, что специализированными лексемами маркируются здесь в
первую очередь крайние полюса категории − молодость (младенец, дитя) и
старость (старик, старуха). Средний возраст в русском языке не маркирован
именами существительными, хотя имеются описательные конструкции (зрелый, опытный человек).
Важной особенностью использования данной лексической категории является относительный характер её элементов: так, при обращении к лицам
старше 30 лет пожилые люди могут вполне использовать номинации «девочка» и «мальчик», возможно, уменьшая таким образом свой биологический
возраст. Кроме этого, слова – термины родства также часто используются для
указания на возраст при обращении к неродственникам (см. примеры выше).
Нельзя не отметить и то, что круг средств идентификации гораздо шире,
чем круг средств самоидентификации. Это объясняется тем, что при самоидентификации редки либо вообще не используются стилистически маркированные элементы (отрок, детишки, юнец, дева); слово младенец также не может быть использовано в целях самоидентификации по понятным причинам.
Центром категории пол выступают лексемы мужчина и женщина, вокруг которых соответственно выстраиваются слова мальчик, юноша, мальчишка и девочка, девушка, девчонка и др. Это ядро семантического поля
«пол», семантическим множителем является компонент «пол», во всех семемах, кроме мужчина и женщина, семы «пол» и «возраст» тесно слиты, что
доказывают следующие дефиниции МАС [10]:
МАЛЬЧИК – 1. Ребенок, подросток мужского пола. || Об очень молодом,
незрелом, несерьезном человеке.
ДЕВОЧКА – 1. Ребенок или подросток женского пола. || Об очень молодой, юной, неопытной девушке.
МАЛЬЧИШКА − 1. То же, что мальчик (в 1 знач.) || О недостаточно зрелом, неопытном, несерьезном человеке.
ДЕВЧОНКА − Разг. Уничиж. к девочка; то же, что девочка. || Об очень
молодой, легкомысленной, несерьезной девушке.
ЮНОША − Лицо мужского пола в возрасте, переходном от отрочества к
возмужанию; молодой человек.
ДЕВУШКА − 1. Лицо женского пола, достигшее физической зрелости,
но не состоящее в браке. || Разг. Форма обращения к молодой женщине.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитивно-дискурсивная сущность самоидентификации
35
Женщиной либо мужчиной можно назвать человека любого возраста при
указании его половой принадлежности, однако, как показывает языковой
материал, компонент «возраст» при функционировании слов мужчина и
женщина также нередко выходит на первый план: Да ты еще мальчишка!
Не девочка, но еще и не женщина. А в толковании слова женщина это частично отражено в варианте «лицо женского пола, состоящее или состоявшее
в браке» − в брак вступают при достижении совершеннолетия):
ЖЕНЩИНА − Лицо, противоположное по полу мужчине. || Лицо женского пола как воплощение определенных свойств, качеств. || Лицо женского
пола, состоящее или состоявшее в браке.
МУЖЧИНА − Лицо, противоположное по полу женщине. || Лицо мужского пола, отличающееся мужеством, твердостью.
К периферии семантического поля «пол» мы относим слова, указывающие на родственные отношения, если в их семантике дифференцирован пол
(мать / отец, дочь /сын, сестра / брат и т.д.), и слова-названия представителей профессий или социальных групп. В русском языке пол маркируется
при названии лиц женского пола (машинистка, учительница, спортсменка,
студентка, читательница), кроме слова дояр; маркирование пола словами
мужского рода актуально только при противопоставлении их словами женского рода, поскольку более распространенным является использование слов
мужского рода для обозначения лиц по принадлежности к профессии или
социальной группе без указания на пол.
Материалом для исследования интенций, воплощающихся в речевом акте
самоидентификации, являются дискурсивные фрагменты разной протяженности, в которых ключевой идеей является самоидентификация говорящего.
Вслед за Е.С. Кубряковой дискурс определяем как такую форму «использования языка в реальном времени (on-line), которая отражает определенный тип социальной активности человека, создается в целях конструирования особого мира (или – его образа) с помощью детального языкового
описания и является в целом частью процесса коммуникации между людьми,
характеризуемого, как и каждый акт коммуникации, участниками коммуникации, условиями ее осуществления и, конечно же, ее целями» [11. С. 525].
Интенции, «предметные направленности субъекта, образуют основу и глубинное психологическое содержание речи, которое непосредственно связано
с целями деятельности и «видением мира» субъектом, его желаниями, нуждами, установками» [12. С. 28].
Приведем примеры дискурсивных фрагментов (все взяты из «Национального корпуса русского языка»), воплощающих различные интенции при
идентификации себя говорящим субъектом как девушки или не девушки.
Как мы указывали выше, в семеме «девушка» компоненты «пол» (женский) и «возраст» (молодость) тесно слиты, однако в дискурсе на первое место выходит либо одна, либо другая категория самоидентификации.
Самоидентификация при актуализации категории «пол» связана со следующими интенциями:
а) объяснение отказа от полового акта, оказание сопротивления
мужчине (здесь на первый план выходит семантический компонент «девственница»):
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
М.А. Лаппо
…настолько она мне вбила в голову, что краситься нехорошо. Еще она
внушила мне, что я должна быть девушкой. Все те мужики, которые лезли
ко мне чуть ли не с 15 лет, не могли со мной справиться. Как только дело
заходило достаточно далеко, я твердо заявляла: «Я девушка». Когда я вышла замуж, спросила у Сергея: «Ты доволен, что я девственница?» − а он
ответил: «Какая разница...» И я долго рыдала от обиды [Лидия Смирнова.
«Моя любовь» (1997)];
б) объяснения своей пассивности в коммуникации с противоположным полом, которая в обществе считается нормой:
− Ну и как ты? − Да никак. Я один раз ему письмо написала, но он не
ответил. Ты же понимаешь, я девушка, мне неудобно навязываться... −
Это конечно, − согласился я. Мы замолчали. Мой рассказ явно произвел на
Катю неизгладимое впечатление [Карен Шахназаров. «Курьер» (1986)];
в) завуалированный призыв, демонстрирующий свою готовность к
коммуникации с мужчиной (здесь возраст стирается, в этом случае женщина в любом возрасте может назвать себя девушкой, слово девушка – маркер
того, что она вступает с ним в коммуникацию не просто как с человеком, а
как с мужчиной, это начало флирта):
Схватила банковский справочник, набрала прямой телефон Баландина. −
Юрий Павлович! Это Яна. Что-то мне, девушке, томительно сегодня. Вот
думаю, может, в самом деле позволить вам пригласить меня в ресторан? −
с томностью проворковала она. Как и ожидала, с той стороны раздался
возбужденный рокот [Семен Данилюк. «Рублевая зона» (2004)];
г) оправдать выбор своей («девичьей») темы для разговора, см. ниже
пример «чистой» идентификации по половому признаку, когда, рядом с красивым олигархом, девушка забывает о том, что она журналист, задавая вопрос о характерной детали мужской одежды:
Олигарх без галстука, конечно, с главой «ЮКОСа» Михаилом Ходорковским надо говорить о кризисе на Ближнем Востоке, ценах на нефть и журнале «Форбс», который регулярно включает российского олигарха в список
самых богатых людей планеты. Но я, как девушка, не могу смириться с
тем фактом, что 39-летний Ходорковский ещё и самый, простите, красивый из представителей крупного бизнеса. Хлопаю глазами, вздыхаю, говорю
с укором: − Михаил Борисович, почему вы галстук не носите, вы же олигарх?! − Действительно... [Елена Семенова. «Олигарх без галстука» (2003)].
Самоидентификация при актуализации категории «возраст» связана с
интенцией выражения несогласия с определением возраста собеседником,
подчеркиванием своей молодости, например:
− Ну почему же старуха? − расстроилась та. − Я девушка! − Девушка, девушка! − успокоил её Фома. − Просто мало времени и водки! [Сергей
Осипов. «Страсти по Фоме». Книга вторая. «Примус интер парэс» (1998)].
В случае, если говорящий считает, что он уже не относится к данной
возрастной категории, реализуется интенция сожаления в связи с этим,
например:
− Я хочу узнать, Марья Владимировна, кто это вам так стильно делает
голову, и, может быть, вы меня устроите к этому мастеру? Очень вас
прошу, если, конечно, вам это не обидно.− Почему обидно? Охотно погово-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитивно-дискурсивная сущность самоидентификации
37
рю с Виталием. − А он сильно пожилой? − Ужасно пожилой, вроде вас. − А
что? Я для девушки уже немолодая, двадцать четвёртый год. − Галя
вздохнула. − Ещё бы, − сказала я. − Старость. − Нет, вы не скажите, Марья Владимировна, в нынешнее время мужчины девушку считают за молоденькую только если лет семнадцать-восемнадцать, ну двадцать, не более
[И. Грекова. «Дамский мастер» (1963)].
Кроме актуализации категорий «пол» и «возраст», иногда называние себя девушкой может актуализировать категорию «родство» – как «человек,
находящийся в неблизких, неродственных отношениях»:
…Офигеть, вы у мужа спросите, а он сам как своей маме доводится?
родным или тоже двоюродным? Ляля, 2004.10.15 01: 06. Ну его-то мама
родила, а нашу дочку − чужая девушка (я то есть). Вот такая у неё логика, и он её в чем-то понимает [Женщина + мужчина: Брак (форум) (2004)].
В данном случае выражается интенция возмущения тем, что муж не
считает автора близким, родным человеком.
Таким образом, мы видим, что дискурс не только коммуникативное событие, но и передача и конструирование нового знания. Самоидентификация
говорящим субъектом отражает неразрывную связь выбора номинации принадлежности себя к определенной группе людей (в соответствии с определенным уровнем идентификации) и речевой интенции. Вместе с тем определение последней может осложняться размытостью, слитостью разных классификационных признаков, способностью одной лексемы маркировать различные категории.
Литература
1. Бойко М.А. Средства формирования положительного имиджа страны и конструирование коллективной идентичности // Язык, коммуникация и социальная среда: Межвуз. сб. науч.
тр. Вып. 3. Воронеж, 2004 [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://tpl1999.narod.ru/
WEBLSE2004/LSE2004Boiko.htm
2. Миронова Н.И. Отражение характеристик коммуниканта в речевом поведении (когнитивный анализ). М., 2008.
3. Кубрякова Е.С. В начале XXI в.: (Размышления о судьбе когнитивной лингвистики на
рубеже веков) // Когнитивная семантика. Ч. 1. Тамбов, 2004.
4. Трипольская Т.А. Эмотивно-оценочная лексика в антропоцентрическом аспекте: Автореф. дис. … д-ра филол. наук. СПб., 1999.
5. Щербаков М.А. Семь путешествий в структуру сознания. М., 1998.
6. Гришаева Л.И. Особенности использования языка и культурная идентичность коммуникантов. М., 2007.
7. Кронгауз М.А. Семантика. М., 2001.
8. Пиотровский Р.Г. Инженерная лингвистика и теории языка. Л., 1979.
9. Шабес В.Я. Событие и текст. М., 1989.
10. Словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. А.П. Евгеньевой. М., 1984−1988 (МАС).
11. Кубрякова Е.С. Язык и знание. М., 2004.
12. Павлова Н.Д. и др. Интент-анализ вербальной коммуникации // Проблемы психологии
дискурса / Отв. ред. Н.Д. Павлова, И.А. Зачесова. М., 2005. С. 28−42. (Труды Института психологии РАН).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
Филология
№ 4(8)
УДК 651.92
Т.В. Синявская-Суйковска
ЦЕЛЬ ПЕРЕВОДА, ТИП ТЕКСТА И ТЕКСТОВЫЕ КАТЕГОРИИ
КАК ОСНОВНЫЕ ПЕРЕМЕННЫЕ МОДЕЛИ ПЕРЕВОДА
Обосновывается выделение цели перевода, типа текста и текстовых категорий как основных переменных модели перевода. Особое внимание уделяется значимости предлагаемой
модели для перевода специальных текстов.
Ключевые слова: перевод, модель перевода, адекватность перевода, текст, специальный
текст, текстовая категория.
Из существующих в настоящее время в переводоведении подходов к модели перевода, среди которых можно выделить, в зависимости от выдвижения во главу угла того или иного основного понятия – функции, цели и коммуникативного эффекта – соответственно подходы функциональный, прагматический и коммуникативно-когнитивный, широкое распространение получил функциональный подход, в рамках которого основным критерием
адекватности переведенного текста по отношению к оригиналу признается
функциональная адекватность (или эквивалентность).
Один из ярких представителей функционализма в польском переводоведении Роман Левицкий, предпринимая попытку примирить сторонников
языковедческого и литературоведческого подходов к переводу, утверждает,
что универсальным критерием оценки всех без исключения текстов может
быть именно принцип функциональной адекватности, под которой он понимает «аналогичность связей между компонентами переводного текста по
отношению к связям между компонентами текста подлинника. Под понятием связи компонентов подразумевается функция отдельных компонентов
текстовой системы в этом тексте как целом...» [1. С. 70]. В своей очередной
работе „Przekład wobec zjawisk podstandardowych” [2] Левицкий показывает
принцип действия предложенного критерия на подстандартных языковых
явлениях, функционирующих в пределах текста художественного произведения. Согласно этому принципу определенные языковые явления характеризуются с точки зрения выполняемых функций (в данном случае: локальная
характеристика, индивидуальная характеристика, социальная характеристика, эмоциональная функция, темпоральная функция, возрастная функция,
половая функция, интегративная или дистансирующая, конфронтативная,
комическая, ритмическая функции), а затем анализируется передача данных
функций в переводе с необходимым учетом так называемых функциональных доминант, т.е. функциональных характеристик, имеющих в тексте доминирующую роль [3. С. 36].
В связи со всем вышеизложенным возникает несколько вопросов. Первый связан с полным перечнем функций того или иного языкового явления,
что само по себе не представляется ни вполне выполнимым, ни достаточно
объективным. Во-вторых, такой перечень с необходимостью должен бы был
учитывать определенный тип текста. Совершенно очевидно, что статус и
функция, к примеру, имени собственного в юридическом и художественном
тексте значительно разнятся, а функциональное соответствие Trybunału Kon-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Цель перевода, тип текста и текстовые категории как основные переменные модели перевода
39
stytucyjnego RP, каковым является Конституционный Суд РФ, совершенно
недопустимо в определенных юридических документах. Причем весьма
странно в связи с этим выглядит высказывание польского переводоведа
Е. Пенькоса об использовании функциональных эквивалентов в юридических
текстах, ср.: „W przekładzie tekstów prawnych poszukiwanie ekwiwalentów
powinno prowadzić do wskazania odpowiedniego terminu, pojęcia albo instytucji
w języku docelowym, których funkcja będzie taka sama lub podobna, jaką pełni
ona w tekście źródłowym. Chodzi o tzw. ekwiwalent funkcjonalny” [4. С. 111].
В-третьих, не всегда возможен объективный выбор функциональной доминанты из ряда перекрещивающихся функций. Так, например, Кшиштоф
Хейвовски, говоря о необходимости экзотизации имен собственных при переводе литературы для детей, следующим образом высказывается о переводе
наименований/ имен зверей и игрушек: „It seems to me that the same rule does
not obtain when it comes to translating names of pets and toys, where usually the
intentionality of the name is more important than its cultural allegiance. Therefore
I would decide on translating the names of the other (non-human) heroes of Winnie-the-Pooh” [5. Р. 160] (выделено мной. – Т.С.-С.). Как видно, выбор функциональной доминанты в данном случае, как и во многих других, является
сугубо субъективным.
Одним из радикальных проявлений таким образом понимаемой функциональной адекватности (эквивалентности) является динамическая эквивалентность Юджина Найды, идущая в паре с «принципом эквивалентного
эффекта» [6. С. 119]. Общеизвестны ставшие уже классическими (и остающиеся спорными) примеры с заменой выражения «белый как снег» на «белый, словно оперение белой цапли» в случае, если получателям перевода
незнаком снег. Ср. комментарий К. Хейвовского относительно других функциональных соответствий: “Replacing wolves with leopards may not provoke
very fierce opposition. The situation will probably change, however, when the
dynamic translator suggests replacing ‘our daily bread’ with, say, ‘fish’ for the
sake of the Inuit, who are supposed not to know bread, or with some other staple
foods for other ethnic groups. Is it not possible to explain to people from other
cultures what bread is?” [5. Р. 22].
Обзор функциональных теорий в переводоведении был бы неполным без
упоминания о представителях «наиболее функционального» направления,
так называемой теории скопос, – К. Райс, Фермеер, К. Норд. Функционализм
понимается ими как сохранение функции текста в соответствии с требованиями языка перевода, говоря точнее, в первую очередь должна учитываться
цель перевода, ср.: “In a functional concept of translation, the overall frame of
reference for the translator is the function or functions the TT is intended to
achieve in the target culture, i.e. its purpose or “skopos”. From this point of view,
equivalence between ST and TT is regarded as being subordinate to all possible
translation purposes and not as a principle valid “once and for all” [7. Р. 106–107].
Таким образом, понятие эквивалентности не является универсальным для всех
видов перевода. В каждом конкретном случае она зависит от его цели. Кристиана Норд приводит следующие примеры: диплом об окончании школы в
Англии, переведенный на немецкий язык, не будет функционировать в качестве
диплома об окончании школы в Германии, а будет всего лишь информировать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
40
Т.В. Синявская-Суйковска
потенциального работодателя об оценках, полученных кандидатом в своей
родной стране. При таком подходе функция текста, понимаемая как реализация намерений отправителя, также оказывается не чем-то заранее заданным,
а каждый раз заново устанавливаемым (идентифицируемым) получателем,
ср. “According to the dynamic view of textuality, a text does not “have” a function. A function can only be assigned to the text by the recipient in the act of reception” [7. Р. 109]. Соответственно, как указывает Кристиана Норд, в этом
случае невозможно говорить о «сохранении» функции текста оригинала, а
лишь о создании такого текста, получатель которого сможет опознать в нем
функции, актуализованные той или иной переводческой стратегией, причем
функции эти могут не быть аналогичными функциям в тексте оригинала, а
лишь совместимыми со свойственными данной культуре нормами функционирования таких текстов (“This is why we should not talk of “preserving ST
function(s) in translation, but of producing a TT in such a manner that there are
good chances for a TC recipient to assign to it the function(s) specified by the
translation instructions (=functionality), which may or may not be fairly similar or
analogous to those of the source text in its SC situation, but should be compatible
with the culture-specific concept of translation (=loyalty)” [7. Р. 110]). Для нашего дальнейшего рассуждения важно, однако, то, что функции текста, создаваемые подчиненными им функциями отдельных элементов, не выходят за
рамки функций речи, выделенных Бюлером и Якобсоном, и именно на них
основывается функциональная типология видов перевода [7. С. 111–114].
Функционалисты и скопос-теория часто критикуются за радикализм и по
крайней мере частичное отрицание эквивалентности (см.: [5. С. 56–61]).
Критикуя слова К. Райс о том, что при изменении функции переводчик должен ориентироваться не на сохранение функциональной адекватности текста
перевода, а на создание адекватности его «иностранных» функций (“In
changes of function the aim of the translating process is not anymore the attainment of a functionally TL text, but a TL text possessing a form which is adequate
to the ‘foreign function”, и далее: “The criteria are not to be derived from the
question ‘to what end and for whom has the text been written?’, but from the question ‘to what end and for whom is the text translated?’” (цит. по: [5. С. 59]),
К. Хейвовски подчеркивает, что единственными примерами изменения
функции исходного текста, приводимыми К. Райс, являются грамматический
перевод, используемый на уроках иностранного языка, дословный перевод
для исследовательских целей и аннотации [5. С. 60]. Эта критика не кажется
вполне обоснованной. Изменение цели перевода по сравнению с целью текста оригинала происходит постоянно. Писал об этом еще Юджин Найда, не
придавая, правда, своим утверждениям статуса центральных понятий теоретической модели: «По традиции мы говорим обычно о свободном переводе и
парафразе, противопоставляя их точному, или буквальному переводу. На
деле, помимо этих крайних случаев, имеется множество других разновидностей перевода, например, такой сверхбуквальный перевод, как подстрочник,
или случаи точного согласования, когда, например, какое-либо слово языкаисточника всегда переводится одним и тем же, и всегда только одним, словом языка перевода. <...> В некоторых переводах целью является установление очень точных формальных и семантических соответствий, но тексты
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Цель перевода, тип текста и текстовые категории как основные переменные модели перевода
41
снабжаются при этом множеством переводческих примечаний и комментариев. В других переводах ставится задача не столько передать информацию,
сколько создать у читателя перевода приблизительно такое же настроение,
как и у читателя оригинала» [6. С. 115].
Функция изменится также и в случае перевода произведений Шекспира
на любой язык современных читателей. И даже если “the function of the translated text is usually evident and is always taken into account by an experienced
translator” [5. С. 60], это не значит, что, принимая разные функциональные
перспективы, мы не можем создать двух и более эквивалентных текстов.
Уже в своей монографии автор данной статьи, тогда еще не знакомая с
постулатами «скопос-теории», постулировала ориентацию на цель перевода,
что отразилось также на формулировке основного понятия работы – функциональной адекватности, ср.: „Można przecież znaleźć wiele sytuacji, w
których przekład dosłowny będzie adekwatny funkcjonalnie, na przykład, w
sytuacji akademickiej, przy wyjaśnianiu właściwości systemu leksykalnego lub
składniowego w języku wyjściowym. Również przy znanym już przykładzie
K.Reis na temat kwiecistości stylu hiszpańskiej retoryki w wypadku przekładu na
język niemiecki, kiedy zaleca ona zredukować hiszpańską ekspresję do minimum,
żeby nie wywołać u niemieckich odbiorców niepożądanych efektów
komunikacyjnych… można mówić o priorytecie ekwiwalencji stylistycznej i
odpowiednio o funkcjonalnej adekwatności przekładu, jeśli jego nadrzędnym
celem będzie zapoznanie niemieckiego czytelnika z właściwościami oratorskiej
sztuki Hiszpanów” [8. S. 20]. И далее: „…przekład adekwatny funkcjonalnie to
taki, który spełnia warunki ekwiwalencji w stosunku do tekstu oryginału z punktu
widzenia pełnionej przez niego funkcji w kulturze docelowej, z której
uwzględnieniem funkcje elementów oryginału zostały zachowane w stopniu
maksymalnym” [8. S. 20]. Несмотря на некоторую запутанность формулировки, из нее явственно следует, что центральное место отводится в ней функции текста в культуре языка перевода (цель перевода). Именно она обусловливает подвижную/динамическую эквивалентность текста перевода по отношению к тексту подлинника, проявляющуюся в максимальном сохранении
также динамических функций отдельных элементов этого текста как целого.
На основании всего вышеизложенного мы предлагаем свою концепцию
функциональности перевода, представляющую собой инвариант перевода,
состоящий из нескольких переменных: цели перевода в значении, представленном выше, типа текста и функции текста (а также входящих в его состав
единиц). Значительным отличием данного подхода от скопос-теории является наличие в инварианте переменной «тип текста», на котором следовало бы
остановиться подробнее.
Одной из особенностей современного лингвистического знания, в том
числе и теории перевода, становится его включение в динамическую – текстовую и дискурсивную парадигму (подробнее об этом пишет И.С. Алексеева [9]). Осознание того, что переводятся не языки, а тексты, привело к выделению понятия тип текста как основной составляющей инварианта модели
перевода и включению этой переменной в теоретические исследования и
практические рекомендации в солидных работах по переводоведению. Тип
текста начинает включаться в определения перевода, ср.: «Перевод – это
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
Т.В. Синявская-Суйковска
деятельность, которая заключается в вариативном перевыражении, перекодировании текста, порожденного на одном языке, в текст на другом языке,
осущетсвляемая переводчиком, который творчески выбирает варианты в зависимости от вариативных ресурсов языка, вида перевода, задач перевода,
типа текста и под воздействием собственной индивидуальности» [10. С. 7].
Ведь именно тип текста, как мы уже упоминали, в большинстве случаев обусловливает специфику переводческих стратегий: например, в разных видах
специальных текстов трудность при переводе могут представлять совершенно разные языковые явления. Более того, даже одна и та же языковая сущность может потребовать совершенно иного подхода в зависимости от типа
текста. Как справедливо заметила А. Дикель, описывая отдельные виды специальных текстов (СТ), СТ – это отнюдь не однородное явление, о чем могут
свидетельствовать, например, терминосистемы тех или иных СТ. Так, в точных науках, медицине, технике дефиниции понятий стремятся к максимальной точности и однозначности – развитие терминологии здесь происходит
кумулятивно. В юридических науках, истории и социологии, наоборот, речь
идет скорее о научной интерпретации какого-либо отрезка реальности, причем таких интерпретаций может быть несколько [11. С. 140–141]. Точно так
же перенос присущего какому-либо СТ явления в другой тип текста сопровождается глобальными изменениями переводческих стратегий. Вот что пишет о переводе правовых терминов, функционирующих на пространстве художественного текста, И.И. Чиронова: «…при переходе правовой терминологии из юридических текстов и документов в художественное произведение
частично изменяется функциональная нагрузка термина, что не может не
сказаться на способах его перевода. Вне специального контекста термин не
обязательно должен переводиться с помощью устойчивого эквивалентного
соответствия (как правило, словарного). Терминологические признаки могут
даже мешать функционированию данной лексической единицы в художественном или публицистическом контексте. С другой стороны, полная детерминологизация понятия взможна в ограниченном числе контекстов и не является правилом перевода» [12. С. 543]. Именно тип текста влияет на статус
того или иного языкового явления в разных СТ. Так, например, как справедливо отмечает Н.Д. Голев, «естественное имя, обретшее юридический статус, уже является омонимом своему исходному корреляту» [13. С. 47].
Одновременно с выдвижением на первый план типа текста как детерминанта переводческих действий стало понятно, что создание единой, общей
модели перевода для всех типов текстов проблематично, если не невыполнимо. Возник также вопрос: а какие черты текста обусловливают специфику
его перевода и как, соответственно, должна выглядеть переводоведческая
классификация текстов? Широкую известность получила классификация
текстов К. Райс [14], но в ее основу, как и в основу функциональной типологии видов перевода Кристианы Норд [7], были почему-то положены языковые (речевые) функции, а не текстовые. Вообще, следовало бы сказать, что
достижения теории текста только в незначительной степени используются в
работах по переводоведению. И если в некоторых монографиях тип текста
все же включается в модель перевода, то в большинстве практических пособий или вообще нет никакой «текстовой» методологической базы (а иногда
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Цель перевода, тип текста и текстовые категории как основные переменные модели перевода
43
даже и переводоведческой), или же она представлена совершенно отрывочными, несистемными сведениями. Так, например, в учебном пособии, посвященном техническому переводу [15], только в некоторых частях освещаются проблемы перевода технического текста (перевод интернациональных
слов, правила перевода акронимов, имен собственных, особенности написания чисел, математические выражения и проч.), все остальное представляет
собой сравнительное англо-русское переводоведение (грамматические и лексические несоответствия), причем непонятно, на каком основании в книгу
были включены такие разделы, как «перевод пословиц, поговорок и фразеологических сочетаний», «перевод игры слов» и проч.). А, например, в учебнике В.В. Алимова «Юридический перевод» особенности юридического текста ограничиваются пятью пунктами: юридическая лексика, идиоматические
сочетания, стилистические отклонения от общелитературных норм, латинские слова и выражения и сокращения [16. С. 13–14].
Возвращаясь к проблеме транслатологической классификации текстов,
следует отметить большое количество посвященных данной проблематике
работ польских исследователей: Е. Люкшина, С. Гручи, Ф. Гручи, В. Змарзер, А. Дикель и др.
Ценную транслатологическую классификацию типов текста предлагает
И.С. Алексеева [10. С. 264–265] в зависимости от таких релевантных для
перевода признаков, как вид информации, источник, реципиент и мера переводимости. Автор выделяет тексты научно-учебные, энциклопедические,
документы, объявления, траурные объявления, некрологи, законодательные
тексты, научно-популярные, искусствоведческие и т.д., отмечая при этом,
что в классификации присутствуют далеко не все виды текстов. Так, например, художественные тексты не делятся на прозаические, поэтические, тексты для детей и т.д., что обосновывается тем, что «все художественные тексты, вне зависимости от жанра и вида, обладают одинаковыми характеристиками, выделенными как релевантные признаки в таблице» [10. С. 265]. С
этим положением можно было бы поспорить, так же как и с некоторыми замечаниями, приводимыми при характеристике отдельных типов текстов.
Все грамматические, лексические и стилистические особенности отдельных типов текстов описываются с точки зрения русского языка, а представляются как универсальные, как если бы типы текста не имели национальнокультурной специфики. Мы отметили только одно упоминание о культурно
обусловленных особенностях текста при характеристике газетножурнального информационного текста, ср.: «Традиционно доля разговорной
лексики и устных синтаксических структур в массовой периодике в разных
странах (а значит, и на разных языках) различна. Более академичны и близки
к письменной литературной норме немецкий и русский газетно-журнальные
стили, значительно более свободны английский и особенно американский»
[10. С. 285]. А ведь такого рода национальная специфика характерна практически для всех типов текста, и в ряде стран, в том числе и в Польше, ведутся
активные исследования по выявлению национальных особенностей, например научного дискурса.
Кроме того, автор не отвечает (или отвечает непоследовательно) на один
из важнейших вопросов (ответ на который как раз-таки и предполагает соз-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
Т.В. Синявская-Суйковска
дание транслатологической классификации): как же следует переводить тот
или иной тип текста? Указания для решения конкретных переводческих задач
приводятся в части, посвященной терминологической системе философского
текста, а также при характеристике газетно-журнального текста, причем в случае последнего определение стратегии перевода как сохранения присущей
стилю оригинала идеологии представляется сомнительным или по крайней
мере не соответствующим действительности. Дело в том, что перевод газетной
публицистики практически никогда не предполагает сохранения идеологии (а
тем более таких лексических средств, как клише и фразеологизмы) оригинала:
наоборот, адаптация и политизация (как придание политической окраски чему-либо) повсеместное явление в этом виде перевода.
Таким образом, представляется, что выделение транслатологического
типа текста на основе определенных критериев должно идти в паре с непременным выявлением его национальной специфики. Остается только ответить
на вопрос об упомянутых «определенных критериях», которые, как мы уже
показали, могут быть совершенно разными (от языковых функций до видов
информации и экстралингвистических признаков, таких как источник и реципиент). Эти критерии позволили бы достаточно четко дифференцировать
типы текстов, причем особенно существенной представляется их роль для
выявления типов СТ, а также обоснованного противопоставления СТ художественным и публицистическим текстам. Для выявления типов СТ эта проблема встает особенно остро, поскольку даже сейчас в некоторых работах по
научному переводу не проводится разделения на тексты, например научные
и научно-популярные. Причем иногда по традиции в них включаются и тексты технические (ср. распространенные еще в недавном прошлом термины
«научно-технический текст» и «научно-технический перевод»).
Наиболее распространенным критерием для общеязыкового и транслатологического выделения СТ в качестве одной группы является терминология,
что проявляется, в частности, в подходе ученых-переводоведов к организации материала в монографиях или учебниках по специальному переводу, где
делается акцент на особенностях перевода терминов (научных, юридических, экономических и т.п.) и выявлении языковых соответствий и различий
(см., например, [17]). Следует признать, что, несомненно, термины играют
существенную роль в текстопорождении и текстовосприятии СТ, но СТ – это
не только термины, и ограничение его только этим релевантным признаком
существенно обедняет как общелингвистические, так и переводоведческие
работы. Представляется целесообразным обратиться в конце концов к лингвистике и стилистике текста и именно там поискать ответ на вопрос о критериях выделения типов (не только специальных) текстов. Наше предложение вполне созвучно мнению И.С. Алексеевой о необходимости вывода теории перевода из статистической парадигмы в парадигму текстовую и деятельностную [9], благодаря которому разрозненные «переводческие проблемы» (ограничивающиеся чаще всего лексическими) станут системными в
одном – текстовом – аспекте.
Еще в конце прошлого века выдающийся российский стилист М.Н. Кожина предложила выделять в зависимости от коммуникативных задач общения (текста) функциональные семантико-стилистические категории [18.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Цель перевода, тип текста и текстовые категории как основные переменные модели перевода
45
С. 12–13], представляющие собой функциональную систему языковых
средств различных языковых уровней, выступающих в одной роли и тем самым связанных между собой в отдельных видах текстов на основе выполнения ими единого коммуникативного задания, т.е. связанных функциональностилистически [18. С. 15]. «Стилистически» потому, объясняет далее автор,
«что формирование этой системы средств… и их специализация в определенной функции и употребление в тексте обусловлены целями коммуникации именно в этой сфере» [18. С. 15]. Среди таких речевых (текстовых) категорий М.Н. Кожина выделяет категории акцентности, оценки, авторизации,
гипотетичности, обобщенности и абстрагизации изложения, его объективности, экспрессивности (эмотивности), логичности, лаконичности (компрессированности изложения), стандартизированности и диалогичности. Ср. далее:
«Все они имеют полевую структуру и выражаются разноуровневыми языковыми средствами. Кроме того, в каждом из функциональных стилей состав
средств выражения этих категорий, т.е. «наполнение» центра и периферии, а
следовательно, и частоты употребления соответствующих языковых средств,
а главное – сам характер (содержание) каждой из этих категорий и степень
«насыщенности» ею текста будут различными в каждом из функциональных
стилей (а также в их более частных разновидностях» [18. С. 23]. Что касается
последнего замечания, то представляется, что разным будет и проявление
вышеназванных категорий в различных типах текстов. Они могут и должны
быть положены в основу дифференциации текстов. С точки зрения модели
перевода и инварианта текста именно текстовые категории будут играть решающую роль при установлении последней из предложенных нами в переменных – функции текста – и обусловливать функциональный потенциал тех
или иных текстовых элементов.
Таким образом, следующим шагом на пути исследования типов текстов
представляется изначально гипотетическое выделение текстовых категорий,
релевантных для перевода, описание их реализации в разных типах текстов,
а принимая во внимание наше утверждение об обязательной национальнокультурной направленности переводоведческих исследований, также и сравнение способа реализации этих категорий в исследуемых языках (в данном
случае русском и польском).
Литература
1. Левицкий Р. О принципе функциональной адекватности перевода // Съпоставително
езикознание. IX/1984. Кн. 3. С. 68–77.
2. Lewicki R. Przekład wobec zjawisk podstandardowych. Na materiale polskich przekładów
współczesnej prozy rosyjskiej. Lublin: Wydawnictwo Uniwersytetu Marii Curie-Skłodowskiej, 1986.
221 s.
3. Швейцер А.Д. К проблеме лингвистического изучения процесса перевода // Вопросы
языкознания. 1970. № 4. С. 30–42.
4. Pieńkos J. Przekład i tłumacz we współczesnym świecie. Aspekty lingwistyczne i pozalingwistyczne. Warszawa: Wydawnictwo Naukowe PWN, 1993. 436 s.
5. Hejwowski K. Translation: a Cognitive-Communicative Approach. Olecko: Wydawnictwo
Wszechnicy Mazurskiej, 2004. 311 s.
6. Найда Ю.А. К науке переводить // Вопросы теории перевода в зарубежной лингвистике:
Сб. ст. М.: Международные отношения, 1978. С. 114–136.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
46
Т.В. Синявская-Суйковска
7. Nord Ch. Text in Situations (a functional model for text analysis in translation teaching) // Перевод и лингвистика текста. М., 1994. С. 105–127.
8. Siniawska-Sujkowska T. Adekwatność funkcjonalna przekładu a sygnały meta komunikacyjne.
Na materiale przekładów prozy rosyjskiej XX wieku na język polski. Gdańsk: Wydawnictwo Uniwersytetu Gdańskiego, 2008. 137 s.
9. Алексеева И.С. Современное состояние теории перевода в России (критический обзор) //
Вестн. С.-Петерб. ун-та. Сер. 9. 2008. Вып 1. С. 26–39.
10. Алексеева И.С. Введение в переводоведение. СПб.; М., 2004.
11. Dykiel A. Rodzaje ekwiwalencji przekładowej tekstów specjalistycznych // Języki
specjalistyczne 3. Lingwistyczna identyfikacja tekstów specjalistycznych, Warszawa: Zakład
Graficzny UW, 2003. S. 134–146.
12. Чиронова И.И. Проблема детерминологизации правовых понятий в художественном
переводе // Седьмые Федоровские чтения. Университетское переводоведение. Вып. 7. СПб.,
2006. С. 536–543.
13. Голев Н.Д. О специфике языка права в системе общенародного русского языка и ее
юридического функционирования // Юрислингвистика-5: Юридические аспекты языка и лингвистические аспекты права / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 2004. С. 43–62.
14. Райс К. Классификация текстов и методы перевода // Вопросы теории перевода в зарубежной лингвистике: Сб. ст. М., 1978. С. 202–225.
15. Айзенкоп С.М., Багдасарова Л.В., Васина Н.С., Глущенко И.Н. Учебное пособие по
техническому переводу. Ростов н/Д, 1996.
16. Алимов В.В. Юридический перевод: практический курс. Английский язык. М., 2004.
17. Татаринов В.А. Методология научного перевода: К основаниям теории конвертации.
М., 2007.
18. Кожина М.Н. О функциональных семантико-стилистических категориях в аспекте
коммуникативной теории языка // Разновидности и жанры научной прозы: Лингвостилистические особенности. М., 1989. С. 3–27.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
Филология
№ 4(8)
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УДК 82-343.5
О.Н. Бахтина
ПРОБЛЕМЫ АНАЛИЗА ЖИТИЙНЫХ ТЕКСТОВ РУССКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ (КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ
И КОД КУЛЬТУРЫ)
На материале анализа текста Жития Сергия Радонежского, памятника древнерусской
литературы XV в., показано, что именно герменевтический подход к изучению житийных
произведений позволяет решить проблему несоответствия религиозного по своей направленности текста и чисто литературоведческого инструментария его анализа.
Ключевые слова: историчиская поэтика; агиография; жанр; герменевтика.
Жития как самый распространенный в средневековой литературе жанр
давно привлекают внимание исследователей. Еще В.О. Ключевский в XIX в.
в работе «Древнерусские жития святых как исторический источник» [1]
сформулировал подход к житийным текстам как своеобразному отражению
реальных событий русской истории, что породило значительную исследовательскую традицию [2, 3, 4, 5]. В то же время в результате своих изысканий
выдающийся историк пришел к парадоксальному выводу: в житиях почти
нет исторических фактов. Жития отличаются от биографий Нового времени
как икона отличается от портрета. При этом исследователь подчеркнул, что
жития русских святых представляют нам уникальные сведения об «участии
«нравственной силы» в расчищении места для истории русского народа» [1.
С. 7]. Таким образом, была впервые сформулирована задача особого подхода
к изучению житийных текстов как текстов, свидетельствующих о «нравственной силе» русского народа.
Закономерно, что в литературоведении существует целое направление,
изучающее древнерусские жития. Классической работой по рассмотрению
структуры житийного жанрового канона до сих пор остается исследование
Хр. Лопарева [6], также широко известными медиевистам являются монографии [7, 8, 9]. Много внимания уделяется изучению конкретных памятников житийной традиции и общим вопросам жанра в Отделе древнерусской
литературы Института русской литературы (Пушкинский Дом). Именно
здесь были определены основные подходы и принципы в изучении «агиографического» стиля Древней Руси. Еще в 1964 г. В.П. Адрианова-Перетц
сформулировала задачи изучения житийной литературы: «В ряду актуальных задач, стоящих перед литературоведением, анализ способов изображения действительности в разнообразных жанрах религиозной литературы
должен занять весьма значительное место» [10. С. 42]. Выдающийся ученыймедиевист в обстановке идеологического давления писала: «Само представление наше о кругозоре древнерусского писателя (и читателя) останется односторонним, если мы не будем учитывать и те идейно-художественные
впечатления, какие он получал от жанров, облеченных в религиозную фор-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
О.Н. Бахтина
му» [10. С. 42]. В.П. Адрианова-Перетц в названной статье подвела итог тому, что уже было «наработано» к этому времени «древниками» в изучении
агиографии. Так, ею были отмечены работы И.П. Еремина и Д.С. Лихачева,
В.В. Виноградова.
В статье 1949 г. «Киевская летопись как памятник литературы» И.П. Еремин представил агиографический идеал. По мнению исследователя, автор
летописной повести стремился «устранить все черты его (князя) индивидуального характера: только освобожденный от всего «временного», всего «частного» и «случайного», человек мог стать героем агиографического повествования – обобщенным воплощением добра и зла, «злодейства» или «святости» [11. С. 85]. В этом ученый видит стремление летописца свести все многообразие действительности к некоему «абстрактному идеалу», каким являлся в советское время идеал христианский. Но важно, что агиографический
стиль уже наделялся идеальной природой, здесь формировалась «норма»
христианского поведения, вырабатывались определенные приемы представления нормы жизни настоящего христианина – «умилительная чувствительность», «цветистая, патетическая фразеология», панегиризм и лиризм.
Д.С. Лихачев в монографии 1958 г. «Человек в литературе Древней Руси», оказавшей большое влияние на развитие литературоведческой науки ХХ в.,
«рассмотрел художественное видение человека в древнерусской литературе
и художественные методы его изображения» [12. С. 3]. Этот акцент на художественности древнерусской литературы не случаен. Четкое объяснение
этому мы находим в статье редакционной коллегии к юбилейному тому Трудов отдела древнерусской литературы, посвященному 90-летию академика
Д.С. Лихачева. Авторы статьи пишут: «Когда новая власть «не шутя повела
наступление на старые культурные традиции, на христианство и другие верования, а вместе с ними – на независимую науку, как если бы именно она
служила опорой «религиозному невежеству»… академик А.С. Орлов указал
спасительный путь, который давал легальное прикрытие историкофилологическим исследованиям. Это был путь эстетической критики» [13.
С. 3]. Так возникла идея литературного анализа древнерусских текстов, широко распространенная до сегодняшнего дня в медиевистике. Несомненно, в
науке о литературе в ХХ в. термин «художественность» приобретает расширительное значение. Художественность обнаруживается и в тех культурных
памятниках, которые не являлись произведениями собственно искусства как
эстетического феномена.
В те же годы были отмечены и языковые особенности агиографии, которая основывалась на церковнославянском языке. В.В. Виноградов писал:
«Этот стиль целиком базируется на системе церковнославянского языка и
вместе с тем связан со строго определенными книжно-славянскими формулами изображения действий и переживаний человека, с церковно-книжными
приемами изображения внутренней сущности представителя той или иной
религиозно-моральной категории лица, его внешнего облика и всего уклада
его поведения. Ярлык – агиографический – слишком общ, но в основном
подходящ. Важно лишь изучить вариации и разновидности этого стиля в историческом движении» [14. С. 117]. Таким образом был указан и путь изучения языка агиографических сочинений, но лишь последние десятилетия от-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы анализа житийных текстов русской литературы
49
мечены исследовательским интересом к функционированию языка в житийных текстах [15, 16].
Тем не менее в настоящее время сохраняется взгляд на житие как на исторический источник. Как справедливо пишет В. Лепахин, жития изучаются
для сбора исторических, бытовых данных по «истории колонизации» определенных российских территорий, например Русского Севера, для получения
биографических сведений о жизни святителя, преподобного или благоверного князя, для «реконструкции средневекового мировоззрения». Жития исследуются и в историко-литературном плане. «При этом досконально изучаются
те фрагменты житийного текста, которые идут вразрез с агиографическим
каноном, что позволяет интерпретировать житие как предтечу бытовой повести и даже романа, то есть видят в житиях то, что ведет к современной литературе или что приемлемо с позиций современной эстетики, даже если это
«эстетичное» разрушает житие как жанр» [17. С. 260]. Жития как «литературные памятники» служат материалом для разработки древнерусской эстетики и поэтики древнерусской литературы, но часто это делается без учета
глубокой связи этой литературы с христианской культурой. Литературоведы
рассматривают либо текстологические проблемы истории текста, либо сюжет, композицию и принципы создания образа святого, либо топосы житийных текстов [18–23], что явно недостаточно для понимания произведений
церковной литературы, тесно связанных с литургической практикой, с христианской культурой в целом.
С точки зрения христианства, жития «как литература спасения» призваны духовно преображать человека, поэтому такие тексты нуждаются в особом инструментарии для анализа. На это и должны быть направлены усилия
исторической поэтики как научной дисциплины. Действительно, историческая поэтика сегодня не только исследует генезис некоторых приемов и
принципов словесного творчества, но и «расшифровывает» произведения
других эпох – художественных, религиозных, научных и др., т.е. ставит вопрос об определенном культурном коде [24], который должен знать ученый,
занимающийся культурной интерпретацией [25] произведения другой исторической эпохи.
Задача правильного прочтения житийного текста ставит перед исследователем проблему «воссоздания» мира Древней Руси в современных нам категориях и понятиях, хотя картина жизни древнего мира принципиально отличается от нашего миропонимания, что, в свою очередь, диктует поиск нового способа интерпретации текстов прошлых эпох, опирающегося на авторские, а не на исследовательские представления о мире. Сегодня этот подход
называется собственно герменевтическим подходом.
Конкретную методику герменевтического анализа текстов разработал
Х.-Г. Гадамер. Чем принципиально отличается герменевтический подход от
позитивистского, так это тем, что исследователя интересует не точный перевод языка текста, а концепт смысла. Речь идет о выявлении в текстах прошлых эпох новых уровней информации, до сих пор еще не бывших предметом внимания ученых. Для этого необходимо «описать «грамматику и морфологию» языка культуры, которую использовал автор текста, определить
логику, согласно которой строился текст, установить ТИП информации, за-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
О.Н. Бахтина
ложенной в тексте. Это возможно, как считают гуманитарии нашего времени, через методику выявления и содержательного наполнения КОНЦЕПТОВ. Концепты, или основные понятия, русской культуры устойчивы и постоянны, «сама духовная культура всякого общества состоит в значительной
степени в операциях с этими концептами» [26. С. 7; 27, 28]. Таким образом,
главная задача, стоящая перед современным исследователем словесной
культуры прошлого, – это понять цель написания текста и через основные
концепты национальной культуры определить ту информацию, которую хотел оставить автор и которую пытается воспринять сегодняшний читатель и
исследователь. До недавнего времени понимание текста прошлых эпох превращалось в пересказ, сопровождавшийся некоторыми концептуальными
соображениями ученого, но сегодня подвергается сомнению сама идея полного тождества мышления и объяснения мира человека Средневековья и современного человека.
Можно привести несколько примеров современного анализа житийных
текстов. В работе А.В. Александрова «Образный мир агиографической словесности» выделяется особый макротекст – «жития святых», являющийся
органической частью литературы Киевской Руси. Автор пишет: «В изучении
образа человека в житии святого необходимо исходить из того, что он возникает на пересечении семантических полей двух видов – «обобщения и
факта», которые легко обнаружить в образной системе любого жития» [21.
С. 5]. При этом в обобщении различается «некая каноническая религиозная
идея или моральная сентенция, которая и реализуется на уровне поведения
персонажа, в сюжете произведения, авторском облике» и т.д. Кроме того, в
каждом житии есть «лица и события Священной истории», которые образуют «символический образный ряд», состоящий из литературных персонажей.
Именно эти персонажи «своей вненаходимостью репрезентируют «инобытие», сопричастное реальной жизни». И третьим проявлением «общего» элемента в житийном тексте, считает А.В. Александров, является отражение в
литературном произведении обрядов, архетипов, мифологических мотивов и
комплексов коллективного бессознательного, которые отождествляют явления природной и духовной жизни. Наличие символического плана в житиях,
как и в других произведениях христианского искусства, несомненно. Но следующее наблюдение исследователя вызывает ряд вопросов. «Связь между
символическим образным рядом и биографией святого характеризуется не
императивностью, а скорее ассоциативностью и необязательностью. Именно
она открывает возможности для развития авторской индивидуальности и
привносит в его ремесло творческую струю» [21. С. 6].
Эти размышления исследователя, конечно, отражают специфику житийных произведений, но лишь отчасти, не прояснено главное: для чего и как
писались жития. Есть ли образная система в житийных текстах, как в текстах
литературы Нового времени, можно ли говорить о литературных персонажах
в отношении древнерусской литературы, в которой, как известно, не было
художественного вымысла? Как следует понимать слова о необязательности
связи между символическим образным рядом и биографией святого? Эти и
другие вопросы возникают в связи с тем, что язык научного дискурса не соответствует материалу исследования. По мысли А.В. Александрова, в образе
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы анализа житийных текстов русской литературы
51
человека житийного произведения можно выделить четыре слоя интерпретационного толкования: исторический, дидактико-аллегорический, символический и мифопоэтический. С этим можно согласиться, но как через эти интерпретации уловить, объяснить и понять, что такое святость, почему агиография есть «святопись»? В опубликованных материалах к спецкурсу «Поэтика житийной литературы Киевской Руси» А.В. Александров обращается к
сюжетным мотивам Жития Феодосия Печерского, идее духовного совершенствования человека в житийной литературе названного периода, к поэтике
имен святых в ранней древнерусской агиографии, чтобы объяснить особенности построения образа святого в «агиографической прозе». На примере
анализа имен таких святых, как Феодосий Печерский, Авраамий Смоленский
и др., делается убедительный вывод о связи имени святого с лексическим
контекстом, показывается, как происходит сакрализация имени, обожение
святого, установление мистических связей между святым и географическим
пространством, где он совершал свой духовный подвиг. В целом работа
представляет собой яркий пример применения современного литературоведческого инструментария для анализа житийных произведений и в то же время некоторого «сопротивления» исследуемых текстов.
Монография С.В. Минеевой «Проблемы комплексного анализа древнерусского агиографического текста (на примере Жития преп. Зосимы и Савватия Соловецких)» [22] посвящена проблемам комплексного анализа древнерусских житий. Комплексный анализ, по мнению исследовательницы, заключается в «воссоздании полной литературной истории» произведения
древнерусской литературы. Изучив текстологию 360 списков Жития Зосимы
и Сааватия Соловецких, С.В. Минеева приходит к «новой концепции истории текста» этого популярнейшего памятника литературы Древней Руси.
Под литературоведческим анализом в данной работе традиционно понимается жанровый подход для выявления содержательных и стилистических особенностей текста в «их единстве». С другой стороны, исследовательница
пишет о том, что жития являются церковным жанром, который изначально
возник для «удовлетворения потребностей церкви и христианского общества». Совершенно верно замечено, что агиография призвана была воплотить в
литературе христианское учение об идеальном человеке, святом подвижнике. Главные содержательные черты житийного жанра составляют «развитое
христианской антропологией учение «об образе и подобии Божием» и закрепившиеся в теории и практике христианского аскетизма представления о
путях достижения этого идеала» [22. С. 11]. Но неясно, на основании чего
делается вывод о «более человечной» и «более обмирщенной» русской святости, отразившейся в преподобническом житии, ведь не было дано общего
понятия о том, что есть святость. В заключении делается вывод о необходимости комплексного подхода в изучении древнерусских текстов, который и
позволяет подготовить научное издание. Научное издание сохранившихся
списков памятника, несомненно, поможет представить литературную историю текста, но не позволит в полной мере адекватно понять произведение
другой культуры и другого исторического времени.
В Методических указаниях к практическим занятиям по курсу древнерусской литературы сыктывкарских исследователей «Древнерусская литера-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
О.Н. Бахтина
тура. Летописание и агиография Киевской Руси» [23] предлагаются традиционные вопросы и задания: «В какой мере Нестор в Житии Феодосия удовлетворил все требования агиографического стиля изображения святого и выдержал традиционную сюжетную схему житийного повествования? В чем
состоит художественное своеобразие написанного Нестором жития? Что нового и необычного вносит в агиографический образ Феодосия рассказ о его
вмешательстве в междукняжескую распрю? Какие отнюдь не агиографические качества проявляет в Феодосии этот эпизод? Какие идейнохудожественные задачи помогло решить Нестору новеллистическое построение второй части жития?» [23. С. 15–16].
Т.Ф. Волкова в статье «Принципы анализа произведений древнерусской
агиографии» обращает внимание студентов на то, что «правильное осмысление и оценка любого агиографического текста невозможны без понимания
особенностей художественного метода, которым пользовались средневековые агиографы. Метод этот основан на двух главных принципах повествования: последовательной идеализации героев и абстрагировании» [23. С. 20].
Кроме того, отмечает исследовательница, было стремление к конкретным
фактам. Столкновение абстрагирования с конкретизацией вело к разрушению агиографического канона. Автор статьи обнаруживает в житиях элементы беллетристики, «разнообразные приключения героев». Все это, по мнению автора методических рекомендаций, способствовало разработке новых
приемов изображения душевной жизни человека, обогащало «сюжетнокомпозиционный опыт литературы». В таком случае не остается места для
уяснения специфики житийных текстов как текстов христианской культуры.
В определении агиографии как жизнеописания святого делается акцент на
описании жизни, а не на святости. Категория святости вообще не рассматривается, а главной целью анализа становится проникновение в «тайну художественного своеобразия» агиографических сочинений.
Приведенные примеры анализа житийных текстов современными литературоведами свидетельствуют о том, что эти тексты воспринимаются как
литературное явление без учета их религиозной специфики.
Сравнительно недавно был заявлен новый подход к лингвоантропологическому анализу образов святых. Показательно появление таких работ, как
диссертация В.П. Завальникова «Языковой образ святого в древнерусской
агиографии (Проблематика взаимной обусловленности лингвистического и
экстралингвистического содержания языкового образа человека в определенной социокультурной ситуации)» (2003) [29], в которой была поставлена
цель описать языковой образ человека на материале древнерусских текстов о
святых и представить это как «когнитивно-семантическую лингвоантропологическую модель с учетом своеобразия содержания и назначения житийных
текстов». Главным функциональным понятием в работе стало понятие «языковой аксиологической доминанты» и были выделены следующие языковые
доминанты: «вера в Бога и страх перед ним, аскеза, мудрость, духовное совершенствование, ответственность перед Богом» и др. Все это связано с особой «ментально-аксиологической картиной мира», которая предстает перед
читателем и слушателем в житийных текстах. Эта картина мира характеризуется контрастными ценностными характеристиками: земное – небесное,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы анализа житийных текстов русской литературы
53
греховное – праведное, материальное – духовное, истинное – ложное и др.,
что обусловливает своеобразие описания жизни и подвижничества святых в
древнерусской агиографии.
Подобного плана и работа Н.С. Ковалева «Древнерусский литературный
текст: проблемы исследования смысловой структуры и эволюции в аспекте
категории оценки» [30], где автор доказывает «сопряженность этических
норм и оценки» при создании канонических текстов древнерусской литературы, отсюда именно аксиологические концепты выдвигаются на первый
план в процессе текстообразования в литературе Древней Руси. Для древнерусского книжника существовала система нормативно-книжных текстов
(Священное Писание и сочинения Отцов Церкви), которые были образцом и
которые базировались на универсальных понятиях «добро» – «зло». Все последующие тексты христианской словесной традиции моделировались по
этому же принципу, они имели «заданный смысл», определенный набор
концептов. Задача исследователя – найти способ адекватного определения
концептуализации действительности, например, в таких произведениях
древнерусской литературы, как жития.
Несомненно, идя от византийской традиции, авторы агиографических
текстов утверждали мысль о «совершенстве Бога» и «несовершенстве человека». Бог отождествлялся с концептами Благо, Любовь, Слово, Разум, Истина и т.д. Богу противостоял Дьявол, с которым связывается концепт Зла,
темных сил, противостояния Богу и т.д. Автор текста подчеркивает свое несовершенство по сравнению с совершенством святого аскета, который также
воплощает Истину, Волю, Разум, Совершенство. Именно эти параметры являются смыслообразующими факторами текстов христианской литературы.
Адресат жития должен следовать заветам Евангелия и через веру устремляться к духовному совершенствованию как единственному средству спасения живой души.
Древнерусский текст, в данном случае житие святого, имеет ряд установок, сближающих его с нормативно книжными текстами, в то же время он
содержит и элементы коммуникативной ситуации, т.е. он устремлен к решению задач воспитания социума и каждого человека определенной культуры.
Автор жития должен воплотить Истину явными свидетельствами, представленными в текстах-образцах, опорными в моделировании заданного смысла,
и в фактах самой реальности жизни, которые также должны быть интерпретированы в соответствии с заданием. Каждый новый текст о святом должен
был подтвердить единственно правильный путь к Богу. Как видим, лингвисты в большей степени, чем литературоведы, обращаются к проявлению
смысла житийного текста в связи с породившей его христианской культурой.
Итак, восприятие и анализ русских житий представляет собой «встречу
сознания» современного человека с «умным деланием» древней аскезы, мистическим опытом духовных практик православия. Возникает вопрос, как
понять этот опыт, как вступить в диалог с текстом, как описать научным
языком полученные наблюдения и выводы?
По мнению С.С. Хоружего, современным гуманитариям необходимо
прежде всего осмыслить восточнохристианский (православный) дискурс в
универсуме европейского разума [ 31. С. 10 и др.]. Сегодня восточнохристи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
О.Н. Бахтина
анский дискурс понимается как патристико-аскетическое мышление, отразившееся в сочинениях Отцов Церкви, житиях святых, патериках и т.д. и
имееющее прежде всего установку обожения человека. Как справедливо пишет исследователь, в русской мыслительной традиции в силу ряда причин
сложилось так, что язык теоретического мышления, язык понятий не был
востребован из восточнохристианского дискурса, хотя был развит в патристическом и паламитском богословии и в аскетической антропологии, а заимствован из западной интеллектуальной традиции, причем заимствования
оказывались частичными и не согласованными [31. С. 13]. В связи с этим и
возникла ситуация невозможности адекватно описать современным научным
языком православный духовный опыт, отразившийся в произведениях древнерусской литературы, в том числе и в житиях.
Православие трактует обожение как актуальную онтологическую трансформацию, “превосхождение” человеческой природы, которое заключается в
соединении человеческих энергий с Божественными энергиями (Благодатью) – именно последнее и преображает человека духовно. Процесс духовной практики в православии начинается с ПОКАЯНИЯ или ДУХОВНЫХ
ВРАТ. Покаяние – сильнейшее эмоционально-аффективное состояние, которое резко ломает привычные стереотипы поведения, естественные законы и
означает начало иного способа существования человека. В христианской
литературе выработан ряд особых покаянных состояний сознания: страх Божий, память смертная, сокрушение, духовный плач, дар слезный и т.д.
В мистическом опыте на антропологической границе (термин С.С. Хоружего) происходит трансформация средств и способов восприятия мира,
возникают перцептивные феномены, в традиции древнерусской житийной
литературы это называется ОТВЕРЗАНИЕМ ЧУВСТВ. Православная мистика называет эти чувства “умными” или духовными, они “отверзаются” у человека под действием благодати (например, апостолы увидели Фаворский
свет, только “приобретя сверхприродное чувствие”). Согласно исихастской
концепции обожения как конечной цели человеческого существования в результате воздействия Божественной энергии (Благодати) на человека происходит “событие трансцендирования”, человек преображается, претворяется в
новую природу, возникает новый образ бытия, новые ум и тело, новые чувства и способы восприятия мира, хотя они связаны с естественными чувствами, но являют собой сверхприродные модальности. Происходит
ПРЕМЕНА сознания, возникает внутренний слух и внутреннее зрение, поскольку Богообщение осуществляется иными способами, и эти новые средства восприятия можно приобрести в результате духовной практики, которая
есть ПОДВИГ.
Основные ступени ПОДВИГА суть таковы: ПОКАЯНИЕ – БОРЬБА СО
СТРАСТЯМИ – ИСИХИЯ – СВЕДЕНИЕ УМА В СЕРДЦЕ – НЕПРЕСТАННАЯ МОЛИТВА ИИСУСОВА – БЕССТРАСТИЕ – СОЗЕРЦАНИЕ
НЕТВАРНОГО СВЕТА – ПРЕОБРАЖЕНИЕ И ОБОЖЕНИЕ. Каждой ступени этого пути соответствует определенный тип связи различных человеческих энергий – “энергийный образ” человека, что имеет свою динамическую
структуру деятельности сознания. Каждая ступень, в свою очередь, имеет
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы анализа житийных текстов русской литературы
55
особую психологическую проблематику, и традиция аскетических текстов
дает обширный материал опытного пережитого знания [31. С. 22–186].
Задача филологического анализа аскетических и житийных произведений состоит в том, чтобы вычленить в этом материале опыт, описанный соответствующим ему языком, и жанровый канон, который облегчает восприятие сложнейших смыслов, заложенных в этих текстах.
Итак, жития – самая значительная часть христианской литературы. Житийный жанр обладает своими особенностями строения текста, структурными и содержательными. Житийные произведения пишутся по определенным
канонам, имеют множество стандартных мотивов и сюжетов, приемов, типичных схем в построении текста, и это связано с определенными целями, с
особым назначением текстов о святых людях.
В качестве примера можно привести текст Жития Сергия Радонежского,
написанного выдающимся книжником XIV в. Епифанием Премудрым [33.
С. 211–220, 330–336]. В это время наблюдается возрождение исихастского
движения на Руси. С.С. Хоружий в специальной работе «Подвиг или органон. Организация и герменевтика опыта в исихастской традиции» [31.
С. 187–350] обращает внимание на то, что в аскетическом опыте реализуется
особая антропологическая модель. Исихазм представляет мистическое опытное знание – чудеса, видения, явления и т.д. В таком случае привычные нам
парадигмы и концептуальный аппарат науки оказываются непригодны, и
современное гуманитарное исследование должно выработать новый сообразный этому материалу дискурс через «расположенное общение и участное
мышление». Исихастский опыт начиная с IV в. описан в трудах Макария
Египетского, Максима Исповедника, в XIV в. – Григорием Паламой. С XVIII в.
началось русское возрождение исихазма: труды Паисия Величковского, Серафима Саровского, Тихона Задонского и др. В наше время были написаны
сочинения Софрония Афонского. Это аскетическая литература с соответствующим стилем и жанровой системой. Что касается житий, то при всей близости к аскетической традиции (житийный текст также рассчитан на жизненное воздействие, на установление живой связи между читателем и святым-аскетом) это другой жанр. Если аскетический рассказ – живой, личный
рассказ о добытом опыте, автор и герой тут одно лицо и читатель с ним
вступает в диалог, то в житиях автор-агиограф демонстрирует читателю законченный образец, фигуру святого, ко времени рассказа уже усопшего и
отделенного от читателя втройне: святостью, своей кончиной, посредничеством рассказчика, автора жития. Тем не менее святой подвижник заключает в
себе тот же аскетический опыт, но переданный не непосредственно самим
святым, а опосредованно, хотя и в житиях есть фрагменты текста, в которых
прямо фиксируется мистический опыт подвижника. Согласно сегодняшним
определениям, святой – это человек, причастный Богу, обоженный, преображенный под действием Благодати Божией. В таком человеке восстановлена его первоначальная, не поврежденная грехом природа. В святом произошло воссоединение человека с Богом. Это, согласно христианскому учению, возможно только через Христа, через принятие Христом человеческой
природы. Человек, следующий во всем Христу, соучаствует в Божестве по
благодати и становится святым.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
О.Н. Бахтина
Учение о святости в таком случае должно продемонстрировать преодоление противостояния вещественного и духовного, тварного и нетварного,
смертного и бессмертного в аскетическом подвиге святого. Святые являются
одновременно тварными существами, как и все земные люди, и приобщенными через Благодать к нетварному Божеству. Благодать осуществляется
через проникновение Божественных энергий в человеческую природу. В результате этого проникновения и возникает святость.
Понятие подвига в христианской аскезе достаточно сложно. Это одновременно и процесс деятельности, и определенная установка сознания человека, которая порождает аскетический подвиг. Человек устремлен к Богу,
ради этого он преодолевает естество. Начальные элементы его установки:
Спасение, Молитва, Любовь – помогают ему в этом. Цель аскетического
подвига состоит в обожении, в претворении земной, греховной природы человека в божественную. «Всякий реально проходящий путь Подвига есть, по
определению, подвижник». Этот путь предполагает отвержение «мирской
стихии», обычного и общепринятого уклада жизненных правил, целей и ценностей, всего образа мыслей и строя сознания. Путь подвижника, даже если он
не монах, все равно исключение, нечто радикально отличное от пути всех.
Житие Сергия Радонежского посвящено выдающемуся общественнополитическому деятелю Руси второй половины XIV в. и великому русскому
святому, основателю и игумену подмосковного Троицкого монастыря (впоследствии Троице-Сергиева лавра). Древнейшая редакция Жития Сергия была создана его современником Епифанием Премудрым через 26 лет после
смерти святого, т.е. в 1417–1418 гг. [32. С. 330]. Епифаний писал текст на
основании собранных им в течение 20 лет документальных данных, своих
воспоминаний и рассказов очевидцев. Кроме того, он прекрасно знал святоотеческую литературу, византийские и русские агиографические сочинения.
Как считают исследователи, епифаниевская редакция Жития заканчивалась
описанием смерти Сергия. Н.Ф. Дробленкова, автор словарной статьи об
этом памятнике, отмечает, что это ценный исторический источник, в то же
время им нужно пользоваться с осторожностью, потому что в тексте «органически слиты исторические и легендарные сведения» [32. С. 331].
Древнейшая Епифаниевская редакция не сохранилась в полном виде, во
второй половине XV в. она была переработана другим выдающимся книжником эпохи Пахомием Логофетом (Сербом). Он, вероятно, выполнял официальный заказ в связи с обретением мощей Сергия и канонизацией святого приспособить Житие к церковной службе. Пахомий создал службу Сергию, Канон с акафистом и Похвальное слово. Литературная история разных
редакций Жития Сергия Радонежского очень сложна и до сих пор полностью не изучена.
Ярким примером современного анализа житийного текста о Сергии является раздел в исследовании В.Н. Топорова «Святость и святые в русской
духовной культуре». В.Н. Топоров подчеркивает, что его тема – святые и
святость, поэтому «Сергий Радонежский интересует здесь нас именно как
носитель той особой духовной силы, которая называется святостью», – пишет он [15. Т. 2. С. 538]. Но проявить себя эта сила может только в земной
жизни человека. Поэтому исследователь рассматривает прежде всего такие
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы анализа житийных текстов русской литературы
57
темы, как Сергий и церковь, Сергий и государство, Сергий и мирская власть,
Сергий и русская история. Именно в этих «проективных пространствах» святость и обнаруживает себя, хотя и в ограниченном масштабе. Приступая к
анализу текста Жития Сергия, В.Н. Топоров отмечает тип святости, явленный Сергием. Церковь называет его преподобным. Преподобный, подобно
Христу, своей святой жизнью открывает новые возможности пребывания
человека на земле, спасения своей души. Это прежде всего отмечается в заголовке. «Житие преподобного и богоносного отца нашего, игумена Сергия
чюдотворца, списано бысть от прhмудрейшаго Епифания».
По мнению многих исследователей, XIV в. был особым временем, «золотым веком русской святости». В.Н. Топоров видит свою задачу в «восстановлении подлинного, с все углубляющейся перспективой, образа Сергия».
В связи с этим особое значение приобретает «проблема источника наших
знаний» о Сергии Радонежском, а главное – правильного понимания такого
своеобразного источника, как Житие. Исследователь обращает внимание на
специфику Жития как основы для «реконструкции образа святого», а также
на высокую степень художественности текста жития. Вслед за Н.Ф. Дробленковой он пишет об исторической ненадежности многих сведений, потому
что часто исторические и легендарные сведения «органически слиты». Но,
видимо, иначе и не могло быть. В житийных текстах мы имеем дело с информацией другого рода, обращенной не только и не столько к нашему разуму, сколько к нашему сердцу. Задача жития в том, чтобы каждый человек
мог испытать на себе «действие того света», который исходил от Сергия.
Таким образом, можно сказать, что В.Н. Топоров задает основные параметры современного анализа житийного текста: исследование «художественности» древнерусского житийного произведения, исторической достоверности
материала и выявление в Житии Сергия особой духовной силы.
Начало текста представляет прославление Бога в традициях стиля «плетение словес». «Слава Богу о всемь и всячьскых ради, о них же всегда прославляется великое и трисвятое имя, еже и присно прославляемо есть! Слава
Богу вышнему, иже въ троици славимому… Слава показавшему нам житие
мужа свята и старца духовна! Вhсть бо Господь славити славящая его и благославляти благословящая его, еже и присно прославляет своя угодникы,
славящая его житиемъ чистым и богоугодным и добродhтельным» [33.
С. 256]. Именно слово «слава» становится главным, внимание читателя и
слушателя фиксируется на этом слове, которое повторяется несколько раз,
создавая особый эмоциональный настрой. Следующая фраза представляет
благодарение Богу. «Благодарим Бога за премногу его благость… еже дарова
намъ такова старца свята, глаголю же господина преподобнаго Сергия в земли нашей Русскhй…» [33. С. 256].
Так в первых строках текста задается иерархия смысловых структур.
Главный концепт жития – Бог, его славит автор. Бог показал житие святого
мужа, он даровал Русской земле преподобного Сергия. Таким образом, появляется вторая фигура житийного текста, во многом близкая Богу, это святой
муж, преподобный Сергий. А далее по закону строения жития возникает образ автора – грешного, земного человека, «аз, окаянный, вседръзый». Как
уже отмечалось выше, главная проблема житийных произведений – это про-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
О.Н. Бахтина
тивопоставление всесовершенного Бога и несовершенного человека, который должен стремиться к Богу для спасения своей живой души. «С точки
зрения автора житий, достойно описания только идеальное, святое, а значит,
вечное. Вечно лишь «деяние» подвижника, т.е. то, что делает его святым. О
святом и писать нужно особенным образом» [34. С. 205].
О.Ф. Коновалова объясняет и причину того, что автор жития везде говорит о своем ничтожестве, о своем неумении писать, о бессилии человеческого слова вообще. «Унижая себя, сводя на нет свою роль в написании жития,
автор стремится тем самым подчеркнуть невыразимость всего того, что служит предметом его писаний и одновременно как можно больше возвысить
святого» [34. С. 206]. Епифаний обращает внимание читателя на то, что «некая сила заставляет его писать, по его представлению, «вечное» само прорывается сквозь «земное». «И наиде ми желание несыто еже како и коим образом начяти писати, акы от много мало, еже о житии преподобнаго старца [33.
С. 258]. Отсюда следует, что рукой агиографа водит сам Бог, и становится
понятен перевод слова агиография как «святопись».
Во вступлении автор подчеркивает мысль о воспитательном значении
житийных текстов. «Аще ми будет писано, и сие нhкто слышавъ, поревнуетъ въслhд житиа его ходити и от сего приимет ползу» [33. С. 258]. Далее
приводятся в доказательство слова Василия Великого и делается вывод:
«Виждь, яко велит житиа святых писати не токмо на харатиах, но и на своем
сердци полъзы ради, а не скрывати и не таити» [33. С. 258]. Так автор оправдывает свое стремление и желание написать житие Сергия, призывая на помощь Бога, Пречистую его Матерь, святых старцев и самого Сергия. «Житие
святого – это не столько описание его жизни (биография), сколько описание
его пути к спасению… того пути в Царствие Небесное, который проложен
данным святым» [35. С. 10]. Это требует особых принципов анализа агиографического сочинения.
Остановимся на нескольких эпизодах Жития Сергия. Более подробный
анализ содержится в другой работе [36]. Во-первых, чудесное рождение как
свидетельство его богоизбранничества. В тексте Епифания отчетливо видно,
как создается «силовое поле чуда». Мария, мать Сергия, вошла в церковь во
время пения литургии. «Абие внезапу младенець начят въпити въ утробе
матернh, яко же и многым от такового провозглашениа ужаснутися о
преславнhмь чюдеси, бывающемъ о младенци семъ». Далее следует драматическая сценка, когда жены ищут спрятанного младенца у Марии за пазухой и в разных уголках храма и спрашивают Марию, которая со слезами испуга говорит о том, что младенец есть в ее утробе. И только священник Михаил, знаток Священного Писания, успокоил родителей, сказав им, что их
ребенок сосуд, избранный Богом, что он обитель и служитель Святыя Троицы. «Еже и бысть», делает вывод Епифаний вместе с читателем. Агиографу
важно убедить читателя в УДИВИТЕЛЬНОСТИ всего того, что происходит с
младенцем, начиная с материнской утробы. Для следующего обширного
фрагмента текста ключевым становится слово с корнем ДИВ- (о чем пишет
В.Н. Топоров), а затем, поскольку младенец трижды прокричал в утробе матери, актуализируется идея Троицы и троичности. «Паки ему достоит
ЧЮДИТСЯ, что ради не провъзласи единицею или дважды, но паче
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы анализа житийных текстов русской литературы
59
ТРЕТИЦЕЮ, яко да явится ученикъ СВЯТЫЯ ТРОИЦА, понеже убо тричисленное число паче инех прочих числь БОЛШИ ЕСТЬ ЗЪЛО ЧТОМО,
везде бо троечисленное число добру начало и вина, яко же глаголю» [33.
С. 272]. В этом Епифаний видит знамение о будущей судьбе Сергия, создателя монастыря во имя Пресвятой Троицы.
Следующий эпизод связан с чудом обретения грамоты. Грамота и книжная премудрость не давалась Сергию, и он втайне со слезами молился Богу.
Соответствующая главка в Житии называется «Яко от Бога дасться ему
книжный разум, а не от человек». И снова Епифаний делает вывод «еже и
бысть». В этом проявляется и средневековый провиденциализм, и задание
житийного текста в целом. Подробно рассказывается, как это произошло.
Отец послал Варфоломея искать не вернувшихся домой лошадей, а мальчик
нашел молящегося под деревом святого старца, который и дал ему кусочек
просфоры. «Се тебе дается знаме благодати Божиа и разума Святого Писаниа». Это было первое посвящение его и явление того типа святости, в котором жизнь во Христе и страстная тяга к духовному знанию органично сочетаются друг с другом. Кроме того, возникает широкий библейский контекст,
который позволяет увидеть в бытовом эпизоде глубокий символический
смысл. Известно, что кони, упоминаемые в Апокалипсисе, предполагают
ангелов Господних. Вслед за исследователями отметим, что в композициях
народных вышивок кони и всадники, часто держащие в руках ветви деревьев, также означают ангелов. Ветка в христианской символике – это знак благовещения. Руки всадников могут быть подняты в молитве, а из их голов
произрастать семисвечники [37, 38]. Отметим также, что в текстах канонических молитв православных богослужений, совершаемых в храмах, под образом коней подразумеваются апостолы и говорится о том, что Господь держит в своих руках поводья1. Можно сделать вывод, что перед нами характерный переход текста бытового эпизода в символический план, представляющий Промысел Божий.
В конце жизни Сергий удостаивается особенно высоких откровений, и
главное – ПОСЕЩЕНИЕ БОГОМАТЕРЬЮ Сергиева монастыря. Она сказала
ему о своем будущем заступничестве и стала невидима. Сергий некоторое
время пребывал в смятении ума со страхом и трепетом великим, что является показателем «непрелести». Присутствующие при видении ученики упали,
как мертвые, затем, придя в себя, дивились, не смея ни спрашивать, ни говорить. Этот эпизод трудно прокомментировать современному исследователю.
В.Н. Топоров замечает, что существует «Сергиева тайна», раскрыть которую не позволяют ни Житие Епифания, ни другие письменные тексты,
сообщающие о нем. Тайна есть, и, кажется, преграда имеет провиденциальный характер. Причина неумения представить подлинного Сергия в чем-то
ином, а именно в «рационалистическом бессилии». «Худой и растленный ум
не позволяет приблизиться к истине», – пишет Епифаний. Но, вероятно, дело
1
Благодарю Д. Крапчунова за то, что обратил мое внимание на это обстоятельство, а также О.Ю. Тимонину за предоставленную возможность познакомиться с ее работами «Образы
русской народной вышивки в свете христианской культуры» и «Прообразовательное значение
птиц в древнерусском народном искусстве», сданными в печать.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
О.Н. Бахтина
в самой стратегии поиска, в методе. В.В. Бибихин в предисловии к изданию
трудов Григория Паламы отмечает, что у нас нет шанса встретиться с истиной, потому что у «истины» свой метод. «Наше» слово не в состоянии не
только «ухватить» тайну, но даже и приблизиться к ней. Необходимо «уступление себя миру» с тем, чтобы услышать его голос, его смысл, его истину.
В противном случае сакральный текст оказывается закрыт и исследователь
скользит по поверхности, не попадая в глубину смысла.
Таким образом, для анализа житий русских святых необходимо овладеть
православным дискурсом, понять, насколько это возможно, религиозный
опыт, отразившийся в житийном тексте, исследовать концептуальный строй
языка памятника, выработать соответствующую научную терминологию
описания результатов анализа.
Литература
1. Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871.
2. Яхонтов И. Жития святых северно-русских подвижников Поморского края как исторический источник. Казань, 1881.
3. Васильев В. История канонизации русских святых. М., 1893.
4. Серебрянский Н.И. Очерки по истории монастырской жизни в Псковской земле // Чтения в Обществе истории и древностей российских. М., 1908. Кн. 3, 4.
5. Белов М.И. Северно-русские жития святых как источник по истории древнего поморского мореплавания // ТОДРЛ. 1958. Т. 14. С. 234–240.
6. Лопарев Хр. Византийские жития святых VIII–IX вв. // Византийский временник
(1910). СПб., 1911. Т. 17.
7. Кадлубовский А.П. Очерки по истории древнерусской литературы житий святых. Варшава, 1902.
8. Голубинский Е.С. История канонизации святых в русской церкви. М., 1903.
9. Яблонский В. Пахомий Серб и его агиографические писания. СПб., 1908.
10. Адрианова-Перетц В.П. Задачи изучения «агиографического стиля» Древней Руси //
ТОДРЛ. 1964. Т. 20.
11. Еремин И.П. Киевская летопись как памятник литературы // ТОДРЛ. 1949. Т. 7.
12. Лихачев Д.С. Человек в литературе Древней Руси. // Лихачев Д.С. Избранные работы:
В 3 т. Л., 1987. Т. 3.
13. ТОДРЛ. СПб., 1997. Т. 50.
14. Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М., 1959.
15. Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре. М., 1995. Т. 1; 1998. Т. 2.
16. Колесов В.В. Древняя Русь: наследие в слове. Кн. 2: Добро и Зло. СПб., 2001.
17. Лепахин В. Икона и иконичность. СПб., 2002.
18. Лопарев Х.М. Греческие жития святых VIII–IX вв. Пг., 1914.
19. Дмитриев Л.А. Житийные повести русского Севера как памятники литературы XIII–
XVII вв. Л., 1973.
20. Руди Т.Р. О композиции и топике «Жития Юлиании Лазаревской» // ТОДРЛ. 1997.
Т. 50. С. 133–143.
21. Александров А.В. Образный мир агиографической словесности. Одесса, 1997.
22. Минеева С.В. Проблемы комплексного анализа древнерусского агиографического текста (на примере Жития преп. Зосимы и Савватия Соловецких. Курган, 1999.
23. Древнерусская литература: Летописание и агиография Киевской Руси. Ч. 1: Методические указания к практическим занятиям. Сыктывкар, 2000.
24. Историческая поэтика: Итоги и перспективы изучения. М., 1986.
25. Гирц К. Интерпретация культур. М., 2004.
26. Степанов Ю.С. Словарь русской культуры: Опыт исследования. М., 1997.
27. Горский А.А. «Всего еси исполнена земля русская…»: Личности и ментальность русского средневековья. М., 2001.
28. Шмелев А.Д. Русская языковая модель мира: Материалы к словарю. М., 2002.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы анализа житийных текстов русской литературы
61
29. Завальников В.П. Языковой образ святого в древнерусской агиографии (проблематика
взаимной обусловленности лингвистического и экстралингвистического содержания языкового
образа человека в определенной социокультурной ситуации): Автореф. дис. … канд. филол.
наук. Омск, 2003.
30. Ковалев Н.С. Древнерусский литературный текст: проблемы исследования смысловой
структуры и эволюции в аспекте категории оценки. Волгоград, 1997.
31. Хоружий С.С. Аналитический Словарь Исихастской Антропологии; Подвиг или органон. Организация и герменевтика опыта в исихастской традиции // Хоружий С.С. К феноменологии аскезы. М., 1998.
32. Дробленкова Н.Ф., Прохоров Г.М. Епифаний Премудрый; Дробленкова Н.Ф. Житие
Сергия Радонежского // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2 (вторая половина XIV – XVI в.). Ч. 1: А–К. Л., 1988.
33. Памятники литературы Древней Руси. XIV – середина XV века. М., 1981.
34. Коновалова О.Ф. К вопросу о литературной позиции писателя XIVв. // ТОДРЛ. 1958. Т. 14.
35. Живов В.М. Святость: Краткий словарь агиографических терминов. М., 1994.
36. Бахтина О.Н. Житие Сергия Радонежского: Учеб.-метод. пособие. Томск, 2007.
37. Стасов В.В. Русский народный орнамент. Вып. 1: Шитье, ткани, кружево. СПб., 1872.
38. Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический
источник. М., 1978.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
Филология
№ 4(8)
УДК 82.09
В.С. Киселев
ИЗ ИСТОРИИ ГОМЕРОВСКИХ ПЕРЕВОДОВ В.А. ЖУКОВСКОГО:
ПЕРЕВОД I И II ПЕСНЕЙ «ИЛИАДЫ» (1849–1851 гг.)*
Статья посвящена малоизвестному переводу первых песней гомеровской «Илиады»,
предпринятому В.А. Жуковским в последние годы жизни. По рукописям и эпистолярным упоминаниям реконструируется творческая история перевода. Особое внимание уделено текстологическому анализу произведения. Предлагается интерпретация идейного замысла перевода и своеобразия поэтики.
Ключевые слова: русская литература, В.А. Жуковский, Гомер, Илиада.
I
В 1847 г., готовясь к переводу второй половины «Одиссеи», Жуковский
признался П.А. Плетневу: «Приходило в голову, и не раз, искушение приняться за «Илиаду», дабы оставить по себе полного собственного Гомера.
Мысль была та, чтобы перевести все по теперешней методе с подстрочного
немецкого перевода, и потом взять бы из перевода Гнедичева все стихи, им
лучше меня переведенные (в чем, разумеется, признаться публике). Таким
образом, два труда слились бы в один – но не по летам моим приниматься за
такой долговременный труд, который овладел бы всею душою и отвлек бы
ее от важнейшего – от сборов в другую дорогу» (цит. по: [1. С. 4 (первой пагинации)]). Тем не менее, закончив в апреле 1849 г. перевод «Одиссеи» и
опубликовав вторую часть поэмы, Жуковский, согласно авторским пометам
в черновике [2], являющимся главным основанием датировки, уже 2 (14) октября 1849 г., находясь в Баден-Бадене, приступил к переводу «Илиады».
Перевод был начат со второй песни, которая представлялась наиболее сложной: «…каталог кораблей сбросил с плеч: это было самое трудное» (письмо
Н.В. Гоголю от 1 (13) февраля 1851 г. [3. Т. 1. С. 233]). 2 октября Жуковский
перевел первые двенадцать стихов, а еще через две недели с 17 по 29 октября
(2–14 ноября) 1849 г. – почти весь «каталог кораблей» (ст. 494–718). Как
свидетельствуют пометы в черновой тетради, поэт переводил приблизительно по 20 стихов в день.
После этого в работе над «Илиадой» произошел почти годичный перерыв, заполненный педагогическими трудами и другими творческими замыслами. Однако само намерение вернуться к переводу сохранилось и переросло в план полного воссоздания поэмы, о чем Жуковский уведомил своих
друзей. Так, 3 декабря 1849 г. он обратился к Д.П. Северину с просьбой о
присылке перевода Н.И. Гнедича: «Об Илиаде не заботься; возвращу в целости; а если потеряю, то сам ее переведу, чтобы вознаградить твой убыток»
[4. С. 53]. 18 (30) апреля 1850 г. Жуковский поделился с П.А. Вяземским уже
оформившейся мыслью: «Мне хотелось сделать вам сюрприз и привести всю
переведенную мною Илиаду» [5. Т. 6. С. 637]. За этот период (ноябрь 1849 –
*
Статья подготовлена при финансовой поддержке гранта Президента Российской Федерации МД-915.2009.6.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории гомеровских переводов В.А. Жуковского
63
июль 1850 г.) им были переведены начальные 40 стихов первой песни, в рукописи не датированные. Наконец, поэт получил возможность продолжить
свою работу и с 3 по 31 августа (15 августа – 12 сентября) 1850 г. перевел
оставшиеся стихи первой песни (также по 20 стихов в день).
Довести свое намерение до завершения Жуковский не успел, будучи занят учебными проектами и поэмой «Странствующий жид». Но до самой
смерти мысль о продолжении перевода не оставлялась и вылилась даже в
обращение к П.А. Плетневу с планом нового совместного издания «Илиады»
и «Одиссеи»: «Прошу исключить, однако, из своей обязанности перепечатывание особенно «Одиссеи», которая может последовать, если окончится начатый мною перевод «Илиады»; если же «Илиада» не переведется, то и перепечатывание «Одиссеи» не будет нужно (22 ноября (4 декабря) 1851 г. [6.
Т. 3. С. 718]). На протяжении 1851 г. Жуковский неоднократно подтверждал
свое желание закончить работу над переводом до возвращения в Россию: «Я
начал переводить «Илиаду» и перевел уже первую песнь и половину второй,
и если бы так пошло, то весьма вероятно, что я кончил бы всю поэму (которую гораздо легче переводить нежели «Одиссею») к моему отъезду в Россию» (весна 1851 г., письмо К.К. Зейдлицу [7. С. 234]); «…прошу тебя возвратить мне возвращенного мною тебе Гнедича. Постараюсь воспользоваться моим заточением и слепотою, чтобы вполне быть русским Гомером.
Пришли поскорее Илиаду» (9-го (21-го) сентября 1851 г., письмо Д.П. Северину [8. С. 519]); «Я постараюсь заняться переводом Илиады» (конец октября – начало ноября 1851 г., письмо Ф.И. Липману [9. С. 36]).
Желание представить читателю «полного Гомера» оправдывало и соревнование с Н.И. Гнедичем, диалог с которым завязался уже в «Отрывках из
Илиады» и чей перевод, был бы скорректирован единым контекстом гомеровского творчества. Текст гнедичевской «Илиады», по замыслу Жуковского, присутствовал бы в новом переводе как постоянный фон для сравнения,
более того – как органичная внутренняя составляющая, что позволяло бы
контаминировать лучшие варианты стихов двух переводчиков. Судьей и ценителем в данном случае должно было выступить потомство, а сам перевод
вкупе «Илиады» и «Одиссеи» превращался в поэтический памятникзавещание Жуковского: «…я все-таки, когда отделаюсь от своей педагогической работы, переведу Илиаду: тогда после меня останется прочный монумент моей жизни. Если, как пишет мне Фарнгаген, говоря о моем переводе:
“Wir, Deutschen, haben nichts fo gelungenes”, то из этого следует, что мой перевод есть ближайший к подлиннику, ибо до сих пор таким слыл Фоссов:
дать отечеству чистого Гомера есть великое утешение. Хотя заживо я не буду иметь никакой славы, но Гомер, и с ним мой голос, отзовутся в потомстве
отечества» [5. Т. 6. С. 638].
Самыми значительными препятствиями в работе над «Илиадой» являлись незнание поэтом древнегреческого языка и почти полная слепота, что и
обусловило особую технику перевода. «У меня уже есть точно такой немецкий перевод, с какого я перевел Одиссею, – писал Жуковский П.А. Плетневу
1 (13) сентября 1851 г., – и я уже и из Илиады перевел две песни. <…> Нынешнею зимою этою работою заняться не могу: глаза не позволят. <…> Для
Илиады же найду немецкого лектора, он будет мне читать стих за стихом. Я
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64
В.С. Киселев
буду переводить и писать с закрытыми глазами, а мой камердинер будет мне
читать перевод, поправлять его и переписывать. И дело пойдет как по маслу!» [6. Т. 3. С. 699]. «Немецкий перевод», о котором говорится в письме,
представлял собой подстрочник, сделанный проф. Фишингером. Он, так же
как К. Грасгоф, перевел первые песни «Илиады», передавая смысл и, по возможности, грамматическую форму каждого слова древнегреческого оригинала. Этот подстрочник был заключен в большую тетрадь, между листов
которой вшивались листы с переводом Жуковского [2]. Образцом могут
служить начальные стихи первой песни:
Den Groll singe, Göttin, des Pelliden Achilles,
Den verderblichen, welcher zehntausend (unzählige) den Achäern Schmerzen gesetzt hat,
Viele aber starke Seelen dem Hades zugeschickt hat
Der Helden, dieselben aber als Beute bereitet hat den Hunden
Den Raubvögeln und allen: des Zeus aber wurde vollendet der Wille –
Seit dem nun zum ersten Male beide sich ausseinander stellten gestritten habend,
Der Atride sowohl, der König der Männer, als auch der göttliche Achilles.
Как и при работе над «Одиссеей», Жуковский переводил с данного немецкого подстрочника, привлекая для сравнения немецкий перевод
И.Ф. Фосса [10–12] и русский перевод Н.И. Гнедича. Дополнительным источником выступал для поэта новейший перевод А.Л.В. Якоба [13], содержащий несколько стилистических помет [14. С. 189. № 1326].
Работа над переводом «Илиады», в связи со смертью Жуковского, была
прервана на стадии чернового текста, еще не предполагавшегося к публикации. Последнюю авторскую волю здесь отражает авторизованная копия
(ОРКиР НБ МГУ), созданная в период с сентября 1850 г. по конец 1851 г. В
ней переведенные Жуковским фрагменты, за исключением ст. 1–12 второй
песни, были переписаны рукой камердинера Василия Кальянова из чернового автографа. Копия состоит из двух тетрадей в четверть листа. В первой
тетради с заглавием на первом листе «Гомерова Илиада. Перевод В. Жуковского. Том I» находится первая песнь, во второй (без заглавия) после шести
чистых листов следуют с седьмого листа ст. 494–718 второй песни.
В обеих тетрадях присутствует авторская правка в несколько слоев. Первый ее уровень составляют исправления чернилами (иногда по карандашу),
корректирующие ошибки в написании собственных имен и отдельных слов,
а также восполняющие пропущенные при первоначальном переписывании
слова, достаточно частые. Правка содержательного характера состоит здесь
в замене ряда слов и иногда фрагментов стиха, неправильно разобранных
камердинером или требовавших доработки (ст. 33–35, 38–39, 50, 58, 72 первой песни и др.). Эта правка охватывает весь текст перевода, однако исправления сделаны рукой Жуковского только до ст. 419 первой песни, после идет
правка рукой камердинера и другими чернилами.
Второй уровень правки включает карандашные исправления рукой Жуковского, сделанные, очевидно, при помощи особой машинки, позволявшей
писать вслепую («Вот, например, я давно уже приготовил машинку для писания на случай угрожающей мне слепоты – эта машинка пригодилась мне
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории гомеровских переводов В.А. Жуковского
65
полуслепому: могу писать с закрытыми глазами; правда, написанное мне
трудно самому читать; в этом мне поможет мой камердинер». Из письма
П.А. Плетневу от 1 (13) сентября 1851 г. [6. Т. 3. С. 698]). Исправления эти
массированные, но только до ст. 217 первой песни. Далее они встречаются
эпизодически, а во второй песни присутствуют только в трех стихах (555,
556, 590). В целом ряде случаев Жуковский, по-видимому, колебался в выборе лучшего варианта перевода: в стих внесена правка карандашом, но
текст, написанный чернилами, не зачеркнут (ст. 39, 64, 72, 74, 84, 86, 91, 92,
103, 118, 121, 122, 133, 134, 151, 214, 217, 231, 610 первой песни).
О незавершенности как самого перевода, так и его редактирования свидетельствуют также пропуски отдельных стихов или частей стихов. В частности, не закончены в копии ст. 524 и 595 первой песни и ст. 601, 613 и 646
второй песни, а ст. 661, 662 второй песни вовсе пропущены (но все они были
предварительно переведены в черновой рукописи). Кроме того, большой
комплекс стихов предполагался к переработке. В копии они отмечены крестами, сделанными камердинером при зачитывании рукописи Жуковскому
перед началом правки (в первой песни – ст. 33, 34, 42, 48, 50, 56, 86, 91, 119,
136, 139, 159, 218, 226, 227, 230-232, 261, 294, 316, 332, 392, 417, 423, 438,
458, 474, 489, 507, 515, 516, 524, 541, 548, 554, 563, 595, 598, 609; во второй
песни – ст. 543, 551, 559, 574, 590, 592, 601, 606, 613, 646, 648, 657, 660, 696,
711). В часть из отмеченных стихов были внесены исправления, о степени
окончательности которых трудно судить, а часть осталась вовсе без доработки (подчеркнуты выше). В пяти стихах первой песни, отмеченных крестами,
помимо того, присутствуют подчеркивания карандашом отдельных слов,
вероятно предназначавшихся к замене или изменению: в ст. 392 слово «данную», в ст. 423 – «вчера», в ст. 507 – «подарок», в ст. 541 – «отклонивши», в
ст. 554 – «помехи».
Первую публикацию перевода осуществил известный ученый-классик
П.М. Леонтьев на страницах издаваемого им университетского сборника
«Пропилеи», посвященного античной филологии, истории и культуре [1. С. 1–
32 (второй пагинации)]. Источником текста для него выступила авторизованная копия, особенности которой были учтены и переданы по возможности в аутентичном виде. Так, он воспроизвел в примечаниях параллельные
варианты перевода, не зачеркнутые Жуковским, сохранил авторские подчеркивания, пропуски слов и не полностью переведенные стихи, пометил астерисками стихи, предназначавшиеся к переработке, а во вступительной заметке оговорил основные сомнительные места в прочтении текста, приведя
факсимиле нескольких подобных слов из первой песни (ст. 60 «только», ст. 82
«покуда себя», ст. 83 «ты», ст. 101 «пространнодержавный», ст. 156 «покрытые тенистым лесом», ст. 171 «сберешь, злой обидчик»). В большинстве
случаев чтения П.М. Леонтьева адекватны и приняты в настоящем издании,
как и внесенные им минимальные восполнения пропущенных переписчиком
слов (например, во второй песни в ст. 592 «Алфей», ст. 606 «ветров», ст. 648
«Фест», ст. 660 «грады», ст. 696 «Деметре»; кроме реконструкции в ст. 628
слова «Филея» – в черновой рукописи «Пилея», кроме того, восполнен пропуск в ст. 646 слова «бойницами») и исправления очевидных описок.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
В.С. Киселев
Тем не менее в процессе подготовки текста к печати редактор внес в саму рукопись ряд правок, касающихся формы собственных имен. Они особенно обильны во второй песни и зачастую не разграничивают описки камердинера и выражение воли Жуковского. Все подобные исправления отразились, соответственно, и в печатном тексте «Пропилеев». При подготовке
шестого тома «Полного собрания сочинений и писем», в который вошли переводы Гомера, написание имен собственных в «Илиаде» было проверено по
тексту черновика, хранящегося в РНБ. Также был восстановлен по рукописи
ОРКиР НБ МГУ выпавший по каким-то причинам из текста «Пропилеев»
ст. 569 первой песни.
Следующим издателем перевода выступил Д.Н. Блудов, в сотрудничестве с М.А. Корфом, П.А. Плетневым, А.В. Никитенко и Ф.И. Тютчевым готовивший к печати X–XIII тома «Стихотворений Василия Жуковского» с неопубликованными произведениями поэта [15]. Текст «Илиады» вошел в том
XII. Он готовился по черновой рукописи перевода и не учитывал публикации П.М. Леонтьева. Обилие неокончательных правок Жуковского подтолкнуло Д.Н. Блудова на контаминирующий подход. В результате текст перевода воспроизводился произвольно – частью по исправленным вариантам стихов, частью по первоначальным. В целом ряде случаев редактор сам исправлял неудачные, с его точки зрения, стихи (в первой песни – ст. 122, 132, 149,
156, 160, 177, 217, 232, 236, 275, 297, 521, 524, 591, 593, 595, 598, во второй
песни – ст. 641 и 674). Например, ст. 232, имевший у Жуковского вид «Иначе, думаю, ныне в последний бы раз так обидно…» напечатан следующим
образом: «А не то бы ныне в последний уж раз так обидно…».
Возвращение к тексту «Пропилеев» произошло в седьмом издании «Сочинений» В.А. Жуковского [5]. П.А. Ефремов впервые объединил в 4-м томе
перевод «Одиссеи» с началом перевода «Илиады», реализовав мысль автора
об их преемственности. Текст перевода был дополнительно сверен по авторизованной копии, а поправки Д.Н. Блудова устранены. Собственные корректуры П.А. Ефремова свелись к изменениям нескольких слов, которые были восприняты как описки камердинера. Так, в первой песни в ст. 316 «неприятно-бесплодной» заменено на «неприютно-бесплодной», в ст. 385 «далекогрозящего» – на «далекоразящего», во второй песни в ст. 538 «Коринф»
заменен на «Керинф», а в ст. 631 и 634 «кефалонян» и «Сам» – на «кефаленян» и «Зам». Все эти поправки после сверки по черновой рукописи (за исключением ст. 631 и 634 II песни) были приняты и в Полном собрании сочинений и писем. Из текста «Илиады», однако, убраны вставки из перевода
Н.И. Гнедича в стихах и фрагментах стихов, отсутствующих в копии ОРКиР
НБ МГУ. В издании П.А. Ефремова они были введены в квадратных скобках
на месте ст. 524, 569, 595 (I песнь) и ст. 6, 601, 613, 646, 661–662 (II песнь).
При подготовке Полного собрания сочинений и писем текст Гнедича был
заменен на соответствующие фрагменты из черновой рукописи.
Все последующие издания перевода, в том числе советского времени,
воспроизводили текст ефремовских Сочинений В.А. Жуковского.
II
Первый опыт перевода гомеровской поэмы был произведен Жуковским в
работе над «Отрывками из Илиады» (1828). В них нашло воплощение автор-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории гомеровских переводов В.А. Жуковского
67
ское понимание текста как сосредоточенного преимущественно на судьбе
главного героя. Это восприятие сохранилось и в 1840-е гг., в период перевода «Одиссеи». 19 февраля (3 марта) 1849 г. поэт писал П.А. Вяземскому:
«План Илиады простее; там, однако, всем преобладающий Ахилл и сосредоточение всех действий около него для того, чтобы его возвеличить, и всем
властвующая мысль о его безвременной смерти составляют что-то удивительно гармоническое и целое» [16. С. 67]. Подобная «центростремительность» не позволяла Жуковскому воспринимать поэму как универсальный
эпический текст, и она до времени заслонялась «Одиссеей», более соответствовавшей авторскому идеалу эпической всеохватности. Так, 28 октября
(9 ноября) 1842 г. в письме великому князю Константину Николаевичу переводчик признавался: «Очень рад, что вы любите Одиссею; я сам люблю ее
более Илиады. В Илиаде более высоких, поэтических образов; в Одиссее вся
жизнь давно минувшего во всей ее детской беззаботности и неподдельном
простодушии» [5. Т. 6. С. 359].
Тем не менее сам интерес Жуковского к «Илиаде» был очень устойчив.
Поэма мыслилась своеобразным дополнением эпического мира «Одиссеи» и
в этом качестве фигурировала в планах писателя с середины 1840-х гг., когда
возник проект «Одиссеи для юношества». Здесь сокращенный текст поэмы
должен был сопровождать «род пролога», излагавший события «до начала
странствия Одиссеева»: «Эта картина обхватит весь первобытный, мифологический и героический мир греков; рассказ должен быть в прозе; но все, что
непосредственно составляет целое с Одиссеей, то есть Троянская война, гнев
Ахиллов, падение Трои, судьба Ахилла и Приамова дома, все должно составить один сжатый рассказ гекзаметрами, рассказ, сшитый из разных отрывков Илиады, трагиков и Энеиды и приведенный к одному знаменателю. В
этот рассказ вошли бы, однако, некоторые песни Илиады, вполне переведенные» (письмо А.П. Елагиной от 5 (17) декабря 1844 г. [17. С. 85]).
Эта мысль, определившая концепцию и состав «Повести о войне Троянской», вскоре переросла в более обширный проект полного перевода «Илиады», который вкупе с «Одиссей» составил бы «твердый памятник моей поэтической жизни, даровав моему отечеству всего Гомера таким, каков он
есть» (16 (28) июня 1850 г., письмо великому князю Александру Николаевичу
[18. Т. 6. С. 359]). Намерение Жуковского подкреплялось немногочисленными, но чрезвычайно важными для поэта оценками перевода «Одиссеи» как
наиболее соответствующего духу и слову Гомера (С.П. Шевырев, К.А. Фарнгаген фон Энзе, Н.В. Гоголь). Тем самым перевод «Илиады» позволил бы
воссоздать для русского читателя гомеровский мир во всей его цельности и
разносторонности, дополнив «простое и невдохновенное» начало «Одиссеи»,
«которое упрямо лезет в прозаически-тривиальное», началом «поэтическим и
высоким» (18 (30) апреля 1850 г., письмо П.А. Вяземскому [5. Т. 6. С. 637]).
Жуковский преследовал масштабную цель. «Одиссея» и «Илиада» в совокупности должны были стать не просто переводами гомеровского текста,
но воссозданием целостного образа Античности, увиденного через призму
романтической культуры. «Единственною внешнею наградою моего труда, –
обозначал Жуковский цель своих поисков, – будет тогда сладостная мысль,
что я (во время оно родитель на Руси немецкого романтизма и поэтический
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
В.С. Киселев
дядька чертей и ведьм немецких и английских) под старость загладил свой
грех и отворил для отечественной поэзии дверь эдема, не утраченного ею, но
до сих пор для нее запертого» (10 марта 1849 г., письмо А.С. Струдзе [19.
С. 395]). Гомеровский «эдем» был патриархальной народной жизнью, где
самые натуралистические, бытовые черты насыщались наивной поэтичностью: «…это беспрестанная идиллия, описание, простой быт семейный в
хижине пастуха, с которым весьма мало разнится и быт во дворце царском,
описание нравов простых, часто грубых, всё это имеет несказанную прелесть…» (19 февраля (3 марта) 1849 г., письмо П.А. Вяземскому [16. С. 64]).
Учитывая подобное восприятие, можно сказать, что перевод «Одиссеи» вырастал из идиллий Жуковского («Овсяной кисель» и др.), пафос которых задают «труды и дни», слитный поток человеческой жизни, согласованный с
ритмами природно-космической действительности и пронизанный ощущением духовного единства людей.
Такая «первобытная поэзия» утверждает бытие, принимая его во всех
проявлениях, она «так светла и тиха, так животворит и покоит, так мирно
украшает все нас окружающее, так не тревожит и не стремит ни в какую туманную даль» (12 (24) сентября 1847, письмо С.С. Уварову [20. Т. 4. С. 658]).
Мир Гомера осмысляется Жуковским как своеобразный отеческий дом, из
которого в глубокой древности вышла европейская культура и в который она
должна возвратиться, ощутив себя исчерпанной, потерявшей глубинные духовные основы. Действительность сегодняшнего дня и живописующая ее
поэзия пронизаны неудовлетворенностью, тревогой, чувством раскола, спасение от которых в первоистоках: «Представляя вам Гиперборейский портрет этого гиганта древней Греции… я вам снова открываю дверь в этот мир
чудес, я вас заставляю покинуть тяжелую атмосферу действительности, которая душит нас всех, и уношу вас в высокие, облачные страны идеалов, где
дышится ароматным и девственным воздухом первых дней творения»
(25 октября 1848 г., письмо К.А. Фарнгагену фон Энзе [9. С. 25]).
По справедливой мысли С.С. Аверинцева, «Жуковский описывал ещене-литературность Гомера в терминах романтической концепции “первобытного поэта” как абсолютно наивного и безыскусного явления природы
<…> как простоты по ту сторону сложности, наивности по ту сторону осуществившей и исчерпавшей себя изощренности» [21. С. 139–140]. С подобной точки зрения перевод «Одиссеи» и «Илиады» становился утопическим
проектом, призванным на новых основаниях перестроить современную литературу, а в пределе и всю культуру, соединив духовный опыт новой Европы и Древнего мира. В художественной системе позднего Жуковского это
приобретало характер универсального синтеза, в котором Гомер дополнялся
персидским и индийским эпосом и русскими сказками. Особенно показательно здесь соседство Античности с библейскими источниками – с переводом Нового завета и «Странствующим жидом». Еще в раннем «Конспекте по
истории литературы и критики» Жуковский писал: «“Илиада” и “Одиссея”.
Кто хочет читать Гомера, тот должен вспомнить, что его поэмы после Библии почитаются древнейшими книгами» [22. С. 70]. Они составляли принципиальные полюса в культурно-философской концепции Жуковского, воплощая в себе древнее, дохристианское и современное, христианское начала.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории гомеровских переводов В.А. Жуковского
69
III
Сплав двух литературных традиций, двух мироощущений – одна из
сквозных целей романтизма, свидетельством чему являлись опыты Гельдерлина и йенцев, Шелли и Китса, Шатобриана и Гюго. Переводчик «Одиссеи»
опирался более всего на французскую мысль, в которой центральным понятием выступала меланхолия (см. о его рецепции в России [23. С. 111–168]).
«Кажется мне, – замечал Жуковский, – что m-me Staёl первая произнесла,
что с религиею христианскою вошла в поэзию и вообще в литературу меланхолия» (5 (17) декабря 1844 г., письмо А.П. Елагиной [17. С. 84]). Действительно, Шатобриан в «Гении христианства» и де Сталь в трактате «О
влиянии страстей на счастье людей и наций», использовав понятие, необыкновенно популярное в эпоху сентиментализма, придали ему статус культурно-философской категории. Меланхолия, понятая как ощущение бренности,
преходящести посюстороннего, конечного бытия перед лицом непостижимой и притягательной вечности, явилась определяющей чертой христианского мировосприятия. «Греки и римляне, вовсе не простирая своих взглядов за
пределы жизни и не подозревая о радостях, более высоких, чем земные, не
были склонны, как мы, к мечтаниям и желаниям, что вытекает из характера
их религии. Именно в духе христианства следует прежде всего искать причину появления волны чувств, столь распространенной среди современных
людей. Созданная для наших горестей и наших нужд, христианская религия
беспрерывно представляет нам двойную картину земных печалей и небесных радостей, и посредством этого она порождает в сердце источник близкой боли и далекой надежды, откуда проистекают неиссякаемые мечтания.
Христианин рассматривает себя всегда как путешественника, идущего по
долине слез и обретающего покой только в могиле. Мир вовсе не является
предметом его вожделений, поскольку он знает, что дни жизни человека сочтены и что это мгновение быстро от него ускользает» (цит. по [24. С. 393]).
Принимая различные формы в течение веков, меланхолия накладывала
общий отпечаток на культуру Европы, чем все более отдаляла «цивилизованный» мир от «естественности» древних и диких народов. Знаменательно,
что в повестях Шатобриана современный герой, в котором меланхолия разрастается до «мировой скорби», равно отчужден как от духа античности, являющегося ему в Италии и Греции, так и от жизни диких индейцев, в которой он пытается найти успокоение. Так, в философской традиции раннего
французского романтизма христианское забвение земного в пользу небесного порождало в настоящем безысходный пессимизм, чувство тупика, сопровождающееся взрывом мятежных страстей: «…та волна, в которую меланхолия погружает чувства, сама же вновь порождает эту меланхолию, поскольку
она вздымается в водовороте страстей, когда эти страсти бесцельно пожирают сами себя в одиноком сердце» (цит. по [24. С. 394]). Здесь исток индивидуалистического бунта и социальных революций, на фоне которых и возникла сама концепция меланхолии.
Обращение Жуковского к этому феномену современного сознания также
происходило на фоне революционных событий 1840-х гг., отражением чего
явились статья «О меланхолии в жизни и в поэзии» (1846) и рефлексия над
переводом «Одиссеи» в письмах. «Наше время живет под мечом Дамоклеса:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
70
В.С. Киселев
все на волоске», – писал поэт, находясь едва ли не в центре мятежной Германии (11 (23) ноября 1848 г., письмо великому князю Александру Николаевичу [18. Т. 6. С. 562]). Чувство непрочности жизненного уклада, надвигающегося крушения, которым пронизано мироощущение настоящего, имело,
по мысли Жуковского, своим истоком «буйство враждебного, всеразрушающего демократизма», «грязный эгоизм» (1 (13) января 1843 г., письмо
великому князю Александру Николаевичу [18. Т. 6. С. 449]), ставящий индивидуальный интерес выше общезначимого нравственного закона. Человек,
цепляющийся за земные блага, не может не чувствовать их преходящий характер, а путь к истинному и вечному для его мятущейся души закрыт. Отсюда «горячка, которая теперь кипит во всем и везде производит бред сумасшествия», не исключая и «новейшей поэзии, конвульсивной, истерической,
мутной и мутящей душу» (28 октября (9 ноября) 1842 г., письмо великому
князю Константину Николаевичу [5. Т. 6. С. 359]). Последнюю Жуковский
называет не иначе как «визгом» – «визгом сумасшедшего Гервега и комп.,
которым рукоплескает еще не образумевшаяся молодежь, посреди которой
встречаются и молокососы с проседью» (1 (13) января 1843 г., письмо великому князю Александру Николаевичу [18. Т. 6. С. 449]).
Этим эксцессам «меланхолического сознания» противопоставляется искусство, где находит прибежище истинная меланхолия: «С другой стороны,
я думаю, что революции, волнения, законодатели улиц, герои баррикад и т.д. –
переходящи, поэзия же не прейдет и останется неизменной навсегда. <…>
Печальные обстоятельства прервали окончание работы, и теперь мне делается довольно трудно ясно слышать гармонический голос Гомеровой Музы
посреди завываний волков, столпившихся вокруг нас, чтобы разорвать все
человечество. Но я все-таки буду спасаться время от времени под защиту
старика Гомера, чтоб сделаться неприступным для всех тех известий, которые нас смущают и огорчают» (25 октября 1848 г., письмо К.А. Фарнгагену
фон Энзе [9. С. 24–25]). В интерпретации Жуковского целью поэзии является, однако, не создание некоего очарованного прекрасного царства, куда нет
доступа волнениям мира. Напротив, как показал И.Ю. Виницкий, в перевод
«Одиссеи» и позднее творчество поэта входит мощная струя историкополитической аллюзионности [25. С. 235–261]. Тем не менее в истинном искусстве вся стихия земного, эгоистического очищается в соприкосновении с
вечным и непреложным. Подобный примиряющий катарсис и есть положительное следствие меланхолии, позволяющее рассматривать ее не только как
часть христианского мировосприятия, но как извечную составляющую человеческой культуры вплоть со времен Гомера.
Сущность меланхолии, по Жуковскому, одинакова во все времена – это
«грустное чувство, объемлющее душу при виде изменяемости и неверности
благ житейских, чувство или предчувствие невозвратной утраты без замены»
(5 (17) декабря 1844 г., письмо А.П. Елагиной [17. С. 84]). Но истоки и, особенно, способы преодоления меланхолии глубоко разнятся. В Античности
она составляла ядро мировосприятия, поскольку действительность являлась
человеку только в своих внешних формах, имеющих «жизнь пластически
могучую в настоящем», но в свете вечности бренных, «ничтожных, ибо душа
не имела за границей мира своего будущего и улетала с земли безжизненным
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории гомеровских переводов В.А. Жуковского
71
призраком, и вера в бессмертие, посреди этого кипения жизни настоящей
никому не шептала своих великих, всеоживляющих утешений». Этот контраст «светлой жизни древних, светлой, как украшенная жертва, ведомая на
заклание» [17. С. 84] и ощущения темной поглощающей пучины, неподвластной человеку, составляет разительнейшее отличие античности. Напряжение, неизменно возникающее между двух предельно разведенных полюсов –
красоты бытия и бренности индивида, могло разрешиться только одним образом – героическим приятием «слепого, безжалостного фатума» («О меланхолии в жизни и в поэзии» [22. С. 344]). Подобный акт, с точки зрения Жуковского, имел характер нравственного катарсиса, поскольку реализовал
свободу человека. Через него личность своеобразно возвышалась до своей
судьбы, как Ахилл в «Илиаде», знающий о своей скорой смерти, но без колебаний идущий ей навстречу.
Как свидетельствует материал, собранный С.Ю. Макушкиной при сопоставлении древнегреческого оригинала и перевода, эта мысль явилась одной
из ключевых для Жуковского. «У Гомера, – констатирует исследовательница, –
доминирует объективное истолкование судьбы, предначертанной богами, ее
развертывание, осложненное моментами участия самого человека. Жуковский принципиально разводит эти два аспекта». Для него «судьба человека
не столько результат действия надличностных сил, сколько итог совпадения
человека со своей судьбой… результат воли богов и напряженных усилий
самого человека, реализация его внутренней интенции» [26. С. 93].
Так путь героя освещался этикой жизнестроительства, в чем состоял
наиболее глубокий урок «Одиссеи» и «Илиады» для современного читателя,
который, принадлежа к сфере христианской культуры, должен был быть гораздо более восприимчив к подобному чувству, ибо «там, где есть Евангелие, не может уже быть той меланхолии, о которой я говорил выше, которой
все запечатлено в до-евангельском мире: теперь лучшее, верховное, все заменяющее благо – то, что одно неизменно, одно существует, дано один раз
навсегда душе человеческой Евангелием; правда, мы можем и теперь, как и
древние, говорить: земное на минуту, все изменяется, все гибнет; но мы говорим так о погибели одних внешних, чуждых нам призраков, заменяемых
для нас верным, негибнущим, существенным, внутренним, нашим; а древние
говорили о гибели того, что одно было для них существенно и что для них,
раз погибнув, уже ничем заменяемо не было» (5 (17) декабря 1844 г., письмо
А.П. Елагиной [17. С. 84]). Прозрение «существенного, внутреннего, нашего», т.е. субстанционально заложенного в человеке, преодолевает меланхолию, позволяя воспринять судьбу как результат собственного осмысленного
выбора, а не вердикт слепых надличностных сил или случайное сплетение
внешних обстоятельств.
IV
Этика и эстетика жизнестроительства, осуществляя синтез древнего и
современного миросозерцаний, выступила в переводе «Одиссеи» и «Илиады» фундаментом нового эпоса, насущной потребности русской литературы
середины XIX в. [27. С. 283–291]. Ее отчетливо высветила уже полемика вокруг «Мертвых душ» Гоголя (К.С. Аксаков, С.П. Шевырев, В.Г. Белинский),
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
72
В.С. Киселев
в ходе которой Гомер и гомеровские поэмы предстали как образец универсальной формы, способной синтетически и широко представить внешнее,
предметно-событийное и внутреннее, «субстанциональное» содержание национальной жизни. Рефлексия Жуковского над своим переводом обнаруживала здесь массу соприкосновений с раздумьями критиков и практикой авторов. Объективность, простота, взаимодействие поэзии и прозы, детализации
и обобщенности – все эти активно обсуждавшиеся в 1840-е гг. особенности
эпической поэтики оказались оригинально осмыслены и претворены в гомеровских переводах.
Однако глубинный уровень диалога с современной словесностью составляла, пожалуй, проблематика личностного начала, одного из важнейших
пунктов полемики славянофилов и западников. Так, с одной стороны, западники утверждали примат личности и оправданность ее свободы, в том числе
нравственной: «Закон развития нашего внутреннего быта… в постепенном
отрицании исключительно кровного быта, в котором личность не могла существовать» [28. Т. 1. Стб. 57], с другой – славянофилы убеждали в плодотворности приоритета общего, общинного над индивидуальным: «Отделенная личность есть совершенное бессилие и внутренний непримиримый разлад» [29. Т. 1. С. 161]. С этой точки зрения «Илиада» представляла собой
уникальный образец гармоничного взаимодействия личности и мира, когда
индивидуальная стихия, чувство особенности своей судьбы и характера, уже
развившееся достаточно глубоко, не разобщало героя с людьми, но, напротив, помогало ему преодолеть одиночество и вернуться в родовое целое,
восстановив утраченное по воле обстоятельств единство. Для Ахилла путь к
людям являлся и путем к себе, поэтому борьба с предопределением и его
безоговорочное приятие выступали двумя нерасторжимыми гранями жизнестроительства. Тем самым в своем переводе Жуковский, пройдя между
Сциллой и Харибдой индивидуализма и коллективизма, нашел свой ответ на
сущностный нравственный вопрос, ими порождаемый и озвученный «натуральной школой»: чем задается судьба человека, им самим или средой.
В этом смысле перевод «Илиады», как и «Одиссеи», включался в магистральную линию развития литературы 1840-х гг., что проницательно акцентировал Гоголь в статье «Об Одиссее, переводимой Жуковским», выделив в
качестве главного пункта жизнестроительную этику: «…то, что ощутительно
в ней видимо всем, что легло в дух ее содержания и для чего написана сама
“Одиссея”, то есть, что человеку везде, на всяком поприще, предстоит много
бед, что нужно с ними бороться, – для того и жизнь дана человеку, – что ни в
каком случае не следует унывать, как не унывал и Одиссей…» [30. Т. 6.
С. 206]. Подобной уверенностью пафос «натуральной школы» – среда, заедающая обыкновенного, маленького человека, – преобразовывался и возвышался из бытового до бытийного. В переводе «Одиссеи», особенно во второй
его части, большое место занимали «кучи мелких подробностей» (16 января
1849 г., письмо К.А. Фарнгагену фон Энзе [9. С. 29]) повседневной жизни,
бытописательная стихия, близкая современной прозе, но само понятие среды
усложнялось: она представала и в виде враждебном (козни женихов), и в образе вожделенного домашнего уюта. «Илиада» должна была возвратить
борьбе человека и обстоятельств универсальный и трагически-возвышенный
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из истории гомеровских переводов В.А. Жуковского
73
характер – в переживании неминуемой гибели, оскорблений соратников,
смерти лучшего друга.
Здесь, однако, Жуковский, продолжая свои балладные размышления,
выходил к проблеме оправданности борьбы, границ индивидуальной свободы. Путь от Одиссея к Ахиллу своеобразно предвосхищал путь от Гоголя к
Достоевскому, от «плута Чичикова» к «подпольному человеку». У Гоголя
новый «Одиссей», гораздый для достижения своих целей на выдумку и обман, являлся в облике откровенного мошенника, «подлеца», чья личность,
казалось бы, исчерпывается корыстными проделками. Но в свете высшей
телеологии возвращения к истокам, приобщения к своей истинной сущности, эксплицированной во втором томе «Мертвых душ», эта роль становилась не более чем вынужденным орудием, помогающим преодолеть давление среды. Целеустремленный, никогда не унывающий Чичиков, мечтающий о доме, жене и детях, а временами способный вспомнить и о вольной
народной жизни, подсвеченной патриархальным идеалом «Одиссеи», отринув наконец ложный путь, должен был восстановить утраченное единство
национального космоса.
Тем не менее само появление в гомеровской поэме личности, «которая
уже не чувствует себя простой частью целого, а начинает сознавать свою
самоценность» [31. Т. 6. С. 271], намечало сложные коллизии индивидуалистического, «подпольного» сознания. Жуковский, активно внося в свой перевод «Илиады» психологические обертоны, акцентировал проблематичность ориентации человека в бурном, изменчивом мире [32. С. 46–52]. Под
его пером Ахилл превращался в самостоятельный источник рефлексии, подчиняющийся не столько душевным движениям, заданным извне, волей богов, сколько внутренним импульсам, для которых уже далеко не всегда подходили априорные нравственные критерии. Этическое становление здесь
обретало характер индивидуального поиска. В этом моменте герой «Илиады» служил предвестием героев Достоевского, которые в определенный момент начинали бунт, освобождались от нравственных стереотипов среды. В
отличие от Ахилла, однако, им не суждено было итоговое растворение в лоне патриархальной семейственности, снятие личностного сознания. Для них
реальностью становится вечная борьба за себя, заставляющая чем дальше,
тем больше прибегать к маскам, провокациям, обманам, лелея в душе замысел мести то конкуренту Агамемнону, то врагам-«троянцам».
Сложное нравственное содержание «Илиады», утверждающее тем не менее незыблемость этических ориентиров, восполняло педагогическую программу Жуковского. «По моему мнению… – писал он министру просвещения С.С. Уварову12 (24) сентября 1847 г., – русская «Одиссея» будет доступна всем возрастам и может быть, если сделаны будут некоторые выпуски,
дана без опасения в руки всякого юноши» [20. Т. 4. С. 660]. Те пропуски, о
которых говорил Жуковский, касались как раз эпизодов буйства Одиссея,
его жестокостей при расправах, т.е. эксцессов нарождающегося индивидуалистического сознания. От них поэт и желал уберечь юного читателя. В
«Илиаде» «буйство» выходило на первый план и уже не могло быть замаскировано, составляя главный смысл происходящего. Тем самым новый, так и
не законченный перевод становился орудием воспитания в ином смысле –
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
В.С. Киселев
через показ разрушительных следствий «войны всех против всех» с предчувствуемым разорением дома, гибелью семейного очага и всеобщим крушением в перспективе, грозящим не только избиваемым троянцам, но и торжествующим победителям.
Литература
1. Пропилеи. Сборник статей по классической древности, издаваемый П. Леонтьевым.
Кн. 4. М., 1854.
2. ОР РНБ. Ф. 286. Оп. 1. № 68. 76 л.
3. Переписка Н.В. Гоголя. М., 1988.
4. Русский архив. 1908. № 9–12.
5. Жуковский В. Сочинения: С приложением писем, биографии / Под ред. П.А. Ефремова.
7-е изд. СПб., 1878.
6. Сочинения и переписка П.А. Плетнева. СПб., 1885.
7. Зейдлиц К.К. Жизнь и поэзия В.А. Жуковского. 1783–1852: По неизданным источникам
и личным воспоминаниям. СПб., 1883.
8. Русская старина. 1902. Июнь. № 6.
9. Русский библиофил. 1912. Нояб. – дек.
10. Homer’s Werke von Johann Heinrich Voss. Bd. 1. Stereotyp-Ausgabe. Stuttgart u. Tübingen,
1839.
11. Homer’s Werke von Johann Heinrich Voss. In einem Bande. Stuttgart u. Tübingen, 1840.
12. Homer’s Werke von Johann Heinrich Voss. Stereotyp-Ausgabe. Bd. 1–2. Stuttgart u. Tübingen, 1847.
13. Homer’s Ilias. Übersetzt von Dr. A.L.W. Jacob. Berlin, 1846.
14. Библиотека В.А. Жуковского: (Описание) / Сост. В.В. Лобанов. Томск, 1981.
15. Стихотворения Василия Жуковского: В 13 т. 5-е изд., испр. и умнож. СПб., 1857.
Т. 10–13.
16. Переписка П.А. Вяземского и В.А. Жуковского (1842–1852) / Публ. М.И. Гиллельсона
// Памятники культуры: Новые открытия. 1979. Л., 1980.
17. Наше наследие. 2003. № 65.
18. Сочинения В.А. Жуковского: В 6 т. / Под ред. П.А. Ефремова. 8-е изд., испр. и доп.
СПб., 1885.
19. Русская старина. 1902. Май. № 5.
20. Жуковский В.А. Собрание сочинений: В 4 т. М.; Л., 1959–1960.
21. Аверинцев С.С. Размышления над переводами Жуковского // Аверинцев С.С. Поэты.
М., 1996.
22. Жуковский В.А. Эстетика и критика. М., 1985.
23. Виницкий И.Ю. Анатомия меланхолии: Меланхолическая традиция в России и В.А. Жуковский // Учен. зап. Моск. культурологического лицея № 1310. Сер. Филология. 1997. Вып. 2.
24. Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М., 1980.
25. Виницкий И.Ю. Дом толкователя: Поэтическая семантика и историческое воображение
В.А. Жуковского. М., 2006.
26. Макушкина С.Ю. Мотив судьбы в переводе «Одиссеи» Жуковским // Проблемы литературных жанров: Материалы X Междунар. науч. конф. Ч. 1. Томск, 2002.
27. Янушкевич А.С. В мире В.А. Жуковского. М., 2006.
28. Кавелин К.Д. Собрание сочинений: В 4 т. СПб., 1897.
29. Хомяков А.С. Полное собрание сочинений. М., 1900.
30. Гоголь Н.В. Собрание сочинений: В 7 т. М., 1978.
31. Белинский В.Г. Полное собрание сочинений: В 12 т. М., 1956.
32. Макушкина С.Ю. Внутренний мир человека в поэме Гомера и в переводе В.А. Жуковского // Классическая филология в Сибири. Томск, 2004.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
Филология
№ 4(8)
УДК 822(09)
Е.А. Полева
НАЦИОНАЛЬНАЯ САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ ГЕРОЯ
В РОМАНЕ В. НАБОКОВА «ОТЧАЯНИЕ»
Анализируются особенности национальной идентификации персонажа, носителя двух
культур: русской и немецкой. Выявляются культурные ориентиры и ценности персонажа,
объясняющие адресованность его преступления немцам, а повести – русским.
Ключевые слова: Набоков; литература русской эмиграции; национальная идентификация; массовый человек; писательство.
В научной литературе встречаются понятия «культурная идентичность»,
«национальная идентичность» и «этническая идентичность» (Де Во, Лурье,
Садохин, Гуревич и др. [1, 2, 3]). Идентификация связана с оценкой, с осмыслением или неосознанным переживанием человеком своего места в окружающем его социально-культурном мире.
По мнению П.С. Гуревича, идентификация является «глубинной человеческой потребностью», связанной с другими базовыми потребностями личности: во-первых, в общении; во-вторых, в творчестве, которое предполагает
адресата; в-третьих, «в ощущении глубоких корней», т.е. в стремлении
«осознавать себя звеном в определённой стабильной цепи человеческого
рода, возникшей в праистории»; в-четвертых, «в стремлении к познанию, к
освоению мира», «к пониманию смысла универсума»; в-пятых, «в системе
ориентаций, <дающих> возможность отождествить себя с неким признанным образцом» [3. С. 226].
По определению А.А. Белика, этническая идентичность – это «чувство
принадлежности к определённой культурной традиции» [4. С. 173]. А.П. Садохин указывает, что идентичность предполагает «осознанное принятие индивидом культурных ценностей, языка, норм и правил поведения, свойственных его родной культуре и формирующих его ценностное отношение к
самому себе, к другим людям, к обществу и миру в целом» [2. С. 22–23].
В современной антропологии понятие «нация» рассматривается как более широкое по сравнению с «этносом». Следовательно, идентификация означает соотнесение не с происхождением, а с типом культуры. Но этническая идентификация не совпадает полностью с культурной, так как основанием для установления тождества могут быть физиологические (врожденные) соответствия.
Г. Гачев, размышляя над «гарантом идентичности» России, выделил
«Космос Севера Евразии: природу, климат» и «Русский язык, Слово, Логос,
традицию великой Культуры» [5].
Национальная идентификация предполагает соотнесение с культурной
традицией, однако культура нации не однородна: при наличии общенациональных символов и архетипов культурные коды разных субкультур одного
общества существенно различаются. То есть культурная идентификация
уточняет национальную, и значимо, с какой субкультурой себя отождествляет субъект слова / мысли.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
76
Е.А. Полева
Идентификация связана с самоосознаванием. С. Лурье пишет: «Вообще,
любой «образ себя» может быть представлен тремя составляющими: «образом для других», «образом для себя» и «образом в себе». «Образ для себя»
осознается обществом и представляет собой набор характеристик, желательных для себя. <…> «Образ для других» можно представить как переведенный на язык других культур набор приписываемых себе определений. <…>
«Образ в себе» бессознателен, но именно он определяет согласованность и
ритмичность действий членов этноса» [1. С. 228]. Эти положения являются
для нас методическими основаниями для анализа проблемы национальной
идентификации в произведениях В. Набокова, дающих представление о динамике самосознания персонажей; «образ в себе» героя проясняется в сюжете в условиях несовпадения его «образа для себя» и «образа для других».
В 20–30-е гг. ХХ в. проблема национальной идентичности стала актуальной вследствие начавшегося процесса глобализации, распространения массовой, унифицированной культуры; ростом контактов между культурными
регионами; возникновения многоэтнических обществ. Другой причиной
внимания к проблеме национальной идентичности стало распространение
националистической идеологии.
Проблема национальной идентификации особенно актуальна для эмигрантской культуры. Столкновение с неродной культурой приводит к критичному восприятию этой культуры и к обоснованному стремлению оценить
родную. Жизнь диаспоры, во-первых, во многом предопределяет маргинальное существование в социуме неродного государства, а во-вторых, питает
националистические идеи, утверждающие значимость родной культуры.
Полюсами национальной идентификации русских эмигрантов были отношение к «прошлой России», которая перестала существовать в том виде, в
каком «вывезли» её в Европу эмигранты (герой романа «Отчаяние» подмечает, что его текст не будет понят в России, так как он следует «старой орфографии»); отношение к современной России – неприемлемой, отошедшей
от «русской идеи», «русского православия», и отношение к европейскому
миру, в котором идея гибели российской культуры находила поддержку в
трудах историософов (О. Шпенглера, например) [6. С. 97].
Сменовеховство, евразийство, развившие славянофильскую идеологию,
утверждали наличие особой исторической и духовной миссии России в современном мире. Идеологические ориентиры русской интеллигенции в Европе контрастировали и с ценностями массовой культуры, и с националистическими идеями, ставшими идеологической основой фашизма. Евразийская идеология обосновывала самобытность разных культур, оценивать которые нельзя уровнем европейской цивилизации.
Этот контекст легко угадывается в произведениях Набокова, но на этом
фоне проступает его альтернативная версия национального самоопределения, связанного с индивидуализмом, с реализацией не идеологической, а
персональной, экзистенциальной, миссии: подвига («Подвиг»), дара («Дар»).
Русскость у Набокова проявляется в неагрессивном, открытом, непрагматичном мироотношении, в чувстве природы, культуры, где Пушкин – ориентир.
Культурологический контекст творчества Набокова 1930-х гг. позволяет
увидеть, что писатель, не разделяя философско-христианскую, евразийскую
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Национальная самоидентификация героя в романе В. Набокова «Отчаяние»
77
(националистическую по сути) философию, утверждая (в интервью и автобиографиях) свой космополитизм, вступал в диалог с современниками, давая
свою интерпретацию проблемы национальной идентификации в романах
«Подвиг» (1930), «Отчаяние» (1932), «Дар» (1933–1938). В этих романах национальная самоидентификация выдвинута на первый план в сознании героев. Самоопределение в контексте современной истории отличает Мартына,
Германа и Годунова-Чердынцева от героев романов «Защита Лужина», «Соглядатай», «Приглашение на казнь», где в центре – побег из реальности в
сознание, в творчество.
Роман «Отчаяние» интересен тем, что национальное самоопределение
совершает человек, по происхождению полурусский, полунемец, получивший образование в России и ощущающий себя носителем двух неродственных культур – русской и немецкой. В Германии он чувствует себя не эмигрантом, а коренным жителем; его негативные эмоции связаны не с советской
властью, как у эмигрантов, а с царской Россией, где его интернировали как
«немецкого подданного» из Петербурга в Астрахань, культурную периферию, место ссылок.
В исследованиях «Отчаяния» проблема национальной идентификации
героя не изучена. Ж.-П. Сартр трактует «Отчаяние» как роман об эмигранте:
«Оторванность от почвы у Набокова, как и у Германа Карловича, абсолютна» [7. C. 271]. И. Саморукова исследует ориентиры Германа внутри европейской и русской литератур, но ограничивает анализ сюжетами о двойниках: в «…“культурной подкорке” полунемца-полурусского Германа помимо
западного обнаруживает себя и “русский тип” двойников, только запрятан
он еще глубже, и на фабульном уровне рукописи персонажа-автора почти не
проявлен» [8].
В портрете центрального героя «Отчаяния» Германа устойчиво обнаруживаются черты, присущие немцам-буржуа – героям других романов Набокова («Король, Дама, Валет», «Камера обскура»). В первую очередь это самоуверенность, убеждённость в своей значимости, герой – полноправный
член общества потребления, полагающий, что окружающая реальность создана для него (это право Герман доводит до крайности, используя для своих
нужд человеческую жизнь). В центре модели мира Германа – он сам, ему нет
равных, он исключение. Его самоидентификация осложнена тем, что он
ищет сходства, системы, соответствия, но подсознательно жаждет остаться
неповторимым, лучше других. Его отношения с другими – это отношения
иерархии; этим Герман отличается от персонажей – русских эмигрантов.
Монологизм сознания персонажа объясняет способ повествования в романе. Герман, воспринимающий окружающих как объекты своей интерпретации, делается Набоковым субъектом повествования, не способным к диалогу. Отсутствие способности к восприятию альтернативных версий самого
себя и фактов реальности (это проявлено в эпизодах первой встречи с двойником, созерцания своего портрета, чтения прессы о совершённом им преступлении) соединено в характере героя с отсутствием чётких жизненных
принципов и целей. Это сказывается на неосознанности или смешанности
мотивов поступков, поведения, ценностных ориентиров, проявляет его экзистенциальную нецельность.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
Е.А. Полева
Основная сюжетная коллизия – встреча Германом похожего на него человека, двойника, как кажется герою, замысел и реализация убийства с целью подмены и присвоения чужого имени, написание текста об этом после
того, как замысел не удался, – не имеет прямой связи с национальной идентификацией, однако способность к преступлению и творчеству связанны с
национальной ментальностью героя.
Национальная идентификация героя «Отчаяния» протекает подсознательно,
она реконструируется в сюжете из его версии своего происхождения, его автопортрета, его оценок произведений Ф.М. Достоевского, А.С. Пушкина, К. Маркса, из воспоминаний прошлого и анализа своего литературного творчества.
Герман много внимания уделяет описанию своей внешности и стремится
передать свой зримый облик посредством слов (в сюжете прием экфрасиса
употреблен Германом, чтобы убедить читателей своего текста в своём сходстве с Феликсом, но выводит к проблеме самоидентичности). Определяя
свой тип лица, Герман говорит, что «похож на Амундсена» [9. C. 342, 357]
(норвежца по национальности), который имеет далёкие от восточнославянских черты лица, в то же время это знак скандинавского («варяжского») субэтноса, по легендам составившего правящую элиту Древней Руси. Набоков
даёт ссылку на конкретный визуальный облик, не подтверждая, насколько в
реальности образ героя соответствует этому облику, главное, что именно так
он себя воспринимает: автопортрет Германа удостоверяет его физиогномическое соответствие европейскому, нордическому типу. Его самолюбование
контрастирует с видением его внешности художником, который на портрете
отразил «розовый ужас» лица Германа. Хотя Герман доволен своей внешностью, манерами, но восприятие другого толкает на сомнение в себе, на самопознание и более глубокую идентификацию.
Имя центрального персонажа «Отчаяния» включает две коннотации:
во-первых, der German – германец (имя соответствует и русскому названию
его второй родины – Германии) и, во-вторых, der Herr mаn или Мann (сочетание лексемы господин с безличным местоимением или с нарицательным
существительным «мужчина») [10. C. 800, 835, 909]. Если второе значение
уточняет культурно-социальную сущность героя: он массовый человек,
хотя и притязает на статус интеллигента, то первое значение указывает на
его связь с Германией.
Отметим, что одним из ожидаемых Германом последствий убийства и
подмены двойника должна стать замена имени: «Моё ведь имя умрёт» вместе с двойником, «…как я могу отрешиться от имени, которое с таким искусством присвоил? Ведь я же похож на своё имя, господа, и оно подходит мне
так же, как подходило ему» [9. С. 418, 451]. Это можно интерпретировать
как подсознательное стремление героя скрыть или изменить свою прежнюю
сущность, связанную с Германией. Герману важно выйти из конкретных социально-исторических, географических, экономических обстоятельств (из
Германии, находящейся в экономическом кризисе), а также убить в себе немецкого буржуа, освободив место для поэта. Вместе с тем главный смысл
исчезновения-подмены – не в непринятии своей второй родины, не в отказе
от немецкого происхождения (Феликс также наполовину немец, наполовину
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Национальная самоидентификация героя в романе В. Набокова «Отчаяние»
79
чех), а в желании «изменить жизнь», своё экзистенциально-онтологическое
положение вдруг возникшей шаткости, неуверенности, раздвоенности.
Присвоенное имя Феликс, как подчеркивает сам Герман, означает «счастливый» [9. С. 340]. Грядущее счастье после убийства и подмены двойника
в фантазиях Герман связывает с исчезновением из Германии, отходом от
дел, сменой статуса буржуа на «честного рантье», занимающегося творчеством на лоне французской природы [9. С. 362, 369]. Франция стереотипно
воспринимается как страна любви, и именно на семейное счастье с женой,
без назойливых соперников (Ардалиона) рассчитывает герой, исчезнув из
прежней среды. Профанируя стихотворение А.С. Пушкина «Пора, мой друг,
пора…», Герман, «усталый раб», жаждет освобождения, побега от сложившихся социальных отношений в природу и в творчество.
Ещё один ориентир для идентификации – происхождение, которое Герман реконструирует в экспозиции повествования: «Покойный отец мой был
ревельский немец, по образованию агроном, покойная мать – чисто русская.
Старинного княжеского рода» [9. С. 333]. Герман акцентирует внимание, вопервых, на своей национальности: полурусский, полунемец (хотя его отец
родом не из Германии, а из Эстонии: Ревель – прежнее название Таллина),
во-вторых, на социально-сословном статусе своего происхождения. Он откровенно говорит о своем отце, а о происхождении матери-русской лжёт:
«…насчет матери я соврал. По-настоящему она была дочь мелкого мещанина, – простая грубая женщина…» [9. C. 334].
Происхождение, как и личная судьба (родился и вырос в России, в 1914 г.
его интернировали в Астрахань, в 1920-м он выехал в Германию), связывает
Германа не только с двумя культурами, но и с двумя аксиологическими парадигмами. Можно говорить о по-европейски удачной судьбе Германа, об
успешном изменении социального статуса. Он своим трудом добился уважаемого положения в немецком обществе (он владелец шоколадной фабрики),
преодолев низкое социальное положение деда («пас гусей») и отца. Однако
Герман подвергает сомнению значимость буржуазной жизни, потому что европейские ценности для него неабсолютны, корректируются впитанными в
России, но которым он не соответствует. Фантазии и сожаления Германа (версия происхождения матери, насильственно прерванного обучения в университете [9. С. 333]) говорят о двух его ориентирах, связанных с Россией: дворянстве и интеллигентстве, которые соотносятся с богемной жизнью, с возможностью творить, ставя духовные ценности выше материальных.
Есть у Германа и более прагматичные основания отказываться от буржуазных ценностей: неудовлетворенность возникла в период общеевропейского экономического кризиса (конца 1920-х гг.), коснувшегося и его дел, когда
устойчивость его положения оказалась под угрозой. Желание поправить своё
материальное состояние посредством убийства двойника, получив страховку
за собственную жизнь, – один из ведущих мотивов (хотя Герман это отрицает) преступления.
В сознании Германа постоянна сшибка ценностных ориентиров, заложенных в России, когда он был студентом, и актуальных в Германии 1920-х гг. Он
пытается убедить читателя, что за внешней мещанской жизнью скрыта от
окружающих его творческая внутренняя жизнь. В его сознании буржуа он –
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
Е.А. Полева
немецкий, а писатель – русский (именно на русском языке он пишет свою
повесть). Однако нельзя говорить об уничижении в сознании Германа немецких ценностей и о возвышении русских.
Герман дифференцирует разные аспекты и феномены немецкой и русской национальной культуры, противопоставляя себя жене Лиде, чья национальная идентификация осуществляется в границах устоявшихся стереотипов: «Единственное дерево, которое она отличает, – береза: наша мол, русская» [9. С. 346]. Её отношение к иностранцам предопределено суждениями
о роли наций и государств в установлении советского режима в России:
«Она ненавидит Ллойд-Джорджа, из-за него, дескать, погибла Россия, – и
вообще: “Я бы этих англичан своими руками передушила”. Немцам попадает
за пломбированный поезд (большевичный консерв, импорт Ленина). Французам: “…они держались по-хамски во время эвакуации”. Вместе с тем она
находит тип англичанина (после моего) самым красивым на свете, немцев
уважает за музыкальность и солидность и “обожает Париж” <…>. Эти её
убеждения неподвижны, как статуи в нишах. Зато её отношение к русскому
народу проделало все-таки некоторую эволюцию. В двадцатом году она еще
говорила: “Настоящий русский мужик – монархист!”. Теперь она говорит:
“Настоящий русский мужик вымер”» [9. С. 345–346].
Герман идентифицирует себя с немцами. На вопрос Феликса «немец ли
он?» отвечает: «Да» [9. С. 338]. Он гордится своим лицом и европейским
внешним видом (одеждой, аксессуарами буржуа), оценивает как достоинства
черты немецкой ментальности, проявляющиеся в обустройстве быта. Герман
замечает бережливость, прагматизм в бытовых ритуалах немецкой культуры:
Орловиус мешал чай «немецким способом, то есть не ложкой, а … движением кисти, чтобы не пропал осевший на дно сахар» [9. С. 361]. Он гордо противопоставляет свою любовь к порядку, аккуратность, добротность жизни и
характера (присущих немцам) бытовому поведению и иррационализму жены
Лиды, русской по национальности.
Он не ставит под сомнение приоритет немецкой национальной ментальности (организованной, логичной, последовательной, цивилизованной) над
русской, но пренебрежительно относится к немцам (в его повести это эпизодические, бессловесные персонажи, немцы не составляют близкий круг общения Германа): «маленький, унылый, бeлобрысый» лакей [9. C. 382], «старый бисмарк в халате» [9. С. 352]. Употребление имени известного объединителя Германии в нарицательном значении свидетельствует и о непочтительном отношении Германа к своей второй родине.
У Германа отсутствуют воспоминания, связанные с десятилетним пребыванием в Германии, тогда как воспоминания о жизни в России постоянны,
навязчивы и эмоционально окрашены. Значит, идентификация себя с немецкой нацией, с Германией происходит на уровне глубинных поведенческих
установок и образа жизни. Это пространство социально-физического существования (дом, контора). Аксиология немецкой культуры, задаваемая философией и литературой, в его сознании ограничена. Из немецких мыслителей
Герман упоминает только К. Маркса, который, по его мнению, точно уловил
основу современной буржуазной культуры и социального существования:
«…(марксизм подходит ближе всего к абсолютной истине, да-с), нереши-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Национальная самоидентификация героя в романе В. Набокова «Отчаяние»
81
тельность собственника, все немогущего, такая уж традиция в крови, расстаться с имуществом…» [9. С. 408].
В логике этой идеологии можно рассматривать и совершённое Германом
убийство. Убивая Феликса, Герман возвращает себе свою исключительность,
единоличное право на внешность. Для Германа значим вопрос: равноценен
ли он с Другим, похожим; кто из них «оригинал», первообраз, а кто – «копия»? Его тревожит, что после установления сходства он «находился, по
бессознательному его (Феликса. – Е.П.) расчету, в тонкой от него зависимости…» [9. С. 339]. Последующие действия Германа (во многом бессознательные) направлены на подчинение Феликса, на то, чтобы сделать Феликса
покорной вещью, установить своё превосходство. Успешное решение этой
задачи (Феликс соглашается стать дублёром Германа, т.е. играть роль жертвы, мертвеца, а перед убийством уподобляется «кукле», которую переодевают, стригут и т.д.) приводит к неожиданным для Германа результатам: он не
может забыть «нелепый, безмозглый автоматизм его покорности» [9. С. 440];
именно эти воспоминания мучают Германа.
Марксистская теория в сознании Германа соединена с ницшеанскими
идеями, хотя Ф. Ницше не упоминается в повествовании, и это значимо: герой не способен осознать взаимосвязь своего поступка с ницшеанской этикой, тогда как Набоков делает эту связь довольно прозрачной [11. C. 13]. Набоков, приводя героя к неожидаемым мучениям, хотя и без раскаяния, опровергает ницшеанскую этику, показывает её изъян: Герман не стал лучше,
сильнее, талантливее, не стал сверхчеловеком, а почувствовал «карикатурное сходство с Раскольниковым» [9. С. 449].
Убийство может быть интерпретировано как проявление немецкости
Германа. Во-первых, это поступок, соответствующий «немецкой идее»
(ницшеанской, фашистской), выросшей из естественно-научной концепции
Ч. Дарвина – права сильнейшего на убийство (о том, что, по мысли Германа,
это соответствует и советской идеологии, скажем ниже). Во-вторых, уже находясь во Франции, Герман интуитивно списывает негативную оценку совершённого им поступка (доктор: «каким надо быть монстром» [9. C. 445],
Герман: «таким тоном пишут о каком-нибудь полуидиоте, вырезавшем целую семью» [9. С. 446]) на стереотипное восприятие немецкой нации (укрепившееся после Первой мировой войны) как неоправданно жестокой и агрессивной: «Как вы смеете – о моей стране, о моем народе... Замолчать! Замолчать! – кричал я все громче. – Вы... Сметь говорить мне, мне, в лицо, что
в Германии...» [9. С. 445]. Окружающие интерпретируют его реакцию как
протест против обвинения немцев: «Какое недоразумение! Я, который всегда
говорю, что довольно войны... У вас есть свои недостатки, и у нас есть свои.
Политику нужно забыть. <…> Успокойтесь, друг мой, – не в одной Германии убийцы…» [9. С. 448].
И третье. Герман настойчиво утверждал, что совершённое убийство в его
сознании – эстетический акт, он имел целью доказать гениальность убийцы.
Убийство, воспринимаемое героем как текст, предназначалось немецкой
публике, основным адресатом этого сообщения Германа было немецкое
(шире – европейское) общество. Столкнувшись с непониманием своего замысла, Герман начинает писать текст о себе, своем поступке и его мотивах,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
82
Е.А. Полева
но меняет адресата: текст он пишет по-русски и выражает надежду, что его
«повесть» будет известна русскоязычному читателю: «…написано-то порусски, и не все переводимо…» [9. С. 428].
В обоих случаях Герман неуверен в себе (хотя утверждает другое), поэтому своё авторство обоих «произведений» он предпочитает скрывать: невозможность найти убийцу идеального преступления служит гарантией его
инкогнито в первом случае, а текст он решает издать не от своего имени
(это, конечно, объясняется верой в то, что преступление не раскроют, а текст
может стать уликой), не под псевдонимом, а передать его русскому писателю-эмигранту, который, вероятно, присвоит авторство себе. Такая позиция
Германа может быть объяснена желанием доказать свою состоятельность
именно себе, а не другим, и страхом того, что его гениальность не оценят.
Утаивание авторства даёт ему возможность читать отзывы, знать оценку
своего труда, но при этом оставаться неузнанным.
Разным культурам Герман посылает различные типы текстов: в истории
Германии он должен остаться как безымянный гениальный убийца, в истории русской (русскоязычной) культуры – по меньшей мере, как герой гениального произведения, объект эстетической оценки (у русских читателей
будет возможность оценить не только литературный, но и криминальный
талант Германа): «…чтобы добиться признания, оправдать и спасти мое детище, пояснить миру всю глубину моего творения, я и затеял писание сего
труда» [9. С. 452].
В выборе писать повесть о себе по-русски проступает его обида на европейцев, и уничижительная оценка немецкого общества, не способного «по
косности своей» признать его гений. Герман обвиняет европейское общество
в несправедливости и примитивности отношения к себе: «…прикрыв рот и
отвернув рыло, молча, но содрогаясь и лопаясь от наслаждения, злорадствовали, мстительно измывались, мстительно, подло, непереносимо…» [9.
C. 447]. От русской, особенно советской, публики Герман ожидает «более
глубокого и даровитого отношения к <его> созданию» [9. С. 450], но при
этом его идентификация с русскими дифференцирована, а отношение к России – неоднозначно.
Германа связывают с Россией воспитание, знание культуры, владение
языком и личные воспоминания. Он следует русским нормам невербального
общения, отличным от европейских: «…я по правилу русской вежливости
стал снимать перчатку. <…> Я пожал его (Орловиуса. – Е.П.) шерстяную
руку, мы расстались» [9. С. 412–413]. Оголённая рука при рукопожатии может интерпретироваться как склонность русских к открытости, к неофициальности отношений. Но этот код не актуализирован в ситуации, так как, вопервых, Герман воспринимает Орловиуса лишь как полезного знакомого,
который должен в замыслах Германа сыграть определённую роль; его открытость перед Орловиусом – мнимая (он признаётся, что подозревает свою
жену в измене, хотя сам в это не верит, считает удачной ложью); во-вторых,
этот код не прочитывается адресатом: для Орловиуса оголённая рука ничего
не означает. Немецкие привычки составляют основу социального поведения,
а русские – неактуальны.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Национальная самоидентификация героя в романе В. Набокова «Отчаяние»
83
Герман не свободен и от неосознаваемых чувств, связанных с русским
климатом. Он иронично подмечает, что жена постоянно сопоставляла берлинскую погоду с русской: «Как славно сейчас в России», – сказала она (то
же самое она говорила ранней весной и в ясные зимние дни; одна летняя погода никак не действовала на её воображение)» [9. С. 369]. Но замысел преступления возникает берлинской осенью, и Герман цитирует стихотворение
А.С. Пушкина, обдумывая план «побега» из сложившихся обстоятельств
своей жизни (аллюзия на «болдинскую осень»); убийство совершает «в зимнем лесу» [9. С. 435], в начале марта, когда ещё холодно, лежит снег, и затем
именно снежный пейзаж некстати врывается в другие его воспоминания.
Понятно, что распределение событий во времени не объясняется только памятью о русском климате и ассоциациями с ним. Такое распределение совпадает и с архетипическими представлениями о временах года: созревание
замысла происходит осенью, а убийство – 9 марта, в конце зимы, и Герман
предвидит своё весеннее перерождение.
Наиболее тесную, хотя и мучительную, связь с Россией центральный
персонаж ощущает в воспоминаниях. Воспоминания детства редуцированы
(школьные годы – переделка сюжета «Выстрела» Пушкина на уроке [9.
C. 359] и его имитация в поступках: «деловито расстреливал» рожи», нарисованные на деревьях [9. С. 360]); затем университет, Петербург – культурная столица; «во время войны», маргинальное существование «в рыбачьем
посёлке неподалеку от Астрахани», откуда «пробрался чудом в Москву
сквозь мерзкую гражданскую смуту» [9. С. 360], и вынужденный переезд по
причине национальной нетерпимости, проявленной к немцам в годы войны.
В воспоминаниях Германа доминируют две оценки жизни в России: отрочество он вспоминает, чтобы установить развитие своих наклонностей как
исключительных, здесь преобладает спокойный тон и удовлетворенность
собой. Воспоминания о молодости связаны со ссылкой, всплывают независимо от воли Германа, под впечатлением от встреч с людьми, с реалиями
немецкой действительности. Болезненные реакции Германа на воспоминания о жизни в России свидетельствуют о том, что нет ностальгии по унизительному прошлому в «волжском» захолустье: он называет реалии, вызвавшие воспоминание, «отбросами прошлого», «невинными сочетаниями деталей, мерзко отдающими плагиатом» [9. С. 374]. Эти воспоминания не нужны, но Герман не может от них избавиться.
Повторения воспоминаний проявляют ощущение неистинности, зазеркальности жизни в Германии, и выйти из зазеркалья некуда, прошлое исчезло. Герман, рефлексируя механизм возникновения воспоминаний, понимает,
что реальность «угодливо» подстраивается под образы в его памяти: «Я подошел к окну, выглянул, – там был глухой двор, и с круглой спиной татарин
в тюбетейке показывал босоногой женщине синий коврик. Женщину я знал,
и татарина знал тоже, и знал эти лопухи… и когда я опять посмотрел на
двор, это уже был не татарин, а какой-то местный оборванец… женщины же
вообще не было – но пока я смотрел, опять стало все соединяться, строиться,
составлять определенное воспоминание, – вырастали, теснясь, лопухи в углу
двора, и рыжая Христина Форсман щупала коврик… и я не мог понять, где
ядро, вокруг которого все это образовалось, что именно послужило толчком,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
Е.А. Полева
зачатием… я бы вероятно нашел в конце концов тот пустяк, который, бессознательно замеченный мной, мгновенно пустил в ход машину памяти, а
может быть и не нашел бы, а просто все в этом номере провинциальной немецкой гостиницы… было как-то смутно и уродливо схоже с чем-то уже виденным в России давным-давно…» [9. С. 372–373].
Герман опасается, что его представление о мире и о себе ложно, но тогда
исчезает точка опоры его существования, и собственное сознание оказывается подчиненным внешней реальности. Герман воспринимает себя частью
русской интеллигенции, противопоставляя себя «русскому мужику», черты
которого усматривает в Ардалионе: «толстоносый», «бедный, как воробей»,
«бездарный» пьяница, «он был москвич и любил слова этакие густые, с искрой, с пошлейшей московской прищуринкой», носил «нательный крест мужицкого образца» [9. С. 351, 352, 356]. В этом сравнении важна не национальность, а социальная иерархия. Ардалион идентифицируется с Феликсом –
«немецким мужиком», представителем «простонародья» [9. С. 388]. Воспринимая их как нищих, нереализованных, Герман отмечает их физическую нечистоплотность, духовное убожество, но именно они оказываются с ним в отношении двойничества, соперничества, т.е. именно с ними происходит идентификация, провоцирующая в Германе стремление избавиться от них. То есть
не крайний индивидуализм и «чувство собственника» (по К. Марксу) толкают
Германа к убийству, а постижение низкого в себе и желание от него избавиться.
С Россией связано ощущение нереализованности, крушение надежд получить образование: «Во время войны меня, немецкого подданного, интернировали, – я только что поступил в Петербургский университет, пришлось
всё бросить» [9. С. 333]; унижения ссылки, «русского плена» [9. С. 416],
пренебрежения к личности: «Во время войны я прозябал в рыбачьем посёлке
неподалеку от Астрахани, и, кабы не книги, не знаю, перенес ли бы эти невзрачные годы» [9. С. 360]. Поэтому возвращение в Россию хотя бы в тексте,
доказывающем его гениальность, очень важно для Германа.
Однако это не единственный и, возможно, не основной мотив стремления вернуться в Россию. Герман получил воспитание в России, и именно
русская литература, частью которой он может стать благодаря своей книге,
выделяется Германом. В ней обнаруживаются и основные ориентиры –
А.С. Пушкин, и двойники – Раскольников, герой Достоевского. При этом
идеал пушкинской «обители дальней трудов и чистых нег» профанируется
Германом: «чтобы никаких дел», быть «честными рантье» [9. С. 362]. А отталкивание от Достоевского на протяжении всего повествования в финале
приводит к пониманию соответствия Раскольникову. Отгоняя возможное
сопоставление, Герман говорит, что «о каком-либо раскаянии не может быть
никакой речи» [9. С. 440], он не сомневается в своем «праве», не верит в Бога, и внешний императив не функционирует в его сознании. Сближение с
Раскольниковым – осознание бессмысленности убийства, ничего никому не
доказавшего, но обнаружившего в нём ужасное, от чего он скрывается, отращивая бороду, перестав смотреться в зеркало. Чтение написанного становится альтернативой финалу Достоевского, открывавшему раскаяние и возможность искупления. Герман остаётся в границах ницшеанской этики, и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Национальная самоидентификация героя в романе В. Набокова «Отчаяние»
85
осознание несовершенства своего Я, проигрыш «не признавшей его черни»
приводит его к отчаянию.
Герой продумывал судьбу своей повести, которую начал писать после
непризнания его гения немцами, а завершил выходом к отчаянию: «Решив
наконец дать рукопись мою человеку, который должен ею прельститься… я
вполне отдаю себе отчет в том, что мой избранник… беллетрист беженский,
книги которого в СССР появляться никак не могут. Но для этой книги сделают, быть может, исключение, – в конце концов, не ты ее писал. О, как я
лелею надежду, что несмотря на твою эмигрантскую подпись… книга моя
найдет сбыт в СССР!» [9. С. 428].
Отметим, что Герман никак не комментирует жизнь русской диаспоры в
Берлине. Судьбы нищенствующих русских эмигрантов, попадающих в поле
его зрения (Ардалион, Васька Перебродов), не волнуют его, скорее они докучают ему, их положение позволяет утвердиться в собственном благополучии. А феномен Советской России Герман осмысливает неоднократно. Позитивная оценка Советской России связана с надеждой, что новое российское
общество способно признать его гений.
В основе позитивного отношения Германа к Советской России и лежащей в основе ее идеологии лежат не национальные, а онтологические и этические аспекты. С Советской Россией Германа роднит атеизм, приведший к
ницшеанской морали, в основе которой – право человека на убийство. Герман считает себя вправе лишить свою неидеальную копию жизни, эстетизировать смерть; в основе советского режима – право принести в жертву жизни
одних людей ради счастья человечества, ради справедливости (это варианты
замысла Раскольникова). Такая мораль приводит к изменению онтологических ориентиров: жизнь отдельного человека лишается абсолютной ценности, которой она наделялась в гуманистической культуре. Советская идеология оперирует более общими понятиями «человечество», «общество»,
«класс», т.е. значимее жизнь социальной системы в целом, чем отдельная
личность. Герман после совершения убийства обнаруживает изъян этой
идеологии: убийство опустошает убийцу. Герман ощущает схожее с чувством Раскольникова опустошение, убийство двойника разрушило иллюзии
удовлетворённости собой: «Никак не удается мне вернуться в свою оболочку… прошлое мое разорвано на клочки» [9. С. 343], «…что-то мешает мне,
что-то жгучее, нестерпимое, гнусное, – от чего я не могу отвязаться, прилипло…» [9. С. 386].
Сближение Германа с советской идеологией можно объяснить и тем, что
Герману советский режим импонирует своей «немецкостью»: упорядоченностью, «грядущим единообразием». «Прекрасный квадратный мир одинаковых
здоровяков, широкоплечих микроцефалов» соответствует фашистским идеалам в Германии во время написания романа (1932) и время действия (1930).
Набоков неоднократно в интервью и автобиографиях говорил о своем
космополитизме, о восприятии человека вне его национальной принадлежности. В художественной прозе он устойчиво характеризует персонажейнемцев как носителей массовых ценностей или соблазнённых ими; сюжеты
романов о немцах («Король, дама, валет», «Камера обскура», «Отчаяние»)
неизменно связаны с преступлением, в них выдвинута этическая проблема-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
86
Е.А. Полева
тика. Это не означает идеализации Набоковым русской нации, но сюжеты
романов о русских эмигрантах иные.
Восприятие нации по Набокову исторично. Национальные культуры оказываются подвижны, изменчивы. Делая убийцей просоветски настроенного
немца, Набоков реагирует на конкретные исторические события, на тенденции времени. Национальная самоидентификация объясняет выбор героя «Отчаяния», но национальная принадлежность не обусловливает судьбу, выбор
ценностей, характер личности, потому что любая культура задает и негативные и позитивные ориентиры. Нет национальной предрасположенности к преступлению, или дару, или подвигу, все зависит от личностного выбора.
Литература
1. Лурье С. Метаморфозы традиционного сознания: (Опыт разработки теоретических основ этнопсихологии и их применения к анализу исторического и этнографического материала).
СПб.: Тип. им. Котлякова, 1994. 288 с.
2. Садохин А.П. Межкультурная компетентность: сущность и механизмы формирования:
Автореф. дис. … д-ра культурологи. М., 2008. 44 с.
3. Гуревич П. С. Культурология: Учеб. М.: Гардики, 2007. 280 с.
4. Белик А.А. Культурология: Антропологические теории культур. М.: РГГУ, 1998. 241 с.
5. Гачев Г. Космос, эрос и логос России // Отечественные записки. 2002. № 3. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.strana-oz.ru/?numid=4&article=229
6. Люкс Л. Россия между Западом и Востоком: Сб. ст. М.: Московский Философский
Фонд, 1993. 158 с.
7. Сартр Ж.-П. В. Набоков. «Отчаяние» // В.В. Набоков: Pro et contra: Антология. СПб.:
РХГИ, 1997. Т. 1. С. 269–271.
8. Саморукова И.В. Архетип «двойничества» и художественный код романа В. Набокова «Отчаяние» // Литературоведение. 2000. № 1. [Электронный ресурс]. Режим доступа:
http://www.ssu.samara.ru/~vestnik/gum /2000web1/litr/ 200010604.html
9. Набоков В. Собрание сочинений: В 4 т. М.: Правда, 1990. Т. 3. 480 с.
10. Карманный словарь русского языка: Русско-немецкий и немецко-русский / Сост.
Ст. Валевский, Э. Ведель. Берлин; Мюнхен; Вена; Цюрих; Нью-Йорк: Langenscheidt, 1999.
11. Ерофеев В. Русская проза В. Набокова // Набоков В. Собрание сочинений: В 4 т. М.:
Правда, 1990. Т. 1. С. 3–32.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
Филология
№ 4(8)
УДК 8. 82. 0
Т.А. Рытова
«ПОКОЛЕНИЕ» КАК КАТЕГОРИЯ СОВРЕМЕННОГО
ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОЦЕССА
Понятия «поколение» и «поколенческий» подход (требующий опоры на это понятие) используются при анализе различных явлений, которые традиционно были предметом внимания
литературоведов, но в комплексном сочетании актуализировались в конце ХХ в. Активная
востребованность побуждает сегодня рассматривать понятие «поколение» как категорию.
Гипотеза автора статьи: «поколение» – принципиальное средство анализа, соединяющее в
целое интерпретацию различных аспектов современного художественного текста.
Ключевые слова: гуманитарные науки, литературоведение, современный литературный
процесс, поколение, социокультурные проблемы рубежа ХХ–XXI вв.
Выбор темы статьи спровоцирован научной «растерянностью» филологов
в поисках предмета исследования современной литературы после разрушения
в 1990-е гг. сложившихся параметров описания литературного процесса.
История литературы – это выявление «вертикальных генетических связей», проявляющих «историческую необходимость» [1. C. 17]. Сегодня возникает представление о нетелеологичности социальной истории, о том, что исторические события «воспринимаются банальными из-за самой своей частоты,
ирреальными – из-за способа, которым воспринимаются и переживаются, распылившись по населению, в котором давали себя знать» (П. Нора) [2. С. 56].
Нарастание информационного потока, опыт интернет-чтения, фрагментарного по своей сути, способствуют созданию частных (локальных) парадигм интерпретации, где «ориентиры и аналогии уже не следуют из исторически достоверного фонда национальной литературы» (Г. Тиханов), а лишь
из частного и виртуального опыта интерпретатора. Т. Венедиктова объясняет, что модель литературной истории, принятая на сегодня в качестве базовой, устарела, так как восходит к началу ХIХ столетия, когда романтики «застолбили» идею автономии литературы и особой ее привилегированности –
способности и права представлять целое культуры, служить источником
знаний о человеке вообще. «Оттуда, из позапрошлого века, – расположенность нашей дисциплины к построению всеобъемлющих систем... причинному объяснению явлений... подчеркнутой объективности, научности языка
и стиля» [1. С. 13].
Литературоведы считают ломку всех «базовых» историко-литературных
парадигм решительной, связывают ее с глобальными общественноисторическими процессами. Г. Тиханов отмечает, что изучение истории литературы развивалось «в странах, стремившихся к культивированию национального самосознания и к обретению государственной независимости...
Этот процесс трансформировала глобализация, во время которой национальный канон разрушается» [3. С. 344]. Т. Венедиктова обращает внимание на
то, что критический анализ «идеологий» обнажает «ненатуральность» (сочиненность) национальных культурных комплексов [1. С. 16]. Это трансформирует влияние истории наций на современную литературу: историки литературы теперь вынуждены работать со сложными культурными гибридами,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
Т.А. Рытова
порожденными глобализацией, и исследовать произведения как в региональном, так и в транснациональном контексте.
Г. Тиханов называет еще одну проблему постиндустриальной эпохи:
«возрастающая продолжительность жизни изменит ритм производства
смысла в обществе» [3. С. 345]. Ученый имеет в виду новое функционирование поколенческих смыслов, всегда влиявших на литературу. Сегодня историку литературы нужно осознавать, что оценка исторических событий усложнилась из-за разноголосицы умножившихся поколений, одновременно и
активно функционирующих в общественной жизни. При этом нельзя не учитывать и масштабное российское явление – переосмысление с 1990-х гг.
идеологем и ценностей советской цивилизации. Это привело к изменению
идеологических критериев структуры литературного процесса (вместо литературы официозной, андеграундной и высокой появилась литература массовая и высокая) и к тому, что вследствие переоценки культурных мифов в
литературном процессе появляются не течения, а «полюса» реалистической
и постмодернистской эстетики.
С начала 1990-х гг. существенно меняется и способ «потребления» литературы: распространение электронных носителей информации привело к
исчезновению в сознании читателя границ между реальностью и текстом.
«Общегуманитарный кризис репрезентации… поставил под вопрос не только целостность традиции, но и способность произведения… ее представлять» [1. С. 16]. Интерпретация отдельных текстов, как основа изучения истории литературы, проблематизировалась: «исчезают фундаментальные характеристики текста – автономность и замкнутость, на основе которой
строилась традиционная история литературы. <…> Тот своенравный текст,
который возникает в процессе электронного взаимодействия, открыт для
любых изменений, подвижен как никогда прежде. <...> Изменчивый, текучий, открытый для трансформации гипертекст уже не позволяет нам, как
прежде, доверять привычной артикуляции семантически целостных единиц
и сам превращается в архив семантически динамичных материалов, количество которых может в любой момент увеличиться» [3. С. 344].
Это меняет в корне взгляд на историю текстовых феноменов (снимает значимость направлений, художественных систем, истории персоналий), но не
отменяет историю литературы как таковую. А. Щербенок отмечает, что «традиционная модель истории литературы упорно сохраняется… в форме телеологического повествования о последовательной эволюции» [4. С. 159]. Ф. Ренье называет экстралингвистические причины этого: «…подобно тому, как существует рынок ценных бумаг… телевизионные рейтинги, хит-парады и другие модели измерения, – существует и рынок литературных ценностей» [5. С. 154].
Нам близка позиция исследователей, ищущих историко-литературные
подходы, адекватные современности, учитывающие все изменения в традиционных историко-литературных парадигмах. Ссылаясь на мнение авторитетных литературоведов, выскажем положение, что новая история литературы требует перенесения акцентов с «вертикальных» генетических связей на
связи «горизонтальные», аналогические и коррелятивные (по типу «грибницы»). Т. Венедиктова предлагает осваивать литературу как часть богатого
общекультурного «гипертекста»: «Историко-литературный курс может быть
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Поколение» как категория современного литературного процесса
89
устроен по образцу тематического парка – как экскурсия в условносинхронный пласт или срез литературной культуры, свободно соотносимой с
другими экспрессивными системами, современным социальным бытом и т.д.
Посетитель такого парка обживает культурно далекий мир, открывая в нем
сопряженность, неожиданную взаимоувязанность… далековатых друг от друга процессов и явлений» [1. C. 17]. Другие исследователи (например, А. Хан)
приходят к выводу, что новые «пострационалистические» пути познания
стремятся создать такие «модели всеобщей целостности», где сохранилась бы
индивидуальная конкретность каждого единичного явления, но оно, будучи
органической частью целостной структуры, в свернутом виде содержало бы в
себе всю сложную сеть взаимоотношений между отдельными явлениями.
Основываясь на этой историко-литературоведческой позиции, можно
выдвинуть в качестве категории, фокусирующей горизонтальный срез разнородных структур, понятие «поколение». Это понятие сегодня активно
востребовано, потому что обозначает те разнородные явления, как в литературе, так и в литературном процессе, которые традиционно являются
предметом внимания литературоведов, но в комплексном сочетании актуализировались в конце ХХ в.
Прежде всего, понятие «поколение» и «поколенческий» подход используются, когда литературоведы и критики выделяют произведения, в которых
смена поколений является предметом исследования авторов. С 1970-х гг. по
2000-е в русской литературе появилось большое количество квазимемуаров
писателей разных поколений о близком им литературном круге, о литературной среде своего поколения: «Алмазный мой венец» В. Катаева (1978),
«Освещенные окна» В. Каверина (1976), «Скажи изюм» В. Аксенова (1983),
«Ремесло» (1985), «Записные книжки» С. Довлатова (1967–1990), «Трепанация черепа» С. Гандлевского (1995), «Закрытая книга» А. Дмитриева (1995),
«Б.Б. и др.» А. Наймана (1997), «Воспоминания» Э. Герштейн (1998), «Подлинная история «Зеленых музыкантов» Е. Попова (1998), «Конец цитаты»
М. Безродного (1996), «Скуки не было» Б. Сарнова (2000), «Из мемуарных
виньеток» А. Жолковского (2000), «Записные книжки. Воспоминания. Эссе»
Л. Гинзбург (2002), «Горящий рукав» В. Попова (2006) и др. Эту литературу
принято рассматривать в контексте автобиографической прозы, постмодернистской интертекстуальности или в контексте современной тенденции nonfiction. Однако очевидно, что осмысление быта, исторической судьбы, экзистенциальных ценностей и литературной рефлексии своего поколения в этих
произведениях фабульно первостепенно.
Во второй половине XX – начале XXI в. смена поколений является предметом художественного исследования авторов и в жанре «семейных саг»
(В. Гроссман. «Жизнь и судьба» (1960); Ф. Абрамов. «Братья и сестры»
(1958–1978); А. Битов. «Пушкинский дом» (1965–1971); В. Астафьев. «Последний поклон» (1968); В. Катаев. «Кладбище в Скулянах» (1973–1975);
С. Довлатов. «Наши» (1983); А. Ким. «Отец-лес» (1986); Л. Петрушевская.
«Время ночь» (1994); В. Аксенов. «Московская сага» (1992); Л. Улицкая.
«Медея и ее дети» (1996), «Казус Кукоцкого» (2001); А. Уткин. «Хоровод»
(1996); А. Чудаков. «Ложится мгла на старые ступени» (2000); Ю. Буйда.
«Кенигсберг» (2003); О. Павлов. «В безбожных переулках» (2001); Н. Коно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
90
Т.А. Рытова
нов. «Нежный театр» (2001); Д. Данилова. «Энтропия» (2006); С. Шенбрунн.
«Пилюли счастья» (2006); П. Алешковский. «Рыба» (2006); М. Москвина.
«Дом на луне» (2007); Т. Щербина. «Запас прочности» (2006) и т.д.). Массовый интерес к «семейным сагам» может быть объяснен как традиционной
задачей этого жанра (история страны и эпохи «через историю семьи»), так и
тем, что сегодня «модернизированная семейная сага… описывает реальность,
которая еще не «осела» в историю, еще мутна и взбаламучена» [6. С. 195].
В исследовании различных литературных родов с 1990-х гг. востребован
и иной традиционный подход, который тоже можно назвать «поколенческим»: сегодня нельзя не выделять прозу, драматургию, литературную критику «старших» и «младших» поколений. Например, драматургия «старших»
(Л. Разумовская. «Французские страсти на подмосковной даче» (1999);
С. Лобозеров. «Семейный портрет с дензнаками» (2001); Н. Птушкина.
«Браво, Лауренсия!» (2002); Н. Коляда. «Птица Феникс» (2004)) и «младших» драматургов (Ек. Нарши. «Двое поменьше» (1997); Е. Гремина. «За
зеркалом» (1994), «Глаза дня» (1998); М. Угаров. «Смерть Ивана Ильича»
(2002); Кс. Драгунская. «Пить, петь, плакать» (2003)). В «младшем» поколении актуальны одновременно драматургия постмодернистская (пьесы
М. Угарова, О. Михайловой, Е. Греминой, О. Богаева, и др.), синтез авангардного и традиционного (пьесы В. и О. Пресняковых, В. Забалуева, А. Зензинова) и драмы на реалистической основе (пьесы Е. Гришковца, Кс. Драгунской, Ек. Нарши, И. Вырыпаева).
В 2000-е гг. получило признание самое молодое поколение драматургов
(В. Сигарев. «Пластилин» (2000), «Волчок» (2006); В. Дурненков. «Голубой
вагон» (2000), «Внутренний мир» (2002); В. Леванов. «Смерть Фирса»
(1998), «Шар братьев Монгольфьер» (1998); Г. Ахметзянова. «Выхода нет»
(2004), «Прекрасное далеко» (2007) и др.), создавшее, по выражению
В. Мирзоева, «новую новую драму» (см. также пьесы И. Вырыпаева «Кислород» (2003), Е. Исаевой «Про мою маму и про меня» (2003), Н. Ворожбит
«Галка Моталко» (2003), Н. Беленицкой «Письма тятеньке» (2003), бр. Дурненковых «Культурный слой» (2004) и др.).
«Поколенческий» подход актуален и при изучении современной прозы.
Если прозаики старших поколений хорошо известны по литературе предыдущих десятилетий, то молодые прозаики 1990-х и 2000-х гг. – это целые
плеяды авторов, выразивших новые концепции. Прозаики, родившиеся в
1970-е, – это дети «переломной эпохи», освоившие перелом конца 1980-х –
90-х гг. еще как романтический порыв (А. Бабченко. «Алхан-Юрт» (2002);
З. Прилепин. «Патологии» (2004), «Грех» (2007); В. Лорченков. «Все там
будем» (2008); И. Кочергин. «Я – внук твой» (2007); Д. Гуцко. «Домик в Армагеддоне» (2009); В. Орлова. «Больная» (2009); Р. Сенчин. «Елтышевы»
(2009); М. Кучерская. «Бог дождя» (2009)). Молодые писатели 2000-х гг.,
родившиеся в 1980-е, – это дети «переходной эпохи», которые уже не знают
и обесценивают ценности советских поколений (М. Свириденков. «Пока
прыгает пробка» (2001); Кс. Букша. «Вероятность» (2002); И. Савельев.
«Бледный город» (2004); С. Шаргунов. «Малыш наказан» (2001); А. Старобинец. «Переходный возраст» (2005); А. Лысогор. «Настроение зла» (2005);
О. Зоберн. «Тихий Иерихон» (2007)).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Поколение» как категория современного литературного процесса
91
Сегодня можно говорить и о поколении молодых критиков, интерпретирующих «молодую» литературу, это А. Ганиева, Д. Маркова, М. Кормилова,
Ж. Голенко, М. Антоничева, В. Пустовая, Е. Погорелая, Е. Вежлян и др. Этот
«поколенческий» отбор исследователей, сопровождающий поколенческие
явления в литературе, возник не в современности (в 1980-е гг. «своих» критиков имела «литература сорокалетних»). Однако явление «молодой» критики 2000-х гг. сопровождается симптомом «окукливания» (замыканием молодых современных литераторов на культуре своего поколения). Вследствие
этого историки литературы (И. Кукулин, И. Адельгейм, А. Мережинская и
др. (см. [7–9]) уже исследуют типологические черты литературы нынешних
«тридцатилетних» и «двадцатилетних» как проявление особого художественного направления.
Таким образом, «поколенческий» подход значим тем, что может быть актуализирован в различных аспектах и в отношении различных литературных
явлений. Об этом свидетельствуют уже названия различных современных
работ – см. книгу П. Вайля и А. Гениса «60-ые: мир советского человека»
(М.: НЛО, 2001), статью М. Эпштейна «К философии возраста» (Знамя.
2006. № 4), научный сборник «Веселые человечки: культурные герои советского детства» (М.: НЛО, 2008), статьи молодых критиков А. Ганиевой
«И скучно, и грустно (мотивы изгойства и отчуждения в современной прозе)» (Новый мир. 2007. № 3), Ж. Голенко «Бивень слона (о молодежном сознании в зарубежной литературе 2000-х)» (Вопросы литературы. 2008. № 3),
дискуссии литературоведов старшего поколения (Филология – кризис идей?
// Знамя. 2005. № 1).
О традиционном использовании понятия «поколение» свидетельствуют
дискуссионные высказывания «старших» литературоведов: В. Новиков –
«…переход к современной филологии подготовлен шестидесятниками»;
стремление познать «через писательские тексты сущность духовной культуры человечества… это путь именно семидесятников» [10. C. 187–188];
И. Сурат – «…не обойтись без разговора о поколениях… для новых – данность – устранение из литературы гуманитарной составляющей» [10. С. 197].
Иное – в статьях молодых критиков. Они используют понятие «поколение» как средство анализа эстетических явлений. А. Ганиева прямо отождествляет молодежное сознание (явление социальное) с сознанием романтическим и модернистским (т.е. с явлением эстетическим): «...близость молодежного и романтического сознания (преобладание становления над бытием,
процесса над структурой, культ чувств, творческий экстаз и т.д.) не нуждается в расшифровках… Неистовая молодость сближается и с модернизмом,
поскольку и там, и там – стремление отбросить историю, отказ от устоявшихся ценностей, акцентирование новизны, попытка изменения наличной
культуры» [11. С. 175].
Эстетизацию понятия «поколение» можно найти и в статьях другого молодого исследователя Ж. Голенко: понятием «поколение» «двадцатилетние –
тридцатилетние в какой-то степени заменяют ставшее отжившим в разорванном… мире… понятие «литературное течение», ждущее от творческих
людей, помимо единства метода единения по географическому и временно́му признакам. А социокультурное «поколение»… снимает временны́е и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
92
Т.А. Рытова
географические границы, предоставляя свободу <…> разговора о литературе и о внелитературном факторе, определяющем данную литературу»
[12. С. 56].
С этим согласна, например, А. Мережинская, описавшая типологические
черты литературного направления «поколения 90-х» («Объединяющими
тенденциями творчества прозаиков, драматургов и поэтов становится художественное исследование переходного состояния культуры, переходного
мировосприятия личности, переоценка традиционных ориентиров и создание
креативной идеологии» [9. C. 279]). Но в работах «старших» литературоведов в большей степени сохраняется сведение «поколенческого подхода» к
частным «внутрилитературным» рамкам: к специфике эстетики и поэтики
литературы молодого поколения.
Активная востребованность побуждает рассматривать понятие «поколение» как категорию. Гипотеза автора статьи: «поколение» – принципиальное
средство анализа, соединяющее в целое интерпретацию различных аспектов
современного художественного текста: от проблематики конца ХХ в. (абсурд истории и исчерпанность межчеловеческих связей, разрыв интимных
коммуникаций и «насилие» текстов над реальностью и т.д.) и зафиксированных в произведении коммуникаций (таких, как «письмо», «чтение», «интерпретация») до соотнесения произведения с внелитературным жизненным
миром поколения автора. Такое использование понятия «поколение», на наш
взгляд, будет адекватно новому типу «системности мира явлений» и новому
типу «целостности художественного мышления», при которых особый акцент получает выявление «динамического взаимодействия и всеобщей связанности» (А. Хан) между единичными явлениями.
О смысле превращения «понятий» в пустые «знаки» («категории») пишет Б. Гройс: «Знаки, появляющиеся не на своем привычном месте… становятся сообщениями медиума – вызывая тем самым наше доверие. И дело не
в том, что эти знаки обозначают то, что составляет их содержание, их значение, а в том, что в результате своеобразного кенозиса, авторедукции, самоопустошения эти знаки как бы исчезают – освобождая тем самым доступ к
медиуму», «бессознательному носителю архива культуры» [13. С. 181–182].
Воспользоваться «поколением» как абстрактной эстетической (а не историко-социологической) категорией нам позволяют новые акценты, возникшие по отношению к этому понятию в гуманитарных науках конца ХХ в.
Развитие постиндустриальной цивилизации (глобализация, компьютеризация, СМИ-технологии) диктует изменение взгляда гуманитариев на «историческое прошлое», «историческую современность», «традицию», «коммуникацию», «идентичность» и прочие понятия, семантически связанные с
проблематикой «поколения».
«Единство эпохи состоит прежде всего в общности средств, которыми
пользуется каждое поколение для выполнения тех или иных исторических
задач своего периода», – указывает К. Мангейм [14. С. 13]. Исследователи
отмечают, что это обусловливало традиционное функционирование и сменяемость поколений. «Эпохи медленных перемен и четких ритмов… – пишет П. Нора, – автоматически навязывали себя сознанию участников. <…>
Когда-то насчитывалось по три поколения на век. Теперь регистрируют но-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Поколение» как категория современного литературного процесса
93
вое поколение чуть не каждый день, акцент новизны переместился на микрособытия технических инноваций» [2. С. 56]. Современная постиндустриальная цивилизация является технотронной. «Техника как способ деятельности становится всеобщей», а «ноосфера реально функционирует как техносфера» [15. С. 179–180], так что «в компьютерно-информационной реальности индивид… постепенно сливается с потоком знаков и образов, продуцируемых электроникой» [15. С. 187], «скорость отправки в традицию все новых и новых форм жизни такова, что для их характеристики не хватает языка» [15. С. 180].
Осложняет традиционное представление о функционировании поколений изменение представления об «историческом времени»: благодаря новым
техническим возможностям (прежде всего кино- и аудиодокументам) не
только «новое Настоящее, по наблюдению Х.-У. Гумбрехта, наводнено бесконечно большим числом следов материального присутствия Прошлого», но
и чрезвычайно «выросли технические возможности создания симулякров
явлений, типичных для любого прошлого» [16. С. 48]. «Новое Прошлое,
присутствующее в расширяющемся Настоящем, – это уже не Прошлое, о
котором мы размышляем… но Прошлое, которое способно непосредственно
воздействовать на наши чувства» [16. С. 49].
Изменяется обмен «поколенческим» опытом (что провоцируется и возрастанием продолжительности трудовой жизни): поколения «старших» становятся всё более эмоционально эластичны (восприимчивы к бесконечным
вызовам со стороны «теснящих» их поколений младших); поколения «младших», которые, как говорит В. Кутырев, «заклеив уши плеерами, слушают,
но не слышат, смотрят, но не видят» (воспринимают идеи прошлого поверхностно), на самом деле, возможно, именно таким образом эмоционально реагируют на непосредственное и тотальное воздействие Прошлого. Современные философы говорят о необходимости изменения жизнетворческой активности человека и общества: «Теперь свою энергию должно прилагать к тому,
чтоб тормозить, а не двигаться… на усилие против «становления» в пользу
«бытия» [15. С. 189]; «идея «открытого» Будущего… теперь соперничает с
ощущением, что это Будущее опасно и недостижимо» [16. С. 48] Когда субъективные переживания преобладают над материальной объективностью фактов,
«поколенческий аспект» становится конститутивным для событий: «…сам временной поток стали размечать с помощью понятия поколения» [2. С. 56].
К опустошению традиционного содержания понятия «поколение» подталкивает и современное истолкование настоящего как «разрыва» (М. Ямпольский): «История возникает только там, где есть энергия трансформации,
то есть открытость к будущему, а, соответственно, несовпадение с самим
собой, отсутствие идентичности» [17. С. 63–64]. Сегодня понятно, что поколенческие коммуникации, сшибка стереотипов и ценностей поколений – как
вечный (архетипический) и частый (в эпоху техноса) процесс – порождают
сбои устоявшихся программ поведения, активизируют частоту открытия современным человеком неконтролируемой и неописуемой актуальной реальности. «О поколении как реальности мы можем говорить лишь в том случае,
если представители определенного поколения связаны друг с другом тем,
что все они испытали на себе воздействие социальных и интеллектуальных
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
94
Т.А. Рытова
симптомов процесса динамической дестабилизации», – отмечает К. Мангейм
[14. С. 28]. Можно предположить, что интерпретация не связей, а сбоев поколенческой коммуникации в сюжете художественных произведений даст
современному исследователю возможность не только уловить ускользающую картину настоящего, но и выйти к исторической позиции.
В результате в конце XX в. очевидно вытеснение традиционного смысла
понятия «поколение». На это указывает и процесс изменения определений
этого понятия. В XIX в. В. Даль слово «поколение» толковал как «род, племя, колено; однокровные в восходящем и нисходящем порядке, с праотцами
и потомками» [18. Т. 3. С. 626]. Литературоведы второй половины XX в.
(Л. Аннинский, М. Чудакова) интерпретируют семантику «поколения» уже
как исторически преходящую: «Структурный, формирующий поколение
признак проявляется либо в критические моменты жизни общества, когда
происходит резкое отмежевание, выделение некоей общности людей – с
«роковой», героической, трагической и т.п. судьбой, либо по истечении времени – в ретроспективе» (М. Чудакова) [19. С. 377]. Корни этого определения, возможно, в философии начала ХХ в. – В. Дильтей определял поколение как круг людей, связанных и «гомогенизированных» крупными событиями, память которых продолжает определять видение действительности
теми, кто пережил их. Но в 1990–2000-е гг. в сознании писателей «исторический человек выходит из истории вообще» (А. Королев), и поколенческая
самодостаточность («заключенность» на себе) объясняется в эпоху постмодерна уже только «правом быть самим собой и быть неинтересным другим»
[20. С. 59].
В эпоху постмодерна понятие «поколение» опустошилось и потому, что
пережило воздействие концепции многокультурия (все первичные природные
роли – физические, расовые, этнические, гендерные – были признаны как
культурные знаки). Однако такая «атомизация» содержания понятия «поколение» не ограничила его сакрализацию и радикализацию в современности. По
мнению П. Нора, в эпоху постмодернизма понятие «поколение» прошло проверку «в границах семьи, класса (общественного и школьного), карьеры, нации: и все эти формы оно взорвало, чтобы утвердиться самому» [2. С. 57].
В работе П. Нора «Поколение как место памяти» объясняются причины
современной сакрализации и универсализации понятия «поколение». Как
социолог, П. Нора отталкивался от того, что у этого понятия была научная
ценность, когда определяли временную протяженность поколений, ритм их
смены, произведшее их историческое событие или эпоху, их социологическую структуру. Новое отношение к понятию, по П. Нора, обусловлено очевидной противоречивостью феномена «поколение»: «…с одной стороны,
поколение, феномен по своей природе чисто индивидуальный, имеет только
коллективный смысл, а с другой стороны, понятие, восходящее к идее непрерывности, имеет смысл прерывистости и разрыва» [2. С. 55].
В ситуации, когда потеряли «структурирующую энергию» прочие формы
традиционной идентификации, именно семантическая «пластичность» понятия «поколение» позволяет идентифицировать совокупно знаки многосложной реальности. «Поколенческая» проблематика в художественном произведении указывает одновременно на личностно-уникальное содержание
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Поколение» как категория современного литературного процесса
95
(«…факт существования внутри своего поколения довершает драму человеческой экзистенции», – писал М. Хайдеггер в «Бытии и времени») и исторически социальное («…поколение постулирует расширение Я» – П. Нора); на
типы коммуникации и на элементарный биологизм и т.д. Современная литература запечатлевает превращение экзистенциальной коммуникации человека в «ситуационную коммуникацию», а коммуникаций индивидов – в рациональную «поверхностную коммуникацию» (телесное взаимодействие, обесценивание информации, имплицитная комплиментация ценностей) [2. С. 56].
Выявить сворачивание реального общения позволяет именно исследование
межпоколенческой коммуникации (она скрыто или явно присутствует в художественном тексте), ведь «реальное» настоящее проявляется в момент
сбоя уже усвоенных (от «старших») жизненных программ.
Русское литературоведение давно ведет поиск «поколенческого» языка,
т.е. не просто выявляет «поколенческие» конфликты и сюжеты в литературе
и самом литературном процессе, но и использует «поколенческую» семантику как средство анализа для комплексной интерпретации жизненных и литературных явлений. В статье «Декабрист в повседневной жизни», ставшей
уже классической, Ю. Лотман создал «методику» интерпретации скрытых в
быту и текстах исторических закономерностей. Ученый отмечал, что «исторические закономерности реализуются не автоматически» и что нужно дополнять «взгляд на историю как поле проявления общественных закономерностей... изучением историко-психологических механизмов человеческих
поступков» [21. Т. 1. С. 298]. При этом «всякая нормализация психосоциальных стереотипов подразумевает наличие вариантов по возрасту («смешон и
ветреный старик, смешон и юноша степенный»)» [21. Т. 1. С. 296–297]. Интерпретацию скрытых мотивов повседневного поведения декабристов
Ю. Лотман выстраивает с опорой на «поколение».
Ученый выделяет как предмет рассмотрения поведение декабристов
«между эпохой Петра I и Отечественной войной 1812 года», дает характеристику дворянским ценностям этого поколения и историческим событиям
эпохи. Затем Ю. Лотман указывает «иерархию значимых элементов поведения» человека («жест – поступок – поведенческий текст») и прямую связь
«поведенческого текста» декабристов (цепи поступков) с литературными
сюжетами или именами, «суггестировавшими в себе сюжеты» [21. Т. 1.
С. 307]. Обращаясь затем к интерпретации литературных образцов, исследователь расширяет поле «психологического» анализа, проявляет реальную
многомерность любого «точечного» явления.
Использование понятия «поколение» как «средства анализа» обнаруживается и в статье современного ученого В. Недзвецкого «Литературные «отцы» и «дети» в России 60-х годов XIX века». Разводя поколенческую парадигму и семантику ценностей «людей 40-х годов» и «шестидесятников», он
не удовлетворяется констатацией ценностей, а использует открытые им поколенческие коды как «язык» интерпретации, истолковывая с их помощью
фундаментальную классическую проблему «отношения искусства (литературы) к действительности» и очерковую «революцию» в литературе разночинцев середины XIX в. [22].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
Т.А. Рытова
В 1990-е гг. Л. Аннинский и М. Чудакова инициировали «поколенческий» подход к литературе ХХ в., сделали понятие «поколение» категорией
для описания литературного процесса. Л. Аннинский в период культурного и
ценностного кризиса начала 1990-х гг., когда столкнулись художественные
коды «шестидесятников», «семидесятников» и «восьмидесятников», выстраивает цепочку литературных поколений, начиная с Пушкина [23].
М. Чудакова, отталкиваясь от определения В. Даля («поколение – весь род от
его истока или временной срез одного рода»), проецирует устойчивые архаичные механизмы поколенческо-родовой коммуникации на переменчивую
идеологическую историю России XX в., повлиявшую на литературу [19].
У авторов сборника «Веселые человечки: Культурные герои советского
детства» (С. Ушакин, М. Липовецкий, М. Майофис и др.) и конкретно у
И. Кукулина (статья «Четвертый закон робототехники: фильм «Приключения Электроника» и формирование «поколения 1990-х») апелляция к «поколению» – «общее место», так как позволяет фокусировать и совокупно интерпретировать историческую ситуацию с присущей ей структурой социума,
текстами, ключевыми концептами / артефактами и способами коммуникации. И. Кукулин не только выявляет «исторически очень конкретное самоощущение» людей 1965–1975 года рождения, «в момент крушения советской
империи вступивших во взрослую жизнь» (свобода понимается ими как
взросление и выход в непредсказуемый мир), но и интерпретирует ключевой
культурный «текст» данного поколения (фильм «Приключения Электроника»), в котором были «эстетически разработаны важнейшие социальные
смыслы и коллективные желания, предвосхищавшие процессы перестройки
конца 1980-х годов» [24. С. 468]. Преломление разнородного исторического
материала сквозь призму «поколения» позволяет И. Кукулину выйти к сравнению «текста» фильма и «текста» литературной основы (книги Е. Велтистова) и затем интерпретировать концепт «робот – друг человека» как основной тезис материально-технического существования и коммуникативнозначимого диалога «поколения 1990-х» [24].
В наших исследованиях [25–28] мы констатируем редуцирование, сворачивание реальной «фабульной» коммуникации поколений (предмет непосредственного изображения В. Катаева, С. Довлатова, А. Чудакова, А. Уткина и др.). В современной прозе, неизбежно вобравшей опыт постмодернистского «отчуждения» и постмодернистской интертекстуальности, выход к
историческому времени осуществляется не только посредством событий или
коммуникаций, но и посредством культурных аллюзий. Так, в автобиографическом реалистическом романе А. Чудакова «Ложится мгла на старые
ступени» (2000) от главы к главе развивается семантика случайных аллюзий,
что является использованием постмодернистского приема [25]. Включение
случайных аллюзий соответствует основному сюжету, в котором герой открывает и проверяет в течение жизни знания старших членов его семьи. В
реалистическом романе аллюзии сохраняют «знания» не как штампы (это
подход постмодернистских авторов), а как «плод ученья, опыта» (А. Чудаков
ищет достоверные знания в ситуации «информационного взрыва»). Акцент
на поколенческой проблематике позволяет обозначить сворачивание реальной коммуникации поколений как проблему ХХ в.; это и побуждает автора
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Поколение» как категория современного литературного процесса
97
развернуть систему аллюзий, кодирующих многоаспектную информацию об
исторической и культурной жизни поколений первой половины ХХ в. Аллюзии передают абсурд 1920–1930-х гг. и выявляют недостаточную степень
доступности и глубины знаний старших поколений. Подлинной передачи
знаний новому поколению не произошло: вследствие большого количества
знания стали не развернутыми дискурсами, а готовыми формулами. Авторреалист подчеркивает, что представления молодых о реальности определялись уже этими нерасшифрованными культурными формулами.
Таким образом, поколенческая проблематика уходит из изобразительного слоя текста в интертекстуальный (коммуникация поколений свернута до
знаков, выражается аллюзиями); и понятие «поколение» само превращается
в «знак», призванный выразить в единстве разнородную проблематику литературы конца ХХ в. (ощущение абсурда истории и исчерпанности межчеловеческих связей, разрыв интимных коммуникаций и «насилие» текстов над
реальностью и т.д.).
Литература
1. Венедиктова Т. О пользе литературной истории для жизни // Новое литературное обозрение. 2003. № 59.
2. Нора П. Поколение как место памяти // Новое литературное обозрение. 1998. № 30.
3. Тиханов Г. Будущее истории литературы: три вызова ХХI века // Новое литературное
обозрение. 2003. № 59.
4. Щербенок А. История литературы между историей и теорией: история как литература и
литература как история // Новое литературное обозрение. 2003. № 59.
5. Ренье Ф. Тезисы к дисциплине, именуемой «литература» // Новое литературное обозрение. 2003. № 59.
6. Лебедушкина О. Выжить и наблюдать: семейная сага: метаморфозы и метафоры //
Дружба народов. 2007. № 7.
7. Кукулин И. Прорыв к невозможной связи: (Поколение 90-х в русской поэзии: возникновение новых канонов) // Новое литературное обозрение. 2001. № 50 С. 453–457.
8. Адельгейм И. Самоощущение и поэтика молодой прозы в постсоциалистическом мире:
Польша и Россия // Литература, культура и фольклор славянских народов. XIII Междунар.
Съезд славистов, Любляна, август 2003: Докл. русской делегации. М., 2002. С. 272–283.
9. Мережинская А. «Поколение 90-х» и «20-летние»: Типологические черты литературного
направления // Русская литература: Исследования: Сб. науч. тр. Киев, 2009. Вып. 13. С. 262–283.
10. Филология – кризис идей? // Знамя. 2005. № 1.
11. Ганиева А. Мятеж и посох (романтический протест героев неформально-экстремистского толка) // Новый мир. 2008. № 11.
12. Голенко Ж. Бивень слона // Вопросы литературы. 2008. № 3.
13. Гройс Б. Под подозрением. М.: Худож. журн., 2006.
14. Мангейм К. Проблема поколений // Новое литературное обозрение. 1998. № 30.
15. Кутырев В. Традиция и ничто // Философия и общество. 1998. № 6.
16. Гумбрехт Х.-У. «Современная история» в настоящем меняющегося хронотопа // НЛО.
2007. № 83.
17. Ямпольский М. Настоящее как разрыв // НЛО. 2007. № 83.
18. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Изд. группа «Прогресс»:
«Универс», 1994.
19. Чудакова М. Заметки о поколениях в Советской России // Чудакова М. Литература советского прошлого. М., 2001.
20. Павлов А. Многомерность провинциализма // Филологический дискурс: Вестн. филос.
фак. Тюм. гос. ун-та. Тюмень, 2004. Вып. 4.
21. Лотман Ю. Декабрист в повседневной жизни // Лотман Ю. Избранные статьи. Таллин,
1992.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
Т.А. Рытова
22. Недзвецкий В. Литературные «отцы» и «дети» в России 60-х гг. XIX в. // Изв. РАН.
Сер. лит. и яз. 2007. Т. 66, № 5.
23. Аннинский Л. Шестидесятники, семидесятники, восьмидесятники // Литературное обозрение. 1991. № 4.
24. Кукулин И. Четвертый закон робототехники: фильм «Приключения Электроника» и
формирование «поколения 1990-х» // Веселые человечки: Культурные герои советского детства. М., 2008. С. 460–496.
25. Рытова Т. Тексты как сопротивление энтропии времени в семейно-мемуарной прозе //
Русская литература в ХХ веке: имена, проблемы, культурный диалог. Вып. 6. Томск, 2004.
С. 180–201.
26. Рытова Т. Столкновение национальных миров и судьба частного человека в истории
(роман А. Уткина «Хоровод») // Русскоязычная литература в контексте восточнославянской
культуры. Томск, 2007. С. 211–226.
27. Рытова Т. Роль устных рассказов в восстановлении связей «отцов» и «детей» в романе
Ю. Буйды «Кенигсберг» // Русская литература XX века: имена, проблемы, культурный диалог.
Вып. 9: «Отцы» и «дети» в русской литературе ХХ века. Томск, 2008. С. 225–247.
28. Рытова Т. Опыт старших и рефлексия молодого героя (устные рассказы в прозе 1990–
2000-х гг.) // Современность в зеркале рефлексии: язык, культура, образование: Междунар.
науч. конф.: материалы. Иркутск, 2009. С. 401–417.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
Филология
№ 4(8)
ЖУРНАЛИСТИКА
УДК 070: 7.012 (078)
И.Ю. Мясников, Ю.Н. Мясников
ПРОБЛЕМНО-ОРИЕНТИРОВАННОЕ МОДЕЛИРОВАНИЕ
КОРПОРАТИВНОЙ ПЕРИОДИКИ: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ
Современное состояние внтурикорпоративной прессы России требует поиска новых
путей модернизации и корректировки моделей газет и журналов. Основываясь на положениях методики комплексного моделирования периодических изданий, авторы предлагают
схему проблемно-ориентированного варианта методики комплексного моделирования,
адаптированного к особенностям современной практики. Существенную роль в методическом предложении играет использование методов экспертного анализа и исследования стереотипов аудитории.
Ключевые слова: комплексное моделирование периодики региона.
Сегодняшнее обсуждение корпоративной прессы в России как цельного
феномена заключает в себе внутреннее противоречие. С одной стороны,
корпоративная пресса является мировым явлением, которое в качестве инструмента маркетинга и корпоративного управления во многих своих формах
было позаимствовано из западной практики. С другой стороны, рынок корпоративных СМИ современной России – наследие могучей инерции, которая
берет свое начало в «корпоративной» прессе СССР. Развитая система многотиражной прессы сохранилась, но приобрела новые функции.
Совершенно очевидно, что тип корпоративной прессы включает в себя
несколько различных, зачастую несопоставимых по функциям и аудиторной
направленности разновидностей изданий. Соответственно, перед управленцами, отвечающими за корпоративные коммуникации, встает неизбежный
вопрос: а какую газету, собственно, делать? Какие изменения производить в
существующем издании? Можно ли «схватить» сразу несколько направлений работ в одной модели корпоративного СМИ?
Со стороны проблема может показаться несколько надуманной. Казалось
бы, добросовестная классификация и типологическое описание различных
разновидностей корпоративной прессы должны решить проблему. Именно
это предполагает и теория моделирования прессы. Для разработки адекватной модели часто оказывается достаточным полноценное изучение черт того
или иного типа издания, например глянцевых гендерных журналов, потребительских или научных журналов. Для адекватного моделирования часто становится уместной работа «по образу и подобию» – когда на первом этапе
существования издание просто копируется с аналогов, выпускаемых, например, конкурентами!
Но именно в случае с корпоративной прессой такое моделирование (назовем его типоориентированным) дает сбой. Он связан с несколькими типичными для корпоративных изданий противоречиями.
Функции корпоративной газеты, как правило, в большой степени предопределены корпоративной информационной политикой. Но распространение
корпоративного издания может оказаться не полностью контролируемым.
Необходимо быть готовым к тому, что на внутрикорпоративное издание ля-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
И.Ю. Мясников, Ю.Н. Мясников
гут функции внешнего – попав в руки к стороннему читателю, что часто бывает с изданиями такого рода, газеты должны продолжать выполнять свои
функции. А идея об управляемом имидже только роднит внешние и внутренние издания.
Кроме того, ситуация становится непонятной в том случае, когда сообщество, на которое рассчитано корпоративное издание, не является монолитным. Так, сообщество городское и сообщество работников градообразующего предприятия являются различными, но границы между ними стерты (например, «Томская нефть», г. Стрежевой). Крайне сложны для работы и
сообщества вузов: по типу социальных отношений студенты относятся к сотрудникам, подчиненным, но по факту – это клиентура вуза, с которой нужно выстраивать полноценные клиентские отношения.
Кроме того, типоориентированное моделирование затруднено в динамической среде. Действенна ли идея создания «стандартизованного» корпоративного издания на фоне социального кризиса, который готов охватить
предприятие? Вряд ли, ведь для этого необходимо искать аналог, который
прошел бы проверку именно кризисом, и, желательно, кризисом того же самого типа…
Ситуации, когда типоориентированное, классическое моделирование
прессы оказывается недостаточным, распространены. Осложнение внутрикорпоративных отношений, ухудшение экономического положения компаний только обостряют проблему.
Именно с необходимостью антикризисных решений в разработке и корректировке моделей корпоративных изданий связан поиск иных методик,
более адаптированных для решения частных внутрикорпоративных задач.
Проблемно-ориентированное моделирование как практика имеет своим
теоретическим основанием разработанную в Томском государственном университете и апробированную в газетах Томской и Новосибирской областей,
Кузбасса, Красноярского края.
Технология моделирования и проектирования периодики региона – прикладная научная дисциплина. Особенность этой дисциплины – синтез теоретических и эмпирических методов решения прикладных задач (разработки
или модернизации структуры содержания и оформления газет и журналов).
Предметом дальнейшего развития является теория и практика моделирования и проектирования периодических изданий разного типа в условиях
постсоветского хронотопа: в конкретизированном выражении – в виде расширения парадигмы моделирования, обоснования технологии проектирования на примерах газет и журналов регионов как субъектов Федерации. Объясняется это тем, что существенное расширение подсистемы периодики региона за счет федеральных, сетевых, корпоративных, информационнорекламных газет, прессы «малых» и «средних» специализированных аудиторных групп обострило конкуренцию изданий, проблемы выживаемости
уже существующих и внедрения в медиасреду региона новых газетных и
журнальных проектов, повышения требовательности заказчиков – владельцев
и руководителей СМИ – к разработчикам моделей изданий, к журналистампрактикам. Новые реалии и процессы на медиарынках регионов требуют
дальнейшего совершенствования приемов и методов моделирования изданий.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемно-ориентированное моделирование корпоративной периодики
101
Новые парадигмы как теоретические и методологические положения,
стандарты научного познания определяются обозначенными выше проблемами и усложняются в связи с реальными количественными и качественными изменениями в постановке и решении проблем. Они требуют введения в
оборот в дополнение к понятиям «модель», «моделирование» понятий «проект», «проектирование», которые интегрируют процессы моделирования содержания и оформления и выражаются в разработке проектных предложений, реализации их на этапах апробации и внедрения. При этом формализация новых парадигм в виде последовательностей параметров, «образцов»
осуществляется в переходе от традиционного эмпирического опыта к последовательному междисциплинарному применению методов прикладного системного анализа, проектного менеджмента, к созданию рабочих алгоритмов
(технологии) разработки или модернизации как традиционных (городских,
областных, районных) газет, так типологически и структурно новых газет и
журналов, в том числе экспериментальных, удовлетворяющих запросам многоликой, в силу разных причин сегментированной аудитории региона.
Именно эти проблемы и закономерности медиапроцессов в пространстве
регионов являются обоснованием предпринимаемых нами поисков новых
подходов. Например, расширения понятийного аппарата предмета исследования от категории «оформительское», «композиционно-графическое» моделирование, достаточных для обозначения модернизации или разработки
структур типологически устойчивых традиционных газет, до категорий «моделирование и проектирование» в современном синтетическом и дифференцированном их употреблении в зависимости от вида, характера прикладных
задач, определяемых контрактной, учебной, научной и другими целями медиапроектирования, реальными объемами работ, комплексным о них представлением и выполнением как в полном объеме, так и в поэтапных или частичных вариантах, рассмотренных в контексте комплексного подхода.
Таким образом, выявляется комплекс проблем, решение которых вряд
ли может быть обоснованным и исчерпывающим без накопленных знаний
в областях:
– системного подхода, в частности прикладного системного анализа
(труды Р. Акоффа, Д. Квейда, Ф.И. Перегудова и Ф.П. Тарасенко, В.Ю. Сагатовского, И.В. Блауберга, Э.Г. Юдина, Е.П. Прохорова, М.В. Шкондина и др.);
– проектного менеджмента (стандарты МВОК, работы Э. Верзуха,
Г. Уэбстера, А.В. Бусыгина, Н.Н. Мазура, В.Д. Шапиро, Н.Г. Ольдерогге,
М.Л. Разу, С.А. Мишина, К. Хелдмана и др.);
– управления системами, поствнедренческого профессионального и консалтингового сопровождения проектов (работы В.М. Мишина, Д.А. Поспелова, Е.В. Фрейдиной, Ф. Уикхема);
– теории и практики композиционно-графического моделирования (КГМ)
периодических изданий (работы С.И. Галкина, С.М. Гуревича, А.П. Киселева, Э.А. Лазаревич, И.Н. Табашникова, В.В. Тулупова и др.);
– концепции и методики комплексного моделирования (КМ) газет и
журналов, многократно апробированных в процессе выполнения хоздоговорных НИР в 80–90-е гг. ХХ в. и в условиях постсоветских реалий функционирования периодики регионов в рамках деятельности лаборатории мо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
И.Ю. Мясников, Ю.Н. Мясников
делирования и проектирования изданий факультета журналистики Томского
государственного университета.
Предлагаемое представление об изменении парадигмы решения прикладных задач основано на функционально-матричной составляющей системного подхода и некоторых возможностях проектного менеджмента. Оно
технологически реализовано в виде матричного модуля, включающего:
– типологический, тематический, жанровый, композиционный и графический уровни комплексного моделирования как последовательность проектных задач;
– последовательность этапов, методологического и теоретического их
обоснования, анализа «параллельного» опыта, выработки концепции издания
в виде комплексной модели и проектных предложений;
– собственно проектную составляющую матричного модуля, которая
представляет собой совместную с заказчиками апробацию проектных предложений, сформулированных в процессе моделирования, в виде выпуска пилотного номера, его корректировок и выдачи заказчику на этапе внедрения пакета
документов, элементов графики, типовых макетов, шаблонов верстки [1].
Последовательность этапов обобщенно предстает как путь от фиксации
проблем через его декомпозицию – к построению модели, ее экспериментальному исследованию и реализации.
Фиксация проблем. На этом этапе мы выявляем комплекс проблем,
проблемную ситуацию как «некоторое реальное стечение обстоятельств,
положение вещей, которым кто-то недоволен, неудовлетворен и хотел бы
изменить» [2].
В нашем случае при выявлении проблемной ситуации целесообразно
исходить из специфики технического (проектного) задания, например
стремления клиента, руководителя СМИ, автора медиапроекта разработать
полную или частичную модель нового периодического издания или произвести в соответствии с теми или иными уровнями моделирования корректировку уже имеющегося. Решение проблем моделирования и проектирования структуры газет и журналов начинается с их фиксации на основе запросов заказчиков и теоретически обоснованной конкретизации содержания и объема прикладных задач, а именно на основе системного подхода к
мотивации выбора, планирования уровней и этапов разработки модели периодического издания.
Декомпозиция комплекса проблем. Метод декомпозиции «состоит в
разложении сложного целого на все более мелкие (и простые) части. Компромиссы между требованиями не упустить важного (принцип полноты) и
требованием не включать в модель лишнего (принцип простоты) достигаются с помощью понятий существенного (необходимого), элементарного (достаточного), а также постепенной нарастающей детализации базовых моделей
и итеративности алгоритма декомпозиции» [3].
Основанием для декомпозиции в нашей практике может служить необходимость сегментирования всего комплекса работ по моделированию содержания и оформления издания.
«Выбор формальной модели лишь подсказывает, какого типа должна
быть модель-основание; формальную модель следует наполнить содержани-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемно-ориентированное моделирование корпоративной периодики
103
ем, чтобы она стала основанием для декомпозиции. <…> Основанием для
декомпозиции является содержательная модель проблеморазрешающей системы. Это означает, что в разделяемом целом мы должны найти часть, соответствующую каждому из элементов модели-основания. Ориентиром для
построения содержательной модели (т.е. основания декомпозиции) служат
формальные модели известных типов». Такой «формальной моделью» в нашем случае является модель состава системы [2].
Наполняя ее содержанием, мы имеем в виду две подсистемы структурообразования газеты или журнала – содержания и оформления, включающие
в себя в первом случае – тематический и жанровый и во втором – композиционный и графический уровни модели.
Построение модели. На этом этапе на основе «формальной модели состава системы» создается содержательная модель периодического издания:
происходит формирование тематической структуры издания (разделов, суперрубрик, рубрик, тем), вариантов их жанровой реализации. Затем определяются способы оперативной и перспективной подсистем планирования или
разработки сетевого графика издания, планов экспериментальных номеров,
тематической составляющей, типовых макетов, макетов-шаблонов издания.
Этот этап может оказаться заключительным, если объем прикладной задачи
ограничивается разработкой структуры содержания. Но он может стать и
основой, фактором оформительской (композиционно-графической) парадигмы реализации структуры содержания. Такая (по сути своей комплексная)
модель издания нуждается в апробации путем экспериментального выпуска
издания и последующей корректировки в зависимости от его результатов. На
основе модели состава системы, «описывающей, из каких подсистем и элементов она состоит», можно создавать содержательную и оформительскую
модели периодического издания.
Таким образом, моделирование издания в целом предполагает переход от
метода декомпозиции к методу агрегирования как объединения нескольких
элементов в единое целое. Эта операция противоположна декомпозиции. И в
поисках обоснования этого этапа проектирования газет и журналов целесообразно исходить из следующих, сформулированных Ф.П. Тарасенко, закономерностей общеметодологического плана:
«Будучи объединенными, взаимодействующие элементы образуют систему, которая обладает не только внешней целостностью, обособленностью
от окружающей среды, но и внутренней целостностью, природным единством. Если внешней целостностью обладает, например, модель «черного
ящика», то внутренняя целостность связана уже с моделью структуры системы. То есть совершается качественный переход от модели состава системы, упомянутой ранее, к модели структуры, которая описывает существенные связи между элементами (компонентами модели состава). Говоря, что
свойства некоторого объекта можно использовать в системе, мы имеем в виду
установление некоторых отношений между данным объектом и другими частями системы, то есть включение этих отношений в структуру системы» [2].
Для нас становятся важными не только уровни модели и элементы, из
которых она состоит, но и связи этих уровней между собой. Прежде всего –
зависимость содержательной и композиционно-графической оформитель-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
И.Ю. Мясников, Ю.Н. Мясников
ской модели от типологического уровня или фактора комплексного моделирования, зависимость композиционно-графического уровня моделирования
от типологического, тематического, жанрового, а также технологического
факторов. И система в целом начинает обладать такими свойствами, которых
нет у ее частей, взятых в отдельности. То есть «при объединении частей в
целое возникает нечто качественно новое, такое, чего не было и не могло
быть без этого объединения» [3].
Это свойство позволяет далее развивать модель структуры системы, которая является большим, нежели просто перечисление уровней моделирования и их элементов, как это было в модели состава и как это соответствовало
парадигмам композиционно-графического или комплексного моделирования.
Экспериментальное исследование системы. На этом этапе модель
апробируется в процессе выпуска пилотного номера с целью формирования и окончательного закрепления стереотипа структуры издания (рубрикатора, вариантов жанровой реализации тем, стереотипов композиционных
схем, графической концепции), а также с целью выявления и анализа ошибок, неточностей, нерациональных структурных решений, с той или иной
степенью вероятности возникающих на разных этапах создания и реализации модели. Апробация в условиях эксперимента позволяет произвести
корректировку комплексной модели на всех ее уровнях в виде промежуточных и конечных результатов.
Завершающий этап – реализация модели. Комплексная модель как
концепция структуры газеты или журнала в результате экспериментальной
апробации и корректировки превращается в действующий проект периодического издания. В соответствии с каждым его уровнем дорабатываются и
передаются заказчику тематические сетевые графики, стереотипы композиционных и дизайнерских решений, типовые макеты, шаблоны верстки, а
также рекомендации по позиционированию издания на медиарынке, организации или реорганизации структуры редакции. Только после этого этапа
можно считать, что проблемная ситуация исчерпана, а заказчик (клиент) получил готовый проект периодического издания, материалы и рекомендации
по его внедрению на медиарынке.
Системный подход к контрактному (хоздоговорному) проектированию
предусматривает как поэтапную разработку модели и реализацию проекта
приглашенными специалистами-разработчиками, так и выполнение всего
объема работ в соответствии с целями, зафиксированными в техническом
задании. В условиях договора осуществляются те или иные формы контроля
клиента за каждым уровнем и этапом этого процесса. В случае необходимости исполнители проводят поэтапные семинары и тренинги с представителями редакции (заказчика). Их цели – повышение квалификации руководящего, творческого и технического составов редакции, информирование их о
ходе проведения исследовательских и проектных работ, о возможностях системного подхода, который позволяет оптимально управлять этими процессами, ставить и решать и основные задачи, и сопутствующие, сервисные, как
включенные, так и не включенные в условия контракта, в последовательности уровней комплексной модели и этапов реализации медиапроекта.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемно-ориентированное моделирование корпоративной периодики
105
Проблемно-ориентированное моделирование в контексте комплексного моделирования. Одним из преимуществ методики комплексного моделирования является ее модульность. В зависимости от типа задачи группа
разработки издания может удалять (нивелировать) или, наоборот, усиливать
те или иные модульные участки методики.
Для типоориентированного моделирования в духе «по образу и подобию» ключевым является изучение аналогичных изданий на каждом уровне
их модели, на основе чего и вырабатывается синтетический вариант модели.
Для проблемно-ориентированного моделирования характерна концентрация усилий на других этапах методики. Это этапы, связанные с изучением специфической проблематики корпоративной прессы. Она сконцентрирована вокруг двух проблемных полей:
 Коммуникационное поле – насколько корпоративное издание эффективно в качестве инструмента управления персоналом.
 Коммуникационное содержание – какие именно задачи должны адресоваться, перепоручаться этому инструменту.
Спектр методов изучения этой проблематики широк – настолько же, насколько богат методический арсенал социологической науки, успешно применяемый в современном управлении человеческими ресурсами. Это опросы, глубинные интервью, поведенческие замеры, вплоть до изучения body
language, специфических телесных свидетельств тех или иных доминант.
Применение этих методов параллельно для первого и второго проблемных полей позволило бы получить два массива данных. Первый – о том, на
что обращают внимание, насколько доверяют, насколько понимают, насколько готовы следовать заложенной в издании программе. Как относятся к
выступлениям руководства? Чего ожидают от издания? Насколько верят в
правдивость статей? Не посмеиваются ли в душе над стараниями менеджмента выстроить корпоративную культуру? Читают ли они ее вообще и какие страницы регулярно пропускают? Второй – о том, какие именно проблемы предстоит устранить инструментальным путем. Недостаток мотивации?
Неудовлетворительный и неуправляемый имидж руководства? Кризис смысла сотрудничества? Общее ощущение упадка? Чувство подавления со стороны менеджмента? Недостаток производственной культуры и дисциплины?
Однако в связи с попыткой выработать наиболее экономичное, быстрое
решение возникает несколько вопросов.
1. В каких конструкциях проблемы обоих полей – эффективности и содержания коммуникации – опосредуются одновременно? (Ответ на этот вопрос позволит значительно сократить временные расходы на исследование.)
2. В каких конструкциях проблемы формулируются так, чтобы их решение могло быть непосредственно связано с коммуникацией? (Совершенно
очевидно, что если она будет сформулирована, например, как «недостаточный уровень оплаты труда», никакие коммуникационные средства проблемы
не компенсируют.)
Проблемы должны опосредоваться таким образом, чтобы объяснять варианты поведения сотрудников.
Методов, отвечающих данным условиям, не так много. Для применения
в методике моделирования был выбран метод исследования стереотипов.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
И.Ю. Мясников, Ю.Н. Мясников
Наряду с экспертным интервью, которое могло бы связать появление и использование стереотипов непосредственно с самим корпоративным изданием, метод исследования стереотипов применялся в качестве универсального.
Термин «стереотип» в современном понимании впервые вводит американский политолог У. Липпман в книге «Общественное мнение» [4]. В литературе по психологии, педагогике, рекламе, коммуникациям часто используются сходные понятия: паттерн, фрейм, установка, мотив, образ, имидж,
аттитюд, акцептация, функциональная фиксированность.
Согласно Липпману возможно вывести следующее определение. Стереотип – это принятый в исторической общности образец восприятия, фильтрации, интерпретации информации при распознавании и узнавании окружающего мира, основанный на предшествующем социальном опыте. Система стереотипов представляет собой социальную реальность. Стереотипы выполняют
прежде всего ориентационную функцию: они существенно облегчают выполнение повторяющихся задач или разных задач в схожих ситуациях [4].
И.Л. Викентьев, активный теоретик, практик и популяризатор исследования стереотипов как практики, выделяет несколько свойств стереотипов,
которые превращают их в функционально полезные для коммуникационной
деятельности категории:
 Стереотип наравне с доминантами сознания влияет на принятие решения его носителем и делает этот процесс нелогичным для внешнего наблюдателя.
 Стереотип более конкретен, чем потребность. «Это совершенно определенное, зримое, слышимое, представляемое предубеждение-отношение
Клиента к себе, каналам информации, рекламируемым Т/У (товарам и услугам. – Авт.). Так, в отличие от потребности «отдыхать», каждый из читателей этих строк в своем воображении «видит» свои картины отдыха…» [5].
 Стереотипы относятся к сфере идеального, сохраняя способность влиять на поведение их носителей.
Выявление стереотипов знает множество методов – в том числе выбор из
предложенных образцов, методика ассоциаций, выявление запоминаний,
субъективный опыт, выявление устойчивых тем, конструктор Школьника
(расставление приоритетов среди готовых аргументов), а также аппаратурные методики.
Однако необходимость обеспечения репрезентативности исследования, а
также соображения экономичности подталкивают к выбору в качестве метода читательские интервью. Логика их построения должна соотноситься с
задачей выявления стереотипов:
 Максимально неформализованное интервью.
 Фиксация устойчивых тем в разговоре.
 Фиксация устойчивых, повторяющихся формулировок.
 Большое число открытых вопросов.
 Вопросы в логике «НЕ» – почему вы не читаете, не смотрите, не верите и т.д.
 Активное использование метода неоконченных предложений.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемно-ориентированное моделирование корпоративной периодики
107
В полученных расшифровках интервью фиксируются повторяющиеся
стереотипы, являющиеся характеристиками существующих коммуникационных проблем в отношении эффективности коммуникации, отдельных ее
фрагментов и форм, а также содержания этой коммуникации.
Иными словами, исследование стереотипов позволяет разработчику корпоративного издания понять: почему адресованные аудитории сообщения не
превращаются для нее в программу действий? Какие именно проблемы
должны быть устранены за счет коммуникации в будущем?
Основные элементы методики проблемно-ориентированного моделирования издания. Экспериментальная методика проблемно-ориентированного моделирования может быть сформулирована в качестве последовательности задач, разбитых на этапы.
1. Определение проблемного поля заказчиком издания.
В большинстве случаев на этом этапе определяются желаемые результаты корректировки модели, а также описывается исходное состояние. Выясняется ситуация внутри корпорации и, что важно, выявляются и формулируются стереотипы самого заказчика относительно проблематики издания.
Кроме того, описываются ограничения, которые являются неотъемлемыми
условиями корректировки издания.
В большинстве случаев этот этап лишь предваряет заключение соглашения о сотрудничестве. В то же время необходимой является «фотография»
ситуации до и после решения о взаимодействии, так как результаты могут
оказаться неидентичными.
2. Экспертный анализ издания.
Интересная особенность этого этапа связана с тем, что его прохождение
практически не зависит от факта заключения соглашения или его отсутствия.
Уже на стадии обсуждения договора экспертный анализ структуры содержания и оформления, коммуникативные функции корпоративного издания анализируются и оцениваются – возможно, это связано со спецификой экспертного мышления. Однако технологически экспертный анализ требует постановки двух вопросов: В каком виде фиксируется результат экспертного анализа? Какое количество внешних экспертов будет привлечено к работе?
3. Определение коммуникативных проблем издания.
4. Определение содержательных проблем.
Эти два этапа полностью построены на методике сбора стереотипов читательской аудитории и в целом параллельны, что зависит от построения тактики вопросов исследования. Этапы включают в себя выделение читательских
потоков, разработку вопросника, интервью, анализ данных. Проблемные поля
в основном выделяют уже на этапе анализа базы ответов читателей.
5. Выработка целевой проблематики.
Из всех выявленных стереотипов заказчик и разработчик совместно выделяют те, которые составляют максимальные, на их взгляд, проблемы, потенциально решаемые в сложившейся ситуации.
6. Разработка стратегий решения проблем.
Определяется иерархия проблем, приоритеты, разрабатывается также область невозможного – идеальная конечная ситуация, что значительно облегчает выработку стратегии.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
108
И.Ю. Мясников, Ю.Н. Мясников
Проблематика делится на два поля. Первое из них превращается в техническое задание для разработчика издания. В его распоряжении весь арсенал
методов моделирования – позиционирование издания, коммуникационные,
тематические, жанровые, модели, дизайн и графика, позволяющие повысить
эффективность сообщения.
Второе поле кладется в основу деятельности самого менеджмента корпорации – проблемы могут быть решены за счет корректирования пиарконцепции и корпоративной культуры, а также в процессе деятельности редакции уже после того, как корпоративное издание в качестве эффективного
инструмента будет доступно для повседневного использования.
7. Разработка новой модели, включающей решение указанных проблем.
На этом этапе происходит разработка всех уровней или корректировка
доступных уровней модели издания с учетом технического задания. Предыдущие этапы превращают эту стадию в чисто операционную – творческие решения должны быть подчинены решению задач, сформулированных ранее.
8. Внедрение модели.
В зависимости от существующей или проектной организации работы редакции внедрение новой модели может происходить поэтапно или одномоментно. Константы модели фиксируются в соответствующей документации,
формат которой оговаривается на этапе заключениия соглашения. Внедрение
модели может сопровождаться обучающими мероприятиями для редакции,
кадровыми перестановками, перераспределением функций. Возможен также
авторский контроль за внедрением модели или участие представителя группы разработчиков в выпуске ряда номеров.
Настоящая методика, безусловно, имеет практический характер. Она является частной методикой в рамках общей методики комплексного моделирования и сегодня переживает экспериментальный этап жизненного цикла, в
рамках которого шаги методики будут «обрастать» конкретными рекомендациями и правилами.
Литература
1. Мясников Ю.Н. Комплексный анализ газет и матричный метод их моделирования.
Томск: Учеб.-эксперим. изд-во ФЖ ТГУ, 2009.
2. Тарасенко Ф.П. Прикладной системный анализ (наука и искусство решения проблем):
Учеб. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2004.
3. Перегудов Ф.И., Тарасенко Ф.П. Основы системного анализа: Учеб. 3-е изд. Томск: Издво НТЛ, 2001.
4. Липпман У. Общественное мнение / Пер. с англ. Т.В. Барчунова; под ред. К.А. Левинсон, К.В. Петренко. М.: Институт фонда «Общественное мнение», 2004.
5. Викеньтев И.Л. Приемы рекламы и public relations. СПб.: Консалтинговая фирма
«ТРИЗ-ШАНС»: Изд. дом «Бизнес-пресса», 2007.
6. Дягтеренко Д. Корпоративные издания в России // Среда. 2002. № 8–9.
7. Мурзин Д.А. Феномен корпоративной прессы. М.: ИД «Хроникер», 2005.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
Филология
№ 4(8)
УДК 81-119
А.Е. Ярославцева
ЛОЗУНГИ НОВОГО ВРЕМЕНИ
Представлены результаты лингвоидеологического анализа современных политических лозунгов по итогам избирательной кампании в Государственную Думу Российской Федерации
2 декабря 2007 г. Выявлен фактор, определяющий их речевой облик, – социально-историческая
обусловленность.
Ключевые слова: лозунг, идеологема, выборы, партия.
У каждой эпохи свои лозунги. Значение слова «лозунг» – «призыв, в
краткой форме выражающий руководящую идею, задачи или требования
партии в определенный исторический момент» [1. С. 346]. Традиция оформления политико-идеологического тезиса в краткую законченную форму родилась достаточно давно – первым примером лозунговой оформленности
государственной идеи в России можно считать предложенную графом Уваровым триаду «Православие, самодержавие, народность» (1834 г.).
Содержание и задачи лозунгов определяют их форму. Обращенные к аудитории, рассчитанные на мгновенное восприятие, удачные лозунги являются общепонятными, броскими, краткими и легко запоминающимися.
После революции в Советской России «лозунговой стихией» была пронизана вся общественная жизнь – они отражали реалии своего времени. «Вся
власть советам!» – главный лозунг большевиков в 1917 г. Призыв «К ответу
врагов народа!» – свидетельство сталинских времен. «Партия – ум, честь и
совесть нашей эпохи» – популярное «изобретение» времен застоя. Очень
часто в понятийно-ассоциативный ряд со словом «партия» составной частью
входило понятие «народ»: «Народ и партия едины!», «Планы партии – планы
народа!». Широко распространялись «прославляющие» лозунги: «Слава
КПСС!», «Слава труду!», а также сентенции установочного характера:
«Профсоюзы – школа коммунизма», «Искусство принадлежит народу», «Дети – наше будущее».
В годы перестройки лозунги как «стандартизованная система, как официально созданный и поддерживаемый государством канал пропаганды» [2]
постепенно исчезают, теперь автором лозунгов становится «человек с улицы», и в них, соответственно, отражаются волнующие его проблемы: «Социальные гарантии не на словах, а на деле!», «Рыночным ценам – рыночную
зарплату!». В последующие годы демонстрации и митинги стали менее многолюдными, и лозунги как средство «уличного волеизъявления» потеряли
былую актуальность.
Сегодня с помощью лозунгов свои предпочтения выражают в основном
политические деятели. Причем, как отмечает А. Верховский, «современный
патриотизм – это патриотизм лозунгов, где в краткой форме сконцентрирована идея, которая должна поразить и привлечь симпатии «электората». Этот
патриотизм предельно функционален» [3]. Это означает, что для того, чтобы
привлечь симпатии электората, автору лозунга необходимо попасть точно в
цель, «мимикрировать» под аудиторию (стать одним из «своих»), предста-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
110
А.Е. Ярославцева
вить ей набор таких обещаний, которых она ждет. Чаще всего эти обещания
вербализуются в тех или иных идеологемах, которые и призваны идентифицировать автора (в данном контексте, вслед за А. Мирошниченко [4. С. 62],
под идеологемами будем понимать лаконично выраженные общественно
значимые ценности, призванные способствовать политической консолидации избирателей для достижения выборных целей).
Наибольшую группу идеологем (классификация А. Мирошниченко) составляют общечеловеческие ценности: благо, благополучие, благосостояние,
богатство, процветание, мир, порядок, достойная жизнь, счастье, прогресс,
развитие, обновление («новое мышление», «новый курс», «новая Россия»),
национальное согласие, стабильность и т.д.
Среди идеологем, используемых для создания лозунгов, А. Мирошниченко выделяет апеллирующие к общественно полезным человеческим качествам, таким как порядочность, честность, совестливость, ответственность,
целеустремленность, профессионализм, принципиальность и т.п.
Называются также политически окрашенные группы идеологем. Например, идеологемы, отражающие социоцентристские ценности: справедливость, обеспеченность, работа, труд, социализм, единство, единение, «общее» («общее дело», «общий дом»), коллективизм и т.п.
Близко к социоцентристским стоят патриотические, или, точнее говоря,
державные ценности: державность, патриотизм, Отечество, Родина, могущество, государственность, национальные интересы, национальный характер, национальная безопасность, величие, «великое» («Нам нужна великая
Россия!»), сила, воля и т.п.
Менее употребимы в нашей действительности идеологемы, отражающие
либеральные ценности: равные возможности, успех, свобода, гражданские
свободы, независимость, гражданское общество, гражданские права, гражданское самосознание, гласность, демократия, правовое государство, собственность, частная собственность, частная инициатива, реформа и т.д. [4.
С. 63–64].
Разумеется, эта классификация идеологем весьма условна. Можно, к
примеру, идею справедливости отнести и к либеральным ценностям. Однако
же справедливость как обещание, как нечто такое, что обеспечивается для
народа, а не берется самим человеком, наверное, больше подходит для разряда социал-иждивенческих ценностей.
Есть такая традиция восприятия предвыборного лозунга: кандидат должен пообещать что-то дать избирателю в случае своего избрания. Не «предоставить возможность достичь», а именно «дать». Закон, или богатство, или
даже честность – это то, что кандидат обещает «дать». Трудно привлечь избирателя, призывая его, например, к самостоятельному достижению успеха.
Поэтому-то либеральные идеологемы не очень распространены в нашей
стране. И поэтому же предвыборная риторика всегда ориентирована более на
иждивенческое восприятие. Можно рассуждать о том, почему это плохо, но
таковы уж политические и выборные традиции.
По мнению политолога, заместителя директора Центра политических
технологий А. Макаркина, «…сейчас, при высоких нефтяных ценах и способности власти выполнять свои социальные обязательства, либералы не-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лозунги нового времени
111
достаточно востребованы. То же самое сейчас, например, в Венесуэле. Если
сейчас наши либералы будут ориентироваться на программу, где наряду с
либеральной идеологией будет сильная социальная составляющая, возможно, их шансы возрастут. Но вообще к либералам обращаются в трудные периоды истории, а сейчас ситуация иная» [5].
Проанализировав лозунги политических партий на последних выборах в
Государственную Думу Российской Федерации (декабрь 2007 г.), мы пришли к следующим выводам.
В нынешней России политические партии менее всего предпочитают
дифференцироваться по политическим пристрастиям, их лозунги общесоциальны. Этому не могли не способствовать изменения в выборном законодательстве: выборы 2007 г. – это первые выборы, на которых проходной барьер
для партий, проходящих в Думу по партийным спискам, повышен с 5 до 7 %.
Отменены мажоритарная система и голосование по одномандатным округам.
Исключены нижний порог явки и возможность голосовать против всех. Учитывая, что еще в 2003 г. ни одна из правых партий не смогла преодолеть 5 %
барьер (партия «Яблоко» – 4,3 %, СПС – 3,97 %), а за время, прошедшее до
следующих выборов, не было создано сильной и конкурентоспособной правой коалиции, можно предположить, что конкретных стратегических планов
по продвижению партийной идеологии у либералов разработано не было.
Это наглядно подтверждается набором предвыборных лозунгов.
Например, партия «Яблоко» избрала основным «месседжем» лозунг
«Наша цель – свободная, богатая и сильная Россия!». Определенный либеральный настрой в нем угадывается, однако на поле «свободы» сегодня спекулируют многие, декларируя эту демократическую ценность лишь формально, поэтому в сочетании с идеологемой сильное государство, отражающей державные ценности, ее сакральное значение нивелируется. Новизна
используемых понятий (в сфере выборов) давно пропала. В связи с этим основной акцент лозунга оказывается «размыт», а сам лозунг не идентифицирует выдвигающую его либеральную партию.
В отличие от своего «правого» конкурента партия «Союз правых сил»
решила сделать ставку не на создание новых лозунгов, а на формирование
механизма «обратной связи» с населением. Как отметила пресс-секретарь
партии, «кампания строится на общении с избирателем, а не на линейном
транслировании каких-либо лозунгов» [5]. Хотя, по мнению политолога
А. Макаркина, «для СПС лозунги важны, так как нужны любые дополнительные аргументы. По социологическим данным, в отличие от ЛДПР и
«Справедливой России» она непроходная на выборах в Думу. Хороший слоган может добавить коммунистам 1 % голосов – и, например, из 14 станет
15 %. Хорошо, конечно, но непринципиально. А если СПС слоган добавит
1 %, то это будет колоссальный результат» [5]. Лозунг «Достройка капитализма», примененный в региональной выборной кампании партии весной
2007 г. и получивший поддержку избирателей (СПС преодолел проходной
барьер в четырех регионах страны), вопреки ожиданиям, транслировался в
избирательной кампании в Государственную Думу не так интенсивно, как
изначально предполагали партийные лидеры. Некоторым из них не понравился так называемый «левый поворот», заключавшийся в том, что агитаци-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
112
А.Е. Ярославцева
онная кампания СПС стала строиться на защите принципов социальной
справедливости и поддержке малообеспеченных слоев населения (а не среднего класса – как обычно), квинтэссенцией которой стали вполне левые
идеи: «Пенсии увеличить в 2,5 раза, зарплаты – в 4 раза!», работа «от двери к
двери» и самый главный лозунг – «Достройка капитализма».
«Справедливая Россия» также эксплуатирует социалистические ценности – главным девизом предвыборной платформы этого политического объединения можно считать три слова – «Труд. Семья. Справедливость». Ставка
сделана на защиту человека труда (лидер партии Сергей Миронов заявлял,
что «СР» – это партия рабочих и служащих).
Однако на этом политизация «посланий» заканчивается – в числе конкретных лозунгов, которые партия выдвигала на выборах в Госдуму, также
представлены такие, принадлежность которых к какой-либо партии трудно
определить однозначно – они «усреднены»: «Заботимся о семье – думаем о
России» (программа поддержки семьи), «Старшему поколению – достаток,
здоровье и уважение!», «Пенсии на уровень мировых стандартов!» (программа для пенсионеров), «Работающий человек не должен быть бедным!»
(программа поддержки трудящихся) и даже достаточно резкие: «Уберем жулье от жилья!».
По словам генерального директора ВЦИОМ В. Фёдорова, «СР» воспринимается в народе как «…светлая альтернатива власти, как добрая власть,
которая не кнутом хлещет, а пряники раздает. В основном в такую власть
верят пенсионеры, которые не питают симпатий к коммунистам, вполне лояльны к действующей власти, но хотели бы от нее более человеколюбивой
политики. Политики, которая возвращает людям образ государства как всеобщего отца, который обо всех заботится и ни о ком не забывает» [6].
Популистский лозунг партии ЛДПР «Хорошо русским – хорошо всем!»
был выбран не случайно. Перекличка с лозунгом прошлой кампании очевидна («Мы за бедных, мы за русских!»), однако оттенок национализма (за
счет ярко выраженной оценки) уже нейтрализован. Лозунг про бедных и
русских оказался эффективным, потому что подразумевал и социальную, и
национальную составляющую, соответственно, чтобы не потерять набранные очки, лейтмотив остался тем же. Свои пристрастия к одной национальности представители ЛДПР аргументируют тем, что «русские – скелетообразующая нация российского государства», его большинство. Помимо основного, ЛДПР продвигала и другие лозунги (традиционно эмоционально окрашенные, экспрессивные): «Не врать и не бояться!», который соответствует
имиджу В. Жириновского («непримиримый борец за что-либо или против
чего-либо»), а также «Москва не вся Россия, Россия – это мы!» («елей» в
уши провинциального электората, привыкшего думать, что «Москва – государство в государстве» и что глас народа из глубинки не достигает ушей
столичных власть имущих.
По данным опроса Фонда общественного мнения, проведенного в начале
2008 г. с целью выявить отношение граждан к ЛДПР, многие опрошенные
подчеркивали, что партия у них ассоциируется «только с лидером» и его
наиболее яркими высказываниями («Жириновский: сапоги я буду мыть в
Индийском океане», «каждому столько жен, сколько хочет», «всем женщи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лозунги нового времени
113
нам мужа»). Поведение главы партии приводит к тому, что у кого-то «вся
деятельность ЛДПР ассоциируется с «цирком» или скандалом («всероссийский клоун на экране»; «для смеха в Думе»; «он лицемер»; «балабол»;
«скандалист»; «грубый»; «хам»). Тем не менее другим поведение Жириновского импонирует, они считают его компетентным и искренним («Жириновский всегда говорит правду», «может отстоять свой ход идей и мыслей,
твердый в своих решениях»; «настоящий мужик, принципиальный») [7]. Судя по всему, к последней категории как раз и относится постоянный электорат ЛДПР, готовый обеспечить партии Жириновского преодоление семипроцентного барьера на предстоящих выборах.
Партия КПРФ едва ли не меньше всех других партий нуждается в лозунгах, поскольку ее оппозиционность очевидна. Поэтому лозунги для КПРФ –
элемент вспомогательный, но (видимо, по привычке) обязательный. По словам члена ЦК КПРФ Ю. Петракова, «в КПРФ лозунги сама жизнь придумывает. Если рост цен и тарифов на жилье, то значит «Нет росту цен и тарифов!» или «Даешь достойное жилье!». Основная структура лозунгов КПРФ
строится на семантической оппозиции «мы» – «они» (базовая дихотомия
политических отношений в категориях «свои» – «чужие», см. работы
Е. Шейгал, О. Иссерс). «Наше сердце бьется слева!», «Лучше красный, чем голубой!», «У них миллионы – за нас миллиарды!», «Чем больше нас, тем меньше
их!» – эти лозунги подчеркивают непримиримость позиции коммунистов. Характерные эмоциональные воззвания времен советского прошлого «Нет … !»,
«Даешь … !» также отличают речевую организацию лозунгов КПРФ.
Что касается «Единой России», то, как утверждают многие из ее руководителей, как таковые лозунги для партии власти не очень важны. При
этом они ссылаются на то, что избирателям не интересно соревнование
лозунгов, они голосуют, наблюдая реальные дела партии (на самом деле
это лукавство: именно такой лозунг – «партия реальных дел» – в ряду
других продвигала «ЕР»).
В то же время не чем иным, как лозунгом, нельзя назвать главный
«месседж» последней избирательной кампании партии: «План Путина –
Победа России». Утверждение «Мы с президентом» (или более раннее
«Партия президента») здесь формально отсутствует, но оно подразумевается самой программой, которая носит название «План Путина». Таким образом, «Единая Россия» пошла дальше своих политических конкурентов, сославшись в своей программе на того, в чьих интересах и по чьей команде
она будет действовать.
Слово «план», по мнению социолога В. Федорова, имеет не меньшую
ценность: «Какое-то время мы отвыкли жить по плану, почувствовали свободу, но сегодня другое время. Пределы свободы исчерпаны, и теперь, чтобы
жить и развиваться, должен быть какой-то каркас» [6].
Итак, появившаяся впервые в официальном предвыборном лозунге «ЕР»
«державность» налицо – лексическая единица с положительным коннотативным значением «победа», «обнадеживающее» наличием четкой последовательности действий для достижения этой победы слово «план» (может
быть, здесь и была вероятность возникновения не самых радужных ассоциаций с понятиями «плановая экономика», «пятилетка», обладающими вариа-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
А.Е. Ярославцева
тивной оценочностью, однако в сочетании с фамилией президента и опять
же с «победой» данная линия нейтрализовывалась).
«План Путина» согласно документам партии «Единая Россия» – цельная
всеобъемлющая программа развития России, выдвинутая и проводимая в
жизнь президентом Путиным. На самом деле её основные положения были
сформулированы политтехнологами «ЕР» в качестве предвыборного хода на
основе текстов обращений Владимира Путина к Федеральному собранию в
2000–2007 гг.
В. Путин: «Этот слоган не я придумал, это действительно придумали в
«Единой России». В этом «Плане» очень много вопросов социального характера. Позиционирование России как страны, проводящей независимую
внешнюю политику, также поддерживается подавляющим большинством
населения. Все вместе это дало партии возможность сформулировать это как
«План Путина», имея в виду и достаточно высокий рейтинг действующего
президента. Сегодня это так, вчера, может быть, было иначе, завтра, может
быть, еще что-то изменится. Но в ходе предвыборной кампании с точки зрения людей, которые формулируют эти слоганы, видимо, вполне обосновано.
Я против этого не возражаю» [8].
Лишь один из единороссов – гендиректор Совета по национальной стратегии Валерий Хомяков – предложил единороссам честно признать, что имя
президента используется для пиара [6], т.е. именно для придания весомости
лозунгу партии власти.
Примечательно, что в конце сентября 2007 г. ВЦИОМ провел социологическое исследование, в результате которого было выяснено, что на данный
период 70 % опрошенных затруднились ответить, в чем заключается «план
Путина». Однако это не помешало «Единой России» получить в парламенте
большинство, что неудивительно. Ведь лозунг и не предполагает объяснения
механизма декларируемых постулатов.
На столь претенциозное «заявление» единороссов тут же последовали
отклики политических оппонентов: председатель ЦК КПРФ Геннадий Зюганов назвал «План Путина» «пропагандистским мифом», заявив, что данного
документа не существует. СПС на выборах в Госдуму использовал лозунг
«План или свобода?», «Справедливая Россия» утверждала, что «План Путина – победа справедливости», а КПРФ – «План Путина – беда России» и
«План КПРФ – план народа». Что примечательно, каждый из предложенных
лозунгов отражает специфику партии, его заявившей.
Основываясь на результатах проведенного лингвоидеологического анализа, можно отметить следующие тенденции в продуцировании предвыборных лозунгов: происходит ассимиляция лозунгов, принадлежащих той или
иной партии: набор защищаемых ценностей примерно одинаков, о путях же
достижения этих ценностей-целей (что и должно составлять различия между
партиями) не говорится ни слова (этого не предполагает формат лозунга); в
то же время сами лозунги становятся околополитическими и не призваны
продвигать некую идеологию. В большей степени залогом их популярности
являются смысловая экзотичность (как в лозунгах ЛДПР или отдельных у
КПРФ – про «красных» и «голубых» и пр.) либо привлечение авторитетной
фигуры, как в случае с «ЕР». В целом проведенный анализ подтвердил пред-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лозунги нового времени
115
положение о том, что социально-политический контекст является основным
экстралингвистическим фактором, детерминирующим речевой облик партийных лозунгов.
В плане содержания предвыборные лозунги отражают общую тенденцию
в сфере народных предпочтений: согласно недавним опросам фонда «Общественное мнение» значительная часть избирателей устала от политики и желает «простого человеческого счастья». «Сегодня популярны лозунги социального и экономического характера: «Трудящимся – достойную зарплату»,
«Сначала зарплата, а потом квартплата». Для студентов актуальны вопросы
повышения стипендий и гарантии трудоустройства по специальности, пенсионеры желают получать достойные пособия по старости. День международной солидарности трудящихся обрел новый смысл. Это не воспевание
власти, как было лет 20 назад, но и не однобокая критика, присущая митингам левой оппозиции. Скорее, это еще одна возможность наладить конструктивный обмен мнениями между народом и государством» (корреспондент
НТВ Р. Соболь с последнего первомайского митинга в Москве).
Интересно будет понаблюдать, какими новыми средствами (лозунгами
или чем-то иным) в скором будущем заинтересованные лица будут достигать
старых как мир целей.
Литература
1. Современный словарь иностранных слов. М.: Рус. яз., 1992. 740 с.
2. Поспелова Г. Избавление от грамматической зависимости: Что происходило с лозунгами в России // Независимая газета. 1997. 1 июля.
3. Верховский А.М. Будущее России: проблема понимания. Екатеринбург, 1995. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.patriotica.ru/religion/verh_bud.html, свободный.
4. Мирошниченко А.А. Public relations в общественно-политической сфере: Провинциальная практика. М.: Экспертное бюро, 1998. 144 с.
5. Леонова А. За Родину? За Путина? // Время новостей. 2007. 23 авг.
6. Казумова Э. Пределы свободы исчерпаны // Газета. 2007. 21 сент.
7. Кандидат в президенты В. Жириновский: Опрос общественного мнения, проведенный
14.02.2008 «Фондом общественного мнения» [Электронный ресурс]. Режим доступа:
http://bd.fom.ru/report/map/d080721, свободный.
8. Владимир Путин: Безусловно, поддержу на выборах «Единую Россию» [Электронный
ресурс]. Режим доступа: http://www.edinros.ru/er/prtext.shtml?45245, свободный.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
Филология
№ 4(8)
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
БАХТИНА Ольга Николаевна – д-р филол. наук, проф. каф. русской и зарубежной литературы Томского государственного университета.
E-mail: bakhtina@mail.tsu.ru
ЕФАНОВА Лариса Георгиевна – канд. филол. наук, доц. каф. современного русского языка и
стилистики Томского государственного педагогического университета.
E-mail: efanova@sibmail.com
КАТУНИН Дмитрий Анатольевич – канд. филол. наук, доц. каф. общего, славяно-русского
языкознания и классической филологии Томского государственного университета.
E-mail: katunin@mail.tsu.ru
КИСЕЛЕВ Виталий Сергеевич – д-р филол. наук, доц. каф. русской и зарубежной литературы Томского государственного университета.
E-mail: kv-uliss@mail.ru
МЯСНИКОВ Илья Юрьевич – канд. филол. наук, доц. каф. теории и практики журналистики
Томского государственного университета.
E-mail: bit.magazine@gmail.com
МЯСНИКОВ Юрий Николаевич – канд. филол. наук, доц. каф. теории и практики журналистики Томского государственного университета.
E-mail: pressintegral@gmail.com
ЛАППО Марина Александровна – канд. филол. наук, доц. каф. современного русского языка
Новосибирского государственного педагогического университета.
E-mail: lappo2000@mail.ru
ПОЛЕВА Елена Александровна – канд. филол. наук, доц. каф. литературы Томского государственного педагогического университета.
Е-mail: polevaea@sibmail.com
РЫТОВА Татьяна Анатольевна – канд. филол. наук, доц. каф. истории русской литературы
ХХ века Томского государственного университета.
Е-mail: rytova1967@mail.ru
СИНЯВСКАЯ-СУЙКОВСКА Татьяна Вячеславовна – канд. филол. наук, адъюнкт каф.
переводоведения и межкультурной коммуникации Института восточнославянской филологии
Гданьского университета (Польша).
Е-mail: tatsin@o2.pl
ЯРОСЛАВЦЕВА Анна Евгеньевна – канд. филол. наук, ст. преподаватель каф. телерадиожурналистики Томского государственного университета.
E-mail: gria@tomsk.gov.ru
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
Филология
№ 4(8)
ABSTRACTS IN ENGLISH
LINGUISTICS
P. 5. Yefanova Larissa G., Tomsk State Pedagogical University. SEMANTICS OF MEASURE
AND NORM IN THE MEANING OF DERIVATIVES. The distinctions between the semantics of
measure and norm, which are represented in semantics of derivative words, are conditioned by the
peculiarities of the limits these categories are orientated to. The category of measure, which is expressed in words with element ПОЛУ-, functions only within limits that have been formed as a minimum of two limits in the development of the process or manifestation of a sign, although only one of
them is a reference point. The quality of limit is not of great significance for the category of measure:
a positively estimated condition and an undesirable result of a process, and even a neutral sign can be
stated as a limit. Therefore the element ПОЛУ- that denotes the semantics of measure is capable of
combining with names of positively and neutrally estimated phenomena and with abnormal names.
The category of norm differs from the category of measure in its positive estimation. As different
types of negative circumstances and phenomena of the highest order are not standardized, the words
that indicate these phenomena don’t form derivatives with affixes of norm estimation НЕДО-, БЕЗ-,
ПРИ-, etc. The notion of norm is a reference point of normative estimation of one phenomenon or
another. Aberrations from the norm, which are indicated with the help of specialized derivative formants, are possible when the norm is out of reach (недосолить) is exceedingly reached (пересолить).
Meanwhile norm indicators of many language situations are missing (e.g. безносый – … – носатый).
It shows the abstract nature of the norm as a category, whose ideal is always presented in native
speakers’ mind.
Owing to the enumerated peculiarities of measure and norm, word-forming elements, which denote the semantics of these categories, show discrimination in combination with stems of producing
words. Affixes with the out-of-reach and the exceeding reach of the norm are mainly joined to the
stems of words, which denote process that is directed to a positive result, or the ones that name the
situation ordinary for the object.
The element ПОЛУ-, which expresses the semantics of measure, is capable of joining names of
any measurable signs and processes irrespective of their estimation. In contrast to derivatives with the
element ПОЛУ-, which are used for designation of phenomena and are connected with particular
situations, the words with prefixes of norm estimation are stable; which reveals the stability of the
norm represented in their semantics.
The abstract nature of the norm represented in semantics of language units, its independence of
the indicated real situation and also the stability and ability of derivatives with norm semantics to
express the measure semantics and estimation at the same time indicate high significance of this category for native speakers.
Key words: measure, norm, estimation, derivative.
P. 20. Katunin Dmitry A., Tomsk State University. STATE AND OFFICIAL LANGUAGE IN
THE CONSTITUTIONS OF THE FORMER USSR COUNTRIES. The article presents a study of the
status of languages in the constitutions of the post-Soviet countries by comparing the terminological
definitions of the languages and the functional load of these terms.
At present, the post-Soviet zone includes 19 states that can be classified into three groups according to their degree of recognition by the international community: 15 former Soviet republics, members of the UNO, that are rightfully recognised as international entities (Azerbaijan, Armenia, Belarus,
Georgia, Latvia, Lithuania, Kazakhstan, Kyrgyzstan, Moldova, Russia, Tajikistan, Turkmenia, Uzbekistan, Ukraine, Estonia); 2 states that are partially recognised (Abkhazia, South Ossetia); and two
unrecognised states (Nagorno-Karabakh, Transdniestria). The author considers the constitutions of all
the countries mentioned.
The fundamental laws of all the post-Soviet states contain regulations on languages; they are mandatorily given a certain status. In the Russian-language versions of the constitutions, the dominant feature
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
118
Abstracts in English
of the language is its definition as the “state” one. It is used in the constitutions of 18 countries. In the
constitutions of 4 countries, the term “official language” is used, or the “used officially” one.
The analysis of the data gave grounds for the author’s attempt to compare the terminological
definitions of the languages in post-Soviet acts of law. Both the definitions (state and official) seem to
vest the national languages with similar power in the spheres of business communication and office
work. The differences arise in the following: in some countries (Kazakhstan, Kyrgyzstan and South
Ossetia) one can run for the supreme government bodies if one speaks the state language and cannot
do it speaking solely the official one; in some regions of the Russian Federation, the official languages
are used only within some territories. In both the cases, within the same document, the status of the
state language is prior to the status of the official one.
Key words: sociolinguistics, language policy, post-Soviet zone, constitution, official language,
state language.
P. 30. Lappo Marina A., Novosibirsk State Pedagogical University. COGNITIVE-DISCURSIVE
ESSENCE OF SELF-IDENTIFICATION. In scientific works on psychology, sociology, philosophy,
much attention is paid to such categories as identity, identification/ self-identification. Within the
cognitive-discursive linguistic approach, self-identification is viewed as a speech act, where the
speaker names himself according to his belonging to a certain national, social, professional, age, and
gender group; a speech act, which reflects and forms identity and values of the speaker as a bearer of
a certain culture.
Semantic fields “gender”, “age” and “kinship” are considered in the article. They are closely interconnected in Russian. The same lexeme can be an element of all these fields reflecting different
levels of person’s identification (gender, age, kinship) in various contexts. The choice of nomination
is made according to the peculiarities of language categorisation and intentions (objective orientations
of the subject). The author analyses discursive fragments where the use of the lexeme “devooshka”
(girl) realises various speech intentions of self-identification: explaining the refusal of a sexual intercourse, resistance, explaining one’s inactivity with the members of the opposite sex, which is considered a norm in the society, disguised appeal that displays one’s readiness to communicate with a man,
expressing disagreement with the age an interlocutor defined, emphasizing one’s youth, etc.
Key words: cognitive-discursive view, identity, self-identification, intentions, language categorisation.
P. 38. Siniauskaya-Suikouska Tatiana V., University of Gdansk (Poland). PURPOSE OF
TRANSLATION, TEXT TYPE AND TEXT CATEGORIES AS MAIN VARIABLES OF
TRANSLATION MODEL. In the article the analysis concerns the main categories of the theory of
translation. The author proposes a model of translation consisting of such variables as the purpose
(function) of translation, the text type and text categories.
Understanding of the purpose (function) of translation in this paper is consistent with the analogous term used in scopos-theory, where function and functional adequacy are considered not to be
given in advance, but can only be assigned to the text (identified) by the recipient. In this meaning
“function” is opposable to the analogous term used in most function-oriented papers, in which functional equivalence (adequacy) is considered to be the main and general criterion of translation evaluation and must always be “preserved” in translation. As the author sees the matter, we cannot talk of
preserving source text functions, first of all, due to the fact that they may not be similar or analogous
to those of the source text. Besides, every language fact in such understanding must be necessarily
supplied with a range of functions, what cannot seem as either realisable or objective.
The next variable – the text type – as the essential determinant of translator’s choices has appeared in the theory of translation long ago. Nevertheless it has constantly been connected with language functions, not with text ones. The author suggests the textual approach within the framework of
text linguistic and involving into the theory of translation text criteria, not language ones. Text categories can play the role of such criteria. As the author stands, they can allow differentiation between
different types of texts, especially in the matter of distinguishing texts for special purposes and contrasting them to literary and journalistic texts.
Special attention in the paper is paid to the national specificity of text categories in different text types.
Key words: translation, translation model, equivalence of translation, text, text type, text
category.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Abstracts in English
119
LITERATURE STUDIES
P. 47. Bakhtina Olga N., Tomsk State University. PROBLEMS OF THE ANALYSIS OF
HAGIOGRAPHICAL TEXTS OF RUSSIAN LITERATURE (CULTURAL-HISTORICAL
TRADITIONS AND CULTURE CODE). The aim of this article is to show the potential of the hermeneutical analysis of the hagiographical texts. Owing to this method, we can solve the problem of
the disparity in the confessional character of the texts and the exclusively philological methods of
analysis. In this article we can define a number of aspects, which must be taken into account in the
philological analysis of the Russian orthodox hagiographical texts.
They include mastering the orthodox discourse that describes the confessional experience of
an ascetic in hagiography; the research of the language concept of the text; working out the corresponding scientific terms to present the results of the analysis. Basing on the previous research the
author tried to study “The Life of Sergey Radonezhsky” written by Epiphany the Wise at the beginning of the 15th century, which reflects the chiliastic concept “clever acting” in Russian literature of this period.
Key words: historical poetics, hagiology, genre, hermeneutics.
P. 62. Kiselev Vitaliy S., Tomsk State University. FROM HISTORY OF HOMER’S
TRANSLATIONS BY V.A. ZHUKOVSKY: TRANSLATION OF SONGS 1 AND 2 OF “THE
ILIAD” (1849–1851). The article is devoted to the little-known translation of the first songs of
Homer's “Iliad” done by V.A. Zhukovsky in the last years of life.
From the manuscripts and the epistolary mentions, the creative history of translation is reconstructed. The role of the German word-by-word translation and a special translation technique connected with Zhukovsky’s blindness and lack of knowledge of Ancient Greek are revealed. The
sources used at working on the translation are outlined.
Special attention is paid to the textological analysis of the creative work. The features of the
basic manuscripts and first editions of the initial songs of “The Iliad” are described in detail. The
interpretation of the main ideas of translation and the originality of the poetic manner are offered.
“The Iliad”, in Zhukovsky’s opinion, concentrated on the personality of the main character, should
amplify the universal world of “The Odyssey”, which had already been translated by the poet.
Their common centre of philosophy of life was the feeling of melancholy, understood as a sensation of perishability of man before the universe. Achilles’ heroic fatalism, reassessed by the poet in
romantic and Christian spirit, became a counterbalance to the violent individualism of the modernity (revolutionary events of 1848).
The ideology of translation complies with the searches of philosophy of life in Russian literature
of 1840s.
Key words: Russian literature, V.A. Zhukovsky, Homer, The Iliad.
P. 75. Poleva Yelena A., Tomsk State Pedagogical University. NATIONAL SELF-IDENTIFICATION OF A CHARACTER IN “THE DESPAIR” BY VLADIMIR NABOKOV. The concept
“national identification” is considered according to the works of S. Louriye, A. Sadokhin, P. Gurevich, A. Belick, G. Gachev.
The interest to the national self-identification problem in 1920–30s is caused by starting of globalization, cultural unification, increasing contacts among cultural areas and spreading of nationalistic
ideology. Nabokov gives his own version of national self-determination.
The peculiarities of character’s national identification are connected with the fact that he is a presenter of Russian and German cultures. The character’s identification is reconstructed in the plot according to his own version of his origin, his self-portrait, his appraisal of F. Dostoevsky’s, A. Pushkin’s, K. Marx’s works, the recollections of the past and the analysis of his literary works.
In Herman’s consciousness there is a conflict of the values laid in Russia (intelligence, creativity)
and the other values actual for Germany in 1920s (material well-being, standards correspondence).
The character’s cultural references explain the addressing of his crime (murder) to Germans and his
novel to Russians.
Herman grounds his right to kill on the absence of an external imperative and on Marxist ideology, which is connected with Nietzsche’s ideas in his consciousness. Herman discovers the same
ground in the Soviet regime, but after the murder he learns its defect, because the murder drains his
spirit.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
120
Abstracts in English
Herman had to emigrate from Russia because of national intolerance displayed during the war.
He explains his lack of achievements and personal neglect by his forced emigration from Russia. That
is why it is so important for Herman to return to Russia even in the text in order to prove his genius
and to become a part of Russian culture.
National self-identification explains the choice of the character in “The Despair”, but belonging
to a concrete nationality does not determine the value choice and the personal character as any culture
gives positive and negative points.
Key words: Nabokov, literature of Russian emigration, national identification, mass man, writing.
P. 87. Rytova Tatiana A., Tomsk State University. “GENERATION” AS A CATEGORY OF
MODERN LITERARY PROCESS. In 1990–2000s literary critics considered destroying of all "basic"
historical and literary paradigms critical, which is connected with the global socio-historical processes
(globalisation, development of computer technologies, history reconsideration). The modern history
of literature demands transferring the accents from the "vertical" genetic relations to the “horizontal",
analogical and correlative ties. Being based on these historical-literary positions, the article offers to
put forward the concept "generation" as a category focusing the horizontal cut of diverse structures.
The concept "generation" and the "generational" approach are used when analysing various phenomena, which traditionally were subjects of attention of literary critics, but in a complex combination
were staticized at the end of the 20th century. The concept "generation" is widely used today in the
analysis of big files of written works, where historical change of generations is the object of authors’
researches (in "family sagas" and in literary quasi-memoirs); in researches of various literary styles
(in 2000s it became necessary to distinguish between prose, plays, literary criticism of "senior" and
"junior" generations); in interpretation of generational discourses and communication failures as major aspects of modern literature.
The active demand induces to consider the concept "generation" as a category. A hypothesis of
the author of the article is that "generation" is the basic means of analysis connecting interpretation of
various aspects of the modern art text: from the problematic of the end of the 20th century (absurdity
of history and depletion of interhuman communications, rupture of intimate communications and
"violence" of texts over the reality, etc.) and the communications fixed in texts ("letter" "reading"
"interpretation") to the comparison of texts with the nonliterary vital world of the authors’ generations. New accents, which appear in relation to this concept in the Humanities of the end of the 20th
century, allow us to take advantage of "generation" as an abstract aesthetic category (not the historical-sociological one).
Modern interpretation of the present as "rupture" leads to the devastation of "generation" as a
concept, as well as the influence of the postmodernist concept multiculture (all primary natural roles 
physical, racial, ethnic, gender  have been recognised as cultural signs) does. The article specifies
that Russian literary criticism has been searching for the "generational" language for a long time. In
Yu. Lotman's and V. Nedzvetsky’s works, in L. Anninskiy's and M. Chudakova's articles and in the
authors’ collection “Cheerful little men: Cultural heroes of the Soviet childhood” (by S. Ushakin,
M. Lipovetskiy, M. Mayofis, I. Kukulin), the appeal to "generation" allows to focus and to interpret
jointly the historical situation with the structure of the society inherent in it, texts, key concepts / artifacts and ways of communications. The author mentions her articles on the topic, which show how the
generational problematic in modern literature leaves the graphic layer of the text for the intertextual
one (communications of generations is curtailed to signs, the concept is expressed by hints), and
"generation" itself turns into a "sign" to express the diverse problematic of the literature of the end of
the 20th century in unity.
Key words: Humanities, literature study, modern literary process, generation, sociocultural
problems of the edge of the 20–21st centuries.
JOURNALISM
P. 99. Myasnikov Yuriy N., Myasnikov Ilya Yu., Tomsk State University. PROBLEM-SOLVING
DESIGN OF CORPORATE PRESS: THEORETICAL BASIS. Classical type-oriented design of
corporate press often becomes insufficient for inner corporate press. Complication of inner relations
and poor economical situation reinforce the problem. Demand for antirecessionary solutions in corporate periodical design and development calls for new methods that should be adapted to solve particular management problems.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Abstracts in English
121
Practice of problem-solving design has a theoretical basement of complex press modeling, developed in Tomsk State University and approved in newsrooms in Tomsk, Novosibirsk, Kuzbas and
Krasnoyarsk Territory.
Sequence of stages within the strategy in general is a way from problem complex fixation
through its decomposition to creating a new model, its experimental research and application.
Guided by complex press modeling and highlighting some crucial stages, experimental problemsolving design strategy is formulated as a sequence of objectives being accomplished in several steps.
1. Client’s definition of problem sphere.
2. In-depth analysis of edition in expert group.
3. Communication problems research.
4. Content problems research.
5. Target problems list creation.
6. Problem-oriented strategy creation.
7. Design of new model that includes solving target problems.
8. Application of the model.
Key words: complex modeling, regional periodicals.
P. 109. Yaroslavtseva Anna Ye., Tomsk State University. NEW TIME SLOGANS. The article is
devoted to the research of modern political slogans (political parties slogans, used in the electoral
campaign to the state Duma of the Russian Federation on December 2, 2007).
The author makes a short survey of the history of political slogans in Russia, it is noted that its
verbalization takеs place in the context of different ideologemes, which identify their authors. The
most common ideologems are named: human values (wealth, peace, prosperity, happiness, development, progress, renovation, etc.), sociocentric values (justice, work, prosperity, etc), empire values
(patriotism, empire, national interest, greatness), liberal values (freedom, independence, democracy,
constitutional state, private property, private initiative, reform, etc.), appealing to valuable human
characteristics (honesty, decency, professionalism, etc.).
The linguistic shape of slogans expresses ideological preferences of political parties. Slogans of
political parties “Yabloko”, “SPS”, “LDPR”, “Communist party”, “Spravedlivaya Rossiya”, “Yedinaya Rossiya” are analysed in the article. The results of linguoideological analysis helped to make a
conclusion about a tendency in today’s political slogans to assimilate different slogans: political parties have common values, and it is not clear where the principal difference in the ways of reaching the
goal is. Slogans became near-political and do not promote any ideology. Its popularity is based on
exoticism (“LDPR” or some “Communist party” slogans), on referring to an authoritative figure
(“Yedinaya Rossiya”).
The analysis confirmed that the social-political context is the most external linguistic factor,
which designates the linguistic representation of political slogans.
Key words: slogan, ideologeme, election, party.
Документ
Категория
Научные
Просмотров
206
Размер файла
1 211 Кб
Теги
университета, государственного, 2009, филология, вестник, томского
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа