close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

80.Вестник Ишимского государственного педагогического института им. П.П. Ершова №1 (13) Филология 2014

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
1
ВЕСТНИК
ИШИМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО
ПЕДАГОГИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА
ИМ. П. П. ЕРШОВА
Серия «Филология»
№ 1(13) / 2014
Журнал издается
с 2012 года
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
ISSN 2305-1663
Свидетельство о регистрации ПИ № ФС77-49979
от 06 июня 2012 г.
Главный редактор (ректор «ИГПИ им. П.П. Ершова»)
С.П. Шилов, профессор, доктор исторических
наук.
Зам. главного редактора (председатель научноредакционного совета)
Л.В. Ведерникова, профессор, доктор
педагогических наук.
Ответственный редактор
А. И. Куляпин, профессор, доктор
филологических наук.
Научно-редакционный совет журнала
Ю. А. Дворяшин, профессор, доктор
филологических наук (г. Москва),
С. А. Комаров, профессор, доктор
филологических наук (г. Тюмень),
А. В. Кубасов, профессор, доктор
филологических наук (г. Екатеринбург),
А. И. Куляпин, профессор, доктор
филологических наук (ответственный
редактор) (г. Ишим),
О. К. Лагунова, профессор, доктор
филологических наук (г. Тюмень),
М. А. Литовская, профессор, доктор
филологических наук (г. Екатеринбург),
О. В. Мирошникова, профессор, доктор
филологических наук (г. Омск),
А. С. Собенников, профессор, доктор
филологических наук (г. Иркутск),
В. А. Суханов, профессор, доктор
филологических наук (г. Томск),
К. Б. Уразаева, профессор, доктор
филологических наук (г. Астана, Республика
Казахстан),
Ф. П. Фёдоров, хабилитированный доктор
филологии (г. Даугавпилс, Латвия),
Э. Г. Васильева, доктор филологии
(г. Даугавпилс, Латвия).
Филология
Т. С. Лукошкова, доцент, кандидат
филологических наук,
З. Я. Селицкая, кандидат филологических наук,
Л. И. Каташинская, доцент, кандидат
биологических наук,
Е. В. Ермакова, доцент, кандидат педагогических
наук,
Е. П. Горохова, заведующий издательским
отделом,
Л. Б. Гудилова, начальник отдела ИБО,
В. В. Панин, кандидат филологических наук,
Е. И. Попова, доцент, кандидат педагогических
наук,
А. И. Куляпин, профессор, доктор
филологических наук,
С. Н. Синегубов, профессор, доктор
исторических наук,
О. А. Поворознюк, доцент, кандидат
педагогических наук,
И. К. Цаликова, доцент, кандидат
филологических наук,
А. Ю. Левых, доцент, кандидат биологических
наук,
С. А. Еланцева, доцент, кандидат
психологических наук.
Редакционная коллегия серии
«Филология»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
2
СОДЕРЖАНИЕ
Статьи
Research Papers
Савченкова Т. П. ........................................... 4
Автографическое собрание стихотворений
П. П. Ершова: художественный состав и
проблема датировки
Сильченко Г. В. .............................................. 9
Своеобразие эпиграмм П. П. Ершова на
нравственно-этические темы
Комаров С. А., Пятков С. С. ........................ 12
Творчество тобольского поэта
Е. Л. Милькеева: лирический субъект в контексте
художественного целого
Савченкова Т. П., Обметкина П. А. ............ 17
О роли архитектуры в романтической
концепции «Gesamtkunstwerk» В. Ф. Одоевского
и Э. Т. А. Гофмана
Вьюшкова И. Г. .............................................. 23
Сон как активный фактор формирования
особой реальности в стихотворении
Я. П. Полонского «Царь-девица»
Маркина П. В. ................................................ 27
Психологическая парадигма неомифологии
И. Э. Бабеля
Худенко Е. А. ................................................. 33
Двойники истинные и мнимые в «Письмах к
писателю» М. М. Зощенко
Урюпин И. С. ................................................. 38
Архетип мастера и философия мастерства в
«закатном» романе М. А. Булгакова
Московкина Е. А. ........................................... 44
Интертекст ранних рассказов И. А. Ефремова
Комаров С. А., Кабакова С. А. ...................... 59
Феномен творческого диалога в русской
литературе конца 1960-х – первой половины
1970-х годов: В. М. Шукшин и М. А. Булгаков
Куляпин А. И. ................................................. 65
Хронотоп больницы в рассказах В. М. Шукшина
Savchenkova T. P. .......................................... 4
Autobiographical collection of lyrics by
P. P. Yershov: artisitic composition and the problem
of dating
Syltchenko G. V. ............................................. 9
Specific features of the epigrams by P.P. Ershov on
moral and ethical issues
Komarov S. A., Pyatkov S. S. .......................... 12
The creative work of E.L. Milkeev – a poet from the
town of Tobolsk: a lyrical subject in the context of the
artistic complex
Savchenkova T. P., Obmetkina P. A. .............. 17
On the role of architecture in the Romantic
conception «GESAMTKUNSTWERK» by
V.Ph. Odoyevsky and E.T.A. Hofman
Vyushkova I. G. .............................................. 23
Dreaming as an active factor of forming specific
reality in the poem «Tsar Maiden» by J. P. Polonsky
Марьин Д. В. .................................................. 69
Значение биографических данных для
интерпретации рабочих записей В. М. Шукшина
Юдинцева Е. Л. ............................................. 74
Феномен молчания в повести В. В. Личутина
«Бабушки и дядюшки»: аксиологический аспект
Лагунова О. К. ............................................... 81
Русскоязычная проза последней четверти ХХ
века (Е. Айпин, Ч. Айтматов, А. Неркаги): герой и
хронотоп
Чижов Н. С. ................................................... 97
Мистериальный сюжет в стихотворных
текстах И. Ф. Жданова
Нестерова Т. А. ............................................ 102
Трансформация образа русалки в
литературной сказке Ирины Чупиной
«Путешествие русалки»
Перегудова М. Б., Марьин Д. В. ................... 108
Концепт «вода» в романе Г. Д. Гребенщикова
«Чураевы»
Халина Н. В. .................................................. 111
Диалектическая теория о значении для языка
Markina P. V. .................................................. 27
Psychological paradigm of neo-mythology of
I.E. Babel
Hudenko Y. A. ................................................. 33
True and pseudo doubles in «Letters to the writer»
by M. M. Zoshchenko
Uryupin I. S. .................................................... 38
The archetype of master and the pfilosophy of
mastery in M. A. Bulgakov’s «sunset» novel
Moscovkina E. A. ........................................... 44
Intertext in the first short stories by I.A. Yefremov
Komarov S. A. Kabakova S. A. ....................... 59
The phenomenon of creative dialogue in the
Russian literature of the late 1960-s and the early
1970-s: V.M. Shukshin and M.A. Bulgakov
Kulyapin A. I. .................................................. 65
The chronotop of a hospital in short stories of
V. M. Shukshin
Maryin D. V. .................................................... 69
The meaning of biographical data for interpreting
the working notes of V.M. Shukshin
Yudintseva Y. L. .............................................. 74
The phenomenon of silence in the story by
V. V. Litchutin «Grandmas and Uncles»: acseological
aspect
Lagunova O. K. ............................................... 81
The prose written in Russian in the last quarter of
the 20th century (Ch. Aitmatov, E. Aiping, A. Nerkagi):
a hero and a chronotope.
Chizhov N. S. ................................................. 97
Mysterial plot in poetic texts by I.Ph. Zchdanov
Nesterova T. A. ............................................... 102
The transformation of the image of a mermaid in the
literary fairy-tale «The Journey of the Mermaid» by
Irina Chupina
Peregudova M. B., Maryin D. V. ...................... 108
The concept of water in the novel “The
Churayevs” by G.D. Grebenschikov
Halina N. V. .................................................... 111
The dialectical theory on meaning for the language
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
3
ХРОНИКА НАУЧНОЙ ЖИЗНИ
Габдуллина В. И. ........................................... 150
Сентябрьская встреча ученых-славистов
России и Казахстана.
Вторая международная научно-практическая
конференция «Русская словесность в России и
Казахстане: аспекты интеграции»
ОБЗОРЫ
Селицкая З. Я. .............................................. 153
Обзор научного журнала «От текста к
контексту»
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Ogorodnikova L. A. ........................................ 119
The forms of the genitive case of verb-derived
nouns in fiction and social journalism texts of the
second half of the 18th century
Dmitriyeva L. M. ............................................. 126
Good and evil forces in the toponimic system of the
Altai Territory
Stolyarova N. N., Halina N. V.,
Dmitriyeva L. M. ................................................. 137
German dialects of the Altai Territory: the directions
of research
Panin V. V. ...................................................... 144
Some peculiarities of compound words in English
and Russian
The Chronicles of Scientific Life
Gabdullina V. I. ............................................. 150
The meeting of slavists from Russia and
Kazakhstan in September
The second international conference “Russian
language arts in Russia and Kazakhstan: aspects of
integration”
Reviews
Selytskaya Z.Y. ............................................... 153
The review of the periodical called “From a text to
a context”
Critics and Bibliography
Куляпин А. И. ................................................. 157
Ю. Олеша и его окружение (рец. на монографию
П. В. Маркиной «Творчество Ю. К. Олеши в
литературно-эстетическом контексте 1920–
1930-х годов (И. Э. Бабель, В. П. Катаев,
М. М. Зощенко)». – Барнаул, 2012)
Kulyapin A. I. .................................................. 157
Y. Olesha and his entourage Markina P. V.
Y. K. Olesha creative works in the literary and
aesthetic context of the 1920–1930-ies (I. E. Babel,
V. P. Kataev, M. M. Zoshchenko). – Barnaul: AltGPA
Press, 2012
На языке пространства (рец. на монографию
О. А. Скубач «Пространство советской культуры
в прозе В. М. Шукшина». – Барнаул, 2013)
IN THE LANGUAGE OF SPACE
Skubach O. A Space of the Soviet culture in
V. M. Shukshin’s prose: monograph. – Barnaul : Alt.
University Press, 2013
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ .............................. 161
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Огородникова Л. А. ...................................... 119
Формы родительного падежа девербативных
имен существительных в художественных и
публицистических текстах второй половины XVIII
века
Дмитриева Л. М. .......................................... 126
«Светлые» и «темные» силы в
топонимической системе Алтая
Столярова Н. Н., Дмитриева Л. М.,
Халина Н. В. .................................................. 137
Немецкие диалекты Алтая: направления
исследования
Панин В. В. .................................................... 144
Некоторые особенности сложных слов в
английском и русском языках
About our Contrubutors .............................. 161
Филология
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
4
Татьяна Павловна Савченкова
УДК 82…Ершов. 06
Татьяна Павловна Савченкова,
Ишимский государственный педагогический институт
им. П. П. Ершова
Savtchenkova Tatyana Pavlovna,
Ishim Ershov State Teachers Training Institute
АВТОГРАФИЧЕСКОЕ СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ
П. П. ЕРШОВА: ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ СОСТАВ
И ПРОБЛЕМА ДАТИРОВКИâ
AUTOBIOGRAPHICAL COLLECTION OF LYRICS BY P. P. YERSHOV:
ARTISITIC COMPOSITION AND THE PROBLEM OF DATINGâ
Аннотация: Предметом исследования является единственное автографическое
собрание лирики Ершова, известное под названием «Тобольские тетради». Обращение
к рукописному наследию поэта необходимо для составления его летописи, как первого
этапа научной биографии. Изучение рукописей позволяет решить сложную задачу
датировки стихов, их текстологии и поэтики, а также по-новому раскрыть отдельные факты
жизни Ершова.
Summary: The subject of this study is the unique autographic collection of lyrics by
Pyotr Yershov, which is known as «Tobolsk notebooks». The appeal to the manuscript heritage
of the poet is necessary for preparing of his chronicles as the first stage of a scientific
biography. Studying manuscripts allows to solve the problem of dating, textual criticism and
poetics of Yershov’s poems.
Ключевые слова: летопись, автографы, хронология, текстология, биография
Ершова.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Key words: chronicle, autographs, chronology, textual criticism, biography of Yershov.
После смерти П. П. Ершова в 1869 году его архив во всей полноте и многообразии
материалов был утрачен. Рукописи сказки «Конёк-Горбунок», поэмы «Сузге», рассказов
«Осенние вечера», драматических произведений, записные книжки, дневники, письма,
рисунки первоначально были рассредоточены между потомками писателя, а в
дальнейшем затерялись в разных городах и селениях центральной России, Украины,
Западной Сибири и Дальнего Востока и надежды обрести их, по всей видимости, уже не
остаётся. Тем более возрастает ценность тех немногочисленных автографов Ершова,
которые хранятся в архивах и музеях нашей страны, но являются фактически не
известными историкам литературы и малоизученными ершововедами. К таким документам
относится, в первую очередь, автографическое собрание стихотворений Ершова, так
называемые «Тобольские тетради» из Тобольского государственного историко–
архитектурного музея–заповедника (ТИАМЗ).
Четыре тетради, переплетённые в одну книгу в картонном переплёте с кожаным
корешком, имеют общую надпись на верхней обложке: «Лирические сочинения
П. Ершова». Как можно предположить, после смерти поэта «Тетради» находились у его
вдовы – Елены Николаевны Ершовой. К ним обращался при подготовке своей книги о
Ершове А. К. Ярославцов [9, с. 39]. О том, что в руках биографа Ершова находилась
â
Исследование выполнено при поддержке Фонда «Русский мир», грант № 2013/I – 199.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
АВТОГРАФИЧЕСКОЕ СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ П. П. ЕРШОВА...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
именно подлинная рукопись, отправленная вдовой в Петербург, а не копия,
свидетельствует факсимиле ершовского стихотворения «Храм сердца», размещённое в
конце книги Ярославцова, и отсутствие этого стихотворения во второй тетради Ершова
вместе со стихотворением «Оправдание». Автографы по неизвестной причине не были
возвращены в рукопись, что и привело к нарушению первоначальной пагинации этой
тетради.
Около 1885–1886 года Елена Николаевна покинула Сибирь и перебралась к сыну
Владимиру в Благовещенск. «Тетради» остались в Тобольске, у падчерицы Елены
Николаевны Юлии Петровны (дочери Ершова от второй жены Олимпиады Васильевны) и
её мужа Александра Александровича Смолева. Занимавшийся творчеством Ершова в
1918–1919 гг. учитель Тобольской мужской гимназии А. И. Мокроусов включил в
составленную им библиографию Ершова, в раздел «Рукописные сочинения», ссылку на
«Тетради» с примечанием: «Тобольск. Собственность А. А. Смолева» [5].
После смерти Смолева в 1921 году хранительницей «Тетрадей» становится внучка
Ершова – Надежда Александровна Смолева. В 1934 году рукопись была ею передана
Тобольскому музею и отправлена директором музея Первушиным в издательство
«Academia» для издания собрания сочинений Ершова. В РГАЛИ находится дело под
названием: «Договор и переписка с Н. А. Смолевой об издании сборника стихотворений
П. П. Ершова» [6]. Самое первое собрание сочинений Ершова, в основе которого были
автографические тексты поэта из «тетрадей», вышло в 1836 году [1], а рукопись передана
ещё в 1934 году в Тобольск.
Третье «путешествие» «Тетрадей» состоялось в 1936 или около 1937 года в город
Омск, когда Омское государственное издательство решило осуществить более широкое
издание не только стихов, но и других произведений Ершова. В 1937 году избранное
собрание сочинений поэта было напечатано. В состав сборника вошли сказка «КонёкГорбунок», поэма «Сузге», фрагмент драматической повести «Фома-кузнец» и тридцать
стихотворений. Стихи и повесть «Фома–кузнец» публиковались по автографам из
«Тетрадей» [2], но сами «Тетради» в Тобольск не вернулись, оказавшись в Омском
краеведческом музее.
В 1944 году газета «Омская правда», представляя информацию о 75-летии со дня
смерти сибирского писателя, сообщала о готовящихся мероприятиях и о том, что
краеведческий музей обладает единственным автографическим собранием стихотворений
Ершова [4, с. 1]. Через два года молодой исследователь В. Г. Утков напишет статью о
собрании ершовских стихотворений, в которой будет рассматривать «Омские тетради»
[8]. Окончательное возвращение «Тетрадей» в Тобольск состоится только в 1975 году [7].
«Тобольские тетради» составлялись Ершовым приблизительно в 1850-е гг., о чём
свидетельствует полное отсутствие в их составе стихотворений, датированных 1860–ми
годами. Каждая тетрадь имеет название и оглавление. В первой тетради – «Стихотворения
П. Е. Тетрадь первая» в оглавлении указано 25 стихотворений, каждое из которых
датировано: показан год написания. В расположении стихов хронология не соблюдается,
но все они созданы в 1830-е гг. Тетрадь начинается своего рода «программным»
стихотворением «К Музе», знаменующим начало нового творческого подъёма поэта,
наступившего в Тобольске в 1838 году после знакомства с С. А. Лещёвой. Следующие
за этим стихотворением семь лирических образцов также датированы 1838 годом. К
1837 году относятся шесть стихотворений, к 1836 – одно, к 1835 – восемь. Стихотворения
«Друзьям» и «Моя молитва» датированы 1839 годом. Жанрово-тематический состав первой
тетради особенно разнообразен – элегии, послания, песня, любовная, медитативная,
гражданская, пейзажная, религиозная лирика, стихи одического характера.
Почти все стихотворения первой тетради были опубликованы в альманахах и журнале
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
6
Татьяна Павловна Савченкова
«Библиотека для чтения». К ненапечатанным при жизни поэта относятся только пять
стихотворений: «Желание любви» («Няня, что это такое…»), «Решимость» («Минули ль
годы испытаний?»), «Видение» («Я видел чудное виденье…»), «Тимковскому (На отъезд
его в Америку)» («Готово! Ясны небеса…»), «25-е декабря» («Звучи заветными
громами…»).
Во второй тетради – «Стихотворения П. Е. Тетрадь вторая» в оглавлении первоначально
указывалось 24 стихотворения, но последнее – «Зимний вечер», оказалось перенесённым
в третью тетрадь, а его заглавие вычеркнуто. В действительности стихотворений гораздо
больше, если принять во внимание наличие в этой тетради двух поэтических циклов: «Моя
поездка» (десять стихотворений) и «Осьмистишия» (восемь стихотворений) с отдельно
указанным в заголовке девятым осьмистишием. В тетради мы видим шесть стихотворений
1835 года, цикл «Осьмистишия», кроме одного стихотворения 1839 года, датируется 1838
годом, все остальные относятся к 1840-м годам.
В сравнении с первой тетрадью многие стихи второй тетради не были опубликованы
при жизни Ершова: «В Альбом С. П. Ж-ой» («Как часто с родственным участьем»), все
стихи цикла «Моя поездка»: «Выезд», «Поле за заставой», «Песня птички», «Скорая
езда», «Дорога», «Сердце», «Межугорский монастырь», «Гроза», «Вечернее пение»,
«Вечер»; «29 июля, 1840 г.» («Вот минул год, как я уединенно…»), «Грусть» (В вечерней
тишине, один с моей мечтою…»), «Моя звезда» («Ночь несчастий потушила…»), «Не тот
любил, любви кто сведал сладость…», «Молитва» («Спаситель мой, услышь стенанье…»),
«Мгновение» («Её я видел в первый раз…»), «Экспромт» («Чуждый бального веселья…»),
восемь стихов цикла «Осьмистишия (напечатано только одно – «Слёзы» («Сладостны
слёзы для сердца в тоске безотрадной…»).
Как уже было отмечено выше, из второй тетради оказались изъяты два
стихотворения: «Храм сердца» и «Оправдание», что привело к нарушению пагинации,
после стихотворения «Мгновение» («Её я видел в первый раз…») (с. 57) следует
стихотворение «Призыв» (с. 66). С этими стихами связана одна из непрояснённых страниц
ершовской биографии. Составитель последнего собрания сочинений В. П. Зверев
адресатом стихотворений называет О. В. Кузьмину, ставшую второй женой поэта [3,
с. 599]. Оба стихотворения были опубликованы в «Современнике» за 1846 год. Этот год
значится и в оглавлении второй тетради, в этом году состоялись знакомство, помолвка и
женитьба Ершова на О. В. Кузьминой. Но в действительности, оба эти стихотворения
были написаны раньше всех указанных событий. Обращение к письмам Ершова,
опубликованным в книге Ярославцова, показывает, что они были отправлены в Петербург
в письме другу Владимиру Треборну от 26 февраля 1846 года для напечатания в
«Библиотеке для чтения» или «Современнике» [9, с. 116], то есть время их создания
можно «сузить» до января–февраля (не позднее 26) 1846 года. Знакомство же Ершова
со второй женой произошло только в июне того же года [9, с. 119].
«Рубеж» 1845 и 1846 гг. для Ершова был особенно драматичным. Это время его
неизбывной тоски по Серафиме Александровне и зарождение нового чувства, к замужней
женщине с именем Олимпиада [9, с. 119]. Стихотворения имеют разных адресатов: «Храм
сердца», это, скорее всего, обращение к умершей жене, а «Оправдание» – отклик на
новую, но кратковременную и, по всей видимости, безответную любовь поэта к женщине,
принадлежавшей другому. О «потаённой любви» поэта известно крайне мало: звали её
Олимпиада, она вскоре оставила Тобольск, но мучительное чувство, связанное с
душевным разладом, найдёт, как нам представляется, своё отражение также и в
стихотворениях «Не тот любил, любви кто сведал сладость…», «Три взгляда» («Когда ты
взглянешь на меня…»), временем создания которых также следует считать январь–
февраль 1846 года.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
АВТОГРАФИЧЕСКОЕ СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ П. П. ЕРШОВА...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
Особенностью второй тетради является вставка из двух листов: между листами 18
и 19 во вторую тетрадь вшиты автографы трёх стихотворений Ершова: «Свершилась
жертва искупленья…» (Л. 19/1); «Дума» («Вот сорок лет исчезли как виденье») (Л. 19/2);
«В. М. Жемчужникову» («Прощай! Под знаменем Отчизны…») (Л. 19/3). Сделано это
было неизвестным лицом явно после смерти Ершова и без учёта авторской концепции,
которая просматривалась в данном рукописном сборнике. Безусловно, их следовало
разместить в третьей тетради с поздней лирикой Ершова – 1849–1850-х гг. Не совсем
обдуманное решение привело к тому, что во второй тетради оказался ещё один автограф
стихотворения «В. М. Жемчужникову», уже имевшийся в третьей тетради. Третье
стихотворение датировано наиболее полно – 24 апреля 1855. Тобольск. Второе
стихотворение без даты, но год можно установить по его содержанию – 1855, по всей
видимости, оно было приурочено ко дню рождения – 22 февраля и рассматривалось как
своеобразный итог прожитых лет. Третье стихотворение также не датировано, но оно
явно перекликается по содержанию с поздней, религиозной лирикой Ершова, а его
соседство с двумя другими стихотворениями, а также почерк Ершова, графика стиха,
расположение строк на листе свидетельствуют о близкой датировке – около 1855 года.
Стихотворения при жизни поэта не публиковались, а два первых не напечатаны до
настоящего времени.
Особенностью двух первых тетрадей являются обозначения буквами славянского
алфавита количества строк в каждом стихотворении. Обычно под стихотворением
указывается дата, месяц и год создания стиха, а немного ниже буквы. Например,
«Праздник сердца»: «10 сентября 1838 / К». «К» – обозначение цифры – 20, то есть в
стихотворении 20 строк. «Сон»: «3 декабря 1838 / НД», то есть 54 строки и т. д. Данный
момент отражает издательскую практику ершовского времени. В ряде петербургских
издательств, особенно это было характерно для журнала «Библиотека для чтения», в
котором нередко печатался Ершов, выплачивался «построчный» гонорар за стихи. В
третьей и четвёртой тетради Ершов эти знаки не использует.
В третьей тетради: «Стихотворения П. Е. Тетрадь третья» можно видеть альбомные
стихи: «30-е Августа 1849 года», «В Альбом Ю. А. К–ой», «В альбом Л. М. Л–ой», «В
Альбом В. А. А–ву», «В. М. Ж–ву», образцы философско–религиозной поэзии под
названием «Отрывки» (восемь стихотворений) и десятистишное стихотворение «Нос».
«Отрывки» и «Нос» вплетены в тетрадь, по всей видимости, позднее. Это восемнадцать
непронумерованных листов. Заголовок «Отрывки (1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8)» вписан не
чернилами, а карандашом в оглавление третьей тетради, в то время как название
завершающего эту тетрадь стихотворения «Нос» в оглавлении отсутствует. Все эти
стихотворения написаны в 1849–1850-х гг., то есть являются поздними произведениями
Ершова. Время написания недатированных автором «Отрывков» определяется их идейной
и стилистической близостью к стихам «Свершилась жертва искупленья…» и «Дума»,
созданным в 1855 году, а приблизительный год создания «Носа» публикацией этого
стихотворения в петербургском журнале «Весельчак» за 1858 год. Стихотворение было
напечатано в № 6 от 12 марта, но без последнего десятого десятистишия.
Следует заметить, что «тетради» не использовались достаточно широко в
издательской практике, отсюда и немалое количество ошибок при публикации стихов
Ершова в собраниях сочинений поэта. К примеру, даже в самых авторитетных из них
(1976, 1984, 2005) стихотворение «Нос» публикуется без десятой строфы, а стихотворение
«В Альбом В. А. А–ву» (В. А. Андронникову) без шести последних строф.
В начале оглавления третьей тетради указаны стихи, написанные в разное время:
«Зимний вечер», «Сцена в лагере», «Куплеты из драматической сцены: “Суворов и
Станционный Смотритель”». У первых двух есть даты – 1841 и 1833. «Куплеты», как
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
8
Татьяна Павловна Савченкова
можно предположить, как и второе произведение, были написаны Ершовым в молодые
годы (1836 год – выход из печати «драматического анекдота» «Суворов и Станционный
Смотритель»). Возникает вопрос, насколько вписываются эти две ранние «пьесы» в тетрадь
со зрелыми художественными вещами? Вряд ли можно дать однозначный ответ на этот
непростой вопрос, тем более, что самих текстов в третьей тетради мы не увидим. Из неё
изъято 16 листов! Когда и кем это было сделано? Не самим ли автором? Возможно, он
собирался перенести их в другую тетрадь, с более ранними по времени стихами или
сформировать особую тетрадь с драматическими опусами. Зная объём двух первых
стихотворений, можно предположить, что значительную часть тетради (около 10 листов)
занимали куплеты из «Суворова и станционного смотрителя», которые не вошли в издание
1836 года или были написаны уже в Тобольске для постановок «Суворова» в
гимназическом театре.
Последняя четвёртая тетрадь включает в себя цикл из юмористических стихотворений
о тобольском архитекторе Д. С. Черненко «Parbleu ou pour le bleu». Как и предыдущие,
она имеет свою пагинацию. Всё произведение вместе с заголовком, кратким содержанием,
стихотворным посвящением, эпиграфом на французском языке и двенадцатью
эпиграммами занимает девятнадцать листов. Времени создания эпиграмм Ершов в
тетради не указывает, но можно предположить, исходя из биографии губернского
архитектора, что они были написаны не ранее второй половины 1846 года, то есть времени
приезда Д. С. Черненко в Тобольск. В 1854–1855 гг. Ершов знакомит с этим циклом
В. М. Жемчужникова, который заимствовал мотивы двух ершовских эпиграмм для Козьмы
Пруткова. Не исключено, что Ершов, нередко возвращавшийся к своим произведениям,
мог в эти годы осуществить их доработку.
Безусловно, «Тобольские тетради» таят в себе немало загадок, но ясно одно: без
внимательного изучения содержащихся в них текстов нельзя получить достаточно
непредвзятого представления о мировоззрении и творческой эволюции П. П. Ершова и,
тем более, невозможно осуществить полноценного издания его произведений.
Литература
1. Ершов, П. Стихотворения [Текст] / П. Ершов; вступ. ст., ред. и примеч.
М. К. Азадовского. – М.; Л. : Сов. писатель, 1936. – 160 с. – (Б-ка поэта. Малая сер.).
2. Ершов, П. П. Избранные сочинения [Текст] / П. П. Ершов; под ред. Ф. Г. Копытова.
– Омск : ОМГИЗ, 1937. – 123 с.
3. Ершов, П. П. Конёк-Горбунок. Избранные произведения и письма [Текст] /
П. П. Ершов; сост., подгот. текстов, вступ. ст. и примеч. В. П. Зверева. – М. : Парад;
БИБКОМ, 2005. – 624 с.
4. Омская правда. – 1944. – 29 авг.
5. РГАЛИ. Ф. 214. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 6.
6. РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 75. Лл. 1-13.
7. ТИАМЗ ТМ КП 13215.
8. Утков Виктор (В. Бурмин). Тетради П. П. Ершова [Текст] // Сибирские огни. – 1946.
– № 4. – С. 107–111.
9. Ярославцов, А. К. Пётр Павлович Ершов, автор сказки «Конёк-Горбунок».
Биографические воспоминания университетского товарища его [Текст] / А. К. Ярославцов.
– СПб. : Тип. В. Демакова, 1872. – 200 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
АВТОГРАФИЧЕСКОЕ СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ П. П. ЕРШОВА...
Григорий Викторович Сильченко,
Ишимский государственный
педагогический институт им. П. П. Ершова
Grigory Victorovitch Syltchenko,
Ishim Ershov State Teachers Training Institute
СВОЕОБРАЗИЕ ЭПИГРАММ П. П. ЕРШОВА
НА НРАВСТВЕННО-ЭТИЧЕСКИЕ ТЕМЫ
SPECIFIC FEATURES OF THE EPIGRAMS BY P. P. ERSHOV
ON MORAL AND ETHICAL ISSUES
Аннотация: В статье рассматривается своеобразие жанра эпиграммы в творчестве
П. П. Ершова. Особое внимание уделяется специфике эпиграмм на нравственно-этические
темы. Представлены различные способы создания комического эффекта.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК 822–95
9
Summary: The article discusses the originality of the genre of epigrams in creative works
of P. P. Ershov. Particular attention is paid to the special features of epigrams on moral and
ethical issues. different ways to create a comic effect are presented.
Ключевые слова: П. П. Ершов; комическое; каламбур; эпиграмма; жанр; поэтика.
Key words: P. P. Ershov, comic, pun, epigram, genre, poetics.
Филология
Литературное наследие Петра Павловича Ершова включает достаточно большой
объем произведений комического характера. К таковым следует отнести сказку «КонекГорбунок», драматический анекдот «Суворов и станционный смотритель», пьесу «Кузнец
Базим, или Изворотливость бедняка», ряд повестей из цикла «Осенние вечера»,
стихотворения «Любительницам военных», «Нос», эпиграммы и ряд других произведений.
К жанру эпиграммы Ершов обращается в последний период творчества (1850–1860-е
гг.), это может быть объяснено, в первую очередь, жизненными обстоятельствами.
Эпиграмма представляет собой сатирический жанр, вскрывающий пороки общества,
обличающий действительность. Ю. Б. Борев дает следующую характеристику данного
жанра: это «средство литературной борьбы с политическими, литературными или личными
противниками автора; насмешка, облаченная в острую литературную форму» [1, с. 552].
Обращение поэта к данному жанру выглядит вполне логично, Ершов испытал много
невзгод, которые не могли не отложить отпечаток на характере его творчества. Первый
биограф и друг поэта А. К. Ярославцов отмечает, что Ершов, «спустившись, так сказать,
с облаков на землю, <…> не мог не откликаться хоть эпиграммой на нечистые выходки
людей» [6, с. 148].
Значительная группа ершовских эпиграмм представляет собой зарисовки на
нравственно-этические темы и размышления об общественных пороках. Например,
склонность местных жителей к злоупотреблению алкоголя находит отклик в данной
эпиграмме:
Такой народ здесь хлебосол,
И так попить душа в нем рвется
Что приезжай хоть бы осел,
А он уж с радости напьется
[2, с. 352–353].
Отмечая хлебосольство, гостеприимство, радушие местных жителей, автор
постепенно подводит к выводу, что виной всему склонность к выпивке горожан, которые
желают отметить прибытие гостя независимо от того, кто к ним приезжает. Данную
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
10
10
Григорий Викторович Сильченко
характеристику можно распространить не только на представителей конкретного города,
но и рассмотреть ее в качестве одной из характерных черт русского национального
характера. В этом плане замечание, акцентированное Ершовым в данной эпиграмме,
связано с традицией показа злоупотребления алкоголя в таких классических
произведениях русской литературы XIX века, как «Записки охотника» И. С. Тургенева и
«Кому на Руси жить хорошо» Н. А. Некрасова.
Национальные черты характера станут объектом изображения и в других эпиграммах
поэта, например, в следующей зарисовке:
Не забыта мать Россия
У Небесного Царя.
Всюду реки медовые
И молочные моря.
И богатым, и убогим
Пир готов на каждый день.
Дело только за немногим:
Ложку в руки взять нам лень
[2, с. 354].
Данная эпиграмма построена в виде развернутого дидактического рассказарассуждения, который завершается авторской остротой-комментарием: именно лень
является характерной национальной чертой русского человека. Внезапный поворот
авторской мысли задает горькую иронию предшествующим патетическим строкам,
характеризующим Россию. В данной эпиграмме прослеживается традиция, восходящая
к фольклору, автором используются традиционные сказочные выражения: «реки
медовые», «молочные моря». Этим еще раз подчеркивается, что русский народ в своей
жизни надеется не на себя, а только на чудо.
Приемы создания комического эффекта в эпиграмматических текстах достаточно
разнообразны, непременным элементом эпиграммы является пуант, то есть неожиданная
концовка, острота, заключающая текст, в которой обнажается смысл произведения. К
языковым средствам комизма следует отнести различные виды каламбуров. На
сегодняшний день в лингвистике и литературоведении нет однозначного определения
данного понятия. Ю. Б. Борев дает следующее определение данного понятия: каламбур
– это «игра слов, использование для достижения художественной выразительности и
комизма многозначности слов, омонимии (полное совпадение означающих при различии
означаемых) или звукового сходства слов» [1, с. 177]. Данное определение указывает
на существенный признак каламбура: наличие многозначности слова, игры смыслов. В
«Литературном энциклопедическом словаре» (1987) приводятся несколько основных
способов создания эффекта каламбура: полисемия, частичная или полная омонимия,
звуковое сходство слов [5, с. 145].
На приеме языковой игры, каламбура построена следующая эпиграмма:
Превосходительство и превосходство –
Два сына матери одной,
Но между ними то же сходство,
Что между солнцем и луной!
[2, с. 351].
Используемые в первой части однокоренные слова, образованные от «матери одной»,
оказываются различными по своему значению. Так, превосходительство («ваше
превосходительство») – это обращение к чиновникам 4–3 классов в Табели о рангах. Но
большинство чиновников ни по уму, ни по своим способностям не обнаруживают
превосходство над остальными людьми. Образ чиновника представлен у Ершова и в
следующей эпиграмме:
Чему завидовать, что некий господин
В превосходительный пожалован был чин, –
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СВОЕОБРАЗИЕ ЭПИГРАММ П. П. ЕРШОВА НА НРАВСТВЕННО-ЭТИЧЕСКИЕ ТЕМЫ
Филология
Литература
1. Борев, Ю. Б. Эстетика. Теория литературы [Текст] : энцикл. слов. терминов /
Ю. Б. Бореев. – М. : Астрель; АСТ, 2003. – 575 с.
2. Ершов, П. П. Конек-Горбунок. Избранные произведения и письма [Текст] /
П. П. Ершов; сост., подгот. текстов, вступ. ст. и примеч. В. П. Зверева. – М. : Парад;
БИБКОМ, 2005. – 624 с.
3. Ершов, П. П. Конёк-Горбунок; Стихотворения [Текст] / П. П. Ершов; вступ. ст.
И. П. Лупановой; сост., подгот. текста и примеч. Д. М. Климовой. – Л. : Сов. писатель,
1976. – 334 с.
4. Калинина, М. Ф. Жизнь и творчество Петра Павловича Ершова [Текст] : семинарий
: науч.-методич. пособие к спецкурсу и спецсеминару для студентов, учителей и
преподавателей вузов / М. Ф. Калинина, О. И. Лукошкова. – 3-е изд., переработ. – Ишим
: Изд-во ИГПИ им. П. П. Ершова, 2006. – 240 с.
5. Литературный энциклопедический словарь [Текст] / под общ. ред.
В. М. Кожевникова, П. А. Николаева. – М. : Сов. энцикл., 1987. – 752 с.
6. Ярославцов, А. К. Петр Павлович Ершов, автор сказки «Конёк-Горбунок» [Текст] :
биографические воспоминания университетского товарища / А. К. Ярославцов. – СПб.,
1872. – 200, XII с.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Когда бы ум его на миг хоть прояснился,
То сам бы своего он чина постыдился!
[2, с. 352].
В данной эпиграмме Ершов отказывает чиновникам и в каких-либо умственных
способностях, и в нравственных качествах.
Ершов пишет достаточно мало эпиграмм на конкретные личности, этим его
эпиграмматическое творчество отличается от предшествующей традиции в данном жанре,
характерной для поэтов 20–30-х годов. Даже если упоминается определенный,
узнаваемый персонаж, то Ершов изображает его порок как общечеловеческий. В его
эпиграммах присутствует преобладание «самих недостатков и пороков (как персонажей
эпиграмм) над их носителями» [4, с. 110]. Такова эпиграмма «А. И. Деспот-Зеновичу»:
Тебя я умным признавал,
Ясновельможная особа,
А ты с глупцом меня сравнял…
Быть может, мы ошиблись оба?
[2, с. 350].
Адресатом эпиграммы является тобольский гражданский губернатор Александр
Иванович Деспот-Зенович, отличавшийся «произволом» в ведении административных
дел [3, с. 322]. Комизм эпиграммы выражен в заключительном риторическом вопросе,
пуанте, который направлен на то, чтобы вывернуть предшествующие суждения, изменить
их смысл на противоположный. Таким образом, в основу данной эпиграммы положено
игровое начало.
Первый биограф поэта А. К. Ярославцов указывал, что в своих эпиграммах Ершов
«не мог быть ядовитым», в нем всегда присутствовала «душа доброго русского человека»
[6, с. 148].
Рассмотренные эпиграммы Ершова отражают общественные и политические
интересы поэта, они позволяют уточнить его взгляды на нравственно-этические вопросы.
В ряде эпиграмм поэт заостряет внимание на отдельных чертах русского национального
характера и подвергает критике отрицательные качества русского человека: лень,
инертность, любовь к алкоголю. В плане формальной организации эпиграммы построены
на приемах параллелизма, противопоставления, контраста, им присуще последовательное
игровое, каламбурное начало, характерное и для других произведений Ершова
комического характера.
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
12
12
Сергей Анатольевич Комаров
УДК 821.161.1[571.12]
Сергей Анатольевич Комаров,
Сергей Сергеевич Пятков,
Тюменский государственный университет
Sergey Anatolyevitch Komarov, Sergey Sergeyevich Pyatkov,
Tyumen State University
ТВОРЧЕСТВО ТОБОЛЬСКОГО ПОЭТА
Е. Л. МИЛЬКЕЕВА: ЛИРИЧЕСКИЙ СУБЪЕКТ
В КОНТЕКСТЕ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ЦЕЛОГО
THE CREATIVE WORK OF E.L. MILKEEV – A POET FROM THE TOWN
OF TOBOLSK: A LYRICAL SUBJECT IN THE CONTEXT
OF THE ARTISTIC COMPLEX
Аннотация: В статье впервые конкретные тексты тобольского поэта 1830–1840-х
годов Е. Л. Милькеева детально и системно анализируются в аспекте перехода русской
культуры от романтизма к реализму, выявляется их лиро-эпический характер.
Summary: A detailed analysis of specific verses by Eugene Milkeev, the poet from
Tobolsk, in the aspect of transformation of Russian culture from Romanticism to Realism is
given in the paper for the first time.
Ключевые слова: Е. Л. Милькеев, романтическое сознание, лиро-эпические черты,
лирический субъект, переход.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Key words: Eugene Milkeev, romantic consciousness, lyric and epic features, lyrical
subject, transformation.
В изучении русской литературы XIX века в качестве эффективного недавно был
заявлен поколенческий аспект [2, с. 7–8]. Творчество тобольского поэта Е. Л. Милькеева
органично вписывается в данную логику. Это художник поколения П. П. Ершова,
М. Ю. Лермонтова, А. К. Толстого, Я. П. Полонского и др. Данные параметры позволяют
ввести малоизученную фигуру Е. Л. Милькеева в определенный культурный контекст.
1830–1840-е гг. в русской литературе ознаменованы лиро-эпическими поисками. Эти
процессы связаны со сменой художественно-эстетических систем: на смену романтизму
шел реализм и вместе с ним, как следствие, ряд проблем различного характера. Для
лирики наиболее насущными стали вопросы методологические: как овладеть
реалистическим методом, для которого наиболее удобны эпические формы, и при этом
«сохранить преимущественную установку на прямое выражение нормы»? [3, с. 9]. У
ряда поэтов (Пушкина, Некрасова) сформировалась своя реалистическая лирическая
система, а кому-то «романтическое начало обогатило <…> реалистическую по основным
параметрам лирическую систему» [3, с. 10]. Д. Кирай справедливо полагал, что
«центральной проблемой перехода от романтизма к реализму <…> можно считать переход
от лирического мышления к эпическому» [1, с. 89].
Нашей задачей является анализ в контексте лиро-эпических исканий поэзии
указанного периода нескольких стихотворений тобольского поэта Е. Милькеева, который,
физически оставаясь в стороне от основных литературных центров, ощущал изменения
и тенденции в развитии поэзии своего времени. Поэзия Милькеева в идейном,
методологическом и художественно-эстетическом аспектах имеет переходный характер.
Обратимся к стихотворению «Утешение» (1842):
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ТВОРЧЕСТВО ТОБОЛЬСКОГО ПОЭТА Е. Л. МИЛЬКЕЕВА...
Филология
[5, c. 63].
Данное пятнадцатистрочное стихотворение имеет осложненную организацию.
Характер рифмовки в первых десяти строках оформлен автором по смежному типу («С
закатом тихий мрак на землю опускался, / Величественный свод звездами убирался»).
Затем одиннадцатая строка, не имеющая рифмующейся пары, как бы делит весь текст
пополам (наличие многоточия в 10 строке также указывает на смысловую завершенность
фрагмента текста). Последние четыре стиха связаны перекрестным типом рифмовки («Что
значат все твои мгновенные страданья? / Пред зрелищем небес умолкнуть им должно…
/ Вперед не изъяви безумного роптанья»). В результате стихотворение можно разделить
на две условные части. Такая организация текста становится возможной благодаря
усложнению структуры романтического повествования. Рассмотрим каждую условную
часть подробнее.
Первая часть в тексте имеет пейзажно-описательный характер: сначала
изображаются ночное небо и звезды, появляющиеся на нем. Далее герой, называя себя
«рабом горестей земных, житейского волненья», осуществляет как бы взгляд извне,
взгляд «объективный»: читателю он представляется человеком обычным, испытывающим
давление мира, тяготящимся невзгодами жизни. Утверждение не возвышенного, а
абсолютно земного своего существования указывает на потенцию элементов
реалистического мировосприятия в сознании героя. Посмотрев на небо, герой испытывает
чувство «утешенья» – «святая глубина небес, их бесконечность» представляют его душе
«таинственную вечность». Этим заканчивается условная первая часть стихотворения.
В 11 строке, которая является границей между выделенными нами частями
стихотворения, субъект, отвлекаясь от описательного рассказа и используя
восклицательное предложение, как бы заставляет обратить внимание на себя, погружаясь
в размышления о самом себе. Так осуществляется своеобразный переход из поля лироэпического в поле лирическое: с этого момента текст принимает вид не пейзажноописательного повествования, а рассуждения субъекта в духе медитативной лирики.
Однако эти рассуждения концентрируются единственно на собственном «я». Так,
герой в процессе своего внутреннего монолога размышляет: «Что значат все твои
мгновенные страданья? / Пред зрелищем небес умолкнуть им должно… / Вперед не
изъяви безумного роптанья / И верь: твоей душе бессмертие дано». Важно заметить,
что в центре стихотворения – признание божьего величия над всем сущим и,
следовательно, высших ценностей, вера в которые не должна пропасть из-за суетности
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
1. С закатом тихий мрак на землю опускался,
2. Величественный свод звездами убирался,
3. И точками, едва приметными, оне
4. Являлись чередой на ясной вышине.
5. Раб горестей земных, житейского волненья,
6. К ним поднял я глаза – и чувство утешенья,
7. Неведомое мне дотоле, ощутил:
8. Бесчисленность вдали затепленных светил,
9. Святая глубина небес, их бесконечность
10. Представили душе таинственную вечность…
11. Мятежный сын земли! – себе я говорил, –
12. Что значат все твои мгновенные страданья?
13. Пред зрелищем небес умолкнуть им должно…
14. Вперед не изъяви безумного роптанья
15. И верь: твоей душе бессмертие дано
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
14
14
и мелочности земной жизни. Признавая внеличные ценности, рассуждая об
общечеловеческом, субъект тем не менее объективирует свое «я». Делает это он, в
частности, посредством использования разных форм местоимения «ты»: «твои мгновенные
страданья», «твоей душе», подчеркивая тем самым свою исключительность, свою
способность прийти к осознанию высоких истин. Финал стихотворения, таким образом,
имеет характер подчеркнуто романтический. Отметим, однако, что герой Милькеева
сложен: в нем сочетаются элементы двух художественно-аксиологических систем. Для
реализма характерно изображение человека как характера. Милькеев пока не приходит
к этому, в большей степени руководствуясь принципами романтического мышления.
Данный текст, являясь внутренним монологом субъекта, имеет осложненную
романтическую структуру, созданную автором посредством сочетания пейзажноописательного начала и элементов медитации.
Рассмотрим далее стихотворение «Звездочка»:
1. Ты, мечтатель грустный, сведал
2. В небе звездочку, и ей
3. Подчинил себя и предал
4. Сны безрадостных страстей…
5. Смотришь в дальнюю пучину,
6. В это поле, где она,
7. Выбрав темную долину,
8. Блещет весело одна.
9. Ей подруг-сестер не нужно,
10. И без них она дивит,
11. Пламенисто и жемчужно
12. В отдалении горит.
13. Восхищен её сияньем
14. В тишине святых ночей,
15. Ты и взором и желаньем
16. Горячо следишь за ней;
17. Вознося ревнивый шепот,
18. Предаешься и мольбе,
19. Изливаешь тайный ропот,
20. Шлешь вопросы о судьбе…
21. Ты твердишь ей то мгновенье,
22. Как её обетный луч
23. Поразил впервые зренье
24. Сквозь туман вечерних туч,
25. И на яхонте далеком
26. Обозначился ярчей,
27. Будто выглянул пророком
28. Утешенья, светлых дней!
[5, c. 110].
Данный текст примечателен для нас тем, что в нем представлена сложная субъектнообъектная система. Повествование представляет собой как бы передачу того, что
эксплицитно и имплицитно происходит с объектом – «мечтателем грустным» (на это
указывают глаголы в настоящем времени: «смотришь», «блещет», «дивит», «горит» и
др.). Тем не менее, лирический субъект не отстранен: он, если можно так выразиться,
опосредует свою непосредственность в объекте. Это можно предположить, основываясь
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
15
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
не только на романтической направленности милькеевской лирики. Она ощущается за
счет отстраненности лирического объекта от окружающего мира, за счет самого факта
«диалога» между объектом и звездой. Объект испытывает исключительные эмоции,
замечая звезду на небе или обращаясь к ней. В пределах направленности, как известно,
в «ты» существенно сказывается «я» (выбор местоимения «ты» создает как бы диалог и
подчеркивает его интимность). Это говорит о функциях некоего двойника субъекта.
Например, во второй строке субъект использует словоформу «звездочку», суффикс очк- в которой указывает на умиленное восприятие небесного тела. «Сны безрадостных
страстей» также содержит оценочную характеристику, идущую от субъекта, а эпитет
«святых», применимый к лексеме «ночей» (14 строка), транслирует читателю
исключительно положительное отношение субъекта к изображаемому таинству.
При отсутствии строфных пробелов в стиховой массе на основе перекрестной
рифмовки можно выделить семь условных строф. Они являются удобным и понятным
строительным материалом для автора в тематической и субъектно-объектной динамике
текста.
Выполнив первую условную строфу в глаголах прошедшего времени, Милькеев
переключает временной регистр на настоящее во второй условной строфе, тем самым
приближая «звездочку» к читателю за счет актуализации и совпадения описания объекта
с моментом переживания. Он как бы синхронизирует действие и виденье читателя с
лирическим субъектом.
Третья условная строфа тематически посвящена лишь «звездочке», субъект автором
как бы устраняется, прячется от читателя. «Звездочка» психологизируется при этом
Милькеевым («Ей подруг-сестер не нужно»), эмоционально за счет этого уравнивается
с героем-субъектом, не утрачивая объектных качеств («она дивит», «в отдалении горит»).
Субъект на время третьей условной строфы превращается в объект ее воздействия,
чем достигается эмоциональное сближение читателя с нею, а не с героем.
Условная четвертая и пятая строфы могут быть рассмотрены как единый стиховой
отрезок (часть) за счет возвращения автором лирического героя в сферу прямого
изображения и действия. Но это подается Милькеевым как ответная соразмерная реакция
героя на самодостаточность «звездочки», на ее независимость и отдельность в небе,
что переносит эти качества как искомые на самого героя. Единство стихового отрезка с
13 по 20 строку закрепляется зримо отсутствием точки в 16 строке и обозначением нижней
границы части многоточием.
Итоговая часть, объединяющая две заключительные условные строфы,
эмоционально взвинчивается Милькеевым с помощью восклицательной конструкции на
фоне отсутствия подобных решений в предшествующем тексте. Автор здесь открывает
читателю в субъекте особую духовную мощь, способность «твердить» звезде что-то
высшее, «мгновенье» встречи с ее «обетным лучом», имеющим пророческую силу
«светлых дней» и «утешенья». Налицо финальное духовное преображенье «мечтателя
грустного», задаваемое Милькеевым читателю как возможный, но пока лишь
наблюдаемый почти со стороны путь внутренней жизни.
Воспроизведенный перед нами как процесс этот путь предстает в качестве только
что пережитого здесь, на наших глазах. Именно двойственность позиции «извне» и
«изнутри», поддержанная всей лиро-эпической природой данного произведения,
обеспечивает действенность и доходчивость ценностных устремлений автора. Тем самым
тексты Е. Л. Милькеева органично вписываются в лиро-эпические поиски русской
литературы 1830–1840-х годов [4].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
16
16
Сергей Анатольевич Комаров, Сергей Сергеевич Пятков
Литература
1. Кирай, Д. К типологии романтического мышления в русской литературе XIX века
[Текст] // Studia Slavica Hungarica. – 1973. – XIX.
2. Комаров, С. А. «Конек-горбунок» П. П. Ершова: место в культуре и культура
замысла [Текст] // Творчество П. П. Ершова: сказка и стих: коллект. моногр. / отв. ред.
С. А. Комаров. – Ишим, 2013. – С. 4–41.
3. Корман, Б. О. Лирика и реализм [Текст] / Б. О. Корман. – Иркутск : Изд-во Иркутск.
ун-та, 1986. – 96 с.
4. Маркович, В. М. И. С. Тургенев и русский реалистический роман XIX века
(30–50-е годы) [Текст] / В. М. Маркович. – Л., 1982. – 207 с.
5. Милькеев, Е. Л. Стихотворения. Поэмы. Письма [Текст] / Е. Л. Милькеев.
– Тобольск : Возрождение Тобольска, 2010. – 264 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ТВОРЧЕСТВО ТОБОЛЬСКОГО ПОЭТА Е. Л. МИЛЬКЕЕВА...
Татьяна Павловна Савченкова,
Полина Андреевна Обметкина,
Ишимский государственный педагогический
институт им. П.П. Ершова
Tatyana Pavlovna Savchenkova,
Polina Andreyevna Obmetkina,
Ishim Ershov State Teachers Training Institute
О РОЛИ АРХИТЕКТУРЫ В РОМАНТИЧЕСКОЙ
КОНЦЕПЦИИ «GESAMTKUNSTWERK»
В. Ф. ОДОЕВСКОГО И Э. Т. А. ГОФМАНА
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК 82–95
17
ON THE ROLE OF ARCHITECTURE IN THE ROMANTIC CONCEPTION
«GESAMTKUNSTWERK» BY V.PH. ODOYEVSKY AND E.T.A. HOFMAN
Аннотация: Понятие «синтез искусств» – одно из значимых понятий романтизма. В
данной статье оно рассматривается на примере сопоставительного анализа произведений
В. Ф. Одоевского и Э. Т. А. Гофмана.
Summary: The meaning «synthesis of arts» is significant for the concept of romanticism.
It is considered in the artiсle on the examples of creative works by V. Ph. Odoevsky and
E. T. A. Hofman taken in comparison.
Ключевые слова: синтез искусств, универсальный человек, архитектура, музыка,
романтическая традиция.
Key words: synthesis of arts, universal person, architecture, music, romantic tradition.
Филология
Владимир Фёдорович Одоевский (1803–1869) всей своей жизнью и творческой
индивидуальностью воплотил характерный для романтизма тип «универсального
человека». Он был талантливым музыкальным критиком, композитором, эстетиком,
философом, создателем оригинальной в жанровом отношении книги «Русские ночи». В
творчестве и художественных исканиях он во многом ориентировался на
западноевропейскую романтическую традицию. Особенно был близок ему Э. Т. А. Гофман
(1776–1822) – «универсальный человек» немецкого романтизма. Безусловно, писатель,
отлично владевший немецким языком, знал многие произведения Гофмана в оригинале.
Одоевский интересовался не только художественной прозой Гофмана, но и его статьями
о музыке. Так, Одоевский писал об исполнении в 1833 г. «оперы опер» Моцарта в бенефис
немецкой певицы Генриетты Карль (донна Анна), напомнившей ему «описание сей оперы
неподражаемым Гофманом, которого советуем почаще перечитывать всем играющим в
“Дон-Жуане”» [5, с. 111].
В творчестве В. Ф. Одоевского можно найти мотивы, реминисценции, вступающие
в перекличку с гофмановскими произведениями. Соприкасаются сюжетные линии,
ситуации, образы. В то же время, Одоевский – оригинальный русский романтик,
создавший удивительный художественный мир, в котором нашло своё воплощение и
такое значимое для всей романтической эстетики понятие, как «Gesamtkunstwerk».
Целью нашей работы является раскрытие данного понятия на примере произведений
«Себастиян Бах» и «Opere del cavaliere Giambattista Piranesi» В. Ф. Одоевского и
выявление некоторых параллелей с творчеством Э. Т. А. Гофмана.
«Gesamtkunstwerk» – это органичное соединение разных искусств или видов искусств
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
18 Татьяна Павловна Савченкова, Полина Андреевна Обметкина
18
в художественное целое, которое эстетически организует материальную и духовную
среду бытия человека. В эстетике немецких романтиков Фридриха Шлегеля (1772–1829)
и Фридриха Вильгельма Йозефа Шеллинга (1775–1854) это понятие занимает особое
место. В рамках произведения, построенного на синтезе искусств, «Gesamtkunstwerk»
осуществляется на нескольких уровнях: на уровне «я» (синтез эмпирики и разума,
божественного начала и творческого потенциала самого индивида); на уровне времен
(синтез античной и современной культуры); и народов (синтез Греции и Индии); на уровне
жанров (смешение различных жанров в рамках одного из литературных жанров – романа);
на уровне различных искусств (музыки, живописи, литературы, архитектуры). Шеллинг и
Шлегель предлагали конкретные жанры, в которых можно было бы создать такое
синтетическое произведение: драма античного мира или современная опера (Шеллинг),
роман (Шлегель).
У романтиков особое место в синтезе искусств занимала музыка, так как именно этот
вид искусства способствовал наиболее полному выражению самых потаённых движений
души, а музыкальные образы – нематериальные и незримые, могли в какие-то моменты
творческого напряжения приобретать визуальность и порождать то особое чувство сладостной
тоски по беспредельному, которое выражается у немцев фактически непереводимым на
русский язык понятием Sehnsucht. В «Крейслериане» Гофмана сказано о Бетховене: «Музыка
Бетховена движет рычагами страха, трепета, ужаса, скорби и пробуждает именно то
бесконечное томление, в котором заключается сущность романтизма» [2, с. 59]. Одоевский
в своей повести «Последний квартет Бетховена» тоже пишет об этом музыканте как о чисто
романтическом гении, но в представленном там философском диалоге возникает иной взгляд
на Бетховена, отличный от представлений Гофмана: «Ничья музыка не производит на меня
такого впечатления; кажется, она касается всех изгибов души… Сквозь её чудную гармонию
слышится какой-то нестройный вопль» [6, с. 85].
В «Русских ночах» дана несколько иная, нежели в музыкальных новеллах Гофмана,
трактовка духовного облика и музыки великого композитора. Для Одоевского музыка
Бетховена – это гармония, трогающая все струны души человека, но скрывающая в
своих глубинах «надрыв». Гофман же говорит, прежде всего, об «открытом» трагизме
произведений Бетховена, о том, что его музыка вызывает беспокойство и тоску по
безусловному. Образы музыкантов и художественные приёмы воссоздания музыки в
романтической прозе Одоевского и Гофмана – одна из интересных и важных тем для
современных литературоведов и историков музыкального искусства. Но наша работа
посвящена другому аспекту, пожалуй, менее изученному, – значению архитектуры в
романтическом синтезе искусств.
Архитектура для романтиков – это застывшая музыка, музыка в пластике, музыка в
пространстве. Именно так понимали архитектуру Шеллинг, Шлегель, Гёррес. Подобный
взгляд мог появиться только в новую художественную эпоху, когда появилось иное
понимание музыки. В предыдущие эпохи музыка, считалась искусством временным
(звук безвозвратно уносится временем!) и противопоставлялась пространственным,
«вечным» искусствам. Романтики увидели в ней «целостность, здание смысла,
архитектонику целого» [3, с. 706].
Тезисы о музыке как архитектуре и архитектуре как застывшей музыке выражали
идею целокупности искусства. А. В. Шлегель и Каролина Шлегель в диалоге «Картины»
высказывались следующим образом: «…следовало бы сближать искусства друг с другом
и искать переходов от одного к другому. Статуи ожили бы и, быть может, стали бы картинами
<…>, картины стали бы стихотворениями, стихотворения – людьми и кто знает,
торжественная церковная музыка – не вознеслась ли бы она внезапно к небесам подобно
храму?» [3, с. 706].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О РОЛИ АРХИТЕКТУРЫ В РОМАНТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ «GESAMTKUNSTWERK» ... 19
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
Размышления о взаимном тяготении искусств и музыки, как «льющейся» архитектуре,
мы находим у Гофмана в его заметках «Крайне бессвязные мысли» из «Крейслерианы».
Герой, близкий к автору, говорит: «Я вижу в восьмиголосных мотетах Баха смелое,
чудесное, романтическое зодчество собора со всеми фантастическими украшениями,
искусно соединенными в одно целое, которое горделиво и великолепно возносится к
небу, а в благочестивых песнопениях Беневоли и Перти – чистые и грандиозные формы
храма Святого Петра, где даже громадным массам придана соразмерность, и душа
возвышается, преисполняясь священным трепетом» [2, с. 66]. Следует отметить, что
Гофман был своеобразным мастером «бумажной архитектуры». В его художественном
наследии немало графических листов с изображением зданий, замков, которые будут
воплощены в декорациях театральных постановок.
По-видимому, Одоевский не прошёл мимо подобных рассуждений Гофмана. Это,
на наш взгляд, подтверждается двумя повестями из цикла «Русские ночи»: «Себастиян
Бах» и «Opere del cavaliere Giambattista Piranesi». Роман «Русские ночи» – самое
значительное произведение Одоевского, вобравшее в себя многие его замыслы,
синтезировавшее его воззрения на жизнь, выразившее в цельном и концентрированном
виде его любимые философские идеи. Это итоговое произведение в точном смысле этого
слова. Роман вышел в свет в 1844 году. В 1820-е годы Одоевский задумал роман под
названием «Дом сумасшедших», генетически связанный с романом «Русские ночи». В
«Доме сумасшедших» Одоевский хотел собрать вместе героев, кажущихся безумцами
среди ординарной и пошлой толпы, но на самом деле являющихся «избранниками духа».
Себастьян Бах и Джованни Пиранези являются теми самыми «избранниками духа».
Новеллы о них отличаются высокими литературными достоинствами. Когда Одоевский
говорит о Бахе, своем любимом музыканте, в самом тоне его повествования чувствуется
благоговение. Язык рассказа о Бахе сродни баховской музыке: высоко-старинный, чистый,
спокойно-величественный.
В повести «Себастиян Бах» представлено рождение музыканта: «Он (брат) написал
на нотном листочке прелюдию и заставил Себастияна играть ее по нескольку часов в
день, не показывая ему никакой другой музыки; а по истечении двух лет перевернул
нотный листок вверх ногами и заставил Себастияна в этом новом виде разыгрывать ту
же прелюдию, и также в продолжение двух лет…» [6, с. 106]; «Себастиян был в отчаянии;
и днем и ночью недоконченные фразы запрещенной музыки звенели в ушах его; их
докончить, разгадать смысл их гармонических соединений – сделалось в нем страстию,
болезнию. Однажды ночью, мучимый бессонницею, юный Себастиян напевал потихоньку,
стараясь подражать звукам глухого клавихорда, некоторые фразы заветной книги,
оставшиеся у него в памяти, но многого он не понимал и многого не помнил» [6, с. 107];
«…луна светит, листы перевертываются, пальцы стучат по деревянной доске… Вдруг у
Себастияна рождается мысль сделать это наслаждение еще более сподручным: он
достает листы нотной бумаги и, пользуясь слабым светом луны, принимается списывать
заветную книгу; ничто его не останавливает, – не рябит в молодых глазах, сон не клонит
молодой головы, лишь сердце его бьется и душа рвется за звуками...» [6, с. 108].
Это особое состояние, которое испытывает герой Одоевского и описанию которого
посвящена значительная часть повести, можно назвать мучительным удовольствием.
Герой Одоевского идёт по пути самопознания. По убеждению автора, эта сложная
тернистая дорога, путь душевных и духовных поисков. Себастьяну Баху предстоит
пережить и осознать своё второе рождение, рождение музыканта.
Одним из центральных эпизодов этой повести является эпизод ночного «откровения»
героя, который позволяет увидеть с наибольшей наглядностью представление Одоевского
о «Gesamtkunstwerk»: «По узкой лестнице, едва приставленной к верхнему этажу органа,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
20 Татьяна Павловна Савченкова, Полина Андреевна Обметкина
20
он пробрался в его внутренность. С изумлением смотрел он на все его окружавшее:
здесь огромные четвероугольные трубы, как будто остатки от древнего греческого здания,
тянулись стеною одна над другой, а вокруг их ряды готических башен возвышали свои
остроконечные металлические колонны; с любопытством рассматривал он
воздухопроводы, которые, как жилы огромного организма, соединяли трубы с несметными
клапанами клавишей, чудно устроенную машину, не издающую никакого особенного
звука, но громкое сотрясение воздуха, соединяющееся со всеми звуками, которому
никакой инструмент подражать не может... Вдруг он смотрит: четвероугольные столбы
подымаются с мест своих, соединяются с готическими колоннами, становятся ряд за
рядом, еще... еще – и взорам Себастияна явилось бесконечное, дивное здание, которого
наяву описать не может бедный язык человеческий. Здесь таинство зодчества
соединялось с таинствами гармонии; над обширным, убегающим во все стороны от
взора помостом полные созвучия пересекались в образе легких сводов и опирались на
бесчисленные ритмические колонны; от тысячи курильниц восходил благоухающий дым
и всю внутренность храма наполнял радужным сиянием...» [6, с. 112].
В этом эпизоде отчётливо видно, что именно орган в «Русских ночах» воплощает
романтическую идею Одоевского о синтезе всех стихий мира. Орган – это единственный
музыкальный инструмент, разрешенный в западных христианских храмах. В отличие от
голоса, орган, по Одоевскому, свободен от «страстей человеческих». Поэтому органная
игра Баха душу слушателей «воззывает к жизни и любви» [6, с. 125]. Этот музыкальный
инструмент рождает божественное вдохновение у героя, когда он «позабыл все его
окружающее; все нервы его, казалось, наполнились этим воздушным звуком» [6, с. 125].
В соответствии с романтической традицией, орган в романе «Русские ночи»
сравнивается с удивительным архитектурным сооружением, в котором античное зодчество
самым непостижимым образом начинает сочетаться с готикой средневековых соборов,
а сам герой становится его частью и одновременно музыкальным инструментом,
чувствует, что «сделался церковным органом, возведённым на степень человека»
[6, с. 125].
Образ гофмановского композитора Крейслера с «его неизъяснимым трепетом»,
вызванным первыми звуками музыки, этого «праязыка природы» [2, с. 66], с его
«странной» на взгляд обывателей способностью находить соответствия между далеко
отстоящими друг от друга предметами и явлениями, безусловно, присутствует в подтексте
«Себастияна Баха» Одоевского.
Не менее интересной для понимания характера эстетики Одоевского является и его
вторая повесть из «Русских ночей» – «Opere del cavaliere Giambattista Piranesi». На наш
взгляд, название новеллы на итальянском языке неслучайно, так как указывает на связь
с идеей «Gesamtkunstwerk». Ведь именно Италия в представлении романтиков –
прародина всех искусств, существующих там в удивительной гармонии друг с другом и
природой страны. Кроме того, главный герой повести – известный итальянский художник
Д. Пиранези, не мог не заинтересовать русского романтика причудливым
психологическим складом своей личности.
Джованни Баттиста Пиранези (1720–1778) – человек разносторонний и неординарный,
ошеломлявший современников необычными архитектурными фантазиями, явно не
«вписывался» в эпоху Просвещения: «Любовь к преувеличению и крайностям, драматизм
таланта и беспокойный нрав делали его естественным романтиком. В классическом мире
его не столько привлекало величие созидания, сколько величие разрушения» [4, с. 273].
Пиранези сочетал в себе редкую эрудицию, широту интересов и поразительную
продуктивность. Его творчество отличалось неизменной смелостью и новаторством. Он
сделал большое количество рисунков и чертежей, но возвёл мало зданий.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О РОЛИ АРХИТЕКТУРЫ В РОМАНТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ «GESAMTKUNSTWERK» ...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
В новелле Одоевского речь идёт о встрече рассказчика с необычным человеком.
Герой произведения, русский путешественник, находит в антикварной книжной лавке в
Неаполе несколько огромных фолиантов с офортами Пиранези. Более всего удивляет
его «один том, почти с начала до конца наполненный изображениями темниц разного
рода: бесконечные своды, бездонные пещеры, замки, цепи, поросшие травою стены –
и, для украшения, всевозможные казни и пытки, которые когда-либо изобретало
преступное воображение человека. Холод пробежал по моим жилам, и я невольно закрыл
книгу» [6, с. 30].
В этой же лавке рассказчик замечает «старого чудака, который всегда в одинаковом
костюме с важностью прохаживался по Неаполю и при каждой встрече, особенно с
дамами, с улыбкою приподнимал свою изношенную шляпу корабликом. Давно уже видал
я этого оригинала и весьма рад был случаю свести с ним знакомство» [6, с. 30].
Выясняется, что этот оригинал не кто иной, как Пиранези или сумасшедший,
возомнивший себя таковым. Он признаётся, что все его архитектурные проекты остались
на бумаге. Не нашлось ни одного желающего, чтобы воплотить их в реальности. Да и
вряд ли это было возможно, настолько необычными и грандиозными они являлись. Но
настоящая трагедия художника началась с момента, когда все его нереализованные
замыслы превратились в настоящих демонов и стали мучить своего творца: «Духи, мной
порожденные, преследуют меня: там огромный свод обхватывает меня в свои объятия,
здесь башни гонятся за мною, шагая верстами; здесь окно дребезжит передо мною
своими огромными рамами» [6, с. 32].
В повести Одоевского показан художник, устремлённый за грань Вселенной, к
безмерности, в бесконечность. Но между гениальностью и безумием этого странного
человека уже нельзя провести чёткого водораздела.
Фабульные события в новелле «Opere del cavaliere Giambattista Piranesi» Одоевского
и повести Гофмана «Кавалер Глюк» явно перекликаются: в этих произведениях
рассказчики повествуют о своих встречах со странными незнакомцами. У Гофмана: «Я
поднимаю голову и только тут вижу, что за моим столиком сидит незнакомый человек и
пристально смотрит на меня; и я, раз взглянув, уже не могу отвести от него глаз» [2,
с. 193]; у Одоевского: «Давно уже видал я этого оригинала и весьма рад был случаю
свести с ним знакомство» [6, с. 30].
Но при всём сходстве этих произведений, они концептуально различны. В своем
персонаже Одоевский хотел выразить то творческое состояние художника, когда образ
приобретает власть над своим создателем, становится его «тираном», «мучителем».
Подобное состояние испытывал и сам писатель, отсюда и столь убедительные описания
«оживающих» офортов Пиранези с нагромождением домов, замков, сводов, колонн, с
чёрными провалами колодцев, путаницей лестниц, канатов, рычагов.
Гофман же стремится выразить трагедию непонятого художника. «Я выдал священное
непосвященным…», – говорит кавалер Глюк [2, с. 76]. Его появление среди белого дня
в Берлине на Унтер-дер-Линден, где обыватели ведут пустые разговоры и слушают плохой
оркестр, состоящий из «расстроенной арфы, чахоточной флейты и астматического фагота»,
уже само по себе фантасмагорично.
По верному наблюдению А. Б. Ботниковой, «русский писатель использует
гофмановскую тему не в целях подражания, а для выражения собственных идей в духе
философского универсализма» [1, с. 88]. Действительно, в рассмотренных нами
произведениях Одоевского, мы видим идеи немецкого романтика, в частности идею
«Gesamtkunstwerk», но к её решению он подходит совершенно оригинально. «Опыт
Гофмана служит ему отправной точкой, отталкиваясь от которой он создаёт собственную
эстетическую систему» [1, с. 88].
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
22 Татьяна Павловна Савченкова, Полина Андреевна Обметкина
22
Литература
1. Ботникова, А. Б. Э. Т. А. Гофман и русская литература (первая половина XIX века).
К проблеме русско-немецких литературных связей [Текст] / А. Б. Ботникова. – Воронеж :
Изд-во Воронежск. ун-та, 1977. – 206 с.
2. Гофман, Э. Т. А., Собрание сочинений [Текст]: в 6 т. Т. 1 / Э. Т. А. Гофман. – М. :
Худож. лит-ра, 1991. – 494 с.
3. Михайлов, А. В. Комментарий [Текст] // Эстетика немецких романтиков. – М., 1987.
– 736 с.
4. Муратов, П. П. Образы Италии [Текст] / П. П. Муратов. – М. : Республика, 1994. –
592 с.
5. Одоевский, В. Ф. Музыкально-литературное наследие [Текст] / В. Ф. Одоевский.
– М. : Гос. муз. изд-во, 1956. – 724 с.
6. Одоевский, В. Ф. Русские ночи [Текст] / В. Ф. Одоевский. – Л. : Наука, 1975.
– 318 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О РОЛИ АРХИТЕКТУРЫ В РОМАНТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ «GESAMTKUNSTWERK» ...
Ирина Геннадьевна Вьюшкова,
Ишимский государственный
педагогический институт им. П. П. Ершова
Irina Gennadyevna Vyushkova,
Ishim Ershov State Teachers Training Institute
СОН КАК АКТИВНЫЙ ФАКТОР ФОРМИРОВАНИЯ
ОСОБОЙ РЕАЛЬНОСТИ В СТИХОТВОРЕНИИ
Я. П. ПОЛОНСКОГО «ЦАРЬ-ДЕВИЦА»
DREAMING AS AN ACTIVE FACTOR OF FORMING SPECIFIC REALITY
IN THE POEM «TSAR MAIDEN» BY J. P. POLONSKY
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК 82…Полонский.07
23
Аннотация: В статье выявляются специфические особенности реальности, созданной
Я. П. Полонским в стихотворении «Царь-девица» (1876), рассматривается роль сна как
«вставного компонента», значимого для формирования сюжета произведения, а также
прослеживается, каким образом художник наследует и трансформирует предшествующую
фольклорную и литературные традиции создания образа Царь-Девицы.
Summary: The paper identifies the specific features of reality created by J. P. Polonsky
in the poem «Tsar Maiden» (1876), examines the role of dreaming as a «additional component»,
meaningful for forming the plot of the poem, as well as it traces how the artist inherits and
transforms previous folkloric and literary traditions of creating the image of the Tsar Maiden.
Ключевые слова: сон, полусон, мотив, традиция, фольклорная традиция, сюжет,
образ, символ, цвет, символика цвета, семантика.
Key words: dreaming, drowsiness, motive, tradition, folklore tradition, story, image,
symbol, color, color symbolism, semantics.
Филология
«Вставное сновидение» – давний прием, сформировавший прочные литературные
традиции, отчетливо ощутимые в художественной практике Я. П. Полонского. Для того,
чтобы выяснить, в чем Полонский им следует, а в чем их творчески переосмысляет и
трансформирует мы обратились к его поэзии, установив, что из 178 текстов (входящих в
«Полное собрание стихотворений» в 5 томах) в 28-ми мотив сна использован как основа
сюжета всего произведения, определяющая его структуру и идейно-художественные
смыслы. В подобных случаях сон становится активным фактором формирования особой
реальности в масштабах отдельного произведения. Продемонстрируем данное
утверждение на основе анализа одного из лучших произведений Я. П. Полонского «Царьдевица» (1876), поэтика которого соотносима с традициями любовной лирики в ее
элегически-романтическом развороте. В стихотворении присутствует повествовательноновеллистическое начало, его можно прочитать как воспоминание лирического героя о
годах отрочества. Именно в таком возрасте человек особенно восприимчив к различным
воздействиям (визуальным, вербальным и т. д.), так как обострены все его чувства;
подвластен любви, в том числе – придуманной:
В дни ребячества я помню
Чудный отроческий бред:
Полюбил я царь-девицу,
Что на свете краше нет
[4, с. 181].
Состояние давно минувших лет поэт характеризует как «чудный отроческий бред»,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
24
24
Ирина Геннадьевна Вьюшкова
«полусон». Именно «полусон» сигнализирует о выходе за пределы воспоминания: там
функционируют законы другой реальности, в которой оказывается возможным увидеть и
полюбить Царь-девицу.
В фольклорной традиции Царь-девица – «коноводка, затейница… героиня сказок»[3];
также – героический персонаж, эпическая богатырша, образ которой восходит к
архаическим представлениям о хозяйке подземного мира. Царь-девица, по сути, женавоительница, выполняющая мужские функции: она правит государством, сражается на
войне, ездит на охоту, не подчиняется мужу и т. п.
Позже этот образ активно использовался и в литературе. Г. Р. Державин в романсе
«Царь-девица» (1812), включенном в неопубликованную при жизни 3-ю часть
«Рассуждения о лирической поэзии», предложил ироническую трактовку образа царевны,
в котором узнается фольклорная воительница. Он сохраняет в образе Царь-девицы такие
черты, присущие фольклорному образу, как ее красоту, выполнение мужских функций:
любовь к охоте, правление государством, но при этом с иронией показывая, как судьбы
страны решаются ею в спальне, в окружении нянек и мамок [1].
Другой вариант – образ царевны Лебеди, являющийся одним из центральных и в
пушкинской «Сказке о Царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе
Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди» (1831) [6], который необходим
Пушкину при раскрытии темы идеального, счастливого морского государства, которым
правит князь Гвидон. Пушкин лишает свою Царевну-Лебедь воинственности, зато делает
ее волшебницей, исполняющей желания Гвидона трижды: превращая его в комара, в
муху, в шмеля.
Образ Царь-девицы встречаем и в сказке П. П. Ершова «Конек-Горбунок» (1833)
[2], где автор, вводя образ Царь-девицы для развенчания безвольного, злого царя,
воскрешает мифологическую основу образа, восходящего к лунарно-солярной
мифологии. Царь-девица живет в сказочном золотом дворце, в описании которого
отразились языческие представления о дворце бога – Ярилы. Но при этом сказочный
мир в сказке Ершова слит с крестьянской повседневностью; и дочь Месяца Месяцовича
Царь-девица представляется Ивану просто некрасивой женщиной.
Таким образом, и Державин, и Пушкин, и Ершов использовали фольклорный образ
Царь-девицы в разных целях. Сохранив основные черты образа, сложившиеся в
фольклоре, каждый из писателей добавил к нему новые черты в соответствии с замыслом
своего произведения.
Полонский, вводя образ Царь-девицы и учитывая богатый материал, накопленный
художественной словесностью, строит ее портрет как конспективное перечисление
«типовых» черт образа:
Полюбил я царь-девицу.
Что на свете краше нет.
На челе сияло солнце,
Месяц прятался в косе,
По косицам рдели звезды
[4, с. 181].
К этим устойчивым мифопоэтическим деталям неожиданно добавляется новая,
беспрецедентная для русской поэзии черта: «Бог сиял в ее красе…». Отметим, что образ
Царь-девицы, с его многослойной семантикой, подан в сюжете стихотворения Полонского
как порождение фантазии героя-отрока. Царь-девица, явившаяся лирическому герою в
состоянии «чудного бреда», полусна – это детское восприятие, навеянное, как можно
понять, этим фольклорно-литературным образом. Этому же подростковому сознанию
принадлежит неожиданная контаминация сказки с религиозной мотивикой. Образ Царь-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОН КАК АКТИВНЫЙ ФАКТОР ФОРМИРОВАНИЯ ОСОБОЙ РЕАЛЬНОСТИ... 25
Филология
∗ В других статьях Полонский писал о связи поэзии с красотой и истиной.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
девицы поддержан еще рядом традиционно-фольклорных образов, наделенных
символическим смыслом в тексте Полонского: образом терема и золотых ключей.
Художник наметил пути их символизации: образ терема задает некую вертикаль, так как
терем – третий (или более высокий) этаж хором, расположенный над горницей и подклетом.
Терем – замкнутое пространство, ограничивающее свободу Царь-девицы и доступ к ней
посторонним (мотив недоступности, недосягаемости). Намечается разделение мира Царьдевицы и мира лирического героя: мира горнего и дольнего. Важна здесь и традиционная
символика цвета: «И ключами золотыми / Замыкалась в терему». Золотой – божественный.
Возникает смысловая перекличка с предыдущей строфой: «Бог сиял в ее красе…», то
есть Красота, по Полонскому, имеет духовное происхождение, она абсолютна и вечна.
Девица покидает терем только ночью (пространство расширяется). Обращаясь к ночному
времени суток, Полонский поддерживает атмосферу загадочности, выдерживая ее до
последних строк. Загадочность создается отсутствием ясности в вопросах: почему девица
«ключами золотыми замыкалась в терему», почему «только ночью выходила шелестить
в тени берез», почему она «то ключи свои роняла, то роняла капли слез» и т. п. Это –
логика сна, видения, грезы. И сам образ символизирован в воображении героя, овеян
тайной, недосказанностью.
Итак, мир Царь-девицы – это мир сказки, а мир лирического героя – это реальный
мир (мир «отроческого бреда», «полусна», мира на грани «сна и яви»). Но в том-то и
дело, что в лирическом сюжете граница между ними оказывается проницаемой. Царьдевица сначала наблюдает за героем:
Из-за рощи яркий, влажный
Глаз ее следил за мной
[4, с. 181].
Потом она приближается к нему, сохраняя свою сказочную природу. О ее приближении
свидетельствуют события внешнего мира: «зарумянилась (в окне)», «всколыхнулась
(занавеска)», «вспыхнул роз махровый куст». Вновь окно, занавеска – это бытовые детали,
функция которых – ограничить пространство, разделить два мира. Роза в этом контексте
уже не просто цветок, а символ зарождающейся любви. Кульминационной точкой в
стихотворении является «поцелуй душистых уст» ускользнувшей гостьи. Герой так и
остается в неведении, было ли с ним произошедшее наяву, или Царь-девица – это
видение, сон. Хотя физическое ощущение поцелуя, как печати, прижженной ко лбу,
сохранилось у него на всю жизнь. Неспособность изменить идеалу, вечное служение и
ожидание второго поцелуя, встречи уже в тереме – вот удел лирического героя у
Полонского (в отличие от Пушкина и Ершова, в сказках которых наблюдаем счастливый
финал: свадьбу героев). Традиционно-сказочный сюжет лиризован, элегезирован – и
приближен к символическому.
Красота, как известно, – это одна из важных философских категорий в романтической
эстетике. Полонский как поздний романтик имел свое понимание Красоты, представленное
в неопубликованной статье «О новой красоте», в которой существование материи
связывается с феноменом Бога (Духа) [5]∗ . В стихотворном сюжете «Царь-девицы», в
отличие от всех своих литературных предшественников, Полонский в понимание Красоты
вкладывает понятие божественного. Лирический герой оказался избранным для того,
чтобы ему через любовь открылась Красота. Она приоткрылась ему на один лишь миг,
но этот миг оставил след на всю жизнь лирического героя, превратившуюся в ожидание
новой встречи, в ожидание второго поцелуя и т. п.
В дальнейшем эстетика романтиков будет освоена, переосмыслена символистами,
для которых представление Полонского о Красоте имело немаловажное значение.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
26
26
Ирина Геннадьевна Вьюшкова
В. С. Соловьев в своем очерке о поэзии Полонского [7] подчеркнул, что на протяжении
всей деятельности Полонский сохранил веру «вечно-юной Царь-девице», благодаря этой
вере он и сам сохранил юность сердца, как в ранний, так и поздний периоды творчества:
«Все истинные поэты так или иначе знали и чувствовали “женственную тень”, но немногие
ясно говорят о ней; из наших яснее всех – Полонский» [5, стлб. 369].
Таким образом, в стихотворении «Царь-девица» использованная поэтом типовая
для романтической поэтики ситуация двоемирия получает индивидуальнопсихологическую разработку. Идеальный мир мотивирован, объяснен; его порождает
подростковое сознание героя, находящегося в преддверии взрослой жизни и мечтающего
о любви. Мир этот строится из «материала», присутствующего в его сознании: фольклорнолитературной сказочности. Этот мир идеален изначально, он заимствован из его
читательского опыта «готовым» – но получает развитие, «прорастая» в сферу чувств
героя. Мотив сна-грезы в этом сюжете, как и в других стихотворениях, гармонизирует
поэтическую картину мира, придавая ей идеальный, мечтаемый характер. Противоречия
жизни для героя не снимаются, что подчеркнуто его рефлексией различения «яви» и
«сна»; – притом, что граница между ними размыта, проблематизирована.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Литература
1. Державин, Г. Р. Стихотворения [Текст] / Г.Р. Державин; сост. и вст. ст. М. Латышева.
– М., 2002. – 384 с. – (Народная поэтическая библиотека).
2. Ершов, П. П. Конек-Горбунок. Стихотворения [Текст] / П. П. Ершов; вст. ст.
И. П. Лупановой; сост., подгот. текста и примеч. Д. М. Климовой. – Л., 1976. – 336 с.
– (Большая серия, 2-е изд.).
3. Михельсон, М. И. Русская мысль и речь: Свое и чужое: Опыт русской фразеологии:
Сборник образных слов и иносказаний : в 2 т. Т. 1 [Текст] / М. И. Михельсон. – СПб., 1903
[1904]. – 779 с.; Т. 2. – СПб, 1903 [1904]. – 250 с.
4. Полонский, Я. П. Лирика. Проза [Текст] / Я П. Полонский; сост., вст. ст. и ком.
В. Г. Фридлянд. – М., 1984. – 607 с.
5. Полонский, Я. П. О новой красоте // ИРЛИ, ф. № 241, № 124. – л. 1–6.
6. Пушкин, А. С. Сочинения : в 3 т. Т. 1. Стихотворения; Сказки; Руслан и Людмила:
Поэма [Текст] / А. С. Пушкин. – М., 1985. – 735 с.
7. Соловьев, В. С. Поэзия Я. П. Полонского. Полное собрание стихотворений
Я. П. Полонского в пяти томах. Изд. А. Ф. Маркса. СПб. 1896 [Текст] // Ежемесячные
литературные приложения к журналу «Нива». – СПб, 1896. – № 1–4 (январь, февраль,
март и апрель). – Стлб. 367–380.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОН КАК АКТИВНЫЙ ФАКТОР ФОРМИРОВАНИЯ ОСОБОЙ РЕАЛЬНОСТИ... 27
Полина Владимировна Маркина,
Алтайский краевой институт повышения
квалификации работников образования
Polina Vladimirovna Markina,
Altai Territory Institute of
Raising Level of Skills in the Field of Education
ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА НЕОМИФОЛОГИИ
И. Э. БАБЕЛЯ
PSYCOLOGICAL PARADIGM OF NEO-MYTHOLOGY OF I.E. BABEL
Аннотация: В статье рассматривается художественная проза И. Э. Бабеля как
единый неомифологический текст, который моделируется в структурном единстве
психологических переживаний автора. Писатель переосмысливает известный сюжет
изгнания из рая, соединяя его с образом вечного странника и автобиографическими
мотивами.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК: 801.73
Summary: I. E. Babel’s artistic prose as the unified neo-mythological text which is
modeled in structural unity of psychological experiences of the author is considered in the
article. The writer recasts a well-known plot of exile from paradise, connects it with the image
of an eternal wanderer and autobiographical motives.
Ключевые слова: И. Э. Бабель, русская литература 1920–1930 годов,
неомифологический текст.
Key words: I. E. Babel, Russian literature (1920–1930), new-mythological text.
Филология
Национальные и религиозные переживания совпали для И. Э. Бабеля с осмыслением
революционной эпохи. Обладая жгучим любопытством к жизни в любом виде, писатель
отчаянно ищет самого «центра» переделки мира (работа в ЧК и др.). Прекрасная идея о
новом государстве утверждается через смерть, кровь и слезы.
В «Одесских рассказах» писатель создает миф о золотом веке. Родной город
оказывается безвозвратно утраченным парадизом. В противопоставленном одесскому
конармейском цикле человек пытается проникнуть в замкнутое пространство «рая»,
подразумевающего особое психологическое состояние. И. Э. Бабель трансформирует
библейский сюжет изгнания первого человека. Знание до вкушения плода более высокого
и качественно иного уровня, чем после. Вернуться к нему нельзя. Конармейцы в отличие
от Лютова лишены рефлексии.
Мужские персонажи действуют по общему поведенческому закону, к которому
пытается приобщиться и герой, идущий дорогой «кривой ленинской прямой». Однако
истина по-разному дается казакам и Лютову: первые владеют ею на бессознательном
уровне, второй же идет к ней через слово, найденное в газете.
Заявленное расхождение миров обнаруживается и в организации пространства. Знаки
запретного становятся константными в текстах писателя. Именно поэтому в поэтике
И. Э. Бабеля прекрасное место часто замкнуто, огорожено забором. Например,
бесподобный мир Бендерских в этом плане идентичен торжественному месту в саду
посреди города, в цветнике, где устраивают могилу Трунову.
В одесском цикле пространство двора-дома, запертое винное заведение Любки Казак
соотносится в своей недоступности с кладбищем «Конца богадельни»: «Воющие волны
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
28
28
Полина Владимировна Маркина
бились о запертые кладбищенские ворота… Родственники, привезшие покойников на
тачках, требовали, чтобы их впустили. Нищие колотили костылями об решетки» [1, т. 1,
с. 136]. А в «Конармии» попадание в заветное и запретное для автопсихологического
героя пространство мыслится как посещение загробного мира [7].
В до конца не сформированном цикле о становлении «автобиографического» героя
И. Э. Бабель сопоставляет два пространства настоящего и мнимого парадиза. В
«Подвале» ребенок с помощью тетки Бобки пытается смоделировать для живущего в
раю одноклассника Боргмана свое место счастья, но попытки героя оканчиваются
неудачей.
В новелле «Мой первый гусь» из цикла «Конармия» Лютов стремится попасть в
огороженный забором двор, но один из казаков выбрасывает его сундучок за ворота [1,
т. 2, с. 76]. За своего принимают его казаки только после ритуального убийства гуся. Так,
нахождение в пространстве связано не столько с физическим пребыванием в нем, сколько
с психологической идентичностью хозяевам места.
В одесском цикле была обратная ситуация. В рассказе «Закат» Мендель Погром,
старший из Криков, хочет покинуть свой двор, но дети не открывают ворота и не отпускают
его. Конфликт поколений решается в отсутствии у проигравшей стороны возможности
движения и выбора.
И. Э. Бабель рисует сферу антипрекрасного. Новый мир обманчиво очаровывает
человека, скрывая страхи и уродства, видимые при ближайшем рассмотрении. В
синтетическом единстве сливаются два противоположных пространства: рай и место,
где человек уже познал грехопадение. Здесь для рассказчика изначально не может
быть достигнуто ни гармонии, ни безмятежного счастья и блаженства, ни спокойствия.
Все остальные ощущают пространство мира совсем иначе. Именно такой несовершенный
мир парадоксально понимается как лучшее место. Герой боится быть изгнанным из рая.
Мотив изгнания определяется в творчестве писателя не только и не столько
революцией, сколько комплексом психологических переживаний. Парадоксальность
бытия, сформированная в детстве, отмечена в «Автобиографии»: «Дома жилось трудно…»
[1, т. 1, с. 35]. Внешние особенности мира предопределяют изгнание. Есть в тексте и
внутренняя логика этого мотива. Все мужчины в роду доверчивы к людям и скоры на
необдуманные поступки [1, т. 1, с. 154]. От много скитавшегося деда рассказчику
передается жажда к знанию и жизни [1, т. 1, с. 181]. В «Детстве. У бабушки» ребенок,
находящийся под наблюдением, имеет все, и от этой избыточности, искусственности
мира он и хочет оторваться: «Все мне было необыкновенно… от всего хотелось бежать
и навсегда хотелось остаться» [1, т. 1, с. 178]. Семья во многом определила стремление
к поиску лучшего места и невозможность пребывания в нем.
И. Э. Бабель строит индивидуальный миф, опираясь на легко узнаваемые сюжеты.
Образ Агасфера, наказанного и возвеличенного бесконечным скитанием, неоднократно
привлекал внимание писателей. Даже такие велики творцы, как Гете («Der ewige Jude») и
В. А. Жуковский («Странствующий жид») оставили свои произведения незаконченными.
Неудачным было обращение к этой теме классиков (Андерсен). Интерес к образу вновь
вспыхивает в молодой советской литературе.
В романе И. А. Ильфа и Е. П. Петрова «Золотой телёнок» господин Гейнрих излагает
теорию о том, что новый мир это лишь повторение старого. В московском раю встречаются
марксисты Адам и Ева. Девушка, бездумно срывая ветку дерева, втягивает своего
кавалера в историю с составлением протокола, что позволяет молодым людям полюбить
друг друга и родить двух сыновей Каина и Авеля. Финал предсказуем: «…через
известный срок Каин убьет Авеля, Авраам родит Исаака, Исаак родит Иакова, и вообще
вся библейская история начнется сначала, и никакой марксизм этому помешать не
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА НЕОМИФОЛОГИИ И. Э. БАБЕЛЯ
Филология
∗ В новелле «Гюи де Мопассан» герой также оказывается в Петербурге, но место жительство уже
меняется. В «Начале» встреча с А. М. Горьким помогает герою, оставившему «за собой Черную Речку»
[1, т. 1, с. 40], преодолеть пушкинский сюжет.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
сможет» [4, с. 536]. Опровергая эти стройные построения, великий комбинатор доказывает,
что старый мир ушел в небытие и никогда не возвратится, заканчивая историю вечного
жида, пойманного и убитого петлюровцами.
И. Э. Бабель столкновением двух миров хочет избавить от изгнания известного
скитальца, который должен слиться с новым дивным райским миром. Писатель
воспроизводит сюжет странничества, соединяя его с изгнанием. Герой стремится узнать
мир, пребывание в котором ему запрещено: «В Петербурге мне пришлось ужасно худо,
у меня не было правожительства, я избегал полиции и квартировал в погребе на
Пушкинской улице у одного растерзанного, пьяного официанта» [1, т. 1, с. 35]. Топос
Петербурга моделируется в оппозиции к солнечной Одессе, где героем исхожена улица
с тем же названием [1, т. 1, с. 50]∗ . В «Дороге» вечный жид пробирается в новый мир и
пытается остаться там. И. Э. Бабель по-своему заканчивает историю вечного скитальца.
Писатель пытается удерживать связь с историей о Моисее и земле обетованной. В
«Дороге» фельдшер засвидетельствует, что евреи начали новый исход. Огненный столб,
указывающий дорогу Моисею, в текстах И. Э. Бабеля реализован в образе солнечного
луча-прожектора. Пророк, призванный учить и вести свой народ, так и не достигнет земли
обетованной. Рассказчик И. Э. Бабеля проникает в прекрасное место через размежевание
с собственной нацией («Дорога»).
Писатель конструирует систему образов и мотивов, обратных изгнанию из рая. Такая
художественная парадигма должна разрешить обретение рая. Для поэтики И. Э. Бабеля
характерно удвоение: повторение фраз, сюжетов и почти всего рассказа целиком.
Возникает даже вопрос о самостоятельности одного из текстов в такой паре: «Справка»
– «Мой первый гонорар» [3]. В других новеллах, вступающих в те же отношения, автор
еще и «переназывает» своих персонажей, будто проверяя верность выбранного имени:
«Вечер у императрицы» – «Дорога», «Эскадронный Трунов» – «Их было девять». В таком
ключе двоеженство Бени Крика мыслится не как неточность, но авторская особенность.
В контексте обозначенного сюжета меняется само искушение. Ситуация «застолья»,
совместного поглощения пищи, некое поедание плода, как и в библейской истории,
призвана изменить представление о мире и о месте героя в нем, но у И. Э. Бабеля через
совместную трапезу герой должен совершить операцию обратную изгнанию. Например,
в новелле «Мой первый гусь» Лютов сливается с казаками. Ситуация поедания плода
напрямую реализована в новелле «Смерть Долгушова». Милостыня от Грищука,
призванная компенсировать потерю первого друга, дается в виде сморщенного яблока:
«Грищук вынул из сиденья сморщенное яблоко… Я принял милостыню от Грищука и
съел его яблоко» [1, т. 2, с. 92]. Традиционный сюжет опровергнут. Грищук, удержавший
от убийства руку Афоньки Биды, дает утешительный приз Лютову. Однако добро и ласка
не способствуют нравственному перерождению героя, сохраняя за ним психологический
комплекс постороннего.
Встает вопрос о том «запретном плоде», который дает иное видение мира. Ситуация
искушения реализована в новелле «Гюи де Мопассан». Чужая жена не была бы столь
привлекательна, если бы любовное приключение не соединилось с литературой. Герой,
притворяясь пьяным, устраивает расправу над самым соблазнительным изо всех богов,
распятых на кресте. Борьба с женским выдвигается в центр новеллы. И в других текстах
Бабеля самочьи признаки женщины, способствующей изгнанию человека, держат
рассказчика настороже.
Данная парадигма мотивов подтверждается литературным диалогом Бабеля в
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
30
30
Полина Владимировна Маркина
«Первой любви» с Тургеневым. Интертекстуальность, явленная уже на уровне заголовков,
свидетельствует о значимости контекста русской литературы. Важность текста
подтверждается и неточным пересказом в «Детстве. У бабушки»: «…я тогда читал “Первую
любовь” Тургенева. Мне все в ней нравилось, ясные слова, описания, разговоры, но в
необыкновенный трепет меня приводила та сцена, когда отец Владимира бьет Зинаиду
хлыстом по щеке. Я слышал свист хлыста, его гибкое кожаное тело остро, больно,
мгновенно впивалось в меня. Меня охватывало неизъяснимое волнение» [1, т. 1, с. 178].
Удар хлыста, его пронзительный свист становятся столь же реальными для рассказчика,
как желтые глаза бабушки, жаркий воздух и темная комната, совпадающая с тесной
комнатой из сна Владимира у И. C. Тургенева. Сливаясь с Зинаидой, получая удар «вместо
девушки», рассказчик И. Э. Бабеля переживает один из решающих моментов
собственной жизни: «…только теперь я понимаю, как это было странно, как много означало
для меня» [1, т. 1, с. 178]∗ . Литература становится тем плодом с древа познания,
непреодолимым искушением, открывающим и разрушающим мир рассказчика.
Интересна в комплексе зеркального изгнания (совмещающего одновременно
переживания изгнанного и возвращение) роль обратного искусителя. Путь в литературу
для начинающего писателя осуществляется через проводника. В «Автобиографии»
писатель осмысляет несколько попыток овладения художественным словом. Начал писать
по-французски, очарованный учителем m-r Вадоном, чужим языком и классиками. В
этих бесцветных опытах автору удавался только диалог. Позднейший литературный успех
станет зеркальным отражением первой неудачи. В блестящих произведениях И. Э. Бабеля
нет привычного диалога, речь не динамична, это лишь монтаж реплик [2, с. 255]. В
«Пробуждении» («Одесские рассказы») есть предваряющий появление учителя из
северной столицы двойник А. М. Горького Ефим Никитич Смолич. Он разворачивает
ребенка к миру («За книгой я проморгал все дела мира сего…» [1, т. 1, с. 182–183]),
видя именно в нем что-то особенное. Новый искуситель предстает теперь помощником,
способствующим покорению прекрасного пространства. Начало движения
автобиографического героя к лучшей жизни обозначено в «Истории моей голубятни»,
где безногий Макаренко меняет привычный мир: «Меня, што ль, бог сыскал… я вам, што
ль, сын человеческий…» [1, т. 1, с. 162]. Вспомним, что этот текст о нервном потрясении
имеет посвящение «М. Горькому». Обратным соблазну предстает страдание.
И. Э. Бабель на своем пути искал не столько помощников, сколько противников.
Тяжелые испытания позволяют прийти ему к литературной удаче. Советский классик
принимает живое участие в судьбе начинающего литератора. В «Начале» А. М. Горький
убеждает рассказчика (его слова «сделались правилом и направлением жизни» [1, т. 1,
с. 38]) в необходимости тернистого пути. Этот факт можно относить к моделируемой
автором мифологии, так как мемуаристы свидетельствуют, что уход в Первую Конную
был скорее неожиданностью, чем закономерностью; И. Э. Бабель исчез не из Петербурга
А. М. Горького, а из Одессы, где работал журналистом.
Фигура известного писателя в осмыслении сюжета изгнания из рая сопрягается
И. Э. Бабелем с ролью змея-искусителя, который маскируя свое дело под помощь,
обрекает человека на страдание. Всесильный, единственный в своем роде старший
товарищ открывает герою «Начала» дорогу в новый мир через литературу. Именно
А. М. Горький замечает И. Э. Бабеля, выделяя его из всех, и благословляет на нелегкий
путь по гвоздям (образ изрезанных серебряными гвоздями ног спасителя появится в
новелле «У святого Валента» [1, т. 2, с. 143]).
∗ Саму же ситуацию удара хлыста автор иронично переосмыслит в «Конармии»: «В замке жила
раньше помешанная девяностолетняя графиня с сыном. Она досаждала сыну за то, что он не дал
наследников угасающему роду, и – мужики рассказывали мне – графиня била сына кучерским кнутом»
[1, т. 2, с. 122].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА НЕОМИФОЛОГИИ И. Э. БАБЕЛЯ
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
А. М. Горький соотнесен с «искусителем» еще и через переосмысление мира, что
выражено не только в изменении мировоззрения, но и новом чувстве тела: «Выйдя оттуда
<из редакции «Летописи»>, я полностью потерял физическое ощущение моего существа»
[1, т. 1, с. 39]. Вспомним, что Адам после вкушения плода был наказан этим ощущением.
И. Э. Бабель создает обратную ситуацию: А. М. Горький помогает рассказчику от изгнания
перейти к райскому состоянию. Так великий классик осмысляется как антипод библейского
змея. Разговор с редактором «Летописи» приводит к «смерти» физического существа, к
торжеству духа, перерождению традиционно осмысленному в дискурсе болезни: «В
тридцатиградусный, синий, обжигающий мороз я бежал в бреду по громадным пышным
коридорам столицы, открытым далекому темному небу…» [1, т. 1, с. 39–40]. Петербург
предстает пространством перехода.
Литература ставится в центр космогонического нового мифа. Помогая молодым
писателям, творец Горький, по Бабелю, устраивает вселенский заговор: «Он страдал,
когда человек, от которого он ждал много, оказывался бесплоден. И счастливый, он
потирал руки и подмигивал миру, небу, земле, когда из искры возгоралось пламя…» [1,
т. 1, с. 42]. Вспомним, что Горький не певец солнца, а лишь глашатай истины, что вся
любовь его к солнцу идет от разума, но не от сердца. Он становится антиподом Гоголя,
приходя к солнцу через понимание, а не через талант.
Классик советской литературы лишь предтеча певца солнца. Согласно обратной
логике Бабеля воспеть солнце – значит сделать его равным удару хлыста по щеке.
Солнце должно перестать вызывать в человеке привычные ощущения, что можно сделать
лишь путем соединения их со страданием. В «Одесских рассказах» предпринята попытка
уровнять положительные и отрицательные эмоции. Но ожидаемого результата нет. В
«Конармии» Бабель оставляет за солнцем функцию сценического прожекторного луча,
выхватывающего центральное событие.
Для И. Э. Бабеля еще до революции новое слово через солярный код [5, 6] мыслилось
в оппозиции к предшествующему развитию русской литературы: «Если вдуматься, то
не окажется ли, что в русской литературе еще не было настоящего радостного, ясного
описания солнца?.. Тургенев воспел росистое утро, покой ночи. У Достоевского можно
почувствовать неровную и серую мостовую, по которой Карамазов идет к трактиру,
таинственный и тяжелый туман Петербурга. Серые дороги и покров тумана придушили
людей, придушивши – забавно и ужасно исковеркали, породили чад и смрад страстей,
заставили метаться в столь обычной человеческой суете. Помните ли вы плодородящее
яркое солнце Гоголя, человека, пришедшего из Украины? Если такие описания есть – то
они эпизод. Но не эпизод – Нос, Шинель, Портрет и Записки Сумасшедшего. Петербург
победил Полтавщину, Акакий Акакиевич скромненько, но с ужасающей властностью
затер Грицко, а отец Матвей кончил дело, начатое Тарасом» [1, т. 1, с. 46]. Здесь Тургенев
слишком далек от жизни. Достоевский парадоксально внимателен к мелочам, что мешает
ему смотреть выше земли и видеть настоящее. Если понимать жизнь человека как день,
то воспетые в текстах Тургенева росистое утро и покой ночи становятся своеобразными
воротами русской литературы и верной идеологии. Достоевский, «овеществивший»
неровную и серую мостовую, дал читателю почувствовать путь, по которому идет человек.
Сложность пути и покровы тумана запутали людей.
Автор, заговоривший в «Конармии» о дефектах не столько зрения, сколько
мировоззрения, еще в 1916 г. под псевдонимом Баб-Эль утверждал антропоцентричность.
Бабель приближается к двойственному осмыслению классика, столь значимого для эпохи.
В «Одессе» гениально озаренный Гоголь стал жертвой Петербурга. Солнце могло бы
опровергнуть негативную логику города на Неве, что сделает революция. Так, Гоголь
отражает начало правильного пути, который с течением времени будет осмыслен
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
32
32
Полина Владимировна Маркина
писателем как одно из главных заблуждений. Бабель, идеологически обосновывая
собственную ценность для литературы, говорит о квинтэссенции главных качеств всех
литературных тенденций. Он готов как Г. де Мопассан, который сделал солнце героем
своего рассказа [1, т. 1, с. 231], содрать кожу морали с художественного слова и через
боль, освежающую восприятие, открыть человеку глаза на солнце. Отправной точкой
становится одесский текст. «Конармия» была путем в большую литературу.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Литература
1. Бабель, И. Э. Собрание сочинений [Текст] : в 4 т. / И. Э. Бабель. – М. : Время,
2006.
2. Берковский, Н. Я. Мир, создаваемый литературой [Текст] / Н. Я. Берковский. – М.
: Сов. писатель, 1989. – 496 с.
3. Жолковский, А. К. Бабель / Babel [Текст] / А. К. Жолковский, М. Б. Ямпольский.
– М. : Carte blanche. 1994. – 444 с.
4. Ильф, И. Двенадцать стульев. Золотой теленок [Текст] / И. Ильф, Е. Петров.
– Барнаул : День, 1992. – 608 с.
5. Маркина, П. В. Творчество Ю. К. Олеши в литературно-эстетическом контексте
1920–1930-х годов (И. Э. Бабель, В. П. Катаев, М. М. Зощенко) [Текст] / П. В. Маркина.
– Барнаул : Изд-во АлтГПА. 2012. – 499 с.
6. Маркина, П. В. Солярный код в «Конармии» И. Э. Бабеля [Текст] // Вестн.
Тихоокеанского гос. ун-та. – 2012. – № 4 (27). – С. 269–274.
7. Щеглов, Ю. К. Мотивы инициации и потустороннего мира в «Конармии» Бабеля
[Текст] // Поэзия и живопись: сб. трудов памяти Н. И. Харджиева. – М. : Языки рус.
культуры, 2000. – С. 769–789.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА НЕОМИФОЛОГИИ И. Э. БАБЕЛЯ
Елена Анатольевна Худенко,
Алтайская государственная педагогическая академия
Yelena Anatolyevna Hudenko
Altai State Teachers Training Academy
ДВОЙНИКИ ИСТИННЫЕ И МНИМЫЕ
В «ПИСЬМАХ К ПИСАТЕЛЮ» М. М. ЗОЩЕНКО
TRUE AND PSEUDO DOUBLES IN «LETTERS TO THE WRITER»
BY M. M. ZOSHCHENKO
Аннотация: Статья посвящена исследованию одного из малоизученных
произведений М. М. Зощенко – «Писем к писателю». Композиционное построение книги
позволяет реконструировать прием удвоения персонажей. За счет него создается система
мнимых двойников автора (лжесоздателей, наивных писателей, графоманов) и истинных
двойников (прежде всего в области высокой литературы). Создающиеся пары (БлокМаяковский, Маяковский-Зощенко, Маяковский-Есенин и др.) реализуют поиски
писателем собственной идентификации в сложной литературной ситуации начала 1930-х
годов и одновременно решают одну из важных жизнетворческих задач – соединяют
литературу с «улицей», «оживляют» ее.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК 82 … Зощенко.07
33
Summary: The article is devoted to one of the hardly known works of M. M. Zoshchenko
– «Letters to the writer». The composition of the book allows to reconstruct the method of
doubling characters. With the help of this a system of author’s pseudo doubles (false creators,
naive writers, graph maniacs) and true doubles (primarily in the area of high literature) is
created. The pairs formed (Block-Mayakovsky, Mayakovsky-Zoshchenko, Mayakovsky-Esenin
and others) implement writer’s own searches of his own identification in a difficult literary
situation at the beginning of the 1930s and simultaneously solve one of the important lifecreating tasks – to connect the literature with the «street», and they «revive» it.
Ключевые слова: двойники, зеркальность, маска, эпистолярный жанр, Маяковский,
Зощенко.
Key words: doubles, reflectivity, mask, epistolary genre, Mayakovsky, Zoshchenko.
Ко времени создания «Писем к писателю» (1929) – этой эпистолярной, но не Зощенко
написанной книги (он выступает, скорее, редактором), речевая «маска» писателя
способствовала тому, что его облик (писательский и человеческий) в простонародном
сознании сливался с созданным им героем. Этот герой – «писатель из низов» – пришел
к Зощенко в какой-то степени от читателей, чьи письма, тщательно отобранные из
нескольких тысяч, он включил в свою книгу: «Эти письма, главным образом, написаны
особой категорией читателя. Это, по большей части, читатель, желающий влиться в
«великую русскую литературу». Это сознательные граждане, которые задумались о жизни,
о своей судьбе, о деньгах и о литературе.
Филология
Здесь, так сказать, дыхание нашей жизни» [3, с. 17].
Маска писателя-пролетария была рождена письмами читателей, обращенными к
Зощенко, или, точнее, к тому Зощенко, которого они представляли как «настоящего»
по его рассказам. Парадокс заключался в том, что реального Зощенко (как человека и
писателя) в этих представлениях не было – этот гоголевский прием наличия пустоты
(«фикция») и привел к созданию рассказчика, иллюзорно близкого автору, но, по сути,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
34
34
Елена Анатольевна Худенко
столь же далекого от «духовного лица» Зощенко, что и рассказчик первых фельетонов.
Современники (Г. Гор, Е. Журбина, Б. Семенов, Т. Хмельницкая) вспоминают, что контраст
между реальным Зощенко и теми персонажами, которых он описывал, был
поразительным. Как пишет Г. Гор, «своей элегантной внешностью он скорей напоминал
о блоковской поэтичной и несколько воздушной реальности, чем о реальности, знакомой
по жактовской конторе или по коммунальной бане». И. Меттнер вспоминает: «Цельность
его натуры, несгибаемой при всей ее деликатности, была отчетливо заметна» [1, с. 198;
с. 240].
«Письма к писателю» недостаточно изучены в литературоведении. В большинстве
исследовательских работ произведение обойдено вниманием, что связано, в том числе,
и с тем, что текст после второй публикации в 1931 году в составе шеститомного собрания
сочинений писателя не переиздавался в течение почти шестидесяти лет.
Ю. В. Томашевский говорит о «прочной генетической (выделено – Ю. Т.) связи» этого
текста с «Возвращенной молодостью» и «Перед восходом солнца», основываясь на
научно-художественной природе этих книг [6, с. 3]. Очевидно, на столь малом количестве
переизданий сказалось и то, что свое авторство в «Письмах» Зощенко всячески старался
спрятать. Так, обложка первого издания книги 1929 года помещала имя автора под
названием, причем имя шло наискосок (по диагонали). В результате получалось, что
книга называлась «Письма к писателю Мих. Зощенко», т. е. авторство как важнейшую
структурную и духовную составляющую текста писатель проигнорировал, сделав себя
лишь адресатом читательских писем. Статус авторства восстанавливался лишь на
форзаце книги. Во втором издании 1931 года (в составе собрания сочинений это шестой
том) произведение вообще называется «Письма к читателю». Под этим заголовком далее
следуют авторские предисловия (к первому и второму изданию), а затем уже – внутри
книги – идет название «Письма к писателю». Такое «перепутывание» названий нельзя
отнести за счет недобросовестности издателей, т. к. известно, что писатель тщательно
правил все тексты перед выходом в печать, следовательно, игра здесь носит намеренный
характер и связана прежде всего с «незаконным» авторством Зощенко.
С другой стороны, в «Предисловии к 1-му изданию» Зощенко пишет: «Из груды
скучных и тупых писем я отобрал те, которые показались мне наиболее характерны. По
этой причине в книге имеется мое лицо, мои мысли и мои желания. Книга сделана как
роман» [3, с. 19]. Таким образом, суть авторской игры состоит в том, чтобы спрятать
истинное лицо («рожу сочинителя»): нет настоящего Зощенко, а лишь тот, что живет в
сознании читателей. И это «лицо» писателю не очень нравится: «Я предпочел бы прочесть
такую книгу, собранную другим писателем» [3, с. 19].
Зощенко недвусмысленно сожалеет о том, что ему пришлось стать неким
«зеркалом», отражающим гримасы и уродливые маски современной действительности.
Писателю важно подчеркнуть, что он не создатель той низкосортной «литературы», что
помещена на страницах текста, а лишь комментатор и издатель ее.
Стратегия отказа от лица реализована в «Письмах» в том числе и в создании
разветвленной системы двойников – своеобразных заместителей автора, его «кривых»
отображений. Литературный «шлейф» темы двойничества, несомненно, давил на Зощенко,
однако ему удалось развернуть эту тему в необычном, отображающем именно
современную действительность, ключе.
Уже во втором письме адресант-барышня, обращаясь к Зощенко, пишет: «Вы
изменчивы, подобно хамелеону», имея в виду, что все обнаруженные ею в печати
портреты писателя совершенно не похожи друг на друга. К этому сравнению,
выполняющему для проницательного читателя роль «подсказки», подключается
несколько писем, в которых созданы фигуры «двойников» автора: то это фанатичный
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ДВОЙНИКИ ИСТИННЫЕ И МНИМЫЕ В «ПИСЬМАХ К ПИСАТЕЛЮ» ...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
поклонник, который хочет подписывать свои произведения «Незощенко», а зовут этого
читателя «Михаил»; то это «драма на Волге», когда именем писателя в амурных целях
воспользовался другой человек; то обращение читателя к автору не по имени, а по
псевдониму («Гаврилыч») и т. п.
Прием двойничества служит не только авторской деиндивидуализации, он перенесен
в область творчества и связан с процессами копирования и размышлениями о плагиате
как частотной форме современного пролетарского искусства. В «Письмах» помещены
тексты, написанные «под Зощенко» и им же опубликованные в книге; это рассказы на
один и тот же сюжет, присланные разными читателями («Часы» и «Еще часы»), это
двуадресантные письма («Валька с Нюркой», «Лялечка и Тамочка») и даже
малороссийский вариант этой линии – Катря и Нина (глава «Задушевная переписка»).
Прием множения двойников становится все более частотным в произведении и особенно
интересен при перенесении в сферу «высокой» литературы.
Первую литературную «парочку» можно обнаружить в случайной записке, отданной
автору Н. Энгельгардтом: «Любишь ли ты Зощенко и Маяковского (выделено нами –
Е. Х.)? Я их ненавижу» [3, с. 54]. Сразу же после этого идет письмо, послужившее
Зощенко материалом для рассказа «Поэт и лошадь». Название рассказа, с одной
стороны, продолжает тему Маяковского (знаменитое стихотворение «Хорошее отношение
к лошадям»), с другой стороны, – при взаимодействии пар-двойняшек начинается
своеобразная «игра в слова». Понятно, что «поэтом» может быть только Маяковский,
тогда «лошадью» становится Зощенко (очевидно, мечтающий о частичке того сочувствия,
что подарено животному в стихотворении).
Кроме того, в главке «Хороший конец» автор очередного письма задает себе
риторический вопрос о том, как можно любить одновременно поэзию Блока и Маяковского?
Очевидно, здесь происходит ретрансляция зощенковских ранних поисков, отразившихся
в замысле книги «На переломе» (1919), куда должна была войти статья под названием
«Вл. Маяковский: поэт безвременья». В ней Зощенко высоко оценивает поэзию
пролетарского поэта, резко противопоставляя его «волю к разрушению» – декадентской
«поэзии безволия». В статье, в том числе, подчеркивается, что «прелесть его (Маяковского
– Е. Х.) именно в физической силе, в здоровье, в контрасте с последним умирающим»
[цит. по: 7, с. 16].
Двойничество в «Письмах» усиливается и одинаковым образованием имен у всех
творцов, образующих пары: Владимир Владимирович (Маяковский), Михаил Михайлович
(Зощенко), Александр Александрович (Блок). При этом сюжет в «Поэте и лошади»
разыгрывается на территории дома, где жил А. С. Пушкин – его имя невольно
подключается к близнечным парам, расширяя их (Пушкин – Маяковский; Пушкин – Блок
и т. д.).
Созданные пары сопровождаются еще одним – «эмпирическим» зеркалом истории.
Через созданных двойников Зощенко вводит тему посмертной славы «великих» – славы,
сколь непредсказуемой, столь и одновременно одинаковой: названные творцы или имеют
своих «двойников» на улицах городов – это памятники или бюсты (Пушкин, Блок); или их
судьба продолжается в метонимических «заместителях», подчас излишне
натуралистичных, – в виде посмертных масок или, как у Маяковского, вынутого при
вскрытии мозга, отправленного в Главный институт для исследований на предмет
гениальности (об этом факте Зощенко мог рассказать Олеша – см. [5]). У Зощенко еще
при жизни был тоже такой «двойник»: остановка «Улица зодчего Росси» объявлялась как
«Улица Зощенко-Росси».
Маяковский как «двойник» автора появляется на страницах текста еще несколько
раз: в главе «Лелька-бандит» адресант просит передать поэту привет и хочет «поговорить
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
36
36
Елена Анатольевна Худенко
письменно» о нем; в «Акростихе» автор письма также вспоминает Маяковского, но уже
в паре с Есениным, упоминая стихотворение на смерть Есенина (чьи инициалы являются
зеркальным отражением пушкинских). При этом сам акростих шифрует имя Зощенко.
Поэзию Маяковского Зощенко воспринимал через собственный склад личности: не
видя в сатирических стихах поэта ничего смешного, он чувствовал его боль и сострадание
к людям. И. Эвентов, сосед Зощенко по дому, готовясь к выступлению в честь 10-летней
годовщины смерти Маяковского (апрель 1940 года), объявленного «первым советским
поэтом», выспрашивал писателя о его отношении к коронованному поэту и получил ответ:
«Маяковский был болеющим (слово интонационно подчеркивалось – Е. Х.) поэтом…Он
болел, страдал собственной душой, испытывал боль других» [1, с. 342]. В воспоминаниях
П. Лавута, удачливого литературного менеджера того времени, показано, как пример
Маяковского послужил Зощенко для принятия «страшного» для его психической
организации решения – писатель дал согласие пуститься в длительную поездку, быть
гастролером. Правда, до места выступления Зощенко так и не доехал, отравившись
рыбой в вагоне-ресторане [1, с. 187].
В «предисловии ко 2-му изданию», написанном в феврале 1931 года, Зощенко
убирает слова о собственном лице и сожаления о получившейся книге. Но в этой редакции
усиливается мотив «оживления» текста, когда «живые герои стали как бы сходить со
страниц» [3, с. 20]. Зощенко продолжает развивать пушкинскую тему оживления
статуарного, мертвого, однако иногда в прямо противоположном ключе, когда живые
люди превращаются под его рукой в персонажей. Об этом свидетельствуют
опубликованные воспоминания одной из участниц эпистолярного диалога – Нины Дейнеки,
которая утверждала, что «тяжко превращаться из человека в литературный образ» [2,
с. 62]. Используя ее жизненную историю в качестве материала для книги (правда, уступая
просьбам Дейнеки, Зощенко был вынужден скорректировать некоторые откровенные
моменты ее биографии), писатель «доигрывал» ситуацию переписки в одиночку: Дейнека
отказалась от дальнейшего участия в публикации, и Зощенко второе письмо от ее имени
(главка «Плохая молодость») писал сам. При этом название главки «Плохая молодость»
образует близнечную пару с «Хорошим концом», одновременно «отзеркаливая» еще
один известный текст Маяковского (его строку «Что такое хорошо и что такое плохо?»).
Основной текст во втором издании заканчивается уже не письмами, а двумя
телефонными разговорами автора с читателями (главы «Я – веселый человек», «Скромная
просьба»), что переводит вопрос из области письменной коммуникации – в область устной,
а мифологически – в область Зазеркалья.
Принцип зеркальности, в итоге, срабатывает не только на уровне создания героев,
но и в решении жизнетворческой задачи: литература становится жизнью, «оживает», а
жизнь «олитературивается». Об этом автор открыто заявляет в конце книги: «Перестроить
литературный персонаж – это дешево стоит. А вот при помощи смеха перестроить
читателя, заставить читателя отказаться от тех или иных мещанских и пошлых навыков
– вот это будет правильное дело для писателя» [3, с. 131].
Прием создания двойников, как в области «низкой» (массовой), так и в области
«высокой» литературы, не только успешно выполнял жизнетворческую задачу – соединял
литературу с улицей, а быт – с литературой, но и свидетельствовал о попытке Зощенко
обрести собственную идентификацию в условиях быстро меняющегося литературного
Олимпа начала 1930-х гг. По мнению М. Рейкиной, книга «Письма к писателю» стала
образцом «альтернативной» (читательской) критики, была «попыткой Зощенко повлиять
на свою меняющуюся литературную репутацию и выстроить в глазах критики образ
советского писателя, близкого и полезного народу» [4, с. 139].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ДВОЙНИКИ ИСТИННЫЕ И МНИМЫЕ В «ПИСЬМАХ К ПИСАТЕЛЮ» ...
Литература
1. Вспоминая Михаила Зощенко [Текст]: сб. / сост. Ю. В. Томашевский. – Л. : Худож.
лит., 1990. – 512 с.
2. Дейнека, Н. Чужая и маленькая (Мои встречи с М. М. Зощенко) [Текст] // Искусство
Ленинграда. – 1990. – № 3. – С. 57–69.
3. Зощенко, М. М. Письма к писателю. Возвращенная молодость. Перед восходом
солнца: повести [Текст] / М. М. Зощенко. – М. : Московский рабочий, 1989. – 543 с.
4. Рейкина, М. А. «Письма к читателю» Михаила Зощенко в контексте литературной
ситуации конца 20-х – начала 30-х гг. [Текст] // Русская филология 13 : сб. научных работ
молодых филологов. – Tartu : Tartu ulikooli kirjastus, 2002. – C. 135–140.
5. Спивак, М. Мозг отправьте по адресу… [Электронный ресурс] / М. Спивак. – Режим
доступа : http://lib.rus.ec/b/178915/read#n_7 (дата обращения 30.11.2013).
6. Томашевский, Ю. В. Зощенко, который не смеялся [Текст] // Письма к писателю.
Возвращенная молодость. Перед восходом солнца : повести / М.М. Зощенко. – М. :
Московский рабочий, 1989. – С. 3–16.
7. Чудакова, М. О. Поэтика Михаила Зощенко [Текст] / М. О. Чудакова. – М. : Наука,
1979. – 200 с.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Зощенко четко осознает, что «что-то происходит». Смерть Есенина, затем
Маяковского (причем, последнее событие случается между первым и вторым изданием
книги) – это смерти некоронованного и «коронованного» поэтов советской литературы (о
том, что Зощенко мог думать в этом ключе, свидетельствует главка под названием
«Король смеха»), усиление недоброжелательной критики по отношению к самому
писателю, – все это становится сигналами к изменению им курса «литературного корабля».
Это привело в том числе и к смене авторской позиции, и к ломке жанровой системы: к
движению от малых эпических форм – к созданию повестей исторического и научнохудожественного характера.
37
Филология
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
38
38
Игорь Сергеевич Урюпин
УДК 82.081
Игорь Сергеевич Урюпин,
Елецкий государственный университет им. И. А. Бунина
Igor Sergeyevitch Uryupin
Yelets Bunin State University
АРХЕТИП МАСТЕРА И ФИЛОСОФИЯ МАСТЕРСТВА
В «ЗАКАТНОМ» РОМАНЕ М. А. БУЛГАКОВА
THE ARCHETYPE OF MASTER AND THE PFILOSOPHY
OF MASTERY IN M. A. BULGAKOV’S «SUNSET» NOVEL
Аннотация: В статье рассматривается национально-культурный архетип мастера в
«закатном» романе М. А. Булгакова, выявляется художественная концепция мастерства,
корреспондирующая с идеей самозванства как профанации подлинного творчества.
Summary: In article the national and cultural archetype of a master in M. A. Bulgakov’s
«sunset» novel is considered, the art concept of mastery corresponding to idea of imposture
as to the profanation of original creativity comes to light.
Ключевые слова: М. А. Булгаков, «Мастер и Маргарита», мастер, архетип,
самозванство, диалектика вечности и времени.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Key words: M. A. Bulgakov, «Master and Margarita», master, archetype, imposture,
dialectics of eternity and time.
Душевно-духовный процесс становления мастера во всей его глубине и сложности
волновал М. А. Булгакова на протяжении всего творческого пути. Уже в первых своих
произведениях писатель пытался найти просвет в непроглядной тьме революционной
эпохи. «Тьма. Просвет. Тьма… просвет» [4, т. 1, с. 476], – так определял свою жизнь
автобиографический герой «Записок на манжетах», мечтавший о высоком служении
искусству, о божественном призвании, о мастерстве, но оказавшийся всего лишь никому
ненужным чиновником бессмысленного ведомства – «Лито», за ненадобностью
сокращенного вовсе: «С такого-то числа Лито ликвидируется» [4, т. 1, с. 508]. «Да-с, это
было сокращение» [4, т. 1, с. 508], – сожалел недавний заведующий редкого «оазиса»
культуры, призванного нести свет – просвещение в массы, которые окончательно
погружались во мрак воинственного безкультурья эпохи «военного коммунизма». «Как
капитан с корабля, я сошел последним. <…> Потушил лампу собственноручно и вышел»,
оставив истории незаконченные «дела – Некрасова, Воскресшего Алкоголика, Голодные
сборники, стихи» [4, т. 1, с. 508]. Чувство грусти, охватившее автора «Записок на
манжетах», разочаровавшегося в бездарной политике большевиков в области литературы
и искусства, было сродни печальному недоумению / вопрошанию М. Горького – «С кем
вы, мастера культуры?» На этот раз М. А. Булгаков, несмотря на прочие идейные
расхождения с «мастером» пролетарской литературы, оказался по отношению к нему
единомышленником. «После Горького я первый человек» [4, т. 1, с. 494], – не без иронии
замечал герой «Записок…»
«Вопросы литературы» и проблема ответственности литераторов-мастеров за все
происходящее в стране, за духовно-культурный уровень народа, за его идеалы и
ориентиры ставились М. А. Булгаковым не только в иронических «Записках на манжетах»,
но и в философско-сатирическом романе «Мастер и Маргарита», где представлена целая
галерея псевдомастеров-Массолитовцев, противостоящих истинному творцу – мастеру.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
АРХЕТИП МАСТЕРА И ФИЛОСОФИЯ МАСТЕРСТВА ...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
Творец-мастер – один из древнейших архетипов, вошедших в культурное сознание
человечества. М. А. Булгаков в своем творчестве, апеллируя к национальномифологическим истокам этого архетипа, не мог не учитывать и западноевропейский
духовный контекст – средневековую мистику и масонство, где мастер – высшая степень
посвящения в тайны мироздания, тем более, что отец писателя, профессор богословия
Киевской духовной академии был крупнейшим специалистом в области эзотерических
учений. В фундаментальном труде «Современное франкмасонство (Опыт
характеристики)» (1903) А. И. Булгаков раскрыл сущность этого мистического сообщества.
Он приводил свидетельства «самих франкмасонов», утверждавших, что их «союз
воздерживается от всякого участия в религиозных смутах, производимых различными
партиями; он учит уважать и чтить всякую форму исповедания, но прежде всего заботится
о том, чтобы члены его в жизни своей проявляли любовь и терпимость друг к другу»
[11, с. 399]. Декларируемая масонами сверхидея – духовное совершенствование себя
и мира, преображение микро- и макрокосма есть строительство Храма Духа,
«утверждающегося на вечных основах всех верований, на том всеобщем начале, которое
можно найти во всякой религии, т. е. на вере в Величайшее бытие, Личное Существо,
Строителя вселенной» [11, с. 400–401]. Посвящаемый в степень мастера давал обет
любить «истину, которая есть источник всякого блага, избегать лжи – источника всякого
зла; искать всяких средств к образованию самого себя, к просвещению своего духа, к
укреплению своего разума» [11, с. 403], но «в намерении просветиться» «желающий
света должен прежде узреть тьму, окружающую его, и, отличив ее от истинного света,
обратить к нему все внимание» [11, с. 412]. Это в полной мере исполнил мастер –
заглавный герой заветной книги М. А. Булгакова, попытавшийся в своем романе о Понтии
Пилате и Иешуа Га-Ноцри донести до современного человека свет евангельской истины.
Само имя героя, являющегося ярчайшим представителем такого национального
феномена, как русская интеллигенция, в современном булгаковедении чаще всего
выводят из масонского учения, тем более, что русская интеллигенция, зародившаяся в
ХVIII веке, в значительной мере формировалась в масонских ложах.
И. Белобровцева, С. Кульюс аргументировано доказывают «присутствие в
произведении “масонского” кода», воспроизводимого М. А. Булгаковым «в обобщенном
образе, который сложился прежде всего в литературной традиции предшествующего
столетия и не был отягощен политическими наслоениями нового календарного века»
[1, с. 114]; «введение этого культурного кода» в «закатный» роман «организует
пространство мастера: творчество, дар, мастерство неразрывно связаны со смертью,
бессмертием и воскресением», «отвечая основному смыслу масонской мистерии» [1,
с. 116], которую «разыграл» писатель в «Мастере и Маргарите». Текст произведения,
соглашался М. Петровский, «охотно идет навстречу этому истолкованию» [9, с. 52], ведь
само масонское («из ритуала ордена иллюминатов» [9, с. 52]) имя героя – мастер,
«провоцируя интерпретатора» [9, с. 50], «включает в себя множество обертонов, которыми
его озвучивают романный и внероманные контексты» [9, с. 48].
Масонский контекст присутствует в романе по преимуществу лишь во внешних
деталях, за которыми отчетливо проступает внутренняя сущность мастера – его русская
национальная ипостась духовного скитальца, вечно ищущего Правды и Веры в
нравственный Абсолют. Неизменная устремленность к Истине, совпадающая с духом
традиционного христианства, исповедуемого русским народом, выработала, по мнению
Н. А. Бердяева, «в религиозной формации русской души» определенные устойчивые
свойства, такие как «догматизм, аскетизм, способность нести страдания и жертвы во
имя своей веры» [3, с. 215]. Булгаковский мастер, будучи художественной реализацией
национально-культурного архетипа, – это настоящий подвижник, правдоискатель. Само
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
40
40
Игорь Сергеевич Урюпин
слово «мастер» в творческом сознании писателя выступало синонимом подлинности,
Правды, подменяемой в современном мире дешевой ремесленной подделкой, которую
производит на свет посредственность, претендующая на талант. Антитеза мастер /
ремесленник, талант / посредственность в романе «Мастер и Маргарита» обогащена
чрезвычайно сложными историко-культурными и мистико-мифологическими
ассоциациями, в том числе масонскими. Актуализируя тему творчества (литературнохудожественного – прежде всего, поскольку «масонство занимается поиском потерянного
в веках Слова» [1, с. 117]), писатель обыгрывает оппозицию посвященного в неизреченную
тайну Духа творца и приземленного профана, являющуюся семантической
разновидностью архетипического противопоставления мастера и самозванца. Таким
истинным творцом в булгаковском произведении оказывается главный герой, прозревший
нравственно-этическую глубину христианского учения («О, как я угадал! О, как я все
угадал!» [4, т. 5, с. 132]) и запечатлевший ее в своем гениальном романе, который –
больше, чем «литература», а его создатель – больше, чем «писатель». «Я – мастер» [4,
т. 5, с. 134], – говорил он торжественно Бездомному, «вынимая из кармана халата
совершенно засаленную черную шапочку с вышитой на ней желтым шелком буквой
“М”» [4, т. 5, с. 134], символизировавшей в масонской иероглифике степень мастера и
выделявшей его из числа профанов: не случайно таинственный собеседник Ивана «надел
эту шапочку и показался» «и в профиль и в фас, чтобы доказать, что он – мастер» [4, т. 5,
с. 134]. В роли профана выступает начинающий поэт Иван Николаевич Понырев,
«пишущий под псевдонимом Бездомный» [4, т. 5, с. 7], не отличающийся особым
талантом (в чем и сам признается, точно характеризуя собственные стихи: «Чудовищны!»
[4, т. 5, с. 131]) и к тому же подчеркивающий свое самозванство (от которого, впрочем,
после внутреннего просветления он отречется и возвратит настоящее имя).
Архетипическая антитеза мастерство – самозванство проявляет себя в структуре
многих образов булгаковского романа, но, пожалуй, самой выразительной фигурой ее
реализации является Иван Бездомный. Автор «Мастера и Маргариты» воссоздает процесс
духовного преображения этого героя, представляющего собой вариацию библейского
архетипа «блудного сына», возвращающегося из «страны далече» к ранее отвергаемым
им отеческим заветам, непреходящим моральным ценностям. Путь поэта-богоборца,
сочинившего «для очередной книжки журнала», возглавляемого Берлиозом, «большую
антирелигиозную поэму» о Христе, проходит от полного отрицания божественного начала
мира через сомнения во всесилии разума, обусловленные потрясениями от
соприкосновения с иррациональным началом, к признанию непреходящей ценности
нравственно-этического учения Сына Человеческого. Оказавшийся на Патриарших
прудах таинственный незнакомец, заинтересовавшийся ученой беседой литераторов
Массолита о «бродячем философе» Иешуа Га-Ноцри, произвел на Ивана неизгладимое
впечатление. Более того, под воздействием Воланда, поведавшего историю о «бродячем
философе» Иешуа Га-Ноцри, Бездомный открыл для себя иной мир, находящийся за
пределами рассудочного постижения, о котором он в силу своего невежества даже и не
подозревал.
Сбросивший оковы «всеобъясняющего» материализма, убедившийся в
ограниченных возможностях человеческого разума в познании тайн мироздания, бывший
поэт Бездомный, вспоминая о сердечном учении мудреца Га-Ноцри, вмиг вырывается
за пределы земного пространственно-временного континуума и погружается в «потоки
света», льющиеся от «лунной дороги», по которой рука об руку идут Иешуа и Пилат. Так
в булгаковском романе художественно реализовалась идея Н. А. Бердяева, которую
философ развивал в своей работе «Смысл истории», о том, что «мгновение может быть
пережито как блаженная или мучительная вечность» [2, с. 31].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
АРХЕТИП МАСТЕРА И ФИЛОСОФИЯ МАСТЕРСТВА ...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
«Мучительную вечность» стоически перенес прикованный к «тяжелому каменному
креслу» [4, т. 5, с. 369] прокуратор Понтий Пилат, прощенный Иешуа Га-Ноцри и
освобожденный мастером накануне обретения им «блаженной вечности» – долгожданного
покоя – «вечного дома» с венецианским окном и вьющимся виноградом, поднимающимся
к самой крыше, где единственно возможна радость безмятежного творчества.
Жизнь мастера, представлявшая собой мучительный путь к Истине, неустанный поиск
Добра и Любви, сопряженный с потерями и поражениями («Как ты страдал, как ты страдал,
мой бедный!» – искренне сочувствовала Маргарита [4, т. 5, с. 373]), лишь на первый
взгляд прервалась «в субботний вечер на закате» [4, т. 5, с. 372] в один из «исторических»
годов ХХ века. На самом же деле мастер вырвался из оков времени, преодолев его, но
не растворился в космической пустоте в отличие от свиты Воланда, конь которого оказался
«только глыбой мрака, и грива этого коня – туча, а шпоры всадника – белые пятна звезд»
[4, т. 5, с. 369]. Более того, за пределами земного бытия мастера его вечное бытие не
перестало быть земным. На прощанье Воланд указал мастеру и Маргарите дорогу,
ведущую в романтический мир: «Там ждет уже вас дом и старый слуга, свечи уже горят,
а скоро они потухнут, потому что вы немедленно встретите рассвет», будете «гулять…
под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта» [4,
т. 5, с. 371].
Духовное пространство, дарованное мастеру и его возлюбленной («он не заслужил
света, он заслужил покой» [4, т. 5, с. 350], – сообщил высшую волю Левий Матвей),
которое некоторые исследователи склонны считать «обманом, бесовским наваждением»
[8, с. 59], оказывается, скорее, воплощением безмятежной, спокойной жизни, включенной
в поток особого «экзистенциального времени» [2, с. 31]. По мысли Н. А. Бердяева,
«экзистенциальное время», позволяющее наиболее остро чувствовать радость
существования, человек способен во всей полноте ощущать в «мгновение творческого
экстаза» [2, с. 31]. Его восторженное переживание навсегда запомнил мастер, когда
«начал сочинять роман о Понтии Пилате»: «Ах, это был золотой век!» [4, т. 5, с. 135].
Историк оторвался от реальности и глубоко погрузился в эпоху пятого прокуратора Иудеи,
выносящего смертный приговор Сыну Человеческому – Иешуа Га-Ноцри, открывшему
миру величайшее нравственно-этическое учение о Добре и Милосердии ко всем людям
без исключения. М. А. Булгаков художественно претворил открытую Н. А. Бердяевым
закономерность: «Не только личная, но и историческая жизнь человека в глубине своей
погружена во время экзистенциальное и лишь проецирована во времени космическом и
историческом» [2, с. 32]. Личность Иешуа, да и личность самого мастера, «угадавшего»
отнюдь не внешнюю фактическую сторону библейских событий (как историк, он прекрасно
знал Евангелия и свидетельства античных ученых об Иисусе Христе), а их
экзистенциальную сущность (мир мыслей и чувств), в романе соединяют три хронотопа:
«ершалаимский» (древний), «московский» (современный) и «космический» (вечный).
Мастер в творческом акте, во время написания своей главной Книги, переживает не
только свою личную судьбу, но и судьбу Иешуа Га-Ноцри, причем с такой степенью
интенсивности, что одновременно пребывает в двух временных измерениях. Работая
над романом о Га-Ноцри, носителе идеи всеобщей Любви, мастер не замечал, как
стремителен бег времени: как один миг, пролетела зима, «внезапно наступила весна»
[4, т. 5, с. 135], наполнившая его одинокую жизнь светом и смыслом «настоящей, верной,
вечной любви» к Маргарите [4, т. 5, с. 209]. «Да, любовь поразила нас мгновенно»
[4, т. 5, с. 138], – заметил мастер Ивану Бездомному.
В художественном мире булгаковского романа мгновение (в соответствии с
историософскими воззрениями русских религиозных мыслителей и, в первую очередь,
Н. А. Бердяева) является не только неотъемлемым атрибутом вечности, но и, как это ни
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
42
42
Игорь Сергеевич Урюпин
парадоксально, его тождеством, ибо в одном мгновении, как в точке, сконцентрирована
вся вечность, в самоотверженной любви мастера и Маргариты – абсолютная любовь
Иешуа Га-Ноцри к каждому «доброму человеку».
Диалектика времени и вечности, определяющая идейно-смысловую структуру
произведения, неразрывно связана с «философией творчества», в ней преодолевается
диаметральная противоположность конца и бесконечности, синтезирующаяся в «вечно
длящемся мгновении» [10, с. 97], над которым властен Творец – Бог и творец – художник,
ибо, по замечанию В. В. Зеньковского, «художественное творчество есть в то же время
мистическое приближение к Абсолюту» (Курсив автора) [6, с. 116]. Человек, в творческом
акте приближающийся к Абсолюту, в русской религиозной философии именовался
теургом – боговдохновенным художником, а «понятие “художник”» в сознании
интеллигенции начала ХХ века «совершенно покрывало собой» «понятие “мастер”» [5,
с. 304].
Осмысливая концепт «мастер», в разъяснении которого в булгаковедении
«недостатка нет» [9, с. 50], М. Петровский указывал на средневековую мистическую
традицию, «уместную при истолковании романа»: мастер в Европе «титуловался на
тогдашней латыни словом “domnus”», «означающим одновременно и “господин”, и
“Господь”» – «земного и небесного творца» [9, с. 53]. Булгаковский мастер как раз и
предстает таким творцом – «господином-художником» – мэтром (как именует, кстати,
писатель Мольера в его жизнеописании [4, т. 4, с. 391]) и вместе с тем теургом –
соработником у Господа, преодолевающим свое «земное» начало и устремляющимся в
творческом порыве к нравственному Абсолюту. Этот творческий порыв оказывается
единственно-возможным проявлением мастера, для которого, по замечанию
А. П. Казаркина, жизнь есть творчество, а творчество «есть высший акт бытия» [7, с. 13].
Отсюда то «боговдохновенное» состояние героя, которое позволяет ему проникнуть в
суть евангельской истории и воплотить ее «вечный сюжет» в своем романе.
Булгаковский мастер – чрезвычайно сложный архетипический образ, вбирающий в
себя и органично переплавляющий духовно-культурные традиции России и Западной
Европы. В поразительном синтезе русского национального представления о мастере
(созидателе, виртуозе, знатоке, чудотворце, искусном художнике) с западноевропейским
мистическим учением о мастере как о теурге, посвященном в божественную премудрость
сущего, как о медиуме, устанавливающем связь между божественным и земным мирами,
проявилась универсальность этого древнейшего архетипа, его философский смысл. К
архетипу мастера – светоносца, интеллигента-искателя восходит не только главный герой
«закатного» романа писателя, несущий миру свет евангельского учения, но и
преображающийся под его воздействием поэт-безбожник, обретающий Дом – Истину, и
«юный врач», раскрывающий весь свой человеческий и творческий потенциал в служении
ближнему, доказывающий самому себе и окружающим, что он не самозванец. Архетип
мастера, занимающий в художественно-аксиологической системе М. А. Булгакова
центральное место, аккумулирует самые разные культурные токи, которые не только
взаимодействуют между собой и взаимодополняют друг друга, но и обогащают
творчество писателя универсальными смыслами.
Литература
1. Белобровцева, И. Роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита». Комментарий [Текст]
/ И. Белобровцева, С. Кульюс. – М. : Книжный.клуб 36.6, 2007. – 496 с.
2. Бердяев, Н. А. Смысл истории [Текст] // РГАЛИ. – Ф. 1496. – Ед. х. 38. – Оп. 1.
3. Бердяев, Н. А. Судьба России [Текст]: соч. / Н. А. Бердяев. – М. : ЭКСМО-Пресс;
Харьков : Фолио, 1998. – 736 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
АРХЕТИП МАСТЕРА И ФИЛОСОФИЯ МАСТЕРСТВА ...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
4. Булгаков, М. А. Собрание сочинений : в 5 т. [Текст] / М. А. Булгаков. – М. : Худ.
лит-ра, 1989–1990.
5. Выготский, Л. С. Педагогическая психология [Текст] / Л. С. Выготский. – М. : АСТ;
Астрель; Хранитель, 2008. – 671 с.
6. Зеньковский, В. В. Из истории эстетических учений: Вл. Соловьев [Текст] // Вестник
русского христианского движения. – P.; NY.; М., – 2003. – № 186. – С. 114–125.
7. Казаркин, А. П. Типы авторства в романе «Мастер и Маргарита» [Текст] / //
Творчество Михаила Булгакова : сб. ст. – Томск, 1991. – С. 11–27.
8. Крючков, В. П. «Он не заслужил света, он заслужил покой…» Комментарий к
«Мастеру и Маргарите» М. А. Булгакова [Текст] // Лит. в шк. – 1998. – № 2. – С. 54–61.
9. Петровский, М. Мастер и Город. Киевские контексты Михаила Булгакова [Текст] /
М. Петровский. – Киев : Дух и Литера, 2001. – 367 с.
10. Православная энциклопедия [Текст] / под ред. Патриарха Московского и всея
Руси Алексия II. – М. : Православная энцикл., 2004. – Т. 8: Вероучение – ВладимироВолынская епархия.
11. Соколов, Б. В. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты» [Текст]
/ Б. В. Соклов. – М. : Яуза; Эксмо, 2006. – 608 с.
43
Филология
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
44
44
Евгения Александровна Московкина
УДК 82 … Ефремов. 07
Евгения Александровна Московкина,
Алтайский государственный
технический университет им. И. И. Ползунова
Eugenia Alexandrovna Moscovkina,
Altai Polzunov State Technical University
ИНТЕРТЕКСТ РАННИХ РАССКАЗОВ И. А. ЕФРЕМОВА
INTERTEXT IN THE FIRST SHORT STORIES BY I.A. YEFREMOV
Аннотация: Ранние рассказы Ефремова представляют интерес не только с точки
зрения важнейшего этапа эволюции писателя, но и в аспекте интертекстуальных и
метатекстуальных резервов, последовательно раскрывающихся на протяжении всего
творческого пути. Автором предпринята попытка выявления и декодирования
интертекстуальных связей, обнаруживающих оригинальные философско-эстетические
предпочтения писателя на фоне программных идеологических установок 1940-х гг.
Summary: The early short stories by I. A. Efremov are interesting not only as a step of
writer’s evolution, but also in the aspect of intertextual and metatextual abilities, that are
consistently discovered during his entire creative career. The author made an attempt to discover
and to decode the intertextual connections that reveal original writer’s philosophical and aesthetic
preferences against the background of the mandatory ideological trends of 1940-s.
Ключевые слова: интертекст, метатекст, миф, мотив, символ, поэтика.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Key words: metatext, intertext, myth, motive, symbol, poetics.
Середина ХХ века – интереснейший период русской литературы на излете соцреализма
в преддверии постмодернизма. Литература этих лет оказывается стесненной рамками
соцреалистической этики и эстетики и настойчиво ищет выхода в новые жанровостилистические перспективы, нащупывает стратегии развития за пределами советской
догматики.
Преодоление застоя русской литературы стало возможным, посредством частичной
переориентации ее магистрального вектора в область научной фантастики. Литература
советского мейнстрима 1940–50-х гг., обращенная к фантастике отчасти по причине
«кризиса характера», делает робкие шаги в сторону аксиологии постмодерна, выраженные,
например, в утверждении превосходства информации (знания) над производством, в
поэтике универсального гуманизма, размывании границ между различными областями
знаний. В отдельных произведениях этого периода присутствуют имплицитные
допущения, предвосхищающие эстетическую программу литературы постмодернизма:
моделирование реальности посредством текста; поливалентность (многозначность,
многоуровневость), метадискурсивность, интертекстуальность.
Яркой фигурой в литературе этого переломного этапа стал И. А. Ефремов, который
объединяет в себе черты беспристрастного ученого, горячо увлекающейся натуры
(показательным в этом отношении является диапазон его интересов и склонностей: от
палеонтологии до литературы, от «высоких материй» философии и науки до «собирания
красавиц»1 – коллекции образов журнальных фотомоделей) и небезыскусного литератора.
Возможно, именно статус палеонтолога позволил Ефремову беспрепятственно
проникнуть в область литературы, поскольку «десубъективированный» соцреализм в
1
Об этой «мелкой страстишке» рассказал И. Ефремов корреспонденту газеты «Гудок» В. Гитковичу
в 1970 году [13].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ИНТЕРТЕКСТ РАННИХ РАССКАЗОВ И. А. ЕФРЕМОВА
Филология
2
«Приостанавливая мышление о человеке, – полагает И. П. Смирнов, – соцреалистическая
литература компенсаторно очеловечивала (вне и помимо мифологического анимизма) неживую
природу» [26, с. 46].
3
Е. А. Мызникова представляет ранние рассказы И. Ефремова как «лабораторию художественного
замысла», задающую «вектор художественной эволюции» писателя [24, с. 39–40].
4
Исследование «вставных новелл» предпринято в работе О. А. Ереминой [10].
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
поисках пути художественного развития планомерно отказывался от гуманистического в
пользу объективного, природного, материального в качестве предмета изображения и
осмысления2.
Однако художественное наследие Ефремова каким-то «фантастическим» образом
«выплеснулось» за пределы намеченного русла и, преодолев рамки соцреализма,
миновало рубеж полувековой популярности.
Особый интерес представляет раннее творчество Ефремова, недостаточно глубоко
изученное в современном литературоведении. Уже в своем литературном дебюте
Ефремов отрабатывает метатекстуальные и интертекстуальные маневры, которые найдут
отклик в романной поэтике состоявшегося писателя-фантаста3.
Почти во всех ранних рассказах Ефремова есть встроенное повествование
(углубление текста по принципу «матрешки»): легенда, предание, давняя история,
неизменно влияющие на события настоящего4. Они, как правило, выдержаны в иной
стилистической тональности, более поэтичны, метафоричны, художественны.
Так, например, встроенная сюжетная линия в рассказе «Путями старых горняков»,
вероятно, эксплуатирует сказовую манеру и фабулу рабочего фольклора П. П. Бажова:
первый сборник сказов «Малахитовая шкатулка» вышел всего за несколько лет до
публикации сборника рассказов Ефремова и сразу принес автору известность. События
рассказа Ефремова происходят на заброшенных медных рудниках Южного Приуралья,
что является дополнительным семиотическим обоснованием такой узнаваемой
стилизации.
В некоторых рассказах вставная легенда резонирует с базовым сюжетом как претекст:
прочитывается не автономно от основной фабулы, но растворяется в ней, прорастает в
нее. Так, в рассказе «Обсерватория Нур-и-Дешт» легенда о «волшебном» месте
(энергетическом резервуаре), срастаясь с основной фабулой, представляет собой
вариацию на тему средневекового любовного напитка. Эквивалентом «колдовского зелья»
в рассказе является «эманация» радия, научно «объясняющая» романтические чувства
героев. «Обсерватория Нур-и-Дешт» – в некотором смысле, проекция легенды о «Тристане
и Изольде». Даже фонетический ряд в именах героев оказывается перекрестно созвучным:
ТрисТАН/ТАНя; ИзоЛЬДа/ЛЕбеДев. Обсерватория, затерянная в пустыне, напоминает
эпизод морского путешествия на корабле и «непроизвольное» уединение Тристана и
Изольды. Лебедев, как и Тристан, – «самозванец» (приезжает вместо ушедшего в армию
аспиранта Семенова). В рассказе «Атолл Факаофо» история необычного и опасного
пристанища моряков-полинезийцев как символ противостояния «грозной мощи стихии»
«слабых» сил «простых человеческих рук», «могущества человека и его власти над
морем» [14, с. 102] отсылает к «Таинственному острову» Жюля Верна.
С одной стороны, раннее творчество Ефремова, как, собственно, художественный
опыт многих других начинающих литераторов, логично рассматривать как палимпсест –
текст, «пишущийся «поверх» иных текстов, неизбежно проступающих сквозь его
семантику» [7, с. 183]. В этом случае подключение «мифов» будет лишь следствием
неопытности Ефремова-литератора, несколько искусственно совмещающего плоскости
научного и художественного: встроенный сюжет отвечает за мифопоэтическое наполнение
произведения, основное же повествование выдержано в полупублицистической – научнодокументальной манере.
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
46
46
Евгения Александровна Московкина
С другой стороны, приобщение к фабуле иных текстов может выполнять структурную,
организующую функцию. Таким образом, внедренные в основное повествование «мифы»
будут представлять собой метатекст – вторичные, служебные текстовые элементы.
Однако, «вставные новеллы» настолько колоритны и содержательно равноправны с
«обволакивающим» их текстом, что интерпретация их исключительно как метатекста5 не
представляется исчерпывающей.
Эти «встроенные» эпизоды заслуживают более пристального внимания: вероятно,
истории, обогащающие, «подсвечивающие» основное повествование, содержат целую
систему смыслов, важных для литературоведческого анализа. Несомненно также, что
собственно ефремовские тексты постоянно коррелируют между собой, составляют
континуальное единство, обусловленное не только стилистической манерой, но и
структурно-семиотическими алгоритмами.
Первый цикл рассказов И. А. Ефремова «Пять румбов: рассказы о необыкновенном»
[12] открывает одно из самых непрограммных в идеологическом смысле произведений
– «Встреча над Тускаророй» – это едва ли не единственный рассказ, в котором
интереснейшая научная гипотеза остается без внимания ученых, не находит развития.
История открытий капитана Джессельтона, невероятным способом «добытая» с глубин
Тускарорской впадины, оказывается неактуальной и невостребованной современной
советской наукой. Кроме того, предметом постоянной критики литературоведов [27, c. 50–
51; 4; 18, с. 164] становится эффект «невыстрелившего ружья» – эпизод в портовой
таверне Кэптауна (здесь и далее сохраняется орфография Ефремова) представляется
им отвлеченным от основной фабулы, надуманным и искусственным. «Встреча над
Тускаророй» – открывающий цикл рассказ, выдержанный в несвойственной раннему
Ефремову минорной тональности – уникальная редчайшая («Шансов один на миллион»
[12, с. 10]) встреча прошлого и настоящего оказалась безысходной, бесплодной.
В финале рассказа, а также по ходу всего повествования, герой неоднократно
испытывает близкое к экзистенциальному чувство опустошения и разочарования: по поводу
взорванной «Святой Анны», по поводу истлевших рукописей капитана Джессельтона, по
поводу несоответствия «тонкой красоты» кабацкой певички ее «пляске и куплетам», по
поводу отказа Энн сообщить какие-либо сведения о капитане Джессельтоне, по поводу
невозможности новой встречи с Энн и, наконец, по поводу равнодушия ученых к
уникальной находке героя-повествователя. Это, пожалуй, единственный рассказ, не
имеющий очевидного выхода в будущее: Тускарора стала «кладбищем» открытия
капитана Джессельтона. Будущее слепо в отношении прошлого, уникальные знания
безвозвратно утрачены. Пропасть Тускароры представляет собой символ разрыва
прошлого и настоящего, что парадоксально переворачивает смысл названия рассказа
«Встреча над Тускаророй». Эта встреча оказалась тупиковой: в семиотической оппозиции
прорыв/тупик актуализируется вторая семиотическая доминанта. Странная,
нерезультативная встреча, очищенная от социальной прагматики, открывающая
творческий путь «эволюциониста-Ефремова», не только придает особый шарм, обаяние
недосказанности, минорной романтики индивидуальной манере начинающего писателя
[9, с. 197–202], но и содержит зерна постмодернистской рефлексии.
Важно подчеркнуть, что эпизод, вызвавший нападки критиков, названный лишним и
бессодержательным, «чужеродным телом», в художественном отношении оказывается
более выпуклым, заметным, впечатляющим по сравнению с центральным сюжетным
«рычагом» – собственно встречей над Тускаророй и историей капитана Джессельтона.
Бессобытийность как будто облегчает финальную часть рассказа: эфемерность,
5
Е. А. Мызникова, например, интерпретирует «вставные легенды» как инструмент интеграции
прошлого и настоящего [24, с. 87].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ИНТЕРТЕКСТ РАННИХ РАССКАЗОВ И. А. ЕФРЕМОВА
6
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
неуловимость чувств и настроений героев6, тонкий психологический рисунок, нюансировка
и детализация изобразительной палитры7, с одной стороны, и намеренное избегание
завершенности, определенности8, с другой, – все это выгодно оттеняет именно финальную
встречу на фоне стержневой интертекстуальной истории капитана Джессельтона.
Напомним, что такое соотношение текста и интертекста – не совсем типично для раннего
Ефремова: как правило, поэтика «метатекстуальных» историй делает последние более
притягательными. Финал истории капитана Елисеева точен и содержателен до
кинематографичности: «Я поднял руку вверх и разжал пальцы. Свежий морской ветер
мгновенно подхватил телеграмму и, крутя, опустил ее в пенный след винта…» [12, с. 34].
Рука с разжатыми пальцами – символ несостоятельности человеческой власти на фоне
безграничного океана – космической идеи бесконечности, непрерывности мироздания,
которая поддерживается мотивом вращения – повторения, возобновления и
безысходности, необратимости. Следующий «кадр» – крупный план: бледное лицо
капитана, как будто утомленного воспоминаниями – обнаруживает неизгладимый след
от необычайной встречи. Однако помимо заявленной в заголовке встречи над Тускаророй,
именно в финале рассказа проступает значимость других встреч – встреча с Западом9,
к которой всю жизнь стремился Ефремов, встреча с необъяснимым и мимолетным
чувством к случайной знакомой, встреча с самим собой в рефлексивном осмыслении
прошлого.
Близкая по эмоциональной тональности «тупиковая» встреча состоится в рассказе
«Олгой-Хорхой» («Аллергорхой-хорхой» в издании 1944 г.): научное открытие – встреча с
таинственным «пустынным жителем» – легендарным животным – обернулось гибелью
участников экспедиции, сверхъестественные обстоятельства которой доставили «немало
крупных неприятностей» [12, с. 103] герою-рассказчику по возвращении из экспедиции.
47
В описании «встречи» над Тускаророй автор концентрируется главным образом на физическом
состоянии героя: «не особенно ловко передвигая пудовые ноги», «напрягая все силы», «было очень
трудно нести эту дополнительную ношу», «Это был тяжелый труд», «я почувствовал, что измотался
окончательно», «телом и мозгом завладела неодолимая усталость» [12, c. 12–18]; в описании встречи
в Кэптауне, напротив, педалирует душевное состояние: «…тихая и неосознанно приятная печаль», «в
<…> ясном и грустном настроении», «погрузился в неторопливые размышления о чужой жизни и о том
восхитительном праве неучастия в ней, которое всегда ставит зоркого странника на какую-то высшую,
в сравнении с окружающими людьми ступень», «всей душой отдался звукам, говорящим о стремлении
вдаль, печали расставания и неясной тоске о непонятном…», «подобие легкой обиды», «со смутным
ощущением какой-то утраты», «мелкими показались мне все мои огорчения перед лицом океана» [12,
c. 29–30, 33].
7
Герой как будто изучает Энн с наблюдательностью психолога: «голос был слаб, но приятен»,
«тонкая, особенная обработка мотива», «старинный и трогательный облик», «забавная манера
презрительно вздергивать вверх свой красивый носик скрашивалась милой и как бы смущенной
улыбкой», «выразительное личико Энн стало вдруг замкнутым и высокомерным», «девушка резко
выпрямилась», «…с расстановкой произнесла она», «Энн запнулась», «выражение ее глаз совсем не
соответствовало насмешливому тону голоса» [12, с. 29–32].
8
Неясным, размытым, приглушенным (или, напротив, высветленным) представляется читателю
облик Энн: «Мне трудно описать ее, да и не к чему, пожалуй» [12, с. 29] – это, конечно же, не небрежность
Энн от слишком плоской, примитивной трактовки, выводя его за рамки портрета.
9
Несмотря на то, что новая встреча с историей капитана Джессельтона происходит в Африке,
прибрежный кабачок являет собой иллюстрацию колониального господства западной культуры: здесь
слушают музыку Брамса и Сарасате, пьют ром, думают по-французски [12, c. 29].
Филология
рассказчика, а скорее сакрализация образа героини. Елисеев как будто оберегает свое впечатление об
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
48
48
Евгения Александровна Московкина
Само событие встречи с мифическим червяком не в силах преодолеть толщу легендарного
хронотопа. За пределами мистически «страшных фиолетовых песков» [12, с. 101]
монгольской Гоби легенда остается легендой. Символом архетипического перехода,
инициации, пограничного состояния («на лезвии бритвы»), сна и яви, откровения и тайны,
опасности и смерти становится эсхатологичный, болезненно-депрессивный фиолетовый
цвет10 барханов и чудовищных существ в момент смертельной атаки. Амбивалентный
заряд несет и сам образ фантастических существ – нечто безобразное – не имеющее
внятного облика (невозможно отличить голову от хвоста), как будто неодушевленное и
неполноценное («штука», «колбаса», «обрубок»), почти не проявляющее признаков жизни,
воплощенная беспомощность в то же время является источником колоссальной,
неотвратимой угрозы. Символический фон рассказа, а также его гипнотическисомнамбулическую фабулу чрезвычайно сложно соотнести с поставленной самим
Ефремовым педагогической задачей советской фантастики: «показать неисчерпаемость
научного поиска, научить людей его великой радости» [3, с. 178–208], тем более что о
блестящих научных результатах экспедиции, которые имели место в реальной гобийской
одиссее ученого, рассказ умалчивает.
Сам феномен «встреча» в понимании Ефремова – явление едва ли не сакрального
характера (таковы, например, судьбоносные встречи в его биографии – с академиком
П. П. Сушкиным, с писателем А. Н. Толстым), не случайно слово «встреча» и его
производные многократно, как эхо, повторяется в предисловии к сборнику: «– Смотрите,
– продолжал он, указывая рукой на стену, где висела вычерченная им самим огромная
катушка компаса: – проложите отсюда мысленно локсодромии по всем тридцати двум
румбам, и будьте уверены, что по каждому из румбов вас встретит необычайное. <…>
Предлагаю поделиться, рассказать, что кому встретилось <…> Пусть эта наша встреча
тоже будет необыкновенной и надолго останется у нас в памяти» [12, с. 4–5]. Поэтому
«законсервированные», «заблокированные» в рамках художественного повествования
встречи, не имеющие очевидной диалектической детерминации, представляются наиболее
релевантными в художественно-эстетическом отношении.
Все другие рассказы цикла и за его пределами проникнуты пафосом научного
оптимизма, эволюционизма, выдающихся научных открытий, верой в безграничные
возможности человека в ницшеанских усилиях превозмочь себя. Только отдельные детали
этих произведений отступают от основного идеологического вектора: не всегда
союзниками выдающихся достижений героев являются официальная наука и
преимущества политики советского государства, не всегда открытия ученых являются
бесспорными. В рассказе «Белый Рог» покоритель неприступной скалы пытается вернуть
пошатнувшуюся веру в себя «размышлением о признанной недоступности Белого Рога»
[15, с. 72] (выделено нами – Е. М.); в рассказе «Алмазная труба» прекращено
финансирование Эвенкийской экспедиции под руководством геолога Чурилина, который
не оставляет попыток поисков якутских алмазов и, вопреки решению руководства,
успешно продолжает начатое дело; в рассказе «Голец подлунный» ученый делает открытие
в суровых условиях якутской зимы, в состоянии крайнего нервного и физического
истощения, граничащего с галлюцинаторным состоянием – финал рассказа не содержит
типичного для раннего Ефремова «отчета» об официальных результатах экспедиции.
Рассказ, ставший, хрестоматийным примером научной прозорливости Ефремова
(хотя, на деле, здесь скорее сыграли роль авторитет и влиятельность личности
состоявшегося уже писателя для зарубежной читательской публики в 1950-е гг.) – «Катти
Сарк», является мощным интертекстуальным отголоском «Встречи над Тускаророй». Этот
10
«Свет этого рода, падающий на ландшафт, – говорил Гёте, – наводит на мысль о всех ужасах
гибели мира» [цит. по 19].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ИНТЕРТЕКСТ РАННИХ РАССКАЗОВ И. А. ЕФРЕМОВА
Филология
Эти соответствия определены в работе Е. А. Мызниковой [24, с. 141].
По мысли И. П. Смирнова, именно «в искусстве (бесцельном творчестве) человеческое берет
верх над общественным» [26, с. 104].
11
12
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
рассказ тоже заметно отличается от других: в нем нет пафоса научных свершений,
альтруистического титанизма («Катти Сарк» – продукт личных амбиций судостроителя
Джона Уиллиса), тем более побед во благо «великой Родины». Он, так же как и «Встреча
над Тускаророй», «откалывается» от советского хронотопа (все основные события
происходят на Западе), не содержит обязательной для литературы тех лет идеологической
тенденциозности, как, например: «Волшебное озеро дало и дает Советскому Союзу
количество ртути, сразу решившее вопрос о нашей полнейшей независимости от других
стран, что теперь, в дни Отечественной войны, имеет совершенно особенное значение»
[12, с. 55] или «Поэтому я считаю, что ваша благодарность должна быть направлена не
мне лично, а моей стране, моему народу. Поддержка, помощь правительства, огромного
коллектива флота, разных людей, от ученого до слесаря, – всего, одним словом, что
является для меня моей Родиной, – привели к тем достижениям, которые показались
вам почти сверхъестественным могуществом. И это только начало, мы будем
продолжать… » [14, с. 126].
Рассказы «Встреча над Тускаророй» и «Катти Сарк» объединяет щемящее чувство
утраты, противопоставленное пафосу находки, открытия, обретения, торжествующему в
подавляющем большинстве произведений раннего Ефремова. В отличие от других
рассказов, во «Встрече над Тускаророй» отсутствует идея прорыва, пресловутого
социального оптимизма, а в «Катти Сарк» нет обязательного программного открытия
«необыкновенного» – это романтическая сага о прекрасном корабле, необыкновенном
своей историей.
Взаимодействие текстов на разных уровнях распространяется на обе редакции «Катти
Сарк». Закономерность связи историй двух кораблей подчеркивается осведомленностью
капитана Елисеева – единственного человека в компании гостей Игнатия Петровича,
знающего историю «Катти Сарк» («Пять румбов», 1944): «– Это “Катти Сарк”, – коротко
объяснил Игнатий Петрович. Мы молчали. Это имя ничего не сказало нам. Только капитан
Елисеев воскликнул с живым интересом: – Вот она какая!» [11, с. 128]. Таким образом,
главный герой рассказа «Встреча над Тускаророй» заявляет о своей причастности к
«Катти Сарк». Интертекстуальные перевертыши ключевых образов и символов
объединяют эти два рассказа в единое семиотическое полотно: Непотопляемая «Катти
Сарк» / перевернутая «Святая Анна»; Ann / Nan; святая / ведьма11. Однако и в этих
очевидных оппозициях прослеживается многослойность, неоднозначность, дрейф
смыслов наряду с многократными отражениями, удвоениями и перевертываниями.
Прежде всего, обращает на себя внимание христианский код, который представлен
у Ефремова не столько в религиозно-идеологическом, сколько в культурно-семиотическом
аспекте. Ефремов считал себя материалистом и атеистом, однако его философские
искания, бесспорно, касаются и внематериальных, метафизических вопросов.
Непросто определить, каким образом космизм, материализм и даже языческий
эротизм сочетается в творчестве Ефремова с христианским подтекстом – в споре или
диалоге. В христианстве Ефремову не хватает природы, в язычестве духовности, в
космизме материализма, в последнем натурфилософии. Возможно, метатекстом,
объединяющим принципиально разные мировоззренческие парадигмы, становится
искусство, к которому Ефремов был чрезвычайно восприимчив12.
Многие герои ефремовских рассказов так или иначе обязаны искусству своими
научными триумфами: так, велико значение работ художника Чоросова для разгадки
тайны Озера Горных Духов; «история болезни» раненого скульптора-лейтенанта Леонтьева
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
50
50
Евгения Александровна Московкина
и ментальная связь последнего с древнегреческим искусством вдохновили на открытие
генной памяти профессора Файнциммера («Эллинский секрет»); счастливая встреча
биолога Кондрашева и летчика Сергиевского, нашедшего «эйзенгартию» («Древо Жизни»),
происходит в филармонии; обнаруженная в руднике красок старинная ваза со следами
древней росписи косвенно подтверждает гипотезу геолога о свойствах радия. Создается
впечатление, что решение научной проблемы у Ефремова определенно коррелирует с
областью прекрасного: он как будто намеренно стремится максимально полно представить
даже в лаконичном жанре рассказа разные виды искусств – изобразительное искусство,
скульптуру, музыку, декоративно-прикладное искусство, фотографию13.
Вероятно, тема искусства в творчестве Ефремова становится способом преодоления
соцреалистической зашоренности, с одной стороны, и контекстом беспрепятственного
литературного философствования, с другой.
В целом мировоззрение Ефремова отличается идеологическим космополитизмом,
отмеченным свойственными русской интеллигенции исканиями истины на пограничных
и приграничных метафизических пространствах14.
Сошлемся хотя бы для примера на «Час Быка» – так назван роман, сосредоточивший
в себе ключевые философские, идеологические и эстетические обобщения Ефремова,
один из романов, завершающих творческий путь писателя. Примечательно, что
заявленную в эпиграфе метафору («час быка») писатель черпает в древней китайской
традиции, но, собственно, трактовку этого понятия находит в записях начальника Русской
духовной Миссии в Пекине» епископа Иннокентия15.
Духом времени (середина ХХ в.) в мировоззрении и творчестве Ефремова проникнуты
поиски социального идеала, разработка альтруистической доктрины, концепция моральной
ответственности.
Наряду с идеей чуда (закономерной в «рассказах о необыкновенном» и ключевой в
христианском менталитете) в рассказах Ефремова возникают непраздные вопросы: веры
и неверия, жизни и смерти, гибели и спасения. Темы, безусловно, актуальные для читателя
военных лет. Многие историки православия утверждают, что именно Великая
Отечественная война (время создания рассказов Ефремова) стала поворотным моментом
в изменении государственной политики в отношении Церкви. Однако авторская позиция
Ефремова настолько неоднозначна, неуловима, непрозрачна, что никак не производит
впечатления конъюнктурной.
Значимость христианского кода в рассказе «Встреча над Тускаророй»
подчеркивается, например, тем, что часть рукописи капитана Джессельтона, имеющая
большое научное значение, бесследно утрачена, однако прекрасно сохраняется текст
предсмертного письма, включающий (несмотря на острый дефицит времени, отмеренного
капитану гибнущего судна) в духе эпистолярной традиции XVIII в. молитвенные обращения
к Богу в начале и конце документа: «Воля Всевышнего Творца да будет надо мной. <…>
Да свершится воля Господа. Аминь» [12, с. 20, 22]16. Образ капитана Джессельтона
выдержан в традиции бесстрашных и преданных своему делу, неизменно уповающих
на Провидение героев Жюля Верна. Поведение капитана Джессельтона, запечатленное
в строках чудом сохранившегося письма, – эталон мужественной веры и смирения:
13
«…искусство, по Ефремову, это попытка проникнуть в суть вещей, а совершенство – это
ощутимый результат такой попытки» [24, с. 142].
14
«Ефремов мечтает о такой культуре, которая объединит в себе энергичную экстравертивность
Запада и самоуглубленность, вдумчивую интровертивность Востока», – резюмирует М. С. Листов
[22]. По мысли Е. А. Мызниковой, люди будущего в романе «Час Быка» соединили в себе «западную и
восточную мудрость» [24, с. 78–79].
15
«Ди пхи юй чхоу – Земля рождена в час быка (иначе – демона, два часа ночи). Старый китайскорусский словарь Епископа Иннокентия. Пекин, 1909» [16, с. 6].
16
«“Святость” парусника подкрепляется религиозностью капитана Джессельтона», – пишет
Е. А. Мызникова [24, с. 94].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ИНТЕРТЕКСТ РАННИХ РАССКАЗОВ И. А. ЕФРЕМОВА
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
«Твердые люди были в старину…» – восхищается силой духа погибшего капитана механик;
и сразу же автор рассказа перекидывает мост в настоящее (связь времен – лейтмотив
всего творческого и научного опыта Ефремова): «Ну, такие, положим, есть и сейчас, –
перебил капитан» [12, с. 22].
Энн – имя певички из прибрежного кабачка связано не только с названием
легендарного корабля, но и семантически отражает имя самого капитана Джессельтона.
Анна – с др. евр. ‘милость, благодать’, сходное значение имеет корень Джес-,
восходящий, вероятно, к имени Иисус – с др. евр. ‘милость Божия’, ‘Божья помощь’.
Таким образом, мифологический подтекст оказывается перевернутым в фабуле рассказа:
Анна – мать Марии – прародительница Иисуса Христа || Энн – пра-правнучка капитана
Джессельтона. Причастным к этим сложным семиотическим комбинациям оказывается
и автор рассказа: имя капитана Джессельтона – Эфраим – ср. Ефрем (Ефремов)
[24, с. 99].
Имя прототипа «Катти Сарк» (Нэн), Джэн (ср. Энн), а также последнее «вульгарное»
переименование «Катти Сарк»-баркентины («имячко у нее «Жоанита» [11, с. 130]), повидимому, восходят к тому же др. евр. ‘милость, благодать’, а также ‘храбрость, сила’
(Жаннет – Джэн – Нэн – Энн – Анна).
Кроме того, характер и род деятельности Энн находятся в явной оппозиции
характеристике «святая» (Анна). Однако, с другой стороны, Энн здесь как будто не на
своем месте: «такой неожиданной и неподходящей к этому кабачку показалась мне ее
мягкая и светлая красота» [12, с. 29]. Странно сочетаются в лице и характере героини
«признаки нездоровой жизни» со «смущенной улыбкой», беспечность и уязвимость,
веселость и серьезность, открытость и сдержанность. Девушка появляется на эстраде в
разных амплуа – в откровенном костюме в задорной пляске (ср. неутомимая Нэн –
Короткая Рубашка), но в строгом бархатном платье во время исполнения песни о капитане
Джессельтоне.
Созвучными фонетически и семантически оказываются имена двух капитанов (геройрассказчик с легкой руки Энн действительно станет капитаном): Джессельтон и Елисеев
(Елисей – др. евр. ‘Бог спасение’, по второй версии, имя Елисей – это один из вариантов
произношения имени Одиссей).
Во второй редакции «Катти Сарк» (1958) появляется новое действующее лицо –
судостроитель Джон Виллис, давший имя легендарной «Катти Сарк» – имя-легенду, имямечту – проекцию его неосуществленной любви к служанке Джэн. Как будто не случайным
совпадением, поддержкой лейтмотива текста рассказа является и то, что соответствующее
историческому прототипу имя героя Джон представляет собой эквивалент имени самого
писателя, которое восходит к тому же корню, что и Энн – Джэн. Очевидно, фамилия
этого героя также включается в парадигму фоно-семантических созвучий: Джессельтон
– Елисеев – Виллис (некая комбинация Вильгельм (др.-герм.) – ‘волевой’, ‘рыцарь’ и
Улисс (лат.) – от Одиссей).
Вполне возможно, что имя самого автора послужило отправной точкой в системе
фоносемантических перекличек и анаграмм текстов рассказов. Ефремов прибегает к
подобному приему неоднократно, например, в романе «Час Быка» идеологом теории
«инферно» (здесь вновь актуализируется христианский код) является Эрф Ром: в имени
героя легко угадывается анаграмма ЕФРЕМОВ, в «Лезвии бритвы» alter ago автора
становится Иван Гирин, а в «Туманности Андромеды» имя автора зашифровано в имени
главного героя Дар Ветра (ср. Иван – евр. ‘дар Бога’) [24, с. 99].
О подчеркнутом внимании фантаста к антропонимике свидетельствует крайне редкое
имя, значение которого является спорным и многозначным, единственного сына писателя
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
52
52
Евгения Александровна Московкина
– Аллан: версии происхождения этого имени отсылают и к славянской, и западной и
восточной традиции17.
С «удвоением-отзеркаливанием» имен встречаемся и в других рассказах. В рассказе
«Олгой-Хорхой» Миша – имя погибшего радиста / Михаил Ильич – имя главного героя
(Михаил – евр. ‘подобный Богу’; Илья – евр. ‘Бог мой’ – здесь тоже удвоение); Гриша
(греч. ‘бодрствующий, не спящий’) – второй погибший (шофер-проводник) является
двойником «проспавшего» опасность Дархина. В рассказе «Тень минувшего» писатель
с какой-то, вероятно, целью использует созвучные имена двух девушек, научных
сотрудников экспедиции: Мириам и Маруся – производные одной семантической основы,
причем значение этого имени на редкость полисемично, даже амбивалентно18. В системе
удвоений явно подчеркивается встреча разных культурных традиций: Востока и Запада,
Христианства и Ислама.
На ином уровне прием удвоения можно увидеть в рассказе «Обсерватория Нур-иДешт»: фамилия героя – Лебедев / финальный образ рассказа – распростертый в полете
к грядущему звездный Лебедь. Кстати, образ лебедя, возможно, связан у Ефремова с
идеей совершенства: лебедем неоднократно называет Ефремов «Катти Сарк», с лебедем
же сравнивает «Аметист» в рассказе «Атолл Факаофо», возвращается к этому образу в
романе «Туманность Андромеды». Созвездие Лебедя по очертаниям напоминает крест,
апеллирующий не только к христианской символике, но относящийся к так называемым
простым символам, составляющим ядро культуры по причине своей колоссальной
семиотической насыщенности и смысловых резервов [23, с. 214–215].
«Партнерами» «Катти Сарк» и «Святой Анны» в рассказах «Катти Сарк» и «Встреча
над Тускаророй» являются два других корабля «Фермопилы» и «Коминтерн», которые,
по-видимому, тоже втягиваются в интертекстуальные отношения. Название корабля
«Фермопилы», с точки зрения Е. А. Мызниковой, может соотноситься с идеей Ефремова
«пути к совершенству» (в переводе с греческого ‘теплые ворота’, так назван узкий проход
между обрывистым горным склоном и южным берегом Малийского залива (Эгейское
море), ведущий из Северной в Среднюю Грецию) [24, с. 136–137].
Христианская парадигма, заданная названием затонувшего корабля «Святая Анна»,
продолжает идею «узкого прохода» как пути к спасению, к истине: по одной из версий
историков Иудеи, «Игольное ушко» – узкий проход в Иерусалимской стене, упомянутое
Иисусом Христом («Легче верблюду пройти через игольчатое ушко, чем богатому попасть
в Царствие Небесное») – прообраз входа в Царствие Небесное [25]. В рассказе Ефремова
появляется схожая в смысловом отношении метафора «ворота смерти»: «– Право же
никогда я, да и все мы, конечно, включая “Катти”, не заходили так далеко в ворота
смерти…» [11, с. 136]. Идея «узкого прохода», «ворот» инициации перерастает в романном
творчестве Ефремова в философский перифраз – «лезвие бритвы», путь «по острию»: «К
истине можно пройти по острию» [16, с. 362].
«Коминтерн», несущий идею эволюционного объединения усилий мирового
пролетариата, прогресса, действует напролом, взрывает, взламывает логику совершенства
(святости)19. Таким образом, пути совершенства и будущего парадоксальным образом
расходятся, как расходятся пути эволюции и революции в теории «инферно»: «Пока
природа держит нас в безвыходности инферно, в то же время поднимая из него эволюцией,
17
Версии происхождения этого имени весьма разнообразны: кельт. ‘скала’, ‘красивый’, франц.
‘согласие’; от назв. племени аланов; иран. ‘божественный’, ‘благородный’, каз. ‘простор’, евр. ‘дуб’, греч.
‘странствовать, бродить’, др.-иран. ‘олень’.
18
Имя Мария имеет древнееврейское происхождение, варианты значения – ‘горькая’, ‘желанная’,
‘безмятежная’. В исламе Дева Мария известна под именем Мариам (Марьям, Марйам, Мириам).
Существует версия, что имя Мария – это один из вариантов имени Мариам, означающее либо
‘отвергнутая’, либо ‘печальная’. Среди православных имени Мария дают значение ‘госпожа’.
19
Метафорой совершенства в творчестве Ефремова нередко становятся парусники.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ИНТЕРТЕКСТ РАННИХ РАССКАЗОВ И. А. ЕФРЕМОВА
Филология
20
«Атеистический “Коминтерн” при встрече со “Святой Анной” решает проблему революционно,
– отмечает Е. А. Мызникова. – Он движется к цели, уничтожая “святое” на своем пути» [24, с. 94].
21
Одна из версий перевода топонима Пырас, на месте которого возник город Котлас, – «вход».
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
она идет сатанинским путем безжалостной жестокости» [16, с. 361–362]. В финале рассказа
«Встреча над Тускаророй» Ефремов-эволюционист как будто уступает место Ефремовуэкзистенциалисту: «То, что казалось мне безусловно ярким и важным, как-то сразу
потускнело…» [12, с. 35].
Приметой «перекрестного партнерства» кораблей в рассказах «Встреча над
Тускаророй» и «Катти Сарк» является и то, что «Святая Анна» и «Фермопилы» – взорваны,
о чем автор выказывает явное сожаление: «Потом я заглянул через борт назад, где в
отдалении колыхались на волнах обломки, вырванные взрывом из парусного судна, и с
неприятным чувством какого-то совершенного мной убийства представил себе, что судно,
так долго странствовавшее после своей гибели, сопротивляясь времени и океану, сейчас
медленно погружается в глубочайшую пучину…» [12, с. 18]; «Под звуки Шопеновского
марша, украшенный флагами гордый красавец был торпедирован <…> многих из пожилых
и суровых мореходов, издали смотревших на гибель “Фермопил”, прошибла слеза…»
[11, с. 129].
Характерно, что метафоры Ефремова не отделяются от автора в «свободном
плавании» его произведений: они очень психологичны и даже физиологичны, являются
выразительным средством не только мироощущения, но и самочувствия писателя: будучи
тяжело больным в конце жизни Ефремов сравнивает себя с торпедированным
броненосцем, проблемы со здоровьем называет «пробоиной» [28]. И, напротив, гибнущий
корабль уподобляет угасающему телу живого существа, как, например, в рассказе
«Последний марсель»: «Но страшно самому видеть тонущее судно, особенно, когда
оно тонет кормой. Корабль словно падает навзничь, в судорогах поднимая высоко нос,
затем медленно переворачивается, показывая ослизлое, обросшее днище, безобразное,
подобно разложившемуся трупу, и медленно исчезает в волнах» [14, с. 155].
Таким образом, путь к будущему, символом которого стал «Коминтерн», видится
эволюционисту-Ефремову слишком напористым и вульгарным, категоричным и
карательным20. Не думается, что исключительно атеистические убеждения Ефремова
позволили ему «утопить» «Святую Анну» в глубинах Тускароры и «возвысить» ведьму«Катти Сарк». Нечто инфернальное, свойственное мифологическому «Быку», сообщается
и самому образу «Коминтерна», тем более что столкновение кораблей (как, собственно,
и встреча в таверне Кэптауна) происходит ночью: за пределами уютной каюты героя
ждет «холод, мрак, сырость и туман» [12, с. 7] – набор архетипических атрибутов хаоса
и смерти. В аналогичной «обстановке» гибнет «Котлас»21: «Темная, беспросветная ночь,
нависшая над кораблем, тянулась медленно» [14, с. 151]. В том же контексте
представлена встреча спасительного для русских матросов норвежского парусника
«Свольвер» с современным английским крейсером «Фирлесс»: офицер Кеттеринг,
характеризует обстановку за пределами кают-компании как «Бал сатаны» («Последний
марсель»). Ночью же происходит еще одна семиотически акцентированная встреча
«Аметиста» и «Риковери» в рассказе «Атолл Факаофо»: «Встреча судов в открытом
море всегда волнует душу моряка. <…> Два корабля в океанской ночи некоторое время
перемигивались световыми вспышками» [14, с. 108].
Как видим, из рассказов «Встреча над Тускаророй» и «Катти Сарк» (особенно первой
редакции) как будто выветривается социальный оптимизм, ставший приметой раннего
творчества писателя, и, напротив, в них намечаются тенденции, характерные для позднего
Ефремова.
Идея отражения, перевернутости, отзеркаливания настолько последовательно
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
54
54
Евгения Александровна Московкина
повторяется в рассказах Ефремова, что невольно отсылает к сюрреалистическим
обертонам в духе кэрролловской Алисы, которую, кстати сказать, считают предтечей
постмодернистской литературы [8, с. 260–262].
Ефремов интересовался и западной культурой и западной литературой, всегда мечтал
побывать за границей, вел активную переписку с западными учеными и писателями.
Вполне вероятно, что он был знаком с произведениями классика английской литературы
Л. Кэрролла. Даже в биографиях Ефремова и Кэрролла есть некоторые любопытные
совпадения: оба были учеными, оба страдали заиканием, оба были известными
ценителями женской красоты (Ефремов собирал фотографии, а Кэрролл был фотографом),
соотносили женское начало с идеей совершенства. Произведения Ефремова выходят в
издательстве «Детская литература» – их адресуют юному читателю, в то время, как сам
автор не предполагает какой-либо возрастной дифференциации (в творчестве Ефремова
образ ребенка – большая редкость, причем в «детских» рассказах и повестях и вовсе не
встречается); Кэрролл, напротив, адресует книгу единственной девочке, но его книга
становится предметом научно-философских дискуссий взрослых читателей. Обширное
место в библиотеке Кэрролла, было отведено литературе по оккультизму и спиритуализму,
Ефремов также интересовался оккультными учениями. Мартин Гарднер называет
кэрролловское видение Вселенной языческим [1, с. 479]. Ефремов самозабвенно увлечен
эллинизмом (квинтэссенцией непреходящего внимания писателя к античности становится
роман «Таис Афинская»). Кэрролл мог быть интересен Ефремову и как современник
Дарвина 22 . Идеи эволюции присутствуют в «Алисе» Кэрролла 23 . Не менее
привлекательными для Ефремова могли быть многомерность и фантастичность хронотопа
Кэрролла24.
Подобно Алисе, упавшей в недра кроличьей норы, герой «Встречи над Тускаророй»
пребывает в той же невесомости «в бесконечной черноте узких загроможденных проходов»
[12, с. 16], натыкается на обломки корабельной мебели25, опускаясь в глубины Тускароры.
Кстати, погружение в недра, вглубь, перемещение в шахтах, пещерах и колодцах –
лейтмотив многих рассказов Ефремова: в «Путями старых горняков» герой путешествует
под землей в заброшенных штольнях, в «Алмазной трубе» спускается в шурф, в
«Обсерватории Нур-и-Дешт» – в подвал древней обсерватории, в «Атолл Факаофо» на
поиски затонувшей батисферы в недра океана отправляется подводный «глаз» (метафора,
отвечающая логике постмодернистской фрагментации-«отчуждения») – прототип
современной подводной камеры). Любопытно, что рукопись, подаренная Кэрроллом на
Рождество Алисе Лиддел, носила название «Приключения Алисы под землей». Так же,
как и у Кэрролла, в хронотопе Ефремова распространены всевозможные тоннели и
коридоры, а метафора «выхода из тоннеля» отсылает к архетипическому опыту спасения,
рождения, метаморфозы.
22
«Дарвин, о чём многие не подозревают, был по образованию геологом. У него был ученик и
последователь Томас Гексли – пламенный сторонник дарвиновского эволюционного учения. У Гексли
был учеником знаменитый Герберт Уэллс – выдающийся писатель-фантаст. Именно он говорил, что
история каждого человека начинается с происхождения жизни. Это утверждение полностью созвучно
взглядам Ефремова, который был учеником П. П. Сушкина» [29].
23
Некоторые исследователи приписывают Кэрроллу чуть ли не палеонтологические интересы:
«Чувствуется внутреннее родство Кэрролла с ископаемыми и мифическими существами: черепахами,
улитками, устрицами, летучими мышами, горгульями, грифонами и Единорогом. Своим слушательницам
он показал дерево гинкго – единственное из лиственных, пережившее ледниковый период, а также учил
их не бояться улиток. А в книге Кэрролл изобразил себя под именем Додо – истребленной человеком
птицы дронт» [5].
24
«Бесчисленные тонкие шутки Кэрролла по поводу относительности времени и пространств
(например, в сцене безумного чаепития в «Алисе в Стране Чудес») и его намеки на путешествия во
времени <…>, в которых он опережает идеи Уэллса, Гурджиева, Эйнштейна и Лири, делают этого <…>
человека <…> пионером в области исследования человеческого сознания» [1, с. 479–480].
25
Ср. «она принялась смотреть по сторонам и заметила, что стены колодца были уставлены
шкафами и книжными полками; кое-где висели на гвоздиках картины и карты» [21, с. 36]; «Какие-то
куски дерева – должно быть остатки мебели – постоянно попадались нам» [12, с. 16].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ИНТЕРТЕКСТ РАННИХ РАССКАЗОВ И. А. ЕФРЕМОВА
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
Интересную интерпретацию этого феномена применительно к советской тоталитарной
действительности предлагает И. П. Смирнов: «В том, что Стахановское движение
зародилось под землей, в угольной шахте, где прямохождение ограничено, есть (прямо
не выраженный) негативно антропологический смысл» [26, с. 62]. Вполне допустимо,
что подчеркнутая оппозиция свойственного человеку прямохождения, является в
творчестве Ефремова метафорической иллюстрацией определенных этапов эволюции в
свете учения Дарвина. Кроме того, И. П. Смирнов отмечает тенденцию отрицания
хождения и телесного низа «столь важного для антропогенеза» (апофеозом такого
отрицания является образ Алексея Маресьева в «Повести о настоящем человеке») в
литературе тоталитарного периода как идеологически обусловленную
деантропологизацию: «Культ авиаторов, а также подводников свидетельствует о той
чрезвычайной ценности, которая приписывалась тоталитаризмом исполнителям
профессиональных заданий в неземных (там, где ходьба не нужна или почти не нужна)
сферах» [26, с. 62]. Соответствующие «культы», безусловно, значимые и в творчестве
Ефремова, как будто противопоставляются еще более рельефным культам ученых«пехотинцев» – геологов, палеонтологов, геофизиков, археологов, пешие экспедиции
которых являются приметой «эволюционного» роста (прямохождения).
Вертикальное отражение кораблей «Коминтерн» и «Святая Анна» напоминает
карточное изображение фигур. Обратную инверсию наблюдаем в рассказе «Последний
марсель», в котором парусное судно доминирует над перевернутым пароходом.
Затопление-погружение может быть метафорой перехода в Зазеркалье – морская гладь
выполняет функцию зеркала, обладает отражающей поверхностью, переводит героя в
ирреальное пространство: «надетый шлем как-то сразу отделил меня от привычного мира»
[12, с. 12]. Здесь также важно упомянуть, отмеченную И. П. Смирновым, значимость
совмещения и отождествления (в нашем случае в зеркальном отражении) правого и
левого и соответствующих гендерных проекций (мужского и женского) как характерных
признаков идеологии соцреализма и тоталитаризма, ориентированной на «нейтрализацию
асимметрии политического тела» [26, с. 62]. Так, в самом романтическом эпизоде рассказа
«Встреча над Тускаророй» герой берет под руку героиню, а не наоборот; направо (мужская
траектория) открывается вид на море (чаша, праматерия – женское начало), налево
(женская траектория) – сигнальный холм, усиленный маяком, – напротив, мужской символ
(активного, светлого, вертикализма).
Имя Алиса (здесь вновь созвучие: Алиса / Елисеев) в английском языке означает
‘благородного происхождения’, ‘из благородного сословия’. Также существует версия,
что Алиса – это уменьшительная форма древнегерманского имени Аделаида,
означающего ‘благородная’ (от германских корней adal – ‘благородный’ и heid – ‘сословие’).
Имя героя рассказа «Встреча над Тускаророй» – Евгений – с греч. ‘благородный’
обнаруживает еще одно совпадение значений. По другой версии, еврейское имя Элиша
стало прототипом имени Алиса, в его облегченном звучании, и в переводе означает ‘Бог
есть спасение’ (то же, что и Елисей). С греческого языка это имя переводят как ‘истина’.
В русифицированной версии перевода Набокова имя кэрролловской героини – Аня (ср.
«Св. Анна» – Энн – Джэн – Нэн – Жоанита – Джон – Иван).
Кэрролл, как и Ефремов, в своей бессмертной сказке обнаруживает явную склонность
к ономастике:
«– Меня зовут Алиса, а…
– Какое глупое имя, – нетерпеливо прервал ее Шалтай-Болтай. – Что оно значит?
– Разве имя должно что-то значить? – удивилась Алиса.
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
56
56
Евгения Александровна Московкина
– Конечно, должно, – ответил Шалтай-Болтай и фыркнул. – К примеру, мое имя
выражает мою форму, дивную, прекрасную форму! А с таким именем, как у тебя, ты
можешь быть чем угодно… Ну, просто чем угодно!» [21, с. 212].
Отзеркаливание – Энн / Нэн напоминает инверсии Белой и Черной королевы в
«Приключениях Алисы в Стране чудес». В сказке Кэрролла, возможно, тоже содержится
намек на «Игольное ушко» – узкий проход: маленькая дверца, перед которой оказывается
девочка, ведет в «сад удивительной красоты» (миниатюрный рай) [21, с. 38–39]. Героев
Ефремова роднит с Алисой непреходящая любознательность и вкус к Жизни сказочной
девочки [6, с. 528]. Возвращение героя на Родину аналогично пробуждению Алисы:
история капитана Джессельтона оказывается сказкой, о которой невозможно «убедительно
рассказать» [12, c. 35].
«Встреча над Тускаророй» и «Катти Сарк» как будто выламываются из
просветительской модели эволюции, классической схемы линейного развития культуры
и социума. Автора интересуют здесь более тонкие вопросы (философско-этического
порядка): природа совершенства, уязвимость красоты под натиском прогресса26, и далее
– глубже – поиск истины, идея спасения (узкие ворота) – преодоления социального
вырождения27, феномен смерти и жизни после смерти, метафорами которой становятся
легенда о капитане Джессельтоне и отреставрированная Катти Сарк28.
Проблема жизни после смерти по-своему осмысливается автором рассказа «Встреча
над Тускаророй»: водолазам не удалось найти останков капитана Джессельтона, т. к.
кости со временем растворяются в морской воде, а затонувший корабль странствовал в
море более ста лет. В архетипической проекции вода является символом источника жизни.
Таким образом, гибель капитана Джессельтона как будто опровергает идею смерти.
Посмертная участь капитана поэтизируется Елисеевым настолько, что становится
завидной: тело отважного путешественника море «приняло в себя еще лучше, чем земля.
Разве это плохо – раствориться в необъятном океане от Австралии до Сахалина? – Вы
только послушайте его, – попробовал пошутить капитан, – пойдешь и сам утопишься! Но
никто не улыбнулся его шутке» [12, с. 24]. Здесь возникает интертекстуальная ассоциация
с образом капитана Немо Жюля Верна, также доверившего свою смерть океанской
пучине29. Интересно, что первая жена Ефремова Елена Дометьевна Конжукова, мать
сына писателя, ученый-палеонтолог, оказавшая заметное влияние на мировоззрение
ученого-фантаста, завещала развеять свой прах над морем30.
Вода как источник жизни связана у Ефремова с идеей эволюции: в прошлом на
фоне колоссальной глубины Тускароры найдены сведения о живительных свойствах
глубинных вод, олицетворяющих «ключ будущего»: координаты Джессельтона могли
указать место, откуда бьет родник жизни, где формируется будущее [24, с. 34].
Отдельного внимания заслуживает мифологический мотив «живой воды», связанный
26
Так, например, парусники-лебеди не выдерживают конкуренции с современными кораблями.
Рассказ «Последний марсель» в этом смысле можно рассматривать как попытку реабилитации
парусника, который, в финале все же уступает более современному и хорошо оснащенному крейсеру.
27
Ю. Кагарлицкий полагает, что Л. Кэрролл, отталкиваясь от викторианского позитивизма,
прокладывает путь «европейскому неогуманизму» в лице Г. Уэллса, Б. Шоу с «их вниманием
одновременно к науке и человеку, с их стремлением снова соединить разобщенные интеллектуальные
и эмоциональные сферы» [20, с. 24]. Аналогичные задачи ставит перед собой и Ефремов.
28
Кстати, в обеих сказках об Алисе немало «шуток» на тему смерти [21, с. 529]: герои сказок
постоянно получают пинки и колотушки, находятся под угрозой расправы, в смертельной опасности,
которой многократно подвергаются и источником которой являются для других персонажей.
29
В социально-политической проекции этого эпизода возможно усмотреть метафорический антипод
выставленному напоказ телу Ленина [26, с. 53].
30
«Моя мать, которая, естественно, умерла своей смертью, готовясь к кончине, завещала развеять
ее прах со скального массива Карадаг в Крыму. – вспоминает А. И. Ефремов. – Она увлекалась индийской
религией, и мы не считали себя вправе нарушить ее посмертную просьбу. Мы с моим товарищем,
студентом, заключили пепел в капсулу, положили ее в небольшой дубовый ящичек, заполненный галькой,
и спустили его на дно моря с рыбацкой лодки метрах в ста от берега» [17, с. 67].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ИНТЕРТЕКСТ РАННИХ РАССКАЗОВ И. А. ЕФРЕМОВА
31
Таинство Крещения понимается христианами как привитие веточки к Древу Жизни, ко Христу.
Христианский крест является проекцией древа, сокрушившего Адама, но вознесшего и воскресившего
Нового Адама – Иисуса Христа.
Филология
Литература
1. Бауэр, В. Энциклопедия символов [Текст] / В. Бауэр, И. Дюмоц, С. Головин. – М.,
1995.
2. Бернс, Р. Стихотворения [Текст] / Р. Бернс. – М., 1982.
3. Брандис, Е. Жизнь ученого и писателя. Интервью с И. Ефремовым [Текст] // Вопр.
лит. – 1978. – № 2.
4. Брандис, Е. П. Через горы времени: Очерк творчества И. Ефремова [Электронный
ресурс] / Е. П. Брандис, В. И. Дмитриевский. – URL : http://www.noogen.su/iefremov/cherezgory.htm.
5. Буккер, И. Книги-маяки: в Страну Чудес за Алисой [Электронный ресурс]
/ И. Буккер. – URL : http://www.pravda.ru/society/fashion/24-05-2012/1116076-alice-0/.
6. Гарднер, М. Комментарии [Текст] / Гарднер, М. Демурова, Н. М. // Приключения
Алисы в Стране чудес. Сквозь Зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье.
Пища для ума: сказки, рассказы, стихи, эссе / Л. Кэрролл. – М., 2007.
7. Грицанов, А. А. Интертекстуальность [Текст] // Новейший философский словарь.
Постмодернизм. – Мн., 2007.
8. Грицанов, А. А. Кэрролл [Текст] // Новейший философский словарь.
Постмодернизм. – Мн., 2007.
9. Евгеньев, Б. Рассказы о необыкновенном: рецензия на рассказы И. Ефремова
[Текст] // Новый мир. – 1946. – № 1–2.
10. Еремина, О. А. Вставные новеллы в рассказах И. А. Ефремова [Электронный
ресурс] / О.А. Еремина. – URL : http://efremov-fiction.ru/publicity/134/page/1.
11. Ефремов, И. А. «Катти Сарк» [Текст] // Новый мир. – 1944. – № 11–12.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
с легендой о капитане Джессельтоне. Тема «живой воды» появляется и в других
произведениях Ефремова, например, в «Бухте Радужных Струй». Здесь тоже присутствует
семантика чуда и спасения и также очевидно наличие библейской символики – чудесным
образом обретенное райское место, где произрастает Древо жизни (эйзенгартия), дающее
«спасительную воду» – в христианской проекции – воду крещения31; в более широкой
мифологической трактовке – воскресения, посвящения, инициации.
Старпом Елисеев покидает Кэптаун на корабле «Енисей» (смена кораблей
«Коминтерн» / «Енисей» и, соответственно, их названий не может быть случайной).
Название «Енисей», по одной из версий, происходит от древнекиргизского «Эне-Сай» –
‘мать-река’, или от эвенкийского «Ионэсси» – ‘большая вода’ и фонетически соотносится
с фамилией героя Елисеев. Таким образом «Енисей», становится другим антиподом «Катти
Сарк». Здесь уместно обратиться к поэме Р. Бернса «Тэм О’Шантер» – источнику образа
«Катти Сарк»: «Боятся ведьмы, бесы, черти / Воды текучей, точно смерти!» [2, с. 427].
Название корабля, безусловно, соотносится и с идеей таинственной находки капитана
Джессельтона, и с мифопоэтическим кодом «святой/живой воды».
Таким образом, раннее творчество Ефремова представляет собой важнейшую
составляющую наследия писателя-фантаста, поскольку оригинально воплощает
личностные и мировоззренческие ориентиры художника на фоне предсказуемых
программных идеологических декораций, содержит в зачаточном или сублимированном
виде философские идеи зрелого Ефремова, а также имеет очевидный выход в мировую
литературу посредством обширных интертекстуальных связей и структурно-семиотических
валентностей.
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
58
58
Евгения Александровна Московкина
12. Ефремов, И. А. Пять румбов [Текст]: рассказы о необыкновенном / И. А. Ефремов.
– М., 1944.
13. Ефремов, И. Страна Фантазия [Текст] // Гудок. – 1970. – № 275 (13768).
14. Ефремов, И. А. Алмазная труба [Текст]: рассказы : сб. / И. А. Ефремов. – М.,
1985.
15. Ефремов, И. А. Сердце Змеи [Текст] / И. А. Ефремов. – М., 1964.
16. Ефремов, И. А. Час Быка [Текст] / И. А. Ефремов. – М., 1970.
17. Захарченко, В. Роман из вранья или восемь чудес из вымышленной жизни Ивана
Ефремова [Текст] // Чудеса и приключения. – 1991. – № 1–2. – С. 66–68.
18. Иванов, С. Фантастика и действительность [Текст] // Октябрь. – 1950. – № 1.
19. Иттен, И. Основы цвета [Электронный ресурс] / И. Иттен. – URL : http://kikg.ifmo.ru/
learning/formoobraz/iten/Itten_cvet.htm.
20. Кагарлицкий, Ю. О. Предисловие [Текст] // Кэрролл, Л. Приключения Алисы в
Стране чудес. Зазеркалье (про то, что увидела там Алиса) / Л. Кэрролл; пер. с англ.
А. Щербакова; под ред. М. Лорие. – М., 1977.
21. Кэрролл, Л. Приключения Алисы в Стране чудес. Сквозь Зеркало и что там
увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье. Пища для ума [Текст]: сказки, рассказы, стихи,
эссе / Л. Кэрролл. – М., 2007.
22. Листов, М. С. Стрела Аримана [Электронный ресурс] / М.С. Листов. – URL : http:/
/www.noogen.su/iefremov/about/arimana.htm.
23. Лотман, Ю. М. Статьи по семиотике культуры и искусства [Текст] / Ю. М. Лотман.
– СПб., 2002.
24. Мызникова, Е. А. Научно-художественный синтез в рассказах И. А. Ефремова
1940-х гг. [Текст] : дис. … канд. филол. наук / Е. А. Мызникова. – Барнаул, 2012.
25. Серов, В. Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений [Электронный
ресурс] / В. Серов. – URL : http://www.bibliotekar.ru/encSlov/11/15.htm.
26. Смирнов, И. П. От тоталитарного человека к постмодернистскому [Текст] // Человек
человеку философ. – СПб., 1999.
27. Успенский, Л. Лучшее – друг хорошего: выступление на сессии литературнокритических чтений [Текст] // О литературе для детей. – Л.,1957. – Вып. 2.
28. Чудинов, П. К. Три времени Ивана Ефремова [Электронный ресурс] / П.К. Чудинов.
– URL : http://efremov-fiction.ru/publicity/101/page/3.
29. Чудинов, П. К. Штрихи к биографии Ефремова [Текст] // Дуэль. – 2003. – № 29
(326).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ИНТЕРТЕКСТ РАННИХ РАССКАЗОВ И. А. ЕФРЕМОВА
Сергей Анатольевич Комаров,
Светлана Александровна Кабакова,
Тюменский государственный университет
Sergey Anatolyevitch Komarov,
Svetlna Alexandrovna Kabakova,
Tyumen State University
ФЕНОМЕН ТВОРЧЕСКОГО ДИАЛОГА
В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
КОНЦА 1960-х– ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ 1970-х ГОДОВ:
В. М. ШУКШИН И М. А. БУЛГАКОВ
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК 821.161.1.09
59
THE PHENOMENON OF CREATIVE DIALOGUE IN THE RUSSIAN
LITERATURE OF THE LATE 1960-s AND THE EARLY 1970-s:
V.M. SHUKSHIN AND M.A. BULGAKOV
Аннотация: В статье впервые развернуто представлены аксиологические основы
творческого диалога В. М. Шукшина с наследием М. А. Булгакова как важного элемента
русского литературного процесса конца 1960-х – первой половины 1970-х годов, а также
обозначены факторы специфики данного феномена.
Summary: The article for the first time presents in details the axiological foundations of
the creative dialogue of V. M. Shukshin with the heritage of M. A. Bulgakov as an important
element of the Russian literary process of the late 1960s – early 1970s, and identifies factors
of specificity of this phenomenon.
Ключевые слова: В. М. Шукшин; М. А. Булгаков; творческий диалог; аксиология;
дом / антидом; почва; любовь.
Key words: V. M. Shukshin, M. A. Bulgakov; creative dialogue; axiology; home / antihome; soil; love.
Филология
В. Коробов в книге «Василий Шукшин. Творчество. Личность» приводит беседу
Шукшина с Бурковым, в которой автор «Калины красной» высоко оценивает творчество
Булгакова: «Понимаешь, – рассказывал он другу, – я тогда во ВГИКе словно под водой
был. Вынырну, покажусь на поверхность, послушаю – аж страшно, ну, до чего все гении
– хоть завтра “Мастера и Маргариту” ставить» [2, с. 55]. Таким образом, сама личность
Булгакова, художественный мир его «закатного» романа, фильмы, снятые по его
произведениям, видимо, являлись для Шукшина критерием взаимодействия кино и
литературы, задавали планку разговора о данной проблематике.
Вопрос о творческих перекличках Шукшина с Булгаковым затрагивался в работах
О. Бузиновской, Е. Вертлиба, В. Десятова, Л. Ершова, С. Козловой, С. Комарова,
А. Куляпина, Е. Московкиной, Г. Павликова, Т. Рыбальченко, О. Тевс. Однако, эти
наблюдения и замечания имели преимущественно частный и разрозненный характер.
В послевоенном освоении наследия Булгакова общественно-литературным
сознанием страны можно выделить, на наш взгляд, несколько фаз. Фаза первая – это
1956–1965 годы. Она характеризуется редкими постановками пьес Булгакова в неведущих
столичных и провинциальных театрах страны, публикацией воспоминаний о Булгакове
ряда его современников – например, Павла Маркова, Вениамина Каверина, Константина
Паустовского, Юрия Олеши, Константина Федина, завершается изданием и переизданием
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
60
60
Сергей Анатольевич Комаров, Светлана Александровна Кабакова
сборника его пьес в 1962, 1965 годах. Фаза вторая – это 1966–1973 годы. Именно эту
фазу мы именуем «булгаковским бумом». Она характеризуется изданием тома
«Избранная проза» Булгакова в 1966 году, туда входит роман «Белая гвардия», цикл
«Записки юного врача» и «Театральный роман», публикацией журнального варианта
«Мастера и Маргариты» и жаркой полемикой вокруг этой публикации во всех «толстых
журналах» страны, киноэкранизацией «Бега» и телеэкранизацией «Кабалы святош».
Заканчивается этот «бум» выходом в 1973 году полного книжного варианта «Мастера и
Маргариты» и появлением первой большой публикации архивных данных о раннем
Булгакове в «Вопросах литературы». Третья фаза – это 1974–1989 годы. Здесь количество
публикаций о биографии и творчестве Булгакова нарастает год от года, завершает эту
фазу выход пятитомного откомментированного собрания сочинений писателя, а также
двух монографий о нем – монографии Мариэтты Чудаковой и монографии Лидии Яновской.
Кроме этого, выходят два тома пьес Булгакова 1920–30-х годов с редакциями и
вариантами. Четвертая фаза – это 1990–2013 годы. Это фаза уже академического изучения
наследия писателя, появляются без преувеличения десятки книг о Булгакове, выходит
несколько выпусков материалов и исследований, подготовленных Пушкинским домом.
«Булгаковская энциклопедия» и несколько книг комментариев к «Мастеру и Маргарите».
Тексты Булгакова неоднократно экранизируются, а пьесы идут по всей стране.
Итак, публичная дискуссия о «закатном» романе художника и многочисленные
отклики на фильм «Бег» – это очевидная вершина «булгаковского бума». Шукшин
оказывается психологически и творчески готов к «встрече» с феноменом Булгакова.
Именно его «поздние» произведения (1969–1974 гг.), письма к другу и единомышленнику
В. И. Белову обнаруживают поле знаков ценностно-тематического контакта и согласия с
текстами Булгакова, его пониманием миссии русского писателя.
Судьба Булгакова подводит Шукшина к мысли, что не нужно искать компромисс со
своим временем, что оно тебя все равно переиграет, измотает. Отсюда стремление
«позднего» Шукшина к максимуму работы, к предельности высказывания, к
общезначимости замысла. Возникает установка работы на вечность, окружающий мир
начинает восприниматься как закономерный длительный духовный национальный кризис,
кризис национального дома, требующий откровенных и новых «рецептов» жизни.
С оглядкой на «Мастера и Маргариту» Шукшин переосмысливает и перерабатывает
свой заветный труд о русской истории – роман «Я пришел дать вам волю», главный
персонаж которого напрямую соотнесен с Иешуа. Главное, что сближает этих героев, –
внутренняя свобода, непреклонность духа, выход за пределы страха. Закономерно, что
с появлением нового героя у Шукшина черты Разина становятся близки и другим его
«поздним» героям: Егору Прокудину («Калина красная») и Ивану («До третьих петухов»).
Произведения писателей во многом сближаются игровым началом, условностью
повествования, типологией героя и пространства, системой мотивов (покой, награда,
болезнь, зло, жестокость, правда).
Углубление национального духовного кризиса в оттепельную и постоттепельную эпоху
– следствие неразрешенных, непреодоленных противоречий и проблем развития страны
в ленинский и сталинский периоды правления. Единство этого кризиса, увод страны с
эволюционного пути развития и заставили столь разных писателей, как Булгаков и Шукшин,
размышлять диалогически о коренных основах национальной жизни, о сущности истории
и культуры и их фальсификации официальной властью, а также людьми, готовыми жить
в суррогатном режиме.
Шукшин, как и Булгаков, дает развернутые изображения вариантов антидома и
соответствующих им человеческих сообществ. Не случайно столь близки в текстах
мастеров слова описания обитателей Дома Грибоедова в «Мастере и Маргарите» и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕНОМЕН ТВОРЧЕСКОГО ДИАЛОГА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
описание чертовщины вокруг Ивана в повести-сказке «До третьих петухов». В «До третьих
петухов» сообщество «энергичных» чертей провозглашает под возглас «Аллилуя-а» свою
систему власти и подчиняет каждого ей. Сам же танец и песня напоминают поведение
сообщества Массолита в романе Булгакова «Мастер и Маргарита», развлекающегося в
ресторане Грибоедова.
В рассказе «Ванька Тепляшин», помимо сюжетной проекции на линию поведения
Бездомного в клинике Стравинского, автор открыто использует формулу из булгаковского
романа «Никогда никого не проси», при этом для него и героя очевидно, что в
современности сами не предложат и ничего не дадут.
В восприятии Шукшиным Булгакова существенную, корректирующую и отчасти
направляющую роль играло то информационное и аналитическое поле, что было создано
коллективными усилиями современников и не без надперсональной воли идеологического
аппарата советского государства, в руках которого были все средства массовой
информации и кинематограф. Поэтому в условиях рубежа 1960–70-х годов аналитические
формулы критиков, например, относительно фильма «Бег», могли звучать очень
приближённо к тому, что мы сегодня именуем, в частности, проблематикой деревенской
прозы. Приведем две реальные цитаты о фильме «Бег» из изданий тех лет. Первая –
«Человек и его земля, где он рос и вырос», вторая – «о том, чем жив человек, чем велик
он и ничтожен». Если мы вдумаемся в эти формулы, то сочтем их вполне применимыми,
допустим, к повести Распутина «Живи и помни», к «Привычному делу» Василия Белова
или к «Царь-рыбе» Виктора Астафьева.
Для Шукшина из интерпретаций «Мастера и Маргариты» не случайно была наиболее
близкой и корректной интерпретация, предложенная именно в журнале «Наш современник»
Петром Палиевским [1]. Аксиологической доминантой в ней был именно народ. Отсюда,
по Палиевскому, все происходящее в романе Булгакова совершалось именно для Ивана
Бездомного, для его личностного преображения. Конечно, Петр Палиевский
трансформирует романного булгаковского Бездомного в народного полусказочного героя.
При этом он весьма деформирует реальную структуру булгаковского романа. Но ведь
всё это факты литературной жизни тех лет, по отношению к которым Шукшин должен был
самоопределиться. Булгаков как личность и феномен до сих пор чрезвычайно
мифологичен – его идентифицировали с самыми разными масками. Перечислим лишь
некоторые из них: белогвардеец, сменовеховец, антисоветчик, гуманист европейского
типа, советский писатель, человек над исторической схваткой, сатанист, провокатор,
христианский мыслитель, игрок без аксиологического стержня, классический реалист,
странный реалист, модернист, постмодернист, экзистенциалист и т. д. В период оттепели
булгаковские тексты в качестве особого опыта советского писателя аналитики пытались
приспособить к сложившимся стандартам советской литературы, акцентируя проблемы
«интеллигенция и революция» и правильный исторический нравственный выбор героя.
На наш взгляд, тождество миров Шукшина и Булгакова не только и даже не столько
в противостоянии власти, сколько в понимании национального духовного кризиса в России
середины ХХ века, спровоцированного революцией и революционной властью, которая
нарушила духовные традиционные скрепы страны и заменила их суррогатными
проявлениями культуры. Вот основа диалога и схождения художников. Для них в культуре
первостепенна многовековость, традиционность, связь с национальной почвой. Правда,
понимают они эту традиционность и связь с почвой по-разному. Для Шукшина – это
прежде всего традиции крестьянской культуры, в том числе и устной риторической
культуры. Для Булгакова – это традиция городской культуры и прежде всего письменной
книжной культуры.
Новая власть деформировала обе эти ветви национальной культуры, лишила их не
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
62
62
Сергей Анатольевич Комаров, Светлана Александровна Кабакова
просто традиционного статуса, но открыла возможности для последовательного террора
и разрушения обеих ветвей культуры. Отсюда и глубина общенационального кризиса, о
котором художники не могут молчать. Отсюда агрессивность антикультуры, о которой
они говорят и которую они изображают в своих текстах. Отсюда и необходимость
жизнестроительных проектов, которыми озабочены Булгаков и Шукшин.
Булгаков как никто в русской литературе показал способность власти разных уровней
преследовать творческого человека, переигрывать и изматывать его. Это специфически
булгаковская тема. Она им развернута и в драматургии («Кабала святош», «Последние
дни», «Иван Васильевич»), и в прозе («Жизнь и смерть господина де Мольера»). Поэтому
образ усталого, измотанного мастера, с которым власть постоянно играет и от которого
требует убивающего компромисса, в письмах Шукшина появляется вдруг, развертывается
достаточно интенсивно, окружается соответствующими деталями и интонациями. Это,
на наш взгляд, свидетельствует о его, образа, мифопоэтическом происхождении, но
связанном с конкретным биографическим контекстом.
В идеологическом контексте советской цивилизации и ее ценностном строе любовь,
безусловно, не являлась той стержневой ценностью, какой она видится в религиозном
дискурсе. В условиях воинствующего атеизма размышления о Боге как любви были по
меньшей мере смелостью и могли стать поводом для цензурных репрессий. Поэтому
схождение позднего Шукшина и Булгакова в вопросе определяющего статуса любви в
построении и сохранении дома и семьи как фундамента национальной жизни было не
столь тривиальным, сколь это может показаться сегодня.
Религиозность этому чувству у Булгакова и Шукшина придаёт именно акцентирование
жертвенной составляющей в нём. Достаточно вспомнить в текстах Булгакова таких
персонажей, как Елена Турбина, Юлия Рейс, полковник Малышев, бывший приват-доцент
Голубков, Иешуа, Мастер, Маргарита, в текстах Шукшина – это Агриппина Веселова,
Люба Байкалова, Степан Разин, Егор Прокудин. Данная способность встать на грань
жизни и смерти во имя любви – любви к ребенку, к встреченному человеку, к слову
правды, к народу – религиозна и сверхличностна. И у Булгакова, и у позднего Шукшина
она мыслится и как национальное, и как универсальное качество подлинно человеческого
существования. Иначе говоря, мы не считаем правомерным здесь только разводить
Булгакова и Шукшина в рамках антитезы «наднациональное-национальное».
Специфика здесь в другом – в генетике любви как ценностной константы у мастеров
слова. Для Булгакова как художника постсимволистской эпохи любовь во многом связана
с культурой модернизма, то есть с триадой любовь-смерть-творчество, характерной для
данной культуры. Вспомним хотя бы тексты Бунина, Горького, Пастернака, Куприна, где
эта триада работает в полную силу. «Мастер и Маргарита», несомненно, рождается в
этой духовной традиции. Для Шукшина данная традиция не является определяющей и
формирующей. Он только соприкоснётся с ней: первоначально – видимо, через Бунина,
раннего Горького, Есенина; в позднем творчестве – через Булгакова.
Авторитет народной религиозности для Шукшина первичен и несомненен. Например,
не случайно он сцену признания Прокудина Любе в том, что они были только что у его
матери в фильме «Калина красная» Шукшин вынесет на открытое пространство и в
перспективе кадра даст зрителю церковь. В сценарии же для цензуры этот разговор
героев происходил в кабине машины. Затопление машины Губошлепа и компании в
финале фильма также религиозно окрашено, потому что по сценарию грузовик должен
был эту машину раздавить. Булгаков открыто себя манифестировал в качестве
антисоветского писателя, но служащего стране пребывания, Шукшин же, ощущая себя
русским писателем, не был антисоветчиком. В силу того что Булгаков мыслил Россию в
контексте судьбы Европы его культурные мифопоэтические ходы шире, чем у Шукшина.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕНОМЕН ТВОРЧЕСКОГО ДИАЛОГА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
Шукшина же волнуют внутренние причины национального духовного кризиса середины
ХХ века. Поэтому он во многом и выстраивает их в рамках мифопоэтической антитезы
«деревня-город». Для Булгакова город – это центр европейской и российской жизни, а
деревня – это ее периферия (вспомним его «Записки юного врача»). Поэтому, конечно,
основной событийный ряд у Булгакова связан с описанием Города – будь то Киев, Москва,
Ершалаим.
Наследуя символистскую двуслойность этого мира и иномира, Булгаков свободно
и последовательно работает с решениями по вертикали. Его метафизичность модернистски
обнажена. Казалось бы, собственно горизонтальные решения Шукшина лишены
религиозной метафизики, но это не так. Феномен совести для него имеет религиозную
основу в человеке. Для Шукшина это «со-весть», это соприкосновение с неким
надперсональным началом. И потому возможна у него именно болезнь совести в качестве
нарушенной органической связи человека с высшими организующими началами мира.
Если идеология советской цивилизации совесть десакрализует, то у Шукшина,
наоборот, нарастает сакрализация совести. Он мифологизирует такое понятие, как
«народная душа», для него она реальность; реальность, в которой живёт, как он пишет,
«вечная, неугасимая жажда свободы». Если вдуматься, то все эти лексемы – «вечная»,
«неугасимая», «жажда» – имеют религиозное наполнение. Официальная советская
риторика и публицистика 1960–1970-х годов безбожно эксплуатировала лексический
аппарат морали, в результате происходила девальвация слов. Эту девальвацию Шукшин
ощущал крайне остро и выявлял её через своих персонажей. Можно привести
соответствующие примеры из «Энергичных людей», «А поутру они проснулись», «Калины
красной», «До третьих петухов». В авторском же сознании Шукшина такие категории, как
«Правда», «Нравственность», «Совесть», «Бессмертие» и т. д., были именно живыми и
болевыми, поэтому в них для него была религиозная первозданность. Системное
выявление и описание текстов Шукшина в данной перспективе – дело уже ближайшего
будущего.
Если говорить о соотношении генетико-детерминирующего и типологического
факторов в феномене «встречи» Шукшина с Булгаковым, то следует подчеркнуть: Шукшин
оказался к этой встрече в середине 1960-х годов готов. Именно эти готовность и открытость
создали глубину диалога писателей. Их позиции относительно кризиса общенациональной
жизни были взаимодополнительны. Булгаков в силу своего опыта, знания, происхождения
показал Шукшину то, чего он знать как мыслитель и художник не мог. Шукшин как бы
достраивал картину общенационального духовного кризиса со стороны провинциального
и деревенского опыта послевоенной России.
В гуманитаристике еще силен формально-логический, линейный подход к понятию
«диалог». С 1920-х годов в отечественной филологии постепенно набирал силу иной, то
есть нелинейный подход к феномену диалога. Он был заявлен в известных работах
М. М. Бахтина. По мере того как идеи Бахтина усваивались отечественной филологией,
входили в ее плоть и кровь, данный неклассический взгляд на «диалог», отличающийся
от основ аристотелевской «Поэтики», утверждался как всеобщий, нормативный. К 1980м годам его уже разделяли большинство отечественных литературоведов. На основании
сказанного мы понимаем литературу как большой диалог, не замкнутый жестко на
определенное время и пространство, в котором тексты писателя становятся целостными
высказываниями творческого субъекта о мире и человеке и вступают в свободный диалог
с другими текстами мировой культуры. Произведение же опредмечивает ценностный
кругозор творца. И этот ценностный кругозор через текст входит в контактные
соприкосновения с другими ценностными мирами. Иными словами, диалог становится
контактом сторон, их кругозоров.
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
64
64
Сергей Анатольевич Комаров, Светлана Александровна Кабакова
Только когда филология будет располагать наличием специальных крупных
исследований по темам «Шукшин и Платонов», «Шукшин и Шолохов», «Шукшин и
Леонов», «Шукшин и Солженицын» и т. п., только тогда можно будет с большей
уверенностью отвечать на вопросы историко-генетического порядка. Однако это не
означает, что их следует обходить и сегодня.
На наш взгляд, современное шукшиноведение вступает в новый этап развития, а
это требует постановки новых и качественно острых вопросов. Кроме того, в филологии
даже еще не поставлена в качестве стратегической задача изучения зоны воздействия
Михаила Булгакова на русскую прозу и драму второй половины ХХ века.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Литература
1. Кабакова, С. А. Мотив бесстрашия в творчестве М. А. Булгакова и В. М. Шукшина
[Текст] / С. А. Кабакова, С. А. Комаров // Филология и человек. – 2012. – № 4.
– С. 139–145.
2. Коробов, В. И. Василий Шукшин. Творчество. Личность [Текст] / В. И. Коробов.
– М., 1977.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕНОМЕН ТВОРЧЕСКОГО ДИАЛОГА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ...
Александр Иванович Куляпин,
Ишимский государственный
педагогический институт им. П. П. Ершова
Alexander Ivanovitch Kulyapin,
Ishim Ershov State Teachers Training Institute.
ХРОНОТОП БОЛЬНИЦЫ В РАССКАЗАХ В. М. ШУКШИНА
THE CHRONOTOP OF A HOSPITAL IN SHORT STORIES
OF V.M. SHUKSHIN
Аннотация: В произведениях раннего Шукшина больница – мир социальной гармонии
и равенства, где царит почти карнавальная атмосфера веселья и смеха. В позднем
творчестве Шукшина социальное расслоение проникает и в больничную сферу. У зрелого
Шукшина больница – пространство не только болезни, страдания, но и подавления
человека. В больничном микромире Шукшиным смоделированы социальные конфликты
большого мира. Однако у хронотопа больницы есть и мифопоэтическое измерение, оно
связано с представлениями о царстве мертвых.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК 82 … Шукшин. 73
65
Summary: In the Shukshin’s early works Hospital is the world of social harmony and
equality, where there is almost carnival atmosphere of fun and laughter. In the Shukshin’s later
works social stratification penetrates into the hospital sector too. Hospital is the space of not
only sickness, suffering, but also of the suppression of rights. In the hospital microcosm
Shukshin modeled the social conflicts of the big world. However, the hospital chronotop has a
mythopoetics dimension, it is associated with the concept of the kingdom of the dead.
Ключевые слова: хронотоп, символ, герой, конфликт, мифопоэтика.
Key words: chronotop, symbol, character, conflict, mythopoetics.
Филология
Тема болезни для Шукшина настолько важна и так часто встречается в его творчестве,
что некоторые исследователи заговорили даже о присутствии в текстах писателя
«системного изображения мира как больного» [3, с. 53]. Произведения Шукшина
интересны еще и тем, что больница зачастую является здесь хронотопом не только
героя, но и автора. Сам писатель немало времени провел на больничных койках. В одной
из рабочих записей Шукшин перечисляет основные места своего творчества: «Где я
пишу? В гостиницах. В общежитиях. В больницах» [5, с. 250].
Гостиницы, общежития, больницы – места временного пребывания человека, где он
вынужден подчиняться особым правилам, ограничивающим его свободу, это «чужое»
пространство, противопоставленное «своему», домашнему. Герой рассказа «Ванька
Тепляшин» (1973) готов выпрыгнуть в окно, в пижаме ночью убежать даже «из хваленойперехваленой горбольницы, где, по слухам, чуть ли не рак вылечивают» [9, с. 354, 355],
чтобы только оказаться дома. «Везите домой, дома помру», – отказывается полежать в
больнице и, может, пожить бы еще персонаж рассказа «Хозяин бани и огорода» (1971)
[9, с. 197].
Локус больницы, как и гостиницы, и общежития, связан с хронотопом встречи, чаще
всего случайной, здесь возникает коммуникация особого типа.
В произведениях раннего Шукшина больница – это обычно мир социальной гармонии
и равенства, где царит почти карнавальная атмосфера веселья и смеха. Всю ночь смеется
на больничной койке «белобрысый» из киноповести «Живет такой парень» (1964). «Вот
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
66
66
Александр Иванович Куляпин
паразит, – возмущается Пашка Колокольников. – Что он ржет-то всю ночь?» [6, с. 42]. В
рассказе «Гринька Малюгин» (1963), послужившем основой киноповести, неудержимый
приступ смеха охватывает не только обитателей больничной палаты, но и доктора.
«Белобрысый раскатился громоподобным смехом. Глядя на него, Гринька тоже
засмеялся. Потом засмеялись все остальные. Лежали и смеялись.
– Ой, мама родимая!.. Ой, кончаюсь!.. – стонал белобрысый.
Гринька закрылся журналом и хохотал беззвучно. <…>
Смешливый старичок доктор тоже хихикнул и поспешно вышел из палаты» [7, с. 351–
352].
Во сне Пашка Колокольников («Живет такой парень») видит себя генералом,
инспектирующим больничные палаты [6, с. 40–42]. Столь стремительный взлет героя по
социальной лестнице – сугубо карнавальное увенчание, пока что не нарушающее
всеобщего равенства. Но уже в рассказе 1966 года «Заревой дождь» («Дождь на заре»)
в разговоре с умирающим сельским активистом Ефимом Кирька вынужден напомнить
ему: «– Не шуми. Это тебе не сельсовет, а больница» [8, с. 208].
В позднем творчестве Шукшина социальное расслоение проникает и в больничную
сферу. Сельский житель может попасть в горбольницу в исключительных случаях,
например, в качестве «тематического больного» («Ванька Тепляшин»). Лишь с помощью
председателя исполкома герой рассказа «Беседы при ясной луне» (1973) осуществляет
мечту своей жизни: «устроиться в горбольнице полежать» – «уход там какой-то
особенный» [9, с. 284, 285].
Когда-то под Курском герой рассказа «Операция Ефима Пьяных» (1970) получил
некрасивую рану: немцы «всыпали» ему «горсть железных конфет ниже спины» [9, с. 59].
Несмотря на мучительную боль, он отказывается идти в больницу, ведь там ему – ныне
«председателю преуспевающего колхоза, солидному человеку, придется снимать штаны
перед молодыми бабенками» [9, с. 59]. Ефима страшат возможные насмешки по поводу
раны в столь интересном месте: «Зарабатывал, зарабатывал авторитет, да пойду теперь
растелешусь перед кем попало… Одним махом все перечеркнут. Я же знаю их, языкастых.
<…> Сразу вся деревня узнает, начнут потом языки чесать, черти» [9, с. 59–60]. Дело,
однако, не столько в специфическом характере ранения, сколько в чрезмерной
озабоченности Ефима Пьяных своим социальным статусом. «Был бы я какой-нибудь
простой человек – одно дело: позубоскалил вместе со всеми да ушел. Взятки гладки. А
тут пальцем все начнут показывать…», – объясняет он причину нежелания лечь на
операцию [9, с. 60]. Воображая сцену своего появления в больнице, герой предугадывает
вопрос старушек из очереди: «Тоже, Степаныч?» [9, с. 61]. «Тоже» – значит: как все. Не
зря Ефим Пьяных превращается из лица официального в свойского «Степаныча». И уже
не важно, чем занедужил председатель, болезнь уравнивает всех. Именно с этим
положением Ефим Пьяных и не может смириться. «У нас не больница, а монастырь
какой-то!» – возмущается он [9, с. 59]. Смысл столь необычного уподобления станет
понятен, если вспомнить, что по В. Далю, монастырь – это, помимо прочего, «общежитие
братий и сестер» [2, с. 344]. Разумеется, перспектива влиться в такое «общежитие» для
занимающего руководящий пост Ефима Пьяных выглядит малопривлекательной.
У зрелого Шукшина больница – пространство не только болезни, страдания, но и
подавления человека. Отсюда – шукшинское сравнение тюрьмы и больницы («Там,
вдали», 1966).
Пашка Колокольников и Гринька Малюгин с легкостью добивались для журналистки
разрешения посетить их в неприемный день: «– А мы сделаем! – напористо заговорил
Пашка. – Тут доктор добрый такой старик, я попрошу, он сделает» [6, с. 39]. Больница в
рассказе «Гринька Малюгин» и киноповести «Живет такой парень» – открытое
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ХРОНОТОП БОЛЬНИЦЫ В РАССКАЗАХ В. М. ШУКШИНА
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
пространство. Ситуация кардинально изменится в произведениях 1970-х годов.
Красноглазый вахтер из рассказа «Ванька Тепляшин», никого не пропуская и не выпуская,
блокирует сообщение больницы с внешним миром полностью. В рассказе «Кляуза» (1974)
даже наличие пропуска не гарантирует возможность проникновения в изолированный
мир клиники.
«Это было, наверно, зрелище. Я хотел рвать на себе больничную пижаму, но почемуто не рвал, а только истерично и как-то неубедительно выкрикивал, показывая куда-то
рукой: “Да есть же пропуск!.. Пропуск же!..” ОНА, подбоченившись, с удовольствием,
гордо, презрительно <…> тоже кричала: “Пропуск здесь – я!” Вот уж мы бесились-то!..»
[9, с. 537].
В больничном микромире Шукшиным смоделированы социальные конфликты
большого мира. «Являясь фактом социального бытия человека, больница в рассказах
Шукшина становится микросоциумом, где обостряются основные проблемы общества»,
– отмечает О. В. Тевс [4, с. 78]. Писатель остро критически изображает взяточничество,
хамство, показывает беззащитность маленького человека перед произволом власть
имущих и т. п. Однако у хронотопа больницы есть и фольклорно-мифологическое
измерение. На контрасте сказочного и обыденного строится образ больницы в этюде
«Человек», созданном Шукшиным еще в годы обучения во ВГИКе (предположительно в
1957–1958 гг.).
«Заборы, дома, люди кажутся одинаково серыми и маленькими.
Холодно и неуютно на земле…
И только здание больницы – оттого, что оно белое – весело рисуется на фоне лохматого
неба.
Окруженное толпой чужих деревьев, оно кажется издали сказочным.
Впрочем, это ощущение сказочного пропадает, как только войдешь в залу, где
ожидают пациенты. Самые обыкновенные люди – больше пожилые женщины <…>»
[1, с. 371].
Больничный локус связан с мифологическими представлениями о царстве мертвых.
Стражи, охраняющие вход в больницу, наделяются Шукшиным нечеловеческими
качествами. Красноглазый из рассказа «Ванька Тепляшин» и женщина-вахтер из «Кляузы»
говорят и действуют, как бездушные автоматы.
«Ванька Тепляшин»: «– В среду, субботу, воскресенье, – деревянно прокуковал
красноглазый. <…>
– В среду, субботу, воскресенье, – опять трижды отстукал этот… вахтер, что ли, как
их там называют» [9, с. 351, 352].
«Кляуза»: «Тут я не смогу, пожалуй, передать, как ОНА требовала. ОНА как-то
механически, не так уж громко, но на весь вестибюль повторяла, как репродуктор:
“Больной, вернитесь в палату! Больной вернитесь в палату! Больной, я кому сказала:
вернитесь сейчас же в палату!”» [9, с. 535–536].
Героиню «Кляузы» Шукшин полностью обезличивает. У нее нет имени, а ее внешность
определяется одним словом – она выглядит «никак» [9, с. 533]. Страж царства мертвых,
естественно, не может не вызывать иррациональное чувство страха.
«Стало быть, лицо пропускаем, не помню. Помню только: не хотелось смотреть в
это лицо, неловко как-то было смотреть, стыдно, потому, видно, и не запомнилось-то.
Помню еще, что немного страшно было смотреть в него» [9, с. 533].
«Надо человеком быть», – дважды отпускает в адрес красноглазого Ванька Тепляшин
[9, с. 354, 355]. «Ты же не человек», – заостряет эту мысль реплика, обращенная к героине
«Кляузы» [9, с. 536].
Больница неизбежно ассоциируется со смертью: «На всем здесь отпечаток мрачных
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
68
68
Александр Иванович Куляпин
раздумий, страха, отчаянного стремления жить» [1, с. 373]. В больничной палате умирают
персонажи рассказов «Заревой дождь», «Хахаль» (1969), «Жил человек…» (1974), романа
«Любавины» (1965), а Максим Волокитин из рассказа «Змеиный яд» (1964) сталкивается
в больнице с пожилым мужчиной, «у которого была такая застойная тоска в глазах, что,
глядя на него, невольно думалось: “Все равно все помрем”» [8, с. 173].
Канун смерти – время подведения итогов, поэтому ретроспектива частной жизни
отдельного человека и жизни всей страны становится устойчивым компонентом в
больничных рассказах Шукшина.
В больнице-чистилище шукшинские герои подвергаются испытанию, суду, получают
воздаяние за все свершенное и несвершенное в жизни. «<…> Кто в жизни обижал людей,
тот легко не умирает», – говорит смертельно больному Ефиму Кирька [8, с. 208].
Мучительная смерть Ефима словно бы подтверждает правоту этих слов. И напротив,
героиня романа «Любавины» Степанида, прожившая достойную жизнь, лежит на
больничной койке «вся какая-то ясная, чистая, светлая…» [7, с. 28].
Понятно, что жившие неправедно стремятся избежать пребывания в лиминальной
ситуации, для них это невыносимо. «Скверный человечек» «некто в шляпе» из наброска
«Человек» с горечью рассуждает: «Досадно, черт возьми, на людей за то, что они
придумали больницу, куда приходят мучить себя сознанием неизбежного конца, горько
смаковать человеческое бессилие. Не лучше ли умирать там, где тебя застала смерть?
– чтобы жить до конца» [1, с. 373]. При этом сам-то он и не умеет жить до конца: «Глаза
горят лихорадочной тоской и злорадством, – у него в душе незаживающая рана и он
раздражает ее с удовольствием и, довольный, смотрит вокруг: “все равно все умрем”»
[1, с. 373].
Литература
1. Глушаков, П. Первые литературные опыты Василия Шукшина [Текст] // Вопр. лит.
– 2013. – № 5. – С. 347–380.
2. Даль, В. Толковый словарь живого великорусского языка [Текст]: в 4 т. Т. 2 /
В. Даль. – М., 1978.
3. Кабакова, С. А. Мотив болезни как проявитель творческого диалога «позднего»
В. М. Шукшина с произведениями М. А. Булгакова [Текст] // Вестник Ишимск. гос. пед.
ин-та им. П. П. Ершова. – 2013. – № 1(7). – С. 49–54.
4. Тевс, О. В. Больница [Текст] // Творчество В. М. Шукшина : энцикл. слов.-справ.
Т. 2.: Эстетика и поэтика прозы В. М. Шукшина. Мотивы и символы творчества
В. М. Шукшина. Диалог культур. – Барнаул, 2006.
5. Шукшин, В. М. Вопросы самому себе [Текст] / В. М. Шукшин. – М., 1981.
6. Шукшин, В. М. Киноповести. Повести [Текст] / В. М. Шукшин. – Барнаул, 1986.
7. Шукшин, В. М. Любавины: роман. Сельские жители: ранние рассказы [Текст] /
В. М. Шукшин. – Барнаул, 1987.
8. Шукшин, В. М. Любавины: роман. Рассказы [Текст] : Кн.2. / В. М. Шукшин.
– Барнаул, 1988.
9. Шукшин, В. М. Рассказы [Текст] / В. М. Шукшин. – Барнаул, 1989.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ХРОНОТОП БОЛЬНИЦЫ В РАССКАЗАХ В. М. ШУКШИНА
Дмитрий Владимирович Марьин,
Алтайский государственный университет
Dmitry Vladimirovitch Maryin,
Altai State University
ЗНАЧЕНИЕ БИОГРАФИЧЕСКИХ ДАННЫХ ДЛЯ
ИНТЕРПРЕТАЦИИ РАБОЧИХ ЗАПИСЕЙ В. М. ШУКШИНА
THE MEANING OF BIOGRAPHICAL DATA FOR INTERPRETING
THE WORKING NOTES OF V.M. SHUKSHIN
Аннотация: В данной статье автор обращается к проблемам истолкования рабочих
записей В. М. Шукшина, рассмотренных на материале текстов двух заметок.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК 821.161.1
69
Summary: The article deals with the problem of interpreting the working notes of the
famous Russian writer V. M. Shukshin considered on the material of the texts of the two
notes.
Ключевые слова: Русская литература ХХ века; жизнь и творчество В. М. Шукшина;
нехудожественные жанры; рабочие записи; интерпретация текста.
Key words: Russian literature of the 20th century, life and work of V. M. Shukshin, nonfiction genres, working notes, the interpretation of the text.
Рабочие записи В. М. Шукшина по-прежнему относятся к той части творческого
наследия писателя, которая нечасто привлекает к себе внимание литературоведов. Тем
более, весьма редки работы, посвященные проблемам интерпретации текстов шукшинских
рабочих записей. И это неслучайно: истолкование рабочих записей В. М. Шукшина
требует от исследователя не только общей эрудированности и внимательного чтения
художественных текстов алтайского писателя, но и обязательного углубленного знания
его биографии, круга общения, знакомства с эпистолярным корпусом и личными
документами. В противном случае интерпретация текста рабочих записей рискует
превратиться в маловерифицируемые рассуждения, не имеющие отношения к
шукшинским текстам. Иначе быть и не может: ведь рабочие записи изначально не
предназначались Шукшиным для печати, некоторые из них имеют форму дневниковых
заметок, субъективных суждений, носят сугубо личный, а, иногда, возможно, даже
интимный характер. Особый такт исследователя при попытке проникнуть в этот закрытый
мир писателя – главное условие верной интерпретации. Примеры использования
биографических данных для истолкования рабочих записей В. М. Шукшина мы предлагаем
вниманию читателей в данной статье.
Филология
1. Все время живет желание превратить литературу в спортивные
состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей?
А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно – кто
смелый, кто сложный, кто «эпопейный», кто – гомосексуалист, алкоголик,
трезвенник… Есть правда – есть литература. Ремесло важно в той степени,
в какой важно: начищен самовар или тусклый. Был бы чай. Был бы самовар не
худой [12, с. 416].
Обратим внимание, на то что, в советский период данная запись подвергалась
сокращению. Часть «кто – гомосексуалист, алкоголик, трезвенник…» вырезалась и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
70
70
Дмитрий Владимирович Марьин
замещалась многоточием [9, с. 253; 11, с. 468]. По мнению рижского литературоведа
П. С. Глушакова эта купюра и является настоящим ключом к интерпретации рабочей
записи: «Мы датируем эту запись декабрем 1973 – началом 1974 г. по следующим
обстоятельствам: именно в декабре 1973 г. кинематографическая среда была взволнована
и горячо обсуждала скандальный арест и последующий суд над замечательным
режиссером Сергеем Иосифовичем Параджановым (1924–1990). И хотя основные действия
по освобождению Параджанова из тюрьмы <…> последовали уже после кончины
Шукшина, Василий Макарович был в курсе обстоятельств “дела” Параджанова, что,
возможно, отразилось в цензурированной части рабочей записи» [3, с. 464]. Напомним,
что Параджанов был обвинен в мужеложестве и приговорен к тюремному заключению
сроком на 5 лет. Оставим в стороне вопрос о том, откуда рижанину известно, что Шукшин
«был в курсе обстоятельств “дела” Параджанова». В условиях полного молчания советских
СМИ в связи с этим случаем, к тому же произошедшим в Киеве, с человеком, с которым
Шукшин вряд ли вообще был лично знаком, чье имя ни разу не упоминается ни в
публицистике, ни в письмах алтайского писателя, с кинорежиссером, постоянно
работавшим не в Москве, а на республиканских киностудиях, такое утверждение выглядит
крайне сомнительным. В лучшем случае В. М. Шукшин мог лишь опираться на слухи.
Нельзя согласиться и с предложенным П. С. Глушаковым истолкованием рабочей
записи. Прежде всего, предположения рижского исследователя явно противоречат тексту
заметки Шукшина: в ней четко говорится о ЛИТЕРАТУРЕ. Параджанов не занимался
литературным творчеством (не считая написания нескольких сценариев) и вряд ли мог
рассматриваться Шукшиным в таком контексте. Кроме того, гомосексуализм – довольно
распространенное явление в истории мировой литературы, что позволяет говорить не о
конкретном лице в отношении шукшинской записи, а скорее о неком общем типичном
случае. Но если уж говорить о реальном прототипе, то более вероятным претендентом
на эту роль, как нам кажется, является английский писатель О. Уайльд. Во всяком случае,
намек на гомосексуальность Уайльда явно содержится в одном из эпизодов повестисказки «Точка зрения» (1967):
– Прелесть! Умница! Оскар!
– Какой Оскар?
– Ну, тот... в тюрьме-то, в Рэдингской, забыл фамилию...
– Вы бросьте, слушайте! – прикрикнул опять Пессимист.
– Я уже заткнулся.
– Нам и так-то не сладко, а вы еще с намеками тут... [13, т. 3, с. 282].
Однако, интерпретация данной рабочей записи в контексте гомосексуальности, на
наш взгляд, явно надуманна. Да и вообще не совсем понятно, почему рижский
исследователь из трех купированных слов («<…> гомосексуалист, алкоголик,
трезвенник») свое внимание остановил именно на первом? Гораздо актуальнее нам
представляется пара других слов, тем более, что они образуют антонимическую пару,
что и делает их смысловой доминантой вырезанного отрезка. Заметим, что пристрастие
к алкоголю (при его еще большем, чем гомосексуализм, распространении в среде
творческой интеллигенции!) не было чуждо в определенный период времени и самому
В. М. Шукшину, о чем свидетельствуют друзья писателя [1, с. 21, 24, 26]. Именно
чрезмерное увлечение алкоголем привело Шукшина в феврале 1966 г. в психиатрическую
клинику им. С. С. Корсакова при 1-м Московском медицинском институте (см. письма
В. М. Шукшина к В. А. Софроновой и В. И. Белову [13, т. 8, с. 230–233]). Беспокоило
алтайского писателя и пристрастие к «зеленому змию» некоторых его близких знакомых
по писательскому цеху – А. Я. Яшина, В. И. Белова [13, т. 8, с. 233, 265]. Отсюда и его
размышления о пьянстве, нашедшие отражение в письмах к Белову и в целом ряде
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЗНАЧЕНИЕ БИОГРАФИЧЕСКИХ ДАННЫХ ДЛЯ ИНТЕРПРЕТАЦИИ РАБОЧИХ ЗАПИСЕЙ...
∗ См. об этом подробнее [7, с. 143–146].
Филология
2. Всю жизнь свою рассматриваю, как бой в три раунда: молодость,
зрелость, старость. Два из этих раунда надо выиграть. Один я уже проиграл.
В этой рабочей записи, прежде всего, обращает на себя внимание насыщенность
ее лексемами с семантикой бокса. «Три раунда» – это не только фигура речи –
свойственная Шукшину трехчленная восходящая градация, но и реалия действительности:
три раунда – длительность поединка, регламентированная правилами любительского
бокса (а только такой бокс существовал в СССР).
Обращение к теме бокса не случайно. Известно, что алтайский писатель в жизни на
самом деле увлекался боксом [2, с. 67]. Регулярно посещал соревнования по этому
виду спорта [5, с. 38]. Иногда мог проверить свои боксерские навыки в
импровизированных, полусерьезных поединках с друзьями. По воспоминаниям
В. И. Белова, однажды во время совместной прогулки после застолья Шукшин
«неожиданно принял боксерскую стойку. Начал он задираться и провоцировать меня на
драку: “А ну, давай, давай, отбивайся!” И начал прискакивать вокруг меня. К боксу я был
всю жизнь равнодушен и, хотя было обидно, отбиваться не стал» [1, с. 22]. Друзья писателя
режиссеры Р. и Ю. Григорьевы в беседе с автором данной статьи вспоминали, как один
раз, в начале 1960-х гг., в их квартире на Комсомольском проспекте Шукшин затеял
поединок с чемпионом СССР по боксу Э. Борисовым. Реликвии этого боя – две пары
боксерских перчаток – хранятся у Григорьевых до сих пор. Вечером 1 октября, накануне
своей смерти, в кают-компании теплохода «Дунай» Василий Макарович тоже смотрел по
телевизору бокс [1, с. 138]. Характерно и то, что первое появление Шукшина на киноэкране
– роль боксера Оле Андресона в короткометражном х/ф «Убийцы», снятом на учебной
о
киностудии ВГИКа в 1956 г. по одноименному рассказу Э. Хемингуэя∗ : Скуластое лицо
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
рабочих записей («Я со своей драмой питья – это ответ: нужна ли была
коллективизация? Я – ВЫРАЖЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА»; «Все никак не могу выбрать
время – когда я имею право загулять? Все не имею» – обе записи датированы 1966 г.;
«А Русь все так же будет жить: плясать и плакать под забором!» – 1970 г.; «Пьяный
тоже не умеет твердо ходить, как ребенок. Но ни у кого не возникает желания
сравнить его с ребенком. Говорят: как свинья»). Шукшин смог побороть свою слабость:
достоверно известно, что к 1970 г. писатель совсем не употреблял спиртного [6, с. 170].
Пытался он воздействовать и на Белова. В частности, в письме к вологодскому другу
(февраль 1974 г.), Шукшин писал: «Давай, как встретимся, поклянемся на иконе из
твоего дома: я брошу курить, а ты вино пить» [13, т. 8, с. 265].
Таким образом, весьма вероятно, что упреки в злоупотреблении алкоголем в свой
адрес и/или адрес своих друзей В. Шукшин и имел в виду в рассматриваемой здесь
рабочей записи.
Остался нерешенным вопрос о датировке заметки. Предложенная П. С. Глушаковым
дата – декабрь 1973 г. – начало 1974 г. [3, с. 464] – в свете вышесказанного попадает под
большое сомнение. К сожалению, в случае с шукшинскими рабочими записями
косвенные данные (в т. ч. содержание записи) в большинстве случаев не могут служить
достаточным средством для точного установления даты написания. Нам представляется,
что рабочая запись относится к периоду 1966–1970 гг. – именно к этому времени
принадлежат другие заметки, поднимающие «алкогольную» тему. Однако точно этот
вопрос можно разрешить лишь при непосредственном обращении к рукописному
источнику.
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
72
72
Дмитрий Владимирович Марьин
Шукшина на крупных и средних планах выглядит вполне боксерским. Чемпиона по боксу
в прошлом и школьного учителя в настоящем актер Шукшин сыграл в х/ф «Мишка,
Серега и я» (1961, к/с им. М. Горького, реж. Ю. Победоносцев), в котором есть сцены на
ринге с его участием.
Обращение к рукописному первоисточнику заметки дает нам еще одну значимую
деталь. Изначально у Шукшина вместо слова «молодость» написано «юность», затем
зачеркнутое [10, т. 3, с. 577]. Юность – это лишь «ранняя молодость» [8, т. 4, с. 774],
т. е. более узкий период жизни по сравнению с молодостью (древние римляне
ограничивали молодость возрастом в 36 лет!). Автор, как будто подумав над словом,
зачеркивает его и расширяет время своего проигранного «раунда» за счет нового, более
точного, на его взгляд, слова.
Основания для подобного восприятия первого периода своей жизни у В. М. Шукшина
были. Непростое военное детство и отрочество в ранге «сына врага народа» сменились
приходом мятежной молодости: в 1947 г., бросив учебу в Бийском автотехникуме, Шукшин
уезжает из родного села. Следующие два года прошли в скитаниях по стране
(Новосибирск, Москва и Подмосковье, Владимир, Калуга) и поиске лучшей жизни. Как
свидетельствует одно из писем будущего кинорежиссера от 27 марта 1951 г. [13, т. 8,
с. 202] всерьез о том, чтобы круто изменить жизнь к лучшему, он задумался только во
время срочной службы во флоте. После досрочной демобилизации из рядов ВМФ и
возвращения в Сростки в конце декабря 1952 г. социальное положение В. М. Шукшина
оказалось довольно шатким. Ему уже 23 года, но за плечами – только богатый жизненный
опыт. «Ни образования, ни настоящей специальности», как позже скажет друг детства и
товарищ Шукшина по автотехникуму Н. В. Жариков («Жарёнок») [4, с. 85]. Получение
экстерном аттестата зрелости, вступление в ВЛКСМ и быстрое продвижение по
комсомольской линии, а затем и поступление во ВГИК были личным успехом Шукшина,
но, согласно последнему интервью писателя, все же, не соответствовали его жизненным
планам: «В институт я пришел глубоко сельским человеком, далеким от искусства.
Мне казалось, всем это было видно. Я слишком поздно пришел в институт – в 25
лет, – и начитанность моя была относительная, и знания мои были относительные.
Мне было трудно учиться. Чрезвычайно. Знаний я набирался отрывисто и как-то с
пропусками. Кроме того, я должен был узнавать то, что знают все и что я пропустил
в жизни. И вот до поры до времени я стал таить, что ли, набранную силу. <…> Все
время я хоронил в себе от посторонних глаз неизвестного человека, какого-то
тайного бойца, нерасшифрованного» [13, т. 8, с. 191]. Как видим, роль бойца станет
для Шукшина главной в жизни. Интересно и то, что даже в 1974 г., за два месяца до
смерти, как показывает то же интервью, писатель все еще оставался недоволен
результатами своей профессиональной деятельности: «Ну, какой результат! За 15 лет
работы несколько книжечек куцых, по 8-9 листов – это не работа профессионалаписателя. 15 лет – это почти вся жизнь писательская. Надо только вдуматься в
это! Я серьезно говорю, что мало сделано. Слишком мало!» [13, т. 8, с. 192]. Он явно
боялся проиграть и второй раунд своей жизни-поединка – зрелость.
К сожалению, второй раунд этого боя В. М. Шукшин не смог довести до конца, но,
несомненно, выиграл его «в виду явного превосходства».
Литература
1. Белов, В. И. Тяжесть креста. Шукшин в кадре и за кадром [Текст] : сб. / В. И. Белов,
А. Д. Заболоцкий. – М., 2002.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЗНАЧЕНИЕ БИОГРАФИЧЕСКИХ ДАННЫХ ДЛЯ ИНТЕРПРЕТАЦИИ РАБОЧИХ ЗАПИСЕЙ...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
2. Ванин, А. З. Три раунда Василия Макаровича [Текст] // Герои Василия Шукшина
как воплощение национального характера : мат-лы науч. конф. (окт., 2004 г.) / сост.
Л. И. Ельчанинофф, М. А. Ростоцкая, И. И. Садчиков. – М., 2006. – С. 67–69.
3. Глушаков, П. С. О текстологии и поэтике В. Шукшина [Текст] // Текстологический
временник. Русская литература ХХ века. Вопросы текстологии и источниковедения. – М.,
2012. – Кн. 2.– С. 460–476.
4. Гришаев, В. Ф. Шукшин. Сростки. Пикет [Текст] / В. Ф. Гришаев. – Барнаул, 1994.
5. Ковтун, А. Время Шукшина [Альбом] / А. Ковтун. – [Б/м], 2004.
6. Коробов, В. И. Василий Шукшин [Текст] / В. И. Коробов. – М., 1984.
7. Марьин, Д. В. Письма, автобиографии и автографы В. М. Шукшина [Текст] /
Д. В. Марьин. – Барнаул, 2012.
8. Словарь русского языка : в 4 т. [Текст] / под ред. А. П. Евгеньевой. – М., 1981–
1984.
9. Шукшин, В. М. Вопросы самому себе [Текст] / В. М. Шукшин. – М., 1981.
10. Шукшин, В. М. Собрание сочинений [Текст] : в 3 т. / В. М. Шукшин. – М., 1984–
1985.
11. Шукшин, В. М. Я пришел дать вам волю: роман. Публицистика [Текст] /
В. М. Шукшин. – Барнаул, 1991.
12. Шукшин, В. М. Собрание сочинений [Текст] : в 6 кн. Кн. 6. / В. М. Шукшин. – М.,
1998.
13. Шукшин, В. М. Собрание сочинений : в 8 т. [Текст] / В. М. Шукшин. – Барнаул,
2009.
73
Филология
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
74
74
Елена Лыдаковна Юдинцева
УДК 801.73
Елена Лыдаковна Юдинцева,
Ишимский государственный педагогический
институт им. П. П. Ершова
Yelena Lydakovna Yudintseva,
Ishim Ershov State Teachers Training Institute
ФЕНОМЕН МОЛЧАНИЯ В ПОВЕСТИ В. В. ЛИЧУТИНА
«БАБУШКИ И ДЯДЮШКИ»:
АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
THE PHENOMENON OF SILENCE IN THE STORY BY V.V. LITCHUTIN
«GRANDMAS AND UNCLES»: ACSEOLOGICAL ASPECT
Аннотация: В статье исследуется онтологическая повесть В. В. Личутина «Бабушки
и дядюшки» в аспекте феномена молчания, выявляются ценностные основания бытия
персонажей и специфика авторского кругозора.
Summary: This article explores the ontological story V. V. Lichutin «Grandmas and
Uncles» in terms of the phenomenon of silence, value grounds of characters` being and
specificity of the author`s outlook are revealed.
Ключевые слова: В. Личутин; феномен молчания; онтологическая повесть;
ценность; герой; слово.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Key words: V. Lichutin; phenomenon of silence; ontological story; value; hero; word.
Специалисты по младописьменным литературам России акцентируют важность
именно аксиологического подхода к художественным текстам онтологического типа,
предлагая в качестве аналитического инструментария константы и интуиции [5, с. 116–
209]. Они пишут о типологической и историко-генетической близости опыта русской и
русскоязычной онтологической прозы [4], и с этим трудно не согласиться. Поэтому сегодня
задача состоит в детальном описании максимального количества конкретных
художественных текстов хотя бы на локальных исторических отрезках, чтобы в
перспективе можно было в сопоставительном порядке понять механизмы сопряжения
этнического, цивилизационного и социального начал в сознании субъектов творческой
деятельности, а также предлагаемые ими способы эстетической гармонизации последних
[2], [3].
Онтологическая проза с ее известными константными особенностями [1, с. 127–150]
гипотетически должна высвечивать некие ментальные смещения и вариации в
определенных узловых «моментах» текста, где культурный генотип автора срабатывает
бессознательно и автоматически. Феномен молчания является одной из таких зонловушек. Поэтому накопление текстовых наблюдений в пределах данной мотивнотематической зоны представляется оправданным и перспективным в многонациональной
российской литературе. Онтологические повести В. Личутина 1970-х годов («Бабушки и
дядюшки», «Обработно – время свадеб», «Последний колдун», «Вдова Нюра»,
«Домашний философ», «Крылатая Серафима») содержат достаточно интересный материал
в обозначенном аспекте.
Объектом анализа в данной работе является первая из названных повестей прозаика.
Главной причиной, по которой молчат герои Личутина, является их социальное и духовное
одиночество. Одиночество испытывают многие личутинские персонажи, даже те, которые
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕНОМЕН МОЛЧАНИЯ В ПОВЕСТИ В. В. ЛИЧУТИНА «БАБУШКИ И ДЯДЮШКИ»...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
живут среди людей, в кругу родни. Один из таких персонажей – Геля Чудинов, главный
герой повести «Бабушки и дядюшки» (1975), неуверенный в себе молодой человек. На
данном этапе жизни он находится на перепутье, пытается что-то сказать о себе (пишет
картины). В герое много неопределенности, неясности, смысл своих картин порой
непонятен ему. В фамилии автором указывается читателю позитивная сущность персонажа
– Чудинов, чудь белоглазая, чудик, человек с чудинкой. Слова «чудь», «чудь белоглазая»
отсылают к названию народа, некогда существовавшего на территории севера
европейской России, к названию коренных жителей этих земель. У них есть и другие
названия: «дикий народ»; иноземцы-завоеватели; склонные к чудачествам люди.
Название «чудь» характеризует этих людей как чужих, чуждых нынешним жителям и в
то же время – как необычных, чудных, чудесных, чудящих и т. п. Геля Чудинов в повести
и чувствует себя чужим среди родных и близких. Он одинок, поскольку он не может, как
все представители его поколения, плыть по течению, ему что-то особенное нужно.
Увольнение дает герою толчок к раздумьям о жизни: кто он, кем он станет, где ему жить.
Во время прогулки с друзьями особенно явно проявляется его одиночество. Очень
скоро Геля отделяется от них, чтобы наедине с природой обдумать свое положение: «–
Гелька-а, давай хватит! – настойчиво кричали с берега, но Чудинов все также полусонно
покачивался на упругой воде, едва пошевеливая ладонями и всей душой чувствуя свою
слитность с неутомимо бегущей рекой, утренними вздохами призрачно-сиреневого города,
плавным звончанием бонов» [6, с. 4]. Геля не откликается на крики друзей, предпочитая
провести время наедине с собой, с природой, т. е. друзья не могут освободить его от
чувства одиночества. Во время прогулки пришло временное успокоение, которое было
утрачено, как только он вернулся домой, в душную комнату: одиночество снова стало
давить на него.
Согласно Личутину, одиночество испытывается не из-за того, что молодое поколение
не умеет сходиться с людьми, а потому, что никто не испытывает дискомфорт от своего
одиночества. Многие ощущают в себе пустоту, но желания бороться с этим нет.
Существуют мнимое родство, мнимая дружба.
У молодежи не удаются разговоры о том, что живет в глубине души. Личутин
показывает это: когда молодые собираются у Гели, чтобы поговорить об его уходе с
завода, разговор не клеится: «– А это, парень, всегда риск. Никто не знает, кто он и что
он, пока не случится это… ну это, – сказал Каменков из комбината рекламы, и все
отчего-то согласно вздохнули, невольно и пристально вглядываясь в себя» [6, с. 3].
Вглядывание в себя не помогает, так как там нет основы для внутреннего диалога, и
потому он не получится. Неопределенность жизненных позиций, отсутствие почвы под
ногами делают темы разговоров молодых героев неопределенными. Слова, если и
говорятся, не несут информации, не выполняют действенной функции, созидательная,
гармонизирующая задача человеческого голоса не срабатывает. Такие разговоры
неприятны (идет внутреннее отторжение) и естественно прерываются молчанием, у
которого тоже нет определенного смысла, каждый участник находится в своем внутреннем
мире. Молчание не разъединяет персонажей, так как они и не были близки. Молчание
становится показателем духовного одиночества, которое не покидает героя даже в кругу
знакомых, людей, которых хотелось бы назвать друзьями, но таковыми они не являются.
Близкие люди у Гели, конечно же, есть, и это не только родственники. Не зря в
самую тяжелую минуту, минуту тревоги и страха, герой едет домой, как он думает,
попрощаться с родными местами, людьми, а на самом деле снова родиться, воскреснуть
к жизни. Автор это целенаправленно выстраивает через встречи Гели с разными людьми.
Первая встреча случилась сразу по приезду героя в родной город. Каждый из
участников ее искренне рад встрече, хотя и говорятся слова обычные. Поведение Гели
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
76
76
Елена Лыдаковна Юдинцева
свидетельствует о том, что эта неожиданная встреча приятна ему. Есть в этом и доля
корысти, ведь он хочет использовать присутствие родственника, чтобы смягчить свою
вину перед матерью, которую давно не видел, которой не писал писем, даже телеграмму
не послал. Дядя Кроня словно бы и не удивился встрече, но чувствуется, что Геля
искренен. Герой знает, что дядька рад ему и что для этого не нужны особые приветствия.
Разговор их обрывается резко: «– Ну, у вас, городских какие заботы: от квартирки уехал,
в квартирку заехал – ни воды, ни дров запасать не надо. Эка благодать жизнь-то, –
польстил Кроня Солдатов. Геля не ответил, только пожал плечами, испуганно высматривая
свои окна в потрескавшихся голубых наличниках» [6, с. 15]. Очевидно, герой уклоняется
от прямого разговора, молчание его не выражает согласие или отрицание слов дяди
Крони. Возможно, он не думал о комфорте городской жизни. Его мысли сейчас далеко,
вернее рядом – о матери, которую любит, которой боится, которая раздражает своими
упреками и жалобами (потому что упреки справедливы, ведь он не делает ничего, чтобы
мать не жаловалась на жизнь). Живя в городе, Геля не дает о себе знать. В душе он
понимает, что делает неправильно, но ничего не предпринимает, писем не пишет, то есть
молчит.
Встреча с матерью прошла по-другому. Мать, конечно, рада сыну, но первые слова
ее – это слова упрека, жалобы. Геля испытывает вину перед матерью, но такое начало
усугубляет чувство вины, в душе рождается раздражение, даже злость. Герою неприятно
слышать жалобы матери (в «сотый раз»), попытки перевести разговор в другое русло не
встречают отклика. Мать жалуется на свое сиротство и вынужденное молчание, близкие
люди у нее есть, но дети не пишут, не напоминают о себе. Молчание со стороны Лизы
продиктовано желанием показать характер, гордость. Она никому не навязывается, но
между тем ее упреки в адрес Гели еще больше отталкивают сына от матери: «‹…› Вот
как я гостей потчую, старая колобаха. Разговорами-то занялась, дак все обязанности
свои забыла. Да и то, Кронюшка, скажу: вот детишек ростила, а сиротой живу, не с кем
словечушком обмолвиться» [6, с. 20]. Общаться по-иному герои не умеют. Геля признает,
что любит мать в воспоминаниях. В их жизни большую роль играет любое не так сказанное
слово. Мать отчаянно жаждет слов любви, но сама их не говорит: «Он любил мать в
воспоминаниях, но лишь приезжал домой на короткую побывку, как опять начинались
ссоры по самому неожиданному пустяку: порой из-за неловко сказанного слова мать
могла не разговаривать с ним сутки и выгоняла Гелю из дому» [6, с. 73].
Можно сделать вывод, что молчание окружает жизнь Гели со всех сторон: слово не
говорится им для контакта с людьми (он часто уклоняется от разговоров, делает вид, что
не слышит, чтобы не отвечать, или просто отмалчивается); слово не говорится с близкими
людьми; наконец, слово не говорится себе. Речь повествователя нечасто пересекается
с мыслями Гели, у читателя такое ощущение, будто повествователь не знает (как и сам
Геля), что творится в душе героя. Голос героя слаб (в нем нет уверенности), вследствие
чего он не умеет выражать мысли словами.
И в то же время Геля – один из немногих героев Личутина, у которого есть зачатки
внутреннего диалога. Наедине с собой он жалеет мать, себя, говорит слова любви в
адрес матери, но вслух сказать их не торопится. Геля не умеет говорить вслух слова
любви, голос срывается, кроме того, он боится говорить такое. У матери же нет
возможности понять молчаливую любовь сына, поскольку слишком долго он жил далеко,
в первую очередь нужно наладить словесный контакт, но именно это у героев не
получается. Разговор все время сводится к ненужным, пусть и справедливым упрекам.
Геля сам ждет проявлений жалости и любви от матери, мать ждет того же. Присутствие
третьего человека немного сглаживает ситуацию. И кажется, все вроде бы наладилось,
втроем они сидят за общим столом и вспоминают тяжелое (но все-таки счастливое)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕНОМЕН МОЛЧАНИЯ В ПОВЕСТИ В. В. ЛИЧУТИНА «БАБУШКИ И ДЯДЮШКИ»...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
прошлое. Желанное примирение матери и сына, возможно, наступит, о чем
свидетельствует эпизод в конце повести: «Они помолчали. – Мама, иди сюда, посиди
возле, – позвал Геля. Мать села подле, сложила ладони ковшичком в натянутом подоле
платья и задумалась, старчески жуя выцветшие губы и что-то рассматривая в
пространстве. И Геля вдруг почувствовал душой какое-то новое меж ними расположение
и понимание, куда большее, чем просто сыновняя и материнская любовь, он погладил
материны руки, покрытые частой сеткой морщин и ржавым загаром, так похожие на руки
всех крестьянок мира, и, стараясь вывести мать из тягостного молчания, сказал: – Ну ты
и ловка…» [6, с. 142].
В тексте есть попытки героев запеть песню, которая стала бы показателем их единства.
Нужно отметить роль песни как особого слова у Личутина. В повести поют и пробуют
петь разные герои, одного поколения или принадлежащие к разным поколениям.
Например, в начале текста пробуют петь самое молодое поколение: «Потом пробовали
что-то петь протяжное, с выносом, на старинный манер, но тут же скомкали песню и
пошли в сонный город» [6, с. 3]. У молодых людей песня не идет, потому что для нее
нужна уверенность в своих чувствах и настроениях. У ребят этого нет, так как они сами
не знают, чего хотят от жизни: стремлений чего-то добиться немного, все больше страха
перед будущим от того, что что-то не получится. Поэтому песня как особое слово у
молодых не складывается. У них, по Личутину, часто нет своего сформировавшегося
слова, голоса, уверенности.
При встрече с матерью и дядей первым попытку запеть делает Геля, но не встречает
отклика. Его просьба спеть прозвучала жалобно, мать еще не готова к сближению. Потом
три раза предлагает спеть Лиза, но к песне не готов Кроня. Песня не идет, поскольку в
героях нет внутреннего лада, внутреннего единства. У них есть кровное единство, но
этого, согласно Личутину, не достаточно, единство должно быть душевным. Они
вспоминают бабку Наталью, которая пела так, что все заслушивались. На фоне
воспоминаний о ней, читатель видит, насколько большая разница между ними и бабкой
Натальей с дедом Спирей. В то время песня пелась легко, потому что люди были едины:
«И до того у стариков все согласно получилось, так дразняще зазывны были эти голоса
в низкой голубой горнице с коричневыми потолками и красными петухами на угловой
печке, что не поддержать было бы просто грешно, и гости разом задвигались, будто
вздохнули свободно, и даже мать приготовилась пролить тоненький слабый голос» [6,
с. 32]. Такими Геля сохранил бабку и деда в памяти.
В повести есть еще один герой, который поет песню под гармонь. Поет он один, но
это результат тренировок, а не выражение внутреннего состояния. Герой поет для того,
чтобы другие слышали его, не потому что ему хорошо. Для него это своего рода ритуал,
который он выполняет каждый день. Песня поется под настроение и для настроения, как
это делают, например, старушки в повести «Последний колдун». Слушая поющих
старушек, собиратель фольклора Баринов испытывает радость, и одновременно грусть,
что песня скоро кончится. Песня становится радостью старушек, отвлекает от трудовых
будней, позволяет чувствовать себя молодым и нужным, полным сил. Все это понимает
Баринов при одном взгляде на поющих бабушек.
Чудинов же поет одну и ту же песню. Личутин строит образ неоднозначный. В
отдельных главах, посвященных этому герою, многое можно узнать о его детстве,
характере, об истоках характера. Персонаж во всем любит порядок, в этом сказывается
его детское увлечение военными играми. В военном деле, как считает Федор Чудинов,
главное – соблюдение устава: должен быть идеальный порядок, иначе армия – не армия.
Столкнувшись с войной в реальной жизни, он понимает, что жизнь расходится с
умозрением. Оказывается, на войне имеют место не только красивые поступки, а обычные
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
78
78
Елена Лыдаковна Юдинцева
– не для него. Больше всего герой боится умереть в неизвестности. Себя Федор старается
вести как истинно военный человек, то есть ценить прежде всего порядок, он считает это
правильным. Читатель и автор понимают, что везде и всегда, что бы ни случилось, главное
– человеческая жизнь. Поэтому у Личутина показательны отношения героя к тому, кто
его спас, кто на себе тащил его несколько километров, кто ради него рискнул оставить
свое ружье. Федор Чудинов сдал спасителя на допросе, поскольку это не сходилось с
его собственными представлениями о чести и порядке на войне. Себя же он успокаивает,
что иначе поступить не мог, что это его долг. Осознание того, что поступил неправильно,
он глушит в себе, пытается не вспоминать об этом вообще. Федор наводил справки о
своем спасителе, чтобы узнать, как сложилась его жизнь, чтобы успокоить еще раз
себя, что не покалечил жизнь человеку. Но когда он не нашел ничего, то оставил попытки
и перестал предаваться воспоминаниям, так как слишком много темных пятен было в
его прошлом. Военному порядку подчинена вся его жизнь. Незаметно для окружающих,
как он думает, строит подземное убежище на случай войны. Строит вроде погреб для
семьи, а на деле убежище для себя одного. Герой хочет жить, «жить долго», долгой
жизни он хочет для себя одного, для себя конкретного, не продлить свой род (хотя для
него это тоже имеет значение), но в первую очередь для себя лично.
С детства любивший войну, желавший ее (чтобы на месте показать себя), повидав
ее настоящую, он теперь боится ее и потому строит себе бункер со всеми удобствами.
Это то, что скрывает он от всех. Федор Чудинов прячет в глубине души свою тайну (что
он хочет и будет жить долго ради своего ребенка), при этом он боится выдать себя,
боится сказать лишнее слово: «Это было страшнее всего, и он закричал сухим, надрывным
голосом, подавляя в себе невольный страх: – Замолчи! Не смей раскрывать свой
лягушачий рот!» [6, с. 44]. Герой боится слов жены, потому что они в некоторой степени
раскрывают его тайные желания, боится слов вообще, потому что ему есть что скрывать,
возможно, даже от себя. Он боится того, какой он внутри.
Федор Чудинов Личутина любит говорить красиво, это в герое тоже с детства. Он
рассуждает с Талькой о мещанстве, но на деле ни один из них не понимает другого,
каждый говорит о своих проблемах. Персонажи боятся голоса и слов друг друга, слова
вызывают злость, и потому герои говорят сами, чтобы не слышать противника. Федор не
выдерживает и кричит: «Замолчи». Герой не считает Тальку способной сказать умное
слово, она всего лишь глупая баба. Потому и заставляет он Тальку молчать, чтобы в
своих глазах не уронить представление о себе как человеке достойном и умном,
способном выразить свои мысли красиво и правильно. В то же время его жизнь подчинена
молчанию, ведь герой вынужден скрывать тайну о себе.
Чудинов считает, что живет правильно, в отличие от других, хотя краем ума понимает,
что поступал неправильно, и было это не раз. Считая себя умным и потому имеющим
право говорить, он заставляет других слушать: «– Мы-то с тринадцати годков в работе.
Мы на сплаве да в леси учебу проходили. Во где у нас учеба, – почему-то волнуясь,
постучал дядя Кроня себе по загривку. – Тогда и помолчите. Языком-то мелете через
свою необразованность, а сами не знаете, чего мелете. Только людей в обман вводите.
Чего люди могут подумать через ваш язык?» [6, с. 88].
При этом жена Федора попадает в разряд чужих, то есть живет герой под одной
крышей с женщиной, которую считает чужой, и этого в принципе не скрывает. Она поможет
ему выжить и жить долго. В долгой дальнейшей жизни жена ему не нужна, как и ее
ребенок.
Одним из самых близких Геле по духу персонажем является дядя Кроня. Как и у
всех представителей его поколения, у него были тяжелое детство, юность, выпавшая на
войну. Несмотря на это, в нем сохранились открытость и доброжелательность к людям.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕНОМЕН МОЛЧАНИЯ В ПОВЕСТИ В. В. ЛИЧУТИНА «БАБУШКИ И ДЯДЮШКИ»...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
Война, конечно, ожесточила и его, но даже там были люди, которые приходили ему на
помощь, которым помогал он, поэтому война не смогла до конца стереть в Кроне
человеческое.
Несмотря на все пережитое, Кроня сохранил способность любоваться природой,
воспоминание об испытанной радости на охоте приходит в момент, когда он
тяжелораненый лежал на земле и представлял себе смерть. Моменты, проведенные на
охоте, наедине с природой – одни из самых волнительных, ведь в это время были
испытаны самые чистые эмоции: «И вот прошли годы, грусть от этой охоты забылась, но
осталось чувство большой, не испытанной ранее новой радости: все помнится серпик
луны, похожий на детский ноготок, рыжие хвоинки на дне прозрачной лужицы, зеленые
пупочки побегов на тяжелых еловых гребнях, хрупкая томительная тишина и волнующий
тонкий запах снега, прелых листьев и весенней воды» [6, с. 85]. Тогда охота не удалась,
но радость от пребывания наедине с природой, сохранилась в душе Гели и Крони. Она
их объединила. Тогда их сопровождало молчание, которое, казалось, героев разъединяло.
В тот момент они действительно на некоторое время почужели, но не перестали быть
друг другу родными, близкими людьми, и это не только кровное родство. Кроня
Солдатов любуется природой, состоянием возрождения жизни после зимы. Акцент
автором делается на образах детского ноготка и зеленых пупочков (образ ребенка –
новая жизнь) – осуществляется тайна рождения бытия, природы. Кроня стал свидетелем
этого, и он не может не почувствовать волнение. Пребывание среди красоты
запоминается надолго, это одно из искренних воспоминаний героев, то, что хочется
помнить, пронести через всю жизнь. Кажется близость Гели и Крони крепче кровных
уз, это близость душ. Ведь у Гели кровные связи и с Федей Чудиновым, но они очень
разные, чужие друг другу, между ними даже вражда, несмотря на кровное родство. У
Федора Чудинова те же отношения и с Кроней. Герой сам себе не может объяснить,
чем продиктованы его чувства к Чудинову, его отталкивают внешний вид, поведение
последнего. Возможно, он интуитивно чувствует внутреннюю жизнь Чудинова, будто
понимает, что там, внутри. Нет там радости жизни (а ведь у него маленький сын), есть
только страх, глубоко спрятанный, замаскированный страх перед смертью, перед
ужасом войны, есть только желание спрятаться, скрыться. Причем Чудинову плевать
на всех остальных, даже близких людей. Вот это, кажется, и ненавидит Кроня Солдатов
в Федоре Чудинове.
Если Кроня Солдатов смог сохранить человеческое в себе, участие к другим людям,
сочувствие, несмотря на все ужасы войны, то Федя Чудинов лишился всего этого. Есть
в нем эгоистичное, что в принципе наблюдалось уже в картинах детства. На войне
неожиданно наступившая тишина пугает: «Стояла та тишина, которая живет лишь на
кладбищах да в покинутых домах, и сразу стало тревожно и дурно лежать в земляной
норе, потянуло узнать, что делается на белом свете, но никому не хотелось вылезать
первому, каждый думал, что на это решится кто-то сам, без понукания» [6, с. 93]. Федю
Чудинова моменты тишины напрягают, для него такие минуты говорят, что смерть где-то
рядом. Героя можно понять, но многие находят в себе силы перебороть страх, впустив
в свою душу другого, того, кто рядом. Федя не откликается на это: «Но Федька
безразлично молчал, облизывая языком пересохшие губы, порой бестолково водил
глазами по рыжим стенкам окопа, вглядывался в тускнеющее небо, и Жвакин понял, что
с таким Федькой каши не сваришь» [6, с. 101]. В его мечтах на войне можно только
красиво умереть или совершить подвиг. Реальность оказалась иной, более жестокой,
более беспощадной.
Так молчание в повести В. Личутина проясняет читателю целостный мир персонажей,
сводя и разводя их перед реальностями внешней и внутренней жизни, ее бытностью.
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
80
80
Елена Лыдаковна Юдинцева
Литература
1. Белая, Г. А. Художественный мир современной прозы [Текст] / Г. А. Белая. – М.,
1983.
2. Комаров, С. А. В. Г. Распутин как экограф [Текст] («Откуда есть-пошли мои книги»)
/ С. А. Комаров, О. К. Лагунова // Время и творчество Валентина Распутина. – Иркутск,
2012. – С. 90–96.
3. Лагунова, О. К. Введение [Текст] // Русский мир в отечественной литературе :
этнофилологич.аспект : коллект.моногр. / под ред. С. А. Комарова. – Ишим, 2011.
– С. 4–12.
4. Лагунова, О. К. Онтологические повести В. Распутина и А. Неркаги : национальная
идентичность и проблемы типологии [Текст] // Проблемы национальной идентичности в
русской литературе ХХ века : коллект.моногр. / науч. ред. Т. Л. Рыбальченко. – Томск,
2011. – С. 109–124.
5. Лагунова, О. К. Феномен творчества русскоязычных писателей ненцев и хантов
последней трети ХХ века (Е. Айпин, Ю. Вэлла, А. Неркаги) [Текст] / О. К. Лагунова.
– Тюмень, 2007.
6. Личутин, В. В. Домашний философ [Текст]: повести / В. В. Личутин. – М., 1983.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕНОМЕН МОЛЧАНИЯ В ПОВЕСТИ В. В. ЛИЧУТИНА «БАБУШКИ И ДЯДЮШКИ»...
Ольга Константиновна Лагунова,
Тюменский государственный университет
Olga Konstantinovna Lagunova,
Tyumen State University
РУССКОЯЗЫЧНАЯ ПРОЗА
ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕТВЕРТИ ХХ ВЕКА (Е. АЙПИН,
Ч. АЙТМАТОВ, А. НЕРКАГИ): ГЕРОЙ И ХРОНОТОП
THE PROSE WRITTEN IN RUSSIAN IN THE LAST QUARTER
OF THE 20TH CENTURY (CH. AITMATOV, E. AIPING, A. NERKAGI):
A HERO AND A CHRONOTOPE
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК 821.511.2
81
Аннотация: В работе впервые романное творчество Ч. Айтматова рассматривается
в контексте поисков русскоязычных прозаиков младописьменных литератур севера
России, обозначаются типологические схождения тестов в аспекте проблемы героя и
хронотопа.
Summary: For the first time a novelistic creative works by Ch. Aitmatov are considered in
the context of searches of novelists writing in Russian and presenting newly created written
literatures of northern Russia, typological convergences of texts in terms of the problem of a
hero and a chronotope are denoted.
Ключевые слова: русскоязычная проза; Ч. Айтматов; Е. Айпин; А. Неркаги; роман;
герой; хронотоп.
Key words: prose written in Russian; Ch. Aitmatov; E. Aiping, A. Nerkagi; novel; hero;
chronotope.
Филология
Главный герой романа Ч. Т. Айтматова «И дольше века длится день» пришел в этот
мир не с какой-то высокой миссией. Его миссия – сохранить в себе, передать другим
понимание того, как жить должно. Избранность Едигея в определенной степени условна.
Но то, что его многие знают за пределами Буранного полустанка, относятся к нему с
почтением и уважением, что его слово имеет высокую цену, говорит об особом статусе
этого человека. Он понимает, что значит быть в связке с другими людьми, с местом, где
живешь. Именно понимание этого лежало в основе его отношения к Казангапу, Абуталипу
и их семьям. И продиктовано это было не столько изолированностью полустанка,
малочисленностью жителей, но убеждением, что такие отношения и есть порядок. По
сути своей, по самоощущению в пространстве Земли Едигей близок Бостону, Демьяну,
Матери Детей, Отцу Детей. Он много размышляет, пытается как-то соединить рвущиеся
концы нити времен, удержать не прошлое, но то истинное, в котором и закладывались
основы «должного» существования. Обостренное восприятие жизни сформировало в
нем ощущение причастности к чужой судьбе, чувство вины перед теми, кто рядом. В
начале романа, когда Укубала приносит ему весть о смерти Казангапа, Едигей, проникаясь
«молчаливой благодарностью за все сразу», вдруг замечает, как постарела жена: «ему
стало обидно за нее <…> пожалел он ее в душе с щемящим чувством некой собственной
вины» [3, с. 180, 181].
В романе «И дольше века длится день» четыре сюжетные линии: история Казангапа,
история Едигея, история Абуталипа и фантастический сюжет Земля – Космос. Сюжеты
Казангапа и Абуталипа включены в сюжет Едигея, так как судьбы героев и их семей
реконструирует его сознание. При всей, казалось бы, автономности космической истории
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
82
82
Ольга Константиновна Лагунова
она, тем не менее, тесно связана с жителями Буранного полустанка, что фиксируют
начало и финал романа. В начале романа Едигей следил за устремившимся в
бесконечность «огненным кораблем», воспринимая увиденное как «чудо», не осознавая
еще, что «это событие коснется и его, его жизни, и не просто по причине нерасторжимой
связи человека и человечества в их всеобщем значении, а самым конкретным и прямым
образом» [3, с. 193]. Повествователь замечает, что двинувшихся в путь впереди ждали
«непредвиденные обстоятельства, которые, как бы невероятно то ни звучало, имели некую
внутреннюю связь с делами, происходящими на космодроме Саразы-Озек» [3, с. 254].
Подобное взаимодействие сюжетных линий можно обнаружить и в романах Айпина, где
в процессе движения главного героя его память восстанавливает судьбы сородичей и
тех, кто был к ним причастен. Дорога из стойбища в поселок соединяет оторванные друг
от друга поколения одного рода, одной семьи, это дорога от дома к «гостям», она
последний раз вернет Демьяна к началу его земного пути, поведет по его углам и
закоулкам, приведет героя к порогу в другую жизнь.
Эта дорога-дума, в которой сошлись свои и чужие, любовь и ненависть, счастье и
отчаяние, блаженство и боль, обретения и потери, сошлись много зим, много лет, много
судеб, это дорога встреч, уводящих мысль героя к тому далекому, чему память никогда
не изменяла. В каких-то точках дорогу Демьяна пересекут дороги других, где-то сам
Демьян вдруг изменит направление своего движения. Герой одновременно свободен и
несвободен в выборе траектории передвижения, мест остановок, предмета своих дум.
Так в начале пути (вторая глава) Демьян вынужден был сделать остановку у Родникового
озера: «Хе, люди!.. Гости пришли» [2, с. 187, 188]. Он только что размышлял о появлении
новых людей, которые «переворачивают песчаные боры», «засыпают болота», «делают
мосты на больших и малых реках» [2, с. 187]. Сознание невольно фиксировало
пространство, на котором обосновались «чужие»: на нижнем Севере, на реке Вантъеган,
на востоке, на Долгом Бору на угодьях рода Казамкиных. Он понимает, что «все новое
всегда ищет свое место» [2, с. 187], и все-таки с тревогой и неудовольствием
обнаруживает, как катастрофически быстро «гости» «осваивают» его землю, и потому за
всем, о чем он думает, прочитывается: и сюда уже добрались. Причиной другой остановки
(седьмая глава) стало не желание узнать, какие они, незваные «гости», а ощущение,
что от его мыслей нарта стала тяжелее и что «олени уже тянут ее с трудом» [2, с. 225].
Чаепитие (он выпил вдвое больше чая, чем обычно, – свидетельство волнения, тревоги)
не смогло погасить или хотя бы успокоить иссушающий душу огонь, не избавило от
«тягостно-мучительного ощущения». Пришлось украсить его разговором с важенкой
Пирни – разговором, в который вкрапливается размышление о судьбе ее брата.
Продвигаясь вперед, он возвращается назад. Чужая жизнь – это то пространство, в
котором Демьян оказывался не случайно и не в роли наблюдателя-свидетеля. Оно
становилось всякий раз частью пространства его собственной жизни, сохраняя при этом
подвижность границ, то «уменьшаясь» до той степени, когда мир укладывается в
несколько шагов, то расширяясь до пространства Реки. Демьян не только духовно, но и
физически проживает ситуации, в которых когда-то оказались его близкие. Он «погиб
вместе с двумя братьями под Москвой в сорок втором году. Его вместе с младшим
братом разорвал шальной снаряд на берегу озера Балатон в Венгрии в сорок пятом
году. Пуля, что вошла в грудь отца в Берлине в апреле сорок пятого, прошла и по его
сердцу. Он четырежды убит вместе с отцом и братьями и многажды – вместе с другими
родственниками» [2, с. 197].
Воспоминания Демьяна (а именно они – стержень романа) не следуют одно за другим
в определенной хронологической последовательности. Каждое из них – самостоятельное,
достаточно сложное структурное образование, в основе которого лежит принцип
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РУССКОЯЗЫЧНАЯ ПРОЗА ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕТВЕРТИ ХХ ВЕКА...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
«матрешки». Одно воспоминание включает в себя еще несколько, оно может
разветвляться (расширяется сфера воспоминаний), может включать воспоминания других
героев. Нередко думу героя «подхватывает» повествователь, что приводит к «перебивам»
времени в романе, отграничивающим и одновременно соединяющим прошлое,
настоящее, будущее: «его слова сбудутся»; «много лет спустя Микуль <…> упомянет
<…> это имя <…> ничего не скажет жителям Реки» [2, с. 372–373]; «Юван пока не знает,
как уйдет из жизни дядя, Седой. А уйдет он неожиданно» [2, с. 395]; «спустя годы <…>
Микуль, пораженный, остановится у белого обелиска» [2, с. 396]; «Он вспомнит слова
отца много лет спустя. <…> Это будет потом» [2, с. 197]; жажда справедливости «поведет
ее (дочь Айсидора. – О. Л.) по жизни. <…> Много лет спустя она расскажет о поездке
своему племяннику Микулю. <…> Следы отца она все-таки разыщет» [2, с. 249, 250]; «А
спустя годы Микуль <…> многое поймет, перелистав пожелтевшие бумаги» [2, с. 257];
«Это будет впереди. <…> Все это впереди, все это будет потом» [2, с. 263]. Изначальный
посыл духовных путешествий Демьяна – найти себя, понять других – уже в первой
половине пути осознается как мало перспективный: «Если пространство беспредельно,
значит, беспределен и человек. <…> То есть и он, Демьян, беспределен. И выходит
<…> не сможет постичь себя до конца. <…> Коли себя не можешь постичь, так другой
и вовсе непостижим?!» [2, с. 288]. Но понимание малопостижимости человека не
останавливает героя: «Когда ездишь – много думаешь. <…> Думы, как и дороги,
бесконечны» [2, с. 273–274]. Исчерпав себя, в какой-то момент одна дума переходит в
другую. Завершив земной путь, одно поколение передает эстафету жизни другому.
Дорога, по которой держишь путь, в какой-то точке перестает быть единственной, если
на ней есть поворот в ту или иную сторону: какое пространство выберут в каждый
последующий миг твои дума, душа, тело?! Но осознание бесконечности пространственновременных параметров мира, беспредельности человека не должно, по Айпину,
притуплять в каждом желание и способность придерживаться нравственных ориентиров.
Вообще для героев Айпина всегда важно ощущение пространства и себя в нем. Это
может быть пространство реальное или созданное воображением, пространство мысли
или территории, оно почти всегда беспредельно, «связь» с ним «неразрывна». При встрече
с песчаными озерками, сохранившими еще следы жизни предков Демьяна, герой ощутил,
как эта небольшая территория вобрала в себя и лес, и небо, и луну, и звезды: «И эта
связь, и это пространство со всем, что в нем есть, словно родник, питало его чем-то
живительным. <…> Он чувствовал себя частью этого беспредельного пространства»
[2, с. 288].
Демьян и Едигей неоднократно возвращаются к конкретным датам, событиям, за
которыми оживают времена большой несправедливости: становление советской власти
на севере Западной Сибири, послевоенные годы, когда инвалидов особо никто не
привечал, а побывавшие в плену были обречены на унижения, страдания, нередко гибель.
Ступив на дорогу Ефима и отправляясь по ней в обратном направлении, Демьян выйдет
на тропу «старшины» Реки старика Петра. Сидя в камере в ожидании своей участи, дед
Ефима даст волю передвижениям своей мысли, и она то «начнет свободно бродить» «по
урманам, борам, болотам, рекам, озерам, ручьям, родникам», то «поведет его» к началу
жизни, и, «пройдя через судьбы многих людей <…> он вдруг ужаснется <…> как далеки
и как близки они – начало жизни и конец жизни» [2, с. 216]. Старый человек «обнаружит»,
что «единственной отрадой жизни» является «человеческая память», которую «не
заключишь в камеру, ничего ей не прикажешь», все бессильно перед ней. Много лет
спустя его внук Ефим, сам уже став стариком, вспоминая войну, на которой расстояние
от жизни до смерти сведено к одному шагу, расскажет о погибшем Друге из Омска, чью
ложку он бережно хранит. Ложка с инициалами «Б. Н.» – память о человеке, вместе с
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
84
84
Ольга Константиновна Лагунова
вещью передаваемая от поколения к поколению. И пока сам Седой жив, он будет говорить
об ушедшем в настоящем времени: «Друг у меня есть <…> когда я уйду, тогда, может,
и он уйдет» [2, с. 305]. Память Петра, включенная в память Демьяна, возвращает обоих
во времена Кровавого глаза. Сознание одного героя становится посредником в передаче
сознания других героев. Каждое существует одновременно автономно и как звено одного
целого. В воспроизведенную памятью Демьяна историю Петра органично включаются
размышления Ефима, который досказывает конец этой истории. Деда выпустили из камеры,
но тут же на улице забили как врага народа. Небо ? Земля ? Свобода ? последнее, что
зафиксировало сознание старика Петра. Границы пространства и времени его последнего
земного шага (видимо, это удел всего последнего ? шага, вздоха, взгляда, встречи,
дороги и т. д.) разомкнулись, и «он успел заново прожить всю свою долгую жизнь <…>
успел встретиться и проститься со всеми» [2, с. 221]. И опять возникает физическое
ощущение своего присутствия там, где не был, дающее человеку возможность пережить
и душой и плотью то, что выпало на долю других: «И Ефим отчетливо увидел этот
последний душераздирающий миг в жизни деда. Может быть, в это мгновение его волосы
тронула седина. <…> Каждый уходящий родственник оставлял на голове Ефима горькую
отметину» [2, с. 222].
У Айпина воспоминания Демьяна о Петре включены в размышления-воспоминания
о его внуке Ефиме. В романе Айтматова по сути по такой же модели выстраиваются
думы Едигея о Казангапе. Сначала о детях, которые при жизни старика и после его
смерти вели себя не «как заведено». Да и первое, что вспоминалось о самом Казангапе,
это то, какой он был заботливый отец. Все в поселке, кто не был занят на работе, помогали
друг другу в приготовлениях к похоронам. И только приехавший из города любимец отца
Сабиджан всем мешал, разглагольствуя о городской жизни. «Что за люди пошли, что за
народ! – думал Едигей. Для них все важно на свете, кроме смерти. <…> Если смерть
для них ничто, то, выходит, и жизнь цены не имеет. В чем же смысл, для чего и как они
живут там?» [3, с. 198]. И крик-плач дочери Казангапа был не столько об отце, об утрате,
сколько о своей горестной жизни. Обращение к умершему отцу давало возможность
излить душу, принародно выплакаться, пожалеть себя, посетовать на свою судьбу, а
заодно и упрекнуть: муж пьяница, дети хулиганы, а «отцу хоть бы что…» [3, с. 202].
Плач Айзады, претензии Сабиджана переросли в непристойную перепалку-упреки брата
и сестры, так что всем стало «неприятно и стыдно» [3, с. 203].
Так же как думы Демьяна о Ефиме вывели его к воспоминаниям о Петре, Едигея
думы о Казангапе напомнили ему воспоминания Казангапа об отце, осужденном, потом
реабилитированном, так и не доехавшем до дома. В пути он умер, дорога возвращения
к жизни обернулась и для него дорогой смерти. Едигей, как и Казангап, понимал, что
есть жизнь и как надо относиться к смерти своей и не своей. Принцип, который
исповедовал Сабиджан («не все ли равно, где быть зарытым <…> чем быстрей, тем
лучше» [3, с. 197]), обижал и настораживал старика. Смерть, по убеждению Едигея, – не
повод скандалить и торопиться. Он делал все как положено: «Пусть полюбуются молодые,
особенно Сабиджан, пусть поймут: похороны достойно прожившего человека не обуза,
не помеха, а великое, пусть и горестное, событие – и тому должны быть свои подобающие
почести» [3, с. 200].
В романе Айпина сама дорога (поворот, озеро, лес, след нарты и т. д.) подсказывала
Демьяну ту или иную историю из прошлого. Роман Айтматова начинается с печального
события – смерти Казангапа. Решение Едигея похоронить достойного человека на
старинном кладбище провоцирует путь героя, возраст которого и отношения с умершим
обуславливают предмет его дум-воспоминаний: как встретились с Казангапом, как
оказался на Буранном полустанке, как и с кем рядом прожил здесь долгую жизнь. Во
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РУССКОЯЗЫЧНАЯ ПРОЗА ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕТВЕРТИ ХХ ВЕКА...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
время движения на кладбище Едигея посетило открытие, что «голова человека ни секунды
не может не думать <…> мысль появляется из мысли, и так без конца. <…> Думы
следовали за думами, как волна за волной в море» [3, с. 264]. Как и Демьян, Едигей не
сопротивлялся думам, шел за ними, переходя с тропы жизни одного на тропу жизни
другого, возвращаясь и снова устремляя вперед.
Герои Айпина живут на земле предков. Степь для Едигея, Казангапа и Абуталипа –
не их родная земля. Для того чтобы она таковой стала, нужен был не только особый дух,
но и терпение, чтобы привыкнуть к климату, проблемам с водой, круглосуточному грохоту
проходящих составов, оторванности от города или поселка: «Иные, глядя из вагонов
мимоходом, за голову хватаются – господи, как тут люди могут жить? Кругом только
степь да верблюды! А вот так и живут, у кого на сколько терпения хватает. Три года, от
силы четыре продержится – и делу тамам: рассчитывается и уезжает куда подальше…»
[3, с. 184–185]. Только два человека здесь укоренились – Казангап и Едигей. Размышляя
об умершем друге, констатируя время проживания его на Буранном (44 года), Едигей
отметает мнение многих: «не потому что дурнее других был» [3, с. 185]. Не побежали
оба от трудностей, не стонали и не жаловались, когда работали «не на жизнь, а на смерть»,
а именно терпением закаляли необходимый для жизни в степи дух. Не случайно герой
ставит знак равенства между жизнью в степи и на войне: «жизнь употреблялась на
одноразовое дело – на одну атаку, на один бросок гранаты под танк… Так и здесь бывало…
на седьмом километре… каждый раз казалось, что это последняя схватка с метельной
круговертью и что ради этого можно не задумываясь отдать к чертям эту жизнь, только
бы не слышать, как ревут в степи паровозы – им дорогу давай» [3, с. 186].
В каждом из названных романов Айпина и Айтматова, в повестях Неркаги особо
значима тема власти, практически всегда задающая ситуацию противостояния. Реалии
техногенной цивилизации стремятся подавить сопротивляющийся природный мир.
Осваивающие северные земли нефтяники, газовики, строители, исполняя волю власть
имущих, разоряли и уничтожали эту землю, ее коренные народы. Власть, не спрашивая
родителей, забирала детей в далекие интернаты, отрывая их от традиций, обычаев,
предков, отучая от родного языка и привычного образа жизни. Власть пришельцев
превращает охотников, рыбаков, оленеводов, хранительниц очага в людей-скопийцев,
не помнящих прошлого, не имеющих будущего. Власть позволяет осквернять святые
места, провоцируя кровопролитные восстания, безжалостно истребляет непослушных.
Независимо от масштабов деяний тех, кому власть дана, последствия их вмешательства
в жизнь отдельных людей, народов, целых регионов, всей страны, планеты, наконец,
как правило печальны и трагичны. Одни к власти идут долгие годы, другим ее дарит
случай, третьи сами себя ею наделяют.
В романе Айпина «Божья Матерь в кровавых снегах» власть, как и герои-мужчины,
разведена по цветовому признаку: белая или красная. С одной связывали стабильность,
упорядоченность жизни, с другой – не жизнь, разрушение традиций. Семье Отца Детей
и Матери Детей довелось жить при обеих властях и не с чьих-то слов, а на себе испытать
отношение каждой из них к своему народу и его земле. Белый офицер оставляет Божий
дом, возведенный собственными руками, красный командир – залитый кровью снег. Один
появился в их жизни, чтобы что-то объяснить, узнать, рассказать, укрепить в Вере, другой
– чтобы все разрушить, унизить, уничтожить, расстрелять Веру. С первого воспоминания
Матери Детей о Белом (так вводится эта сюжетная линия в структуру повествования)
читатель невольно начинает сравнивать офицеров двух армий. Одного, обнаруженного
случайно на болоте в зимнюю весну, обмороженного, без сознания, принесли в дом,
чтобы вернуть к жизни. Другой сам «ворвался» в чум и закричал: «Стой!» [1, с. 8]. Один
– потомственный дворянин, сторонник монархической власти, ощущающий свою вину
85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
86
86
Ольга Константиновна Лагунова
за развал системы, гибель царя и его семьи. У страны, в которой воцарился Хаос, по
мнению Белого, будущего быть не может. Чухновский – пролетарий, воюющий за Россию
будущего, Россию без царя; на его совести сотни жизней, но раскаяние и чувство вины
чужды ему. У каждого из героев своя истина, за которую они готовы отдать и собственную
жизнь. Правда, в самом начале романа автором введена сцена, где красный командир
смалодушничал, просидев весь бой за спиной каюра: «кому хочется подставлять голову
под пулю» [1, с. 20]. Противопоставленность Белого и Чухновского последовательно
проводится в тексте. Белый, в отличие от красного командира, ни разу не переступил
грань, отделяющую гостя от хозяина. Он сочувствует остякам, которых новая власть
сотнями, без разбора отправляла в мир иной: «Вас мало, поэтому вас надо оберегать,
чтобы совсем не исчезли с лица земли» [1, с. 148]. Белый расспрашивает о традициях и
обычаях народов Севера, ему интересны история рода хозяина, истории вогулов и
остяков, откуда они сюда пришли, что сам народ говорит об этом. Он внимательно слушает
Отца Детей, рассказывающего о древних-предревних временах, когда угры еще жили
на берегу Тепловодного Океана, о том, какой путь они прошли, чтобы выжить, с кем
воевали непобедимые угорские богатыри, как хитростью одолели их русские и как начался
с тех пор путь к концу «земной эры обских угров» [1, с. 158]. Белый офицер делится с
простыми остяками сокровенными мыслями о стране, царской семье, о красных с их
«подлой жестокостью», не щадящей никого, «ни своих, ни чужих детей, ни родных, ни
близких» [1, с. 159].
Обоих героев, так по-разному попавших в дом Матери Детей, привлекла икона Божьей
Матери. Белый, перемещаясь по утрам из мира сновидений в мир людей, непременно
проходил через мир Божьей Матери, в котором задерживался ровно столько, сколько
было нужно для того, чтобы «получить необходимые силы для продолжения жизни на
земле в эти смутные времена» [1, с. 90]. Когда увидел икону Чухновский, единственное,
что он мог произнести: «А эта с... зачем здесь?» [1, с. 11]. Первый взгляд Белого на
икону вызвал естественный трепет, волнение и желание осенить себя крестом. Чухновский
же в этот «опиюм народа» остервенело разряжает свой пистолет: «кротко-добрая»
[1, с. 11] с ребенком на руках не усмирила его ярость. Противопоставленость героев
может быть зафиксирована формулой: «человек с... – человек без...». Один с Богом в
душе, другой безбожник, один с благодарностью принимает помощь остяков, другой
без всякого разрешения берет, что считает нужным. Белый человек семейный, скучающий
о родных, тревожащийся за их судьбу, о семье Чухновского речи нет. Один с «внутренним
трепетом», «с опаской» [1, с. 115] взялся за творение икон с ликами царских
великомучеников, другой без мысли о грехе расстреливает икону Божьей Матери.
Показательна у Айпина общность двух встреч – поединков Чухновского с женщинами.
Одной он только угрожает, другую не столько угрозами, сколько увещеваниями, пытается
уговорить сотрудничать, одной сулит неминуемую смерть, другой, несмотря на эпизод
с ножом, обещает жизнь. Но и Матерь Детей, и молодая женщина ненавистны ему
одинаково, потому и реакция героинь на действия и слова Чухновского была идентична:
Матерь Детей: «вперила яростью горящий взор в ненавистные оплывшие зенки главаря»
[1, с. 10]; пленница: «Она в первый раз вперила в него свои темные глаза – из них
брызнул черный огонь ненависти» [1, с. 84]. Повторение слова «вперила», сравнение
взгляда с огнем акцентируют степень ненависти к этому человеку и жажду его
уничтожения: спалить, чтобы ничего от него не осталось. Не случайно Чухновский
напомнил девушке Менква, героя остяцких сказок и преданий: получеловек, полузверь,
не умен, нрава злобного, разрушитель, склонен к людоедству. Менкв – самое «страшное
существо» [1, с. 223] в народных сказаниях. В поединках с Матерью Детей и пленницей
красный командир – не победитель. Женщины не только не испугались, не сдались, не
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РУССКОЯЗЫЧНАЯ ПРОЗА ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕТВЕРТИ ХХ ВЕКА...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
просили пощады, но сопротивлялись, вели себя крайне вызывающе, дерзко. Одна
подставила свое тело под пулю, предназначенную ее детям. Другая, разыграв смирение
и покорность, «саданула его в промежность», согнув этим ударом пополам, свалив на
пол, заставив от боли взреветь, а потом «сиганула в окно, а там – в дежурную упряжку»
[1, с. 230].
Власть красных безжалостна, уничтожает всех – детей, стариков, женщин. Когда
Матерь Детей вошла в чум, где надеялась найти поддержку близких и спасение от
красных, она невольно застыла от увиденного: много людей, все неподвижны, все в
странных позах, весь дом в крови. Взгляд потрясенной женщины, выхватывая какие-то
детали, зафиксировал страшную картину: «голова в платке с бахромой», «головка в
оранжевом платке», черная коса, «костлявый» кулак, «затылок с оторванной вместе с
кожей» косичкой, руки, «перекошенный рот», лоб с черным отверстием, полчерепа, поллица и т. д. Описание увиденного в чуме разбито автором на фрагменты, состоящие из
нескольких предложений, каждое из которых начато с новой строки. Ритмическая
организация данного отрывка отражает суть произошедшего. Выстрелы очередями, за
каждым выстрелом – чья-то жизнь. К иконе возвращает следующее описание:
«Тугая женская грудь с коричневым соском, вывалившаяся на полы распахнутой
ягушки.
Под грудью расшитый бисером маленький капюшончик малицы с медными
подвязками и бубенчиком.
Перед грудью беленький платочек.
Губки с белым налетом от молока»
[1, с. 167].
Когда аэроплан впервые стал кружить над ними, остановившимися на открытом
пространстве, Матерь Детей подумала: увидев сверху, что едут женщина и дети и все
без оружия, на них не станут сбрасывать «огненные камни». Но происходит иное. Не
случайно первое кружение аэроплана сравнивается повествователем с огромной петлей,
накидываемой на одинокую в пространстве нарту. И сразу Матерь Детей почувствовала,
что «это крылатое чудовище – хищник начнет затягивать петлю, чтобы удавить ее вместе
с детьми» [1, с. 64]. С одной стороны, рассчитывая на благоразумие и гуманность красных,
с другой – сомневаясь и в том и в другом, она от имени детей молила, заклинала тех, от
кого сейчас зависела жизнь ее девочек и мальчиков: «Нас не надо убивать. Мы толькотолько на свет вылупились. Мы еще совсем маленькие. Мы еще жизни-то не видели.
Мы еще на Солнышко не налюбовались. Мы еще на Луну не насмотрелись. Мы еще
путей-троп не успели по жизни натоптать. <...> Мы еще маленькие. Нам еще нужно
пожить. Красная машина нас не тронет...» [1, с. 66, 67]. Никто просьбу-молитву Женщины
не услышал. Постоянные сравнения аэроплана с хищной птицей, страшным чудовищем
подчеркивают, что противостоять ему, а тем более победить женщине с двумя девочками,
маленьким мальчиком и грудным младенцем вряд ли по силам. Матерь Детей и понимала
это, и сопротивлялась этому пониманию. Потому, когда сын промахнулся, она, схватив
ружье, стала звать, казалось, улетающий аэроплан в надежде, что ее выстрел настигнет
убийцу. В этой сцене автором образно опредмечена суть новой власти, о которой не раз
размышлял Чухновский: безжалостно уничтожать всех явных и потенциальных врагов
вне зависимости от возраста и пола. И если одного красного (первая глава романа)
вдруг что-то остановит, то другой не промахнется. Не случайно в описании налета
аэроплана, его поединка с Женщиной «крылатая машина» персонифицируется: «Мать
хотела его взять на руки, чтобы крылатая машина все видела. Вот, мол, самый
младшенький, он еще не ходит, на руках его носим. Не станешь ведь с ним воевать,
хоть ты и красная крылатая машина. <...> Красная машина посмотрит на них, убедится,
что это женщина и дети, и оставит их в покое» [1, с. 65, 67]; Он, «словно услышав крики
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
88
88
Ольга Константиновна Лагунова
Женщины», возвращался [1, с. 177]; Его «то ли раззадорило это неравное единоборство,
то ли он хотел взглянуть на результаты своей работы и убедиться, что в живых никого не
осталось» [1, с. 181]; Женщина «свистящим шепотом надсаженного горла» кричала:
«Давай, давай сюда! Вернись! <...> Видишь, мы еще живы! <...> Вернись, чтобы убить
нас! <...> Посмотри, мы еще не все погибли! Ты не всех убил!» [1, с. 176, 177] и т. д.
Редко в тексте речь идет о людях, которые управляют аэропланом, потому что трудно
допустить, что человек осознанно, увлеченно будет сверху забрасывать связками гранат
женщину с детьми, нарту с двумя быками, собак. Айпин создает образ человека-машины,
не размышляющей над командами, но выполняющей их. Машина эта бесчувственна,
упряма, азартна, мстительна. Ей все равно, кто под ней – человеческая Мать с детьми
или волчьи Мать и Отец с волчатами. Главное – убить все, что движется, что еще живет,
дышит. Машина одинаково яростно и равнодушно заставляет метаться по открытому
пространству и человеческую семью, и семью волков: «В тот день аэроплану-лазутчику
не повезло: не сбросил огненные камни, никого не прибил, не навел ужас, не напугал до
смерти. Это уже был непорядок. И поэтому летун очень обрадовался, когда увидел в
лесу на чистине волчью семью» [1, с. 188]. Точно так же, как он возвращался, чтобы
добить семью Матери Детей, он вернулся, чтобы уничтожить оставшихся в живых в
семье Волчицы-матери, не понимающей кто и когда все перевернул в мире: «Война?
Красные? Белые? Когда же это случилось?» [1, с. 193].
Для Айпина прошлое – это не только благостное время вселюбви и всепонимания,
но и жестокое, кровавое время Красного Царя, с приходом которого обрушились на
землю коренных народов Севера Западной Сибири беды. Старики в повестях Неркаги
«Анико из рода Ного» и «Белый ягель» вспоминают те времена, когда ничто не нарушало
естественный ход жизни, когда жили свободно, в ладу с собой и окружающим миром,
когда у Земли было имя. Память – один из главных постулатов нравственного кодекса
ненцев, хантов. Суть человека во многом определялась способностью держать в памяти
все то, что столетия почитали предки (Огонь, Дом, Землю, Слово, Род и т. д.), а удержав,
передать потомкам. Прошлое для героев повести «Молчащий» – это наряду с
сегодняшним (конец ХХ столетия) и время досегодняшнее. Последнее уже никто не помнит,
первое еще крупицами живет, катастрофически быстро угасая, в сознании только кротов
– скопийцев, «последних из свободных», живущих на самой плохой Земле, в странных
конусообразных жилищах. Прошлое, в которое кроты погружаются, собравшись вместе,
одновременно просветляет Души, дает силы продержаться в Скопище, усиливает страх
перед вступлением в каждый новый день. Часами глядя в «глаза Огню», сидя «тесно,
плечом к плечу», они не произносят ни слова, настороженно вслушиваясь в шорохи за
пределами жилища: в каждом из них – угроза жизни. Молчание и дрожащие пальцы,
касающиеся висевших на боку ножен («единственное, что осталось у них от прошлого»?
[5, с. 238], лица, выражающие «скорбь и память», – все это последствия давней
«вражды», расколовшей когда-то единый народ на псевдосвоих и чужаков, которые по
сути и есть «свои». «Скопища берут начало с “революционных времен” – так называлось
одно из многочисленных заблуждений человека по пути к своей теперешней
бездуховности – самой страшной болезни людей. <...> Заблуждение было глубоким,
выход из него не был найден, и люди запутались. <...> Скопищ <...> много. Их рождению
скопийцы обязаны своей лучшей половине – интеллигенции. Их слепота, трусость <...>
мышиная философия <...> привели к нынешнему состоянию нации, обезобразив ее до
неузнаваемости» [5, с. 238]. Это публицистическое отступление на первых страницах
повести клеймит интеллигенцию, ставшую «зачинщиком» всех бед нации. Правомерно
ли? – возникает вопрос, особенно если учесть последующие разъяснения по поводу
того, что именно интеллигенция торговала землей своего народа, лишая его привычных
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РУССКОЯЗЫЧНАЯ ПРОЗА ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕТВЕРТИ ХХ ВЕКА...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
условий жизни, приближая тем самым «время рабства» [5, с. 239]. Толкование причин
может быть и иным, как и имя виновника случившегося. Не это главный предмет
размышлений автора. Повесть о том, что уже стало (будет) с нацией, потерявшей все,
включая и самою себя. И первая существенная потеря, как мы уже отметили, – потеря
корней, прошлого.
Последняя нить, связывающая скопийцев с далекими предками, – изгои-кроты. Но
именно они повседневно подвергаются унижениям и оскорблениям, их бьют, уродуют,
убивают. Они беззащитны и молчаливы, не сопротивляются ни телодвижениями, ни
словом. Но они еще сильны Духом. Они вместе, едины, они помнят, хотя и смутно,
другую жизнь. Они верят в Великий Огонь, который должен совершить суд над
ненавистными скопийцами «за поругание смысла жизни» [5, с. 239]. Однако сила Огня
уже не та. И тогда старый много помнящий ненец-крот затягивает песню о былой
«прекрасной» и «волнующей» жизни. Это песня – укор, песня – крик, песня – суд.
Замирает Время, просветляются лица кротов. Но Песня в Скопище – это не песня в
стойбище. Она рождена в рабстве, рождена ненавистью, тоской, страданием, отчаянием,
страхом. Для одних она «благость», для других (скопийцев) – «лезвие остро отточенного
ножа» [5, с. 240], ранящее сердце. Одних умиротворяет, другим становится тревожно и
неуютно, будто слышат они не песню, а наводящий ужас «противный вой» многих-многих
старых дурных гагар. Невозвратно далеко то время, когда песня всех собирала и
сплачивала. Теперь она рождала не праздник, а бойню и надругательство над кучкой
кротов, над ней самой, над Огнем. Включение прошлого не ограничивается в повести
изображением жизни кротов-скопийцев. Оппозиция «тогда» – «теперь» («было» – «стало»)
акцентируется комментариями, информирующими читателя о том, что, как предполагает
автор, ему (читателю) уже давно неведомо: «олень – животное о четырех ногах, с коротким
пушистым хвостом, с удивительно красивым темным мехом различных расцветок, от
иссиня-черного до легкого голубого. <...> Венцом величия оленя были рога. Они росли
на голове животного ранней весной. <...> Люди и олени жили одной жизнью» [5, с. 237];
щука – «была такая страшная зубастая рыба, теперь ее в помине нет» [5, с. 238] и т. д.
К «временам жизни» возвращает и отступление об Игралище, куда собирались хотя бы
раз люди, звери, дети, красивые и сильные, убогие и уродливые, где звучали песни
«длиною в несколько дней» и завораживающее людское Слово. Радость игры
объединяла всех на Земле и Небе: людей, зверей, камни, солнце, богов. Место игры
удостаивалось чести, славы и бессмертия. К еще более древним временам, когда «жизнь
походила на сказку», отсылает повествование о празднике – соревновании, на который
съезжалось до семисот чумов. Состязались самые знатные, богатые и достойные,
избранные Семи Земель, состязались в ловкости, силе, хитрости и Слове. Экскурс
ориентирован на мифофольклорные источники, в чем убеждает следующее: 1)
преобладание чисел «семь» и «три» (семьсот чумов, семь железных панцирей, семь
сверкающих ножен, стол о семи дубовых ногах, семь больших чумов, семь поленьев,
три (вариант – пять) железные рубахи, три дня не затухает огонь, три раза солнце пряталось
за гору Саурей, три раза коротко свистит Хозяин Игрищ и т. д.); 2) наличие образов:
близнецы-деревья, глыбы-утесы, ковш-лебедь, воины-охранники, братья-деревья, правдапалка и т. д.; 3) ситуация и суть состязания. Половину экскурса занимает рассказ о
Салле, рабе и шуте хозяина, выползающем на свист, работающем за куски жирного
мяса, замолкающем при взмахе колотушки. Салла – «паук–человек», проникающий в
души, говорящий убивающую правду. Этот Салла – далекий предок Саллы скопийского,
уже не последнего раба, не безобразного, источающего смрад шута, а «первого
человека», живущего в добротном крепком жилище. Примечательно то, что во все
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
90
90
Ольга Константиновна Лагунова
Времена Салла одерживает верх. Он – воплощение силы Слова убивающего,
объединяющего на жестокость и разор.
Повесть «Молчащий» – о метаморфозах в их пределе: Жизнь – Нежизнь, Космос –
Хаос, Бог – Безбожие, Человек – Червь. Скопище – это то пространство, где раб обретает
колоссальную власть. Жизнь, предназначенная для процветания и развития,
«задыхается» во лжи и от лжи. Строения, «купленные во благо», становятся жилищамигробами. Воплощающий в себе силу Бога заключает союз с Царем Блуда. Утро в душах
людей перестает наступать. Утро с его Божьей свежестью и радостью жизни сменяется
вечной ночью и «душными сумерками» с ощущением близости смерти [5, с. 248].
Упорядоченность и разумность бытия, почитание Земли, Огня, рода уступили место
духовному и плотскому беспределу. Сообщество людей стало напоминать стадо, где
все подчинялись закону: слабых и немощных изгонять, сопротивляющихся давить.
Символично в этом плане название места жительства героев повести – Скопище,
ассоциирующееся с хаосом и низшей формой существования (Скопище – жилище
червей). На смену традиционным занятиям, связанным с трудом, пришли разбои, драки,
блуд. Унизить, изуродовать, убить стало делом привычным и каждодневным. Потомки
тех, кто назывались людьми, теперь больше походили на «зверей» и «звериц». Далеко
те времена, когда новая жизнь радовала. Молодая красивая женщина, с трепетом
прижимающая к груди ребенка, теперь походила на «зверицу», крадущуюся в ночи к
обрыву, легко размыкающую руки, чтобы отдать липкой хляби Черного озера свое
прекрасное дитя. Мужчина – охотник стал выслеживать и преследовать собрата. Капканы
теперь ставят не на крупного зверя, а на обессилевшего от гонений человека. Собаки из
друзей и помощников превратились в диких, озлобленных животных, остервенело рвущих
на куски тела мертвых скопийцев. Люди охотились на собак, собаки – на людей, «теперь
между встретившимися невзначай скопийцем и зверем верх брал тот, кто первым успевал
перегрызть горло другому» [5, с. 285]. Возвышающие и увлекающие душу древние
мелодии сменили «жуткая» «музыка скопийского бытия», «мусор» слов, матерки,
похабности, брань, крики, визги. В повести многократно повторяются слова «праздник»
и «пир». Пирующие меняются (люди, собаки, насекомые, твари), но суть пиров остается
прежней: «Тучная свора мух гудит над растерзанным, опускаясь на потоки крови и
прерывая свой пир, поднимается в воздух для отдыха <...> неисчислимые множества
великих тварей питались кровью и мясом растерзанного <...> к вечеру <...> сытые
разбухшие существа <...> затихли в сладкой полудреме <...> чтобы подняться с первыми
лучами и вновь продолжить пир <...>»[5, с. 285]; «плакали и звали друг друга к пиру
животные скопийцев» [5, с. 285]; «Ужасы и дикий стон многих вожделевших слились в
один крик. И начался праздник плоти...» [5, с. 267]; никто «не смеет прежде Царя Блуда
начать пир похоти» [5, с. 266] и т. д. Все пиры в Скопище сродни надрыву, от которого
один шаг до самоуничтожения не только духовного, но и физического. Пиры и праздники,
несущие смерть, – естественные продолжения процесса умирания «прекрасных цветов
всего сущего»: огней, песен, молитв, чувств [5, с. 290]. Приходит срок, и все
превращается в ничто. Символично в этом плане видение Молчащего о превращении
красивой, с золотистой кожей женщины сначала в зверицу, убивающую собственного
младенца, потом в живой дрожащий скелет и наконец, в горстку пепла: «Будто ничего
не было. Ни тела, ни духа, только кучка пепла» [5, с. 264]. Но это еще не ничто, ибо
пепел источал запах «смрада» и «тления». Мужчина, сильный и крепкий, становится
сначала соучастником убийства собственного младенца, потом – Царем Блуда и
Вожделений, на совести которого сотни жертв: дети, старики, женщины. Он надругался
над своим сыном. Он определяет час начала «адских пиров». Преодолев смерть
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РУССКОЯЗЫЧНАЯ ПРОЗА ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕТВЕРТИ ХХ ВЕКА...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
человеческого в себе, став «признанным вожаком стаи», он умирает в очередной раз. И
после него остается лишь «тоненький стебелек» «вонючего пепла» [5, с. 279].
Не через одну смерть пришлось «перешагнуть» каждому, чтобы превратиться в
скопийца. Смерть Живого Огня, «одного из великолепнейших святых чудес жизни»,
воплощающего «Все»: «Скоро ни один ум, ни одна рука и душа не умели родить
крошечной искры того, что называлось Живым Огнем» [5, с. 290]. Всякий, познавший
Живой Огонь, теперь предавался анафеме. И смерть Земли перешагнули, переселившись
из чумов в дома – гробы, забыв исконные промыслы, отвыкнув от работы. Скопийское
существование потомков «детей великой природы» наполнилось новыми, наводящими
ужас и страх, запахами и звуками. Это запахи «жирного воздуха, настоенного на тлении
скопийской жизни» [5, с. 286]: помойки, нечистот, крови, гниения, разложения, похоти и
т. д. Это стенания, хрипы, вожделенные вздохи и вскрики, животные кличи, хруст костей,
лязг зубов, злобное рычание, свист, «дикие» песни, «крики дикого отчаяния» и т. д. Запахи
и звуки вокруг скопийцев слились с запахами и звуками, исходящими от них самих. Их
жесты, мимика, телодвижения утратили былую красоту, силу, грацию. Даже танец таил
теперь в себе «угрозу <...> судороги тела, рук и ног скопийцев, круживших в неистовом
восторге вокруг распластанного Молчащего, не были рождены чувством красоты» [5,
с. 260]. Умерли память, святость рода, всякое подобие человеческого чувства, рассудка.
Потому жизнь скопийцев превратилась в существование за пределами жизни, а сами
скопийцы давно уже стали «сворой кобелей и сучек», «живыми трупами», «червями»,
«волками» и «волчатами», «трупами, объятыми тлением», «Животными Дня»,
«мертвецами». Они разучились жить в «Божий день», их временем стала «блудная ночь».
Детально Путь превращения ненцев в скопийцев не показан в повести. Акцентируются
факт и суть свершившейся метаморфозы. Сменявшие друг друга власти не только привели
народ в Скопище, но кинули его в объятия Саллы и Улыба, которые стали для скопийцев
единственными Богами и Идолами. Смерть истинной Веры – последний порог,
отделяющий жизнь от нежизни, перешагнуть его помогли скопийцам оба «божества».
Они – соперники и одновременно заединщики. Достаточно их взгляда, движения руки,
слова, чтобы все пришло в движение, организующее «жуткую какофонию». Они
способствуют превращению народа в «несчастную ветвь человечества», состоящую из
рабов, «нервных», «больных», «раздражительных», в изощренности и жестокости
превзошедших животных: «Очередь (за сырой рыбой. – О. Л.) являла собой чудище,
пожиравшее свою жертву. <...> Голодный зверь за едой, по сравнению со скопийцем,
получившим свою норму сырого, выглядел верхом приличия» [5, с. 244]. Улыб – хозяин
Великой Тьмы, время и пространство которой беспредельны: от «Тьмы человеческой
души» до «Тьмы вселенной». И там, «где нависнет длань Улыба, наступит ночь жизни».
Ложь и кровь в каждом и во всем питают его, жаждущего одного, чтобы «жизнь
задохнулась» [5, с. 247]. С образом Улыба входит в повествование мотив дьявольского
и змеиного. Повесть «Молчащий» посвящена «памяти убиенного Даниила Андреева». В
книге «Роза Мира» есть глава «Князь Тьмы», включающая размышления о конце Золотого
Века: «сначала – подспудное, а потом все откровеннее и требовательнее заявляющее о
себе» «освобождение от уз Добра. <…> Человечество устанет от духовного света. Оно
изнеможет от порываний ввысь и ввысь. Ему опостылеет добродетель. Оно пресытится
мирной социальной свободой – свободой во всем, кроме двух областей: сексуальной
области и области насилия над другими <…> сизые сумерки разврата, серые туманы
скуки уже начнут разливаться в низинах. Скука и жажда темных страстей охватят половину
человечества. <…> И оно затоскует о великом человеке, знающем и могущем больше
всех остальных и требующем послушания во всем взамен безграничной свободы в
одном: в любых формах и видах чувственного наслаждения» [4, с. 281]. Царь Блуда в
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
92
92
Ольга Константиновна Лагунова
повести Неркаги возвращает читателя к Князю Тьмы, о котором Даниил Андреев пишет:
«Чудовище будет упиваться тем, что может позволить себе абсолютно все, и причем не
только заставляя человечество созерцать эти мерзости, но вызывая в его развращенном
большинстве смешанное чувство восхищения, зависти, ужаса и благоговения» [4, с. 285].
Царь Блуда, как и Князь Тьмы, верит в свою безграничную победоносность и
безнаказанность. Хозяин Тьмы сумел заключить союз с Саллой, воплощающим в себе
силу Бога. И «утро перестало наступать в скопийских душах», и «умерло утро в Скопище.
Утро с его Божьей свежестью, радостью жизни и мысли» [5, с. 248]. Дьявольское подмяло
богово. Тьма, непрекращающаяся ночь, страх, смерть – признаки нежизни. В Скопище
Салла и Улыб всегда рядом, каждый выполняет свою работу, результат удовлетворяет
обоих. Они хитры, умны, коварны, безжалостны, безбожны. Разрушение (вплоть до
обращения мира в ничто) – их стихия, искушение всего живого дьявольскими играми –
их страсть. Потому в тексте нередки такие характеристики в отношении обоих: «сытые
удавы», «улыбки Иуд», «кровавая пасть», «ярость Дьявола», «дьявольское сознание»,
«пена у рта», «сатанинский хохот», «насилующий души», «дьявольский ум», «пенящаяся
на губах слюна», «жало змеиного языка», «черное зрение», «слова, подобно змеям» и
т. д. Философия Улыба – сначала превратить человека в животное, затем овладеть его
душой. Потому Пламя его Огня, Огня «безумства» и «страсти», окрашивалось в душнокрасные, багровые цвета. Подобный Огонь рождает не свет, а Тьму, в которой и начинается
охота на человека.
В романе «И дольше века длится день» власть, которой доверяли, в какой-то момент
утрачивает это доверие и в конце романа вызывает у главного героя двоякое к ней
отношение. С одной стороны, она захватила территорию, на которой находилось древнее
кладбище, с другой, восстановила честное имя Абуталипа. Правда, ценою последнего
стала жизнь ни в чем неповинного человека. Неоднократно появляются в романе герои,
олицетворяющие власть. Их появление актуализирует ситуацию противостояния:
обвинение / оправданию, насилие / сопротивлению, слово / молчанию, уверенный в
правоте творимого / призыву и справедливости и т. д. Люди, наделенные властью,
именуются в романе «перегибщиками». Они по ошибке могли осудить, приговорить,
сослать, призывать детей к осуждению родителей, отречению от них. И все это не было
отягощено мыслью о том, а как потом, пройдя все это, жить, жить с «потоптанной» душой.
Люди, представляющие власть, подозрительны, немногословны, жестки, без каких-либо
колебаний выполняют свою работу, получают удовольствие от того, что кого-то удалось
подмять, подчинить своей воле, победить.
В романах Айпина и Айтматова, как отмечалось выше, постоянно подчеркивается
бесконечность, масштабность пространства, в котором живут герои. Для айпинских
персонажей это свое пространство, не безмолвное, оно не подавляет, не угнетает, оно
живет своей особой жизнью. В романе «И дольше века длится день» степь безмолвна,
это «чистое поле», «немое, немереное пространство», «мертвенное безморье», невольно
возвращающее к вопросу: «как тут жить». Но власть вездесуща, она достанет человека
в любом самом захолустном уголке и под знаком справедливости и правоты вторгнется
в его жизнь, переиначит все в ней. Интересен в этом плане рассказ Сабаджана о том,
какие были «придурки» прежние боги и какие замечательные боги теперь живут на
космодроме, которые скоро научатся управлять людьми, как автоматами: человек будет
делать все по «строгому распорядку», по «указанию свыше». От мысли, что существуют
люди, жаждущие всеми править, как боги, Едигею становилось «страшно». Тревожила
перспектива превращения живого человека в некую машину, которая все будет делать
(вплоть до интимных отношений с женой) по указке свыше, и главное – все во имя
государственных интересов. Подобная модель поведения в определенной степени
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РУССКОЯЗЫЧНАЯ ПРОЗА ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕТВЕРТИ ХХ ВЕКА...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
отражена в «Молчащем» Неркаги: наделенные неограниченной властью Салла и Улыб
абсолютно управляют теми, чьи предки были еще ненцами.
Едигей и Казангап наивно полагали, что за все содеянное с каждого «должен быть
спрос» – «только на бога не может быть обиды» [3, с. 237]. Но реально Казангапу не
удалось спросить ни за то, что вынужден был покинуть родные места, ни за то, что не
было возможности (поджидали «перегибщики») вернуться домой. Не с кого было спросить
Едигею за свою ненужность после войны, за захват территории старинного кладбища.
Лишь честь Абуталипа удалось отстоять, но только тогда, когда его уже не стало и когда
сама власть покаялась в своих ошибках.
В романах Айпина и Айтматова тема власти сопряжена с оппозицией «свой» –
«чужой». Люди, наделенные властью и не наделенные ею, формально сохраняющие
статус «своих», по сути дела не являются дружественными друг к другу. «Свои» – это
те, кто вне власти. Они понимают и поддерживают друг друга. Потому Казангапу была
близка история Едигея, а Едигею – история Абуталипа и Зарины («будто бы их история
касалась лично его» – [3, с. 275]). Каждый пережил горечь и обиду за судьбу другого.
Много лет живет в сердце Едигея боль за семью Абуталипа. Память выхватывает эпизоды
из жизни этой семьи на Буранном, которые убеждают в том, как они дружно жили, каким
удивительным мужем и отцом был Абуталип, как привязаны к нему были дети. Вспомнился
Едигею дождь, которому радовалась вся семья Куттыбаевых: «Схватившись за руки,
плясала и кричала под дождем возле своего барака. <…> Они хотели быть все вместе
под дождем, с детьми, всей семьей <…> они, купаясь в потоке ливня, плясали, шумели,
как гуси залетные на Аральском море. То был праздник для них, отдушина с неба»
[3, с. 299]. К этому танцу, к «семейной игре» подключились Едигей и его дочери. Смех и
веселье объединили всех: «Хоть один день счастья в сарозеках» [3, с. 301]. Счастье –
это не только долгожданный дождь. Счастье – это когда все вместе, пусть даже далеко
от другой, «отторгнутой от них жизни», в «самом гиблом месте на свете». Вспомнились
Едигею поездка за дынями и арбузами, когда опять все были вместе, и празднование
нового 1953 года, когда собравшиеся чувствовали себя одной семьей, все были нарядны,
красивы и «нерасторжимо» близки.
Едигею было близко чувство ответственности Абуталипа по отношению к своим детям.
Оно заключалось не только в том, что он должен был их кормить, учить, воспитывать, а
в том, чтобы «отчитаться перед ними за свою жизнь»: «Мои сказания – мои военные
годы. <…> Все, как было, что видел и пережил. Пригодится, когда подрастут» [3, с. 310].
Никому из рядом живущих не казалось предосудительным, что человек записывает
воспоминания о прошлой жизни, просит соседей восстановить в памяти старинные песни,
легенды. Рядом живущие понимали: это те корни, на которых будет держаться жизнь
будущих поколений. Опасения, что можно не дожить до возраста понимания детьми
того, что пережили родители, укрепляли мысль: письменное слово останется, оно убедит
детей, что они выросли не на пустом месте.
Власть иначе отнеслась к этим занятиям Абуталипа. Пятого января 1953 года с
поезда на Боранлы-Буранном сошли трое в черных сапогах. Эти слаженно и уверенно
шагающие люди представляли ту власть, которая заподозрила Абуталипа в недобрых
намерениях. Допрашивающий подавленного и удрученного Едигея «кречетоглазый»
убеждал его в том, что не может быть «личного слова», что все люди делятся на «них»
и «не наших». Произносимые им фразы четко противопоставляли своих и не своих: у
нас, наш, мы, я / вы, он. Сознание Едигея также отделило этого человека от тех, кто для
него был «свой». Потому приезжего возникло желание задушить, как на войне придушил
фашиста, а алогичность его суждений воспринималась как «дьявольское несоответствие».
Поезд, на котором приехали трое, а уехали четверо, разделил жизнь семьи Куттыбаевых
93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
94
94
Ольга Константиновна Лагунова
на жизнь с отцом и мужем и жизнь – ожидание отца и мужа. Последними словами
Абуталипа, обращенными к Едигею, были: «Рассказывай им про море» [3, с. 339]. Море
тоже из прошлого, возвращение к которому должно укрепить дух и взрослых, и детей.
Едигей наивно полагал, что во власти есть все-таки те, кто должен разобраться в
деле Абуталипа, верил в его возвращение. А когда пришла весть о его смерти, все
решили – сердце не выдержало разлуки: «Он хотел как бы переместиться,
перевоплотиться в своих детей. Потому и умер, оттого, что его оторвали от них» [3,
с. 362]. На всю жизнь запомнил Едигей день, когда вместе с Зариной он поехал на
станцию, где ждало женщину страшное письмо. В вагоне русская старушка, глядя на
Зарину, произнесла: « Не родишься – свет не увидишь, а родишься – маеты не
оберешься» [3, с. 356]. Свет и маета – вечные составляющие человеческой жизни. Только
маеты почему-то всегда было гораздо больше. Потери усиливают ощущение одиночества
в мире, где каждый занят своим делом. Потому и возникает в тексте образ пустыни, по
которой как бы шла убитая вестью женщина: она шла, «как во сне, ни на что не натыкаясь,
точно бы ничего вокруг не существовало, шла как в пустыне, как незрячая. <…> Она
подходила, казалось, очень долго. <…> Минула, быть может, целая вечность, бездна
холодной темной протяженности невыносимого ожидания, покуда она подошла вплотную
<…>» [3, с. 358]. Не пожелавшая дойти до истины, разобраться, понять, власть бросила
эту женщину с двумя маленькими мальчиками в бездну мук, страдания и очередной
маеты. Символично, что совпало время получения Зариной письма и время сообщения
о смерти Сталина. Власть, как бы приняв очередную жертву, наконец захлебнулась
страданиями и слезами погибших, их близких. Показательно, что Едигей и Зарина не
пополнили ряды тех, кто скорбел об ушедшем: «сейчас своего горя хватало» [3, с. 359].
И плач Зарины не слился с плачем женщины-инвалида, повторяющей, что все лишились
«родимого отца», и траурная музыка по радио усиливала не всенародную печаль, а горе
одной семьи. Абуталип ушел из жизни из-за «послания» из прошлого, адресованного
детям, Зарина сохранила себя только ради детей, ради ненарушения той связи, которая
была основой «должного» существования: «Вот ведь как устроено, оказывается, в жизни.
Так страшно, так мудро и взаимосвязано. Конец, начало, продолжение. <…> Если бы не
дети <…> не стала бы жить сейчас <…> дети обязывают, они принуждают, они
удерживают меня. И в этом спасение, и в этом продолжение. Горькое, тяжкое, но
продолжение» [3, с. 361].
Легенда о Вверх Ушедшем Человеке, сказка о птице Карс включены в романы Айпина
в качестве структурно-смысловых элементов, ориентированных на создание целостной
картины «должного бытия, корень которого – связь и память. Для потомков сохранена
впившаяся в землю нарта, во имя сохранения жизни потомков вспомнилась чудо-птица.
Абуталип спрашивает Едигея о птице Доненбай, побуждающей человека вспомнить, кто
он, откуда он, кто его родители. Образ этой птицы как бы соединяет реальность с мифом.
Пытающийся записать легенду о птице Доненбай Абуталип говорит: «Часто бывает, когда
легенда подтверждается былью, тем, что есть в жизни. <…> Потому и стоит кладбище
Ана-Бейит, и что-то здесь было. <…> Такая птица есть, и ее кто-нибудь когда-нибудь
встретит. Для детей я так и запишу» [3, с. 311]. Герои Айпина и Айтматова с печалью
констатируют, что сказки теперь мало кто помнит, что сказители уходят в мир иной, потому
еще что-то помнящие должны максимально позаботиться о сохранении слова своих
предков. В этом плане важны включенные в роман «Ханты, или Звезда Утренней Зари»
рассказ Демьяна о празднике Пляска Медведя – вдохновенный, поэтичный, со
множеством удивительных подробностей действа, и сказка Галактиона Курпелака, которую
слушали селение, затихший дом, Демьян, его сыновья. Пройдет двадцать лет, Микуль
вернется в поселок, разыщет старого сказочника, попросит вспомнить сказку и услышит
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РУССКОЯЗЫЧНАЯ ПРОЗА ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕТВЕРТИ ХХ ВЕКА...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
в ответ: «Какие там сказки. <…> Ум мой опустошился, слова мои кончились. Какие там
сказки <…> в этот страданий век. <…> Люди мои кончились» [2, с. 344]. Пространство
праздника, где каждый знал, в какой момент и что он должен сделать или сказать,
пространство сказки, объединяющей все живое, кажущиеся когда-то беспредельными,
вбирающими в себя все времена, соединяющие все поколения, рассыпались: старики
уходили, молодые не помнили. Безумное Время – Время Нефти – Время Газа – Время
дурной воды [2, с. 345] вдруг обозначило предел этой бесконечности, и – «одна потеря
вызовет другую, другая – третью, третья – четвертую… И так пойдет по цепочке» [2,
с. 348]. Так приходит конец, конец всему: песне, сказке, празднику, роду, дому, Земле,
жизни. Стрела Времени, под прицелом которой постоянно ощущал себя Демьян, двигаясь
по направлению к сердцу героя, отсекала одно за другим звенья линии жизни, линии,
связывающей его с миром.
Легенду о птице Доненбай хорошо знал Казангап. С его слов записывал ее для
своих детей Абуталип, потом Елизаров. Записи одного пропали, судьба других не
известна. Смерть Казангапа замкнула круг: «Сказитель легенды теперь уже сам должен
был обрести последнее упокоение на кладбище, историю которого хранил и передавал
другим» [3, с. 311–312].
Название кладбища Ани-Бейит означает Материнский упокой. Мотивы материнства
и дитя – ключевые в романе Айпина «Божья Матерь в кровавых снегах». Не на периферии
эти мотивы в романах «Ханты, или Звезда Утренней Зари» и «Буранный полустанок».
Легенда, включенная в роман «И дольше века длится день», о несчастной матери, чей
сын превращен в манкурта: «Можно отнять землю, можно отнять богатство, можно отнять
и жизнь <…>, но кто придумал, кто смеет покушаться на память человека. <…> Разве
мало зла на земле и без этого?» [3, с. 291]. Плач, вопли, причитания матери тонут в
сарозекском безмолвии так же, как крики Матери Детей тонут в пространстве северной
земли, физическая смерть ребенка или смерть его сознания – потери, с которыми не в
силах примириться ни одна мать. Вглядываясь в пустынные сарозеки, Найман-Ана то
взывала к высшим силам, чтобы пастух, которого она найдет, был ее сын, то молила о
том, чтобы это был не он, а «другой несчастный». Рискуя жизнью, мать нашла сына,
возвращалась к нему, пытаясь разговором, песнями пробудить в нем воспоминания о
прошлой жизни. Не уставая, она твердила его имя, повторяла, кто его отец, откуда он
родом. «Вспомни» – призывала мать. «Неизбывная боль» переполняла женщину, которая,
«как птица, вспугнутая с гнезда», кружила по сарозекам, прячась от тех, кто изуродовал
ее сына.
Человек без памяти способен на все самое недопустимое. Он понял слова хозяев:
«У тебя нет матери! <…> Она хочет содрать твою шапку и отпарить твою голову! [3,
с. 295]. «В руке память осталась», и выпущенная сыном стрела попала матери «в левый
бок под руку». Прежде чем женщина упала с верблюдицы, с головы ее слетел белый
платок, «который превратился в воздухе в птицу и полетел с криком: «Вспомни, чей ты?
Как твое имя? Твой отец Доненбай! Доненбай! Доненбай!» [3, с. 297]. С тех пор, гласит
легенда, в сарозеках летает эта птица Доненбай, выкрикивающая встреченному путнику
одни и те же вопросы. Место, где была похоронена Найман-Ана, стало называться
кладбищем Ана-Бейит – материнским упокоем.
Вросшая в землю нарта, птица Доненбай – знаки праведной жизни. Знание и
понимание легенды о Вверх Ушедшем Человеке, предания о кладбище Ана-Бейит
сохранят и укрепят связь предков и потомков. Но дети Абуталипа не успели услышать и
лишены возможности прочитать о птице Доненбай. Значит в их память не будет включена
важная для жизни информация. Посмертная реабилитация имени отца скорее всего не
95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
96
96
Ольга Константиновна Лагунова
повлечет за собой абсолютного восстановления оборванной связи. Потому и сведения о
жизни уехавшей с детьми Зарины смутны, кратки, мало конкретны.
Литература
1. Айпин, Е. Д. Божья Матерь в кровавых снегах [Текст] / Е. Д. Айпин. – Екатеринбург,
2002.
2. Айпин, Е. Д. Ханты, или Звезда Утренней Зари [Текст] // Клятвопреступник. – М.,
1995. – С. 176–423.
3. Айтматов, Ч. Т. И дольше века длится день [Текст] // Роман. Повести. – Л., 1982.
– С. 173–470.
4. Андреев, Д. Л. Роза Мира [Текст] / Д. Л. Андреев. – М., 1993.
5. Неркаги, А. П. Молчащий [Текст] // Молчащий : повести. – Тюмень, 1996. – С. 231–
306.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РУССКОЯЗЫЧНАЯ ПРОЗА ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕТВЕРТИ ХХ ВЕКА...
Николай Сергеевич Чижов,
Тюменский государственный университет
Nickolay Sergeyevich Chizhov,
Tyumen State University
МИСТЕРИАЛЬНЫЙ СЮЖЕТ В СТИХОТВОРНЫХ
ТЕКСТАХ И. Ф. ЖДАНОВА
MYSTERIAL PLOT IN POETIC TEXTS BY I.PH. ZCHDANOV
Аннотация: В статье рассматриваются мистериальные особенности сюжетных
событий стихотворений И. Ф. Жданова. В результате анализа выявлено, что процесс
мистериального преображения связан в текстах с актуализацией духовных потенциалов
отдельного человека и человечества в целом. Символическим воплощением данных
потенциальных сил в художественном мире лирики поэта является архетипический образ
предвечного божественного младенца.
Summary: The article examines features of mystery-plot events in poems by J. F. Zhdanov.
As a result of analysis it has been found that the process of mysterious transformation is
linked in the texts with the realization of spiritual potential of a single individual and the whole
humankind. Symbolic presentation of these potential powers in artistic world of poetry by
Zhdanov is the archetype concept of the divine child.
Ключевые слова: архетип предвечного божественного младенца, мистериальное
преображение, Воскресение, Всеединство, мифологема Отчего Дома, возвращение.
Key words: Archetype of the divine child, mysterious transformation, the Resurrection,
the all-Unity, mythologem of Father“s Home, reversion.
Филология
Применение мистериального кода при формировании художественных событий в
стихотворных и прозаических текстах становится одной из устойчивых особенностей
отечественной литературы начиная с конца ХIХ века. Мистериальный сюжет представляет
собой «совокупность событий и действий, включенных в определенную духовную
программу, направленную на реализацию центральной задачи – достижения субъектом
(он может выступать как в индивидуальном, так и в собирательном значении) идеального
состояния (вечной жизни) через преодоление косного материального начала» [4, с. 29].
Тема мистериального преображения участников лирических событий, обобщенная
до общечеловеческого масштаба, отчетливо прослеживается в стихотворных текстах
И. Ф. Жданова, где в качестве преображающей силы выступает архетипический образ
предвечного божественного младенца. С. М. Козлова показала, что образный язык поэта
формируется на основе «доисторического и дологического мышления» [3, с. 152] и что
одним из эффективных методов его интерпретации является архетипический анализ К.Г. Юнга. Архетип божественного младенца в общечеловеческих масштабах
«персонифицирует жизненную мощь по ту сторону ограниченного объема сознания, те
пути и возможности, о которых сознание в своей односторонности ничего не ведает, и
целостность, которая включает глубины природы» [5, с. 369]. Причем этот архетип, по
К.-Г. Юнгу, способен на различные оформленные превращения: «он выражается,
например, через окружность, круг или шар или через четверицу, как одну из форм
целостности» [5, с. 361]. В стихотворении «Где сорок сороков» архетип божественного
младенца узнаваем в образе «византийской розы» [2, с. 104] – старинного купола с «куста
лепного» [2, с. 104]. Этот куст является духовной основой мира, символизирующей его
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК 821.161.1
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
98
98
Николай Сергеевич Чижов
процессуальные возможности: «Есть домовой у любой остановки, / есть проводник у
каждого путника, / он – как стремление куста к росту, / себя явить и восполнить образ»
[2, с. 104]. Прорастая в сердце каждого человека, он объединяет людей в одно целое:
«Один лучше, чем тысяча, / но ведь и он из той же, как каждый, / тысячи тысяч, с куста
того же, / что растет и ширится из его сердца» [2, с. 104].
В другом стихотворении «камень» [2, с. 101], наделенный той же семантикой, что и
куст, приводит к качественному изменению сознания лирического героя: «Камень плывет
в земле здесь или где-нибудь, – / скол золотых времен, сторож игры и толп, / но из-под
ног твоих он вырывает путь / и отсылает вверх, чтобы горел, как столб» [2, с. 101]. В
художественном мире лирики И. Ф. Жданова способность испытывать чувства вины,
греха и стыда становится духовно значимой характеристикой человека (ср.: «Я буду
дорожить / виной или ошибкой» [2, с. 60]). И именно чувство стыда в данном стихотворении
запускает механизм личностного совершенствования: «Я не блудил, как вор, воли своей
не крал, / душу не проливал, словно песок в вино, / но подступает стыд, чтобы я только
знал: / то, что снаружи крест, то изнутри окно» [2, с. 101]. Преображение героя проходит
в соответствии с духовной программой действий, основанной на идее возвращения к
гармонии архаического мира: «Не разобьешь в щепу то, что нельзя унять, / и незнакомый
свет взгляд опыляет твой, / и по корням цветов гонит и гонит вспять / цвет золотых
времен, будущих пред тобой» [2, с. 101].
В «Жалобах игры» просветление героя как субъекта лирических событий происходит
внезапно: «Ты вернулся без спроса в себя, наугад, / в неурочное время, не в срок. / Ты
очнулся и понял, что ты – автомат, / пассажиропотоков царек» [2, с. 109]. Осознание
себя проходит болезненно: «Вот ты в собственном сердце болишь…» [2, с. 110]. И только
после того, как он восстанавливает в себе веру в божественное провидение («И ты клюв
разжимаешь ножом / в ожидании праведной вести…» [2, с. 110]), происходит
окончательное преображение: «…ты выходишь на сушу вдвоем / с сокровенной любовью,
и гром / ставит знак очистительной мести» [2, с. 110]. Настоящее мистериальное действие
разворачивается в стихотворении «До слова». У главного героя существуют два
антиномических двойника. Тень – идеальная его проекция, выражающая онтологическую
целостность человека: «И птица, и полет в ней слиты воедино…» [2, с. 78] (ср: «…и
звезды смотрят вверх и снизу не видны / <…> Им все равно, идет ли снег нагим или в
рубахе, / трещат ли сучья без огня, летит полет без птиц» [2, с. 61]). Блудный немой сын,
не способный завершить свое возвращение домой, – объективная данность личности
героя: «…там ждут отец и мать к себе немого сына, / а он глядит в окно и смотрит в
никуда» [2, с. 110]. Мистерия представлена двумя кумулятивно связанными эпизодами,
которые строятся по принципу «семантического тождества при внешнем различии форм»
[1, с. 39].
В первом эпизоде описывается рождение слова, которое соединяется с героем,
наделяя его даром речи, что символизирует возвращение блудного сына домой и
избавление его от немоты, косности существования: «Но где-то в стороне от взгляда
ледяного, / свивая в смерч твою горчичную тюрьму, / рождается впотьмах само собою
слово / и тянется к тебе, и ты идешь к нему» [2, с. 110]. Во втором эпизоде герой падает,
как «степь, изъеденная зноем» [2, с. 110], после чего всадники Апокалипсиса
«соскакивают с туч» (мотив из «Мастера и Маргариты» М. Булгакова) и «свежестью
разят пространство раздвижное» [2, с. 110]. Связь текста с булгаковским романом также
отрефлексирована в начале стихотворения аллюзией «не хрястнут пополам» [2, с. 78].
«Пространство раздвижное» [2, с. 110], с одной стороны, означает разъединенность,
рассогласованность сознания лирического «ты». С другой стороны, здесь присутствует
мифологический мотив космогонического возникновения мира из яйца, что соответствует
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
МИСТЕРИАЛЬНЫЙ СЮЖЕТ В СТИХОТВОРНЫХ ТЕКСТАХ И. Ф. ЖДАНОВА
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
логике мистериального преображения героя. В последней строке данного эпизода
происходит восстановление целостности пространства сознания субъекта: «и крылья
берегов обхватывают луч…» [2, с. 78]. Мотив круга в заключительном образе отсылает к
архетипу предвечного младенца. И уже преображенный герой от первого лица (лирическое
«ты», его тень и блудный сын становятся лирическим «я» текста) выступает со словом
(речью): «О, дайте только крест! И я вздохну от боли, / и продолжая дно, и берега креня.
/ Я брошу балаган – и там, в открытом поле... / Но кто-то видит сон, и сон длинней меня»
[2, с. 78].
Мотивы двойничества и встречи двойников появляются часто в лирике И. Ф. Жданова,
и, как правило, они знаменуют конец света или смерть лирического героя: «И даже не во
сне я вижу вдруг, / что мне знакомо в данном человеке, / а он мне не встречался никогда.
/ Как будто время, завершая круг, / вползает в лабиринт дактилотеки, / не дожидаясь
Страшного суда» [2, с. 103].
В стихотворных текстах И. Ф. Жданова можно найти стихотворение, которое
непосредственно называется «Преображение», однако озаглавленный и
тематизированный процесс представлен в нем с отрицательной семантикой, так как он
осуществляется за счет клятвы. А клятва, по определению поэта, невыполнима, потому
что человек, давая ее, «не может предусмотреть всех причинно-следственных связей –
это основа религиозного сознания. То есть тот, кто клянется, ответственен в том, что ему
подвластны все детерминанты, он ставит себя на места промысла Божия. И потому
неизбежно лжет, если не оставляет в залог свою жизнь» [2, с. 91–92]. В результате такое
преображение для человека оборачивается потерей им ценностных ориентиров целостной
личности: «Преображенный клятвой и ставший совсем другим – / всем, что клятвой
измерил и чем был исконно цел, / наконец ты один, и тебе незаметен грим, / погрузивший
тебя в обретенный тобой удел» [2, с. 120].
Тема мистериального преображения человека получает свое развитие в стихотворном
цикле «Завоевание стихий». В нем говорится о возможности Воскресения «не простым
извечным переходом из рода в род, из родины в народ» [2, с. 115]. То есть Воскресение
возможно не последовательным путем, «а частным лицезрением событий» [2, с. 115],
когда человек отождествляет себя с окружающими его предметами и явлениями
объективной действительности: «Так возникает смутное пространство / между рукой твоей
и притяженьем / земным, и что бы там ни поместилось: / весы, качели, виселицы, ямы –
/ орудия убийства или счета – / и сколько их? – и все они – всего лишь / продление руки
для прирученья…» [2, с. 115]. Отождествляясь с ними, человек изменяет их соразмерно
самому себе, поэтому преображение человека является главным условием для
возникновения возможности подобного воскресения. Таким образом, в «Завоевании
стихий» и в других стихотворных текстах книги формируется модель достижения
органического единства мира, то есть Всеединства. Данная идея в лирике И. Ф. Жданова
возникает за счет общей ориентации стихотворного творчества на сверхтрадицию
архаического мира, где она была эксплицитно представлена.
Но мифологема Воскресения в ее классическом христианском понимании не
отвергается поэтом, она становится основой для формирования его мифопоэтических
представлений о загробном мире. Воскресение как переход к вечной жизни, где
отсутствует время, дополняется поэтом пространственным содержанием, а именно –
мифологемой отчего Дома: «Знать бы, в каком краю будет поставлен дом / тот же, каким
он был при роковом уходе, / можно было б к нему перенести тайком / то, что растратить
нельзя в нежити и свободе» [2, с. 124]. В логике данных рассуждений автора христианская
мифологема получает альтернативную формулировку: «воскресение – возвращение
посланника к тому, кто его послал, и оно не может произойти никаким иным путем, как
99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
100
100
Николай Сергеевич Чижов
через смерть; здесь путь из бытия через небытие в сверхбытие, в вечность» [2, с. 133].
В мифопоэтических представлениях И. Ф. Жданова, отраженных в его стихотворных
текстах, мифологема возвращения дифференцированно усложнена. С одной стороны, с
идеей возвращения связано восстановление в сознании человечества онтологически
ценностных ориентиров, свойственных мифологическому мышлению, и формирование
на их основе соразмерного человечеству окружающего мира, в перспективе способного
к преображению до идеального бытия. С другой стороны, после смерти происходит
возвращение души в небесный отчий дом, выступающий прообразом идеального земного
бытия.
Отражение такого комплексного значения данной мифологемы происходит в
стихотворном тексте «Восхождение». Композиционно текст разделен на две части, где в
первой представлена картина идеального бытия, которая возникает в сознании лирического
субъекта в перспективе начала его духовного восхождения. Эта картина имеет отчетливую
фольклорно-мифологическую семантику, в ней узнаются характерные для народного
сознания образы: «Стоит шагнуть – попадешь на вершину иглы, / впившейся в карту
неведомой местности, где / вместо укола – родник, вырываясь из мглы, / жгучий кустарник
к своей подгоняет воде. / Дальше, вокруг родника, деревень алтари, чад бытия и
пшеничного зноя дымы» [2, с. 128]. Такая картина идеального бытия воспринимается
лирическим субъектом как Воскресение, а человек – проводником «гнева и силы, не
ищущей цели стыда» [2, с. 129]. Получается, что восхождение происходит внутри самого
человека, когда он проводит по мистериальному пути преображения свои страсти и грехи:
«Это – твое восхождение, в котором возник / облик горы, превозмогшей себя навсегда»
[2, с. 129]. Вторая часть стихотворения построена как развернутая метафора данного
тезиса. Восхождение передается через образ Георгия-Победоносца-всадника, который
«…отворяет копьем пленный источник, питающий падшую плоть» [2, с. 129]. То есть оно
передается через тот же гнев и силу, составляющие темную сторону человека, для того
чтобы их преобразить, потому что «Всадник, заветную цель, отдающий врагу, / непобедим,
ибо призван растрачивать дар» [2, с. 129]. Восхождение равносильно и избавлению
красоты от чар, «прибежищем» [2, с. 129] которых она сама и является. В этот же ряд
ставится и время, в котором «вечности нет» [2, с. 129], но информация о ней находится
в генетической памяти человека, которая в виде припоминаний мотивирует его к действию:
«Не потому ли нацеленный в сердце укол / всей родословной своей воскресает в тебе, /
взвесью цветов заливая пустующей дол, / вестью племен отзываясь в пропащей судьбе»
[2, с. 129]. И уже от самого человека зависит, сможет ли он воплотить образ идеального
бытия в реальной действительности жизни: «Значит, шагнуть – это свежий родник
отворить, / значит, пойти – это стать мироколицей всей» [2, с. 129]. Мироколица (атмосфера)
здесь – символ Всеединства и архетип божественного младенца, одной из форм которого
является сфера (ср.: круглоколица).
Итак, мистериальное преображение в поэзии И. Ф. Жданова связано с активизацией
ресурсов, заложенных в самой природе человечества, знаком и материализацией которых
в художественном мире является архетип божественного младенца.
Литература
1. Бройтман, С. Н. Историческая поэтика [Текст] // Теория литературы : учеб. пособие
для студ. филологич. Фак-тов высш. учеб. заведений : в 2 т. / под ред. Н. Д. Тамарченко.
– М., 2004. – Т. 2.
2. Жданов, И. Ф. Воздух и ветер. Сочинения и фотографии [Текст] / И. Ф. Жданов.
– М. : Русский Гулливер, 2006.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
МИСТЕРИАЛЬНЫЙ СЮЖЕТ В СТИХОТВОРНЫХ ТЕКСТАХ И. Ф. ЖДАНОВА 101
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
3. Козлова, С. М. «Божественный младенец» в поэзии И. Жданова [Текст] // Русская
литература в XX веке: имена, проблемы, культурный диалог. Судьба культуры и образы
культуры в поэзии ХХ века. – Томск, 2002. – Вып. 4. – С. 149–166.
4. Чижов, Н. С. Мистериальный сюжет в стиховом творчестве Вл. С. Соловьева:
единство и динамика [Текст] // От текста к контексту. – Ишим, 2011. – С. 29–32.
5. Юнг, К.-Г. Божественный ребенок : воспитание [Текст] / К.-Г. Юнг. – М. :
О. АСТ-ЛТД, 1997.
Филология
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
102
102
Татьяна Александровна Нестерова
УДК 82… Чупина.07
Татьяна Александровна Нестерова,
Ишимский государственный
педагогический институт им. П. П. Ершова
Tatyana Alexandrovna Nesterova,
Ishim Ershov State Teachers Training Institute
ТРАНСФОРМАЦИЯ ОБРАЗА РУСАЛКИ
В ЛИТЕРАТУРНОЙ СКАЗКЕ ИРИНЫ ЧУПИНОЙ
«ПУТЕШЕСТВИЕ РУСАЛКИ»
THE TRANSFORMATION OF THE IMAGE OF A MERMAID
IN THE LITERARY FAIRY-TALE «THE JOURNEY OF THE MERMAID»
BY IRINA CHUPINA
Аннотация: Ишимская писательница Ирина Чупина обратилась к образу Русалки в
сказке «Путешествие Русалки». Мифологическая основа стала организующей для сюжета
литературной сказки. Текстуально прослеживается трансформация традиционной
мифологической сирены до славянской полевой русалки.
Summary: A writer from the town of Ishim Irina Chupina appealed to the image of a
mermaid in a fairy tale called «The Journey of the Mermaid». Mythological basis became an
organizingone fot the plot of the literary fairy tale. The transformation of a traditional mythological
siren to a Slavic field mermaid is textually traced.
Ключевые слова: мифология, русалка, сказка, ишимская писательница, Ирина
Чупина, трансформация, полудница, «Путешествие Русалки».
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Key words: mythology, mermaid, fairy tale, a writer from the town of Ishim, Irina Chupina,
transformation, poludnitsa, «The Journey of the Mermaid».
Образ Русалки, широко представленный к русской демологии, встречается как
мифологический персонаж в фольклорных произведениях (сказках, быличках) и как
художественный образ в литературных сказках (Г. Х. Андерсен, В. А. Жуковский,
А. С. Пушкин). Современная массовая литература и искусство создали стандартный,
однотипный образ Русалки, который во многом далек от прототипа славянской мифологии.
К образу Русалки обратилась ишимская писательница Ирина Чупина в сказке
«Путешествие Русалочки». Окончив в 1988 году Художественное училище по
специальности «художник-оформитель», Ирина Сергеевна Чупина активно занялась
художественным творчеством. Она стала известным ишимским художником. Ирина
Чупина постоянно участвует со своими работами в городской выставке «Палитра Ишима»
и организует персональную выставку «Люди и лошади». Круг литературных интересов
художника-оформителя привел Ирину Сергеевну к изучению славянской мифологии. С
2008 года Ирина Чупина пишет литературные произведения на фольклорной основе:
«Как от Бабы-Яги убежала избушка», «Сказка про студента Андрюшу и карася
Наполеона», «Зависть дружбе не помеха, или как Шишига строила козни», «Путешествие
Русалочки». В литературной сказке ишимской писательницы прослеживается
трансформация мифологического образа Русалки.
Происхождение мифологической русалки в европейских, славянских мифах связано
с ее изначально человеческой сущностью, т. к. она из человека путем насильственной
смерти превращается в русалку. Женщина теряет человеческую сущность и становится
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ТРАНСФОРМАЦИЯ ОБРАЗА РУСАЛКИ В ЛИТЕРАТУРНОЙ СКАЗКЕ ИРИНЫ ЧУПИНОЙ ... 103
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
существом потустороннего мира, живущим после смерти. Жизнь после смерти, по
представлениям наших предков, существовала в самых разных вариантах: вампиры,
привидения, водяные и т. д. Превратившись в русалку, это существо мстит людям за
свою гибель. Живет, обитает она при этом в человеческом мире. Особой сказочной среды
обитания у мифологической русалки нет. Напомним, что они живут в полях, в лесу, на
деревьях, в воде. Нет и границ между человеческим миром и русалочьим. Русалка
легко вступает в контакт с человеком и находится с ним в сложных отношениях.
Происхождение слова «русалка» ученые связывают со словами: русло (по
местожительству русалок в воде) и русый, русявый (по русому цвету волос), а также
выводили от древних названий рек: Росса и Русса. Первое значение слова не объясняет
происхождение второй части – «алка», второе значение не соответствует обычному
представлению о русалках, у которых волосы не всегда русые, а большей частью
зелёные.
В греческом языке существует слово «русали» (rosali) – название праздника и игр.
Вместе с христианством с запада русские заимствовали название «русали» как
празднества и игры, которое совпало на Руси по времени с языческим праздником в
честь заложных покойников. К этому языческому празднику и привилось новое,
христианское название: русалии, Русальная неделя. Отсюда естественно появление
названия: Русалки, то есть существа, которых чествуют в праздник русалий [5, с. 42].
В таких языках, как испанский, французский, итальянский или польский слово
«русалка» и сегодня обозначается словами, происходящими от древнегреческого: Siren,
Sirene, Sirena, Syrena или Sereia.
В греческой мифологии «русалка» – это водяное существо, женщина с рыбьим
хвостом. Встречается несколько близких русалке существ. Нимфы, в греческой
мифологии, божества природы, ее живительных и плодоносных сил в образе прекрасных
девушек. Самые древние, мелиады, родились из капель крови оскопленного Урана.
Различают нимф водных (океаниды, нереиды, наяды), озер и болот (лимнады), гор
(орестиады), рощ (альсеиды), деревьев (дриады, гамадриады), гор (ореады) и т. д. Имена
нимф, связанных с водой, чаще всего указывают на то или иное свойство водной стихии
[2, с. 143].
Нимфы (человекоподобные, без хвостов) жили в озёрах и реках. Напротив сирены –
это женщины с рыбьими хвостами. Они имели прекрасные голоса. С этим был связан
миф о том, что сирены заманивали своим пением моряков, которые погибали, разбиваясь
о скалы. Данный миф способствовал тому, что сирен стали считать предвестницами смерти
для мореплавателей, представительницами загробного мира.
В Западной Европе было распространено мнение, что русалки не имели души и что
они якобы хотят её обрести, но не могут найти в себе силы оставить море. Существует
легенда, датируемая V веком, по которой русалка, желая обрести душу, ежедневно
навещала монаха на маленьком острове возле Шотландии, который вместе с ней молился.
Русалка не смогла покинуть водную стихию и со слезами всё же навсегда ушла в море.
Сказка Андерсена «Русалочка» (1836) популяризировала канон истории: русалка ищет
душу в любви со смертным.
У восточных славян (особенно у украинцев и южных русских) в образе русалки
сочетались черты духов воды (речные русалки), плодородия (полевые русалки),
«нечистых» покойников (утопленниц) и пр.
В 1849 году наш знаменитый историк С. М. Соловьев писал: «Русалки вовсе не
суть речные или какие бы то ни было нимфы; имя их не происходит от русла, но от русый
(светлый, ясный), русалки суть не что иное, как души умерших, выходящие весною
насладиться оживленною природою. Народ теперь верит, что русалки суть души
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
104
104
Татьяна Александровна Нестерова
младенцев, умерших без крещения; но когда все славяне умирали некрещеными, то
души их все должны были становиться русалками?.. Русальные игры суть игры в честь
мертвых... Кроме русалок, души умерших, мертвецы, были известны под именем Навья»
[6, с. 321].
Мнение этнографа А. Н. Афанасьева весьма близко к приведенному взгляду историка
Соловьева. «Русские поселяне убеждены, что русалки суть души младенцев, умерших
некрещеными, а также утопленниц, удавленниц и вообще женщин и девиц,
самопроизвольно лишивших себя жизни, следовательно, души не удостоенных
погребения. Но когда все были язычниками и не знали ни крещения, ни христианского
погребения, тогда всякая душа причислялась к русалкам. Это древнее верование
удержано народною памятью за детьми и утопленницами – во-первых, потому, что самые
души олицетворялись малютками, а во-вторых, потому, что признавались обитательницами
вод. Девицы, бросающиеся с горя и отчаяния в воду, подхватываются русалками и
поступают в среду этих водяных нимф, подобно тому как у литовцев такие утопленницы
превращаются в ундин. Младенцев мертворожденных или скончавшихся без крещения
русалки похищают из могильных ям и уносят в свои воды...» [1, с. 89].
Исследователь народной прозы юга Тюменской области, В. Н. Евсеев писал, что
русалка – это женский демонический персонаж, появляющийся на земле в «русальную»
неделю, до или после Троицыного дня (50-й день после Пасхи). В народной традиции
русалка принадлежит миру мертвых, о чем свидетельствует её связь с водной стихией,
из которой она выходит и куда возвращается по истечению срока пребывания на земле
[4, с. 263].
По традиционным русским представлениям, русалки внешне мало отличаются от
людей. В поздней русской литературе и кинематографе под западным влиянием, образ
русалки слился с образом Морской девы и приобрёл в нижней части тела вместо ног
плоский хвост, похожий на хвост рыбы. Западноевропейские русалки внешний вид
унаследовали от художественных изображений гомеровских сирен, славянские сходны
с древнегреческими нимфами.
Важная отличительная и объединяющая черта во внешнем виде русалок –
распущенные длинные волосы. Простоволосость, недопустимая в обычных бытовых
ситуациях для нормальной крестьянской девушки – типичный и очень значимый атрибут:
«Ходит как русалка (о нечёсанной девке)» [3, с. 356]. Преобладающий цвет волос – русый,
отчего историк С. М. Соловьев производит само название «русалка» – «с русыми
волосами».
По некоторым русским представлениям, русалки имеют облик маленьких девочек,
очень бледных, с зелеными волосами и длинными руками. В северных областях России
(местами на Украине) русалок преимущественно описывали как косматых безобразных
женщин. Часто отмечаются большие груди.
В Сибири русалка в народном фольклоре представлялась молодой красивой
девушкой, обнаженной или нарядно одетой: в языческой древности хоронили девушек
в подвенечном платье, справляя символическую свадьбу. Иногда русалка – женщина,
очень редко – женщина «здоровая», «нечеловеческого роста». Её атрибуты – рыбий
хвост, распущенные или «лохматые» зелёные волосы; она расчесывает их гребнем сидя
на берегу [4, с. 263].
В сказке Ирины Чупиной внешний облик Русалки соединяет черты мифических Сирен,
зачаровывающих своим пением:
С дна морского всплывает девица,
Волос длинный по телу струится.
И взобравшись на скалы повыше,
Поет песни то громче, то тише
[8, с. 3].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ТРАНСФОРМАЦИЯ ОБРАЗА РУСАЛКИ В ЛИТЕРАТУРНОЙ СКАЗКЕ ИРИНЫ ЧУПИНОЙ ... 105
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
Одновременно сказочная Русалка близка славянским Нимфам, более
человекоподобным и женственным.
Её хвост в лучах серебрится.
Чешуя, словно жемчуг, горит,
Очень уж привлекательный вид.
Изумрудные цвета глаза
Гибкий стан, что земная лоза
Кожа белая, тонкий фарфор,
Словно песнь ручейка разговор
[8, с. 4].
Художественные сравнения «гибкий стан, что земная лоза», «кожа белая, тонкий
фарфор» подчеркивают земное происхождение образа Русалочки.
В начале сказки в Русалочке борется тёмная сила Сирен (она легко играет чувствами
Солнца, Месяца, звезды Эосфор, Ветра, влюбленных в неё) и светлая радость лесных
Нимф («А пока буду петь, в море плавать. // Веселиться с рыбешкой на дне // Да качаться
на теплой волне»).
Сказочная Русалочка добровольно отказывается от подводной жизни, чтобы узнать
красоту земного мира. Символично, что в славянской культуре помимо речных Русалок,
существовали полевые Русалки.
Существует другое название полевой Русалки – полудница, Солнцева дева. В
славянской мифологии дух жаркого полудня, настигающий тех, кто работает в поле в
полдень (по народному обычаю в полдень следовало отдыхать). Оставленного в поле
без присмотра ребёнка похищает или же может заменить своим собственным. Если
встретить полудницу в полдень, то она может начать загадывать загадки, если не разгадать
– может защекотать до полусмерти.
Полудницы любят плясать, причём переплясать их никто не может: могут плясать
без устали до вечерней зари. Если же найдется девушка, которая сумеет переплясать,
то по преданиям, полудница одарит её невиданно богатым приданым. Они могут завлечь
путешественника, уморить его крепким сном, после которого тот может и не проснуться,
сам становясь полудницей.
Полудницы представлялись в виде девушек (иногда и юношей) в белом прозрачном
платье или косматой старухи. Чаще всего полудницы появляются на ржаных полях во
время жатвы, отсюда второе название – «ржаницы», «ржицы». Полевые русалки
представлялись в виде девушек (иногда и юношей) в белом прозрачном платье.
У Ирины Чупиной сказочная Русалочка, оказавшись на земле, просит Солнце
высушить ей хвост:
И случилось, конечно, чудо!
Заискрило все ниоткуда
У Русалки хвост раздвоился,
В две прекрасные ножки сложился
[8, с. 12].
Чтобы быть похожей на людей, Русалка решает одеться в платье. Она просит полевую
мышь об одежде, сотканной пауками-ткачами. Именно полевая мышь помогает
перерождению водной Русалки в полевую Русалку. Символичен для славянской
мифологии цвет наряда:
Будет наряд.
Белый, белый, как снегопад.
***
Вот Русалка открыла глаза,
Пред нею лежит красота.
Платье белое, тонкого шёлка.
Любоваться таким можно долго
[8, с. 17].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
106
106
Татьяна Александровна Нестерова
В семиотике белый цвет является многозначным символом. В его основе лежит
отсутствие цвета, только свет. Белый цвет подобно солнечному свету, который несёт
покой, мир, чистоту. Символика цвета переносится на предметы, объекты культуры. В
русском фольклоре белая одежда символизировала внутреннюю чистоту, способствовала
очищению. Героиня сказки готова к перерождению, что подчеркивается белым цветом
её платья.
В третьей части сказки на Русалочке желает жениться Болотник, «местный правитель,
// Господин и болотный житель». В данном случае, прослеживается языческий архетип
русалки – девушки, способной вступить в брачный союз и быть отданной в жертву «царю»
подводного, подземного мира ради плодородия земли [8, с. 12].
Девушка вынуждена страдать от нежеланного жениха (жертвовать собою):
Вскоре дева пришла в себя
Посреди болота, одна.
Над главою туман стеной,
Из болота смердит порой.
Страшно, грязно и неуютно.
Непонятно: день или ночь?
Ветра нет, чтоб на помощь позвать,
Видно, здесь ей одной погибать.
Плачет Рыбка, льет слёзы девица.
С заточеньем не хочет мириться
[8, с. 21].
Показательно, что сказочная Русалка, подобно сиренам, привлекла Болотника своим
прекрасным пением, после чего он решает жениться на ней:
Он услышал чудесную песню,
Ему стало вдруг интересно
Посмотреть, кто так дивно поёт
Да без страха по лесу идёт.
И увидел деву морскую.
«Я женюсь!» – он воскликнул, ликуя
[8, с. 19].
Освободить Русалку отказываются прежде влюбленные в неё Солнце, Месяц, только
звезда Эосфор в образе статного юноши вступает в бой с Болотником за свободу любимой
Русалки.
В греческой мифологии Эосфор является самым сложным образом. Эосфор
(«несущий утренний свет») – в древнегреческой мифологии – персонификация утренней
звезды, сын Астрея (звездного) и Эос (богини утренней зари). В римской мифологии
звезда имела название Венера или Афродита, рожденная из пены (по мифологическому
сюжету).
Мореплаватели направлялись в своих странствиях по вечерней и утренней звезде,
укрепляя на носу судов изображения Мадонны («Девы морской»), богини Астарты или
Афродиты, Венеры. Эти богини считались покровительницами моряков.
В мифологии прослеживается соединение в образе Эосфора небесной и морской
стихии, утренняя заря своим светом разрушает беспросветную ночь. В сказке Эосфор
спускается с неба с мечом, несущим луч света:
В путь собрался скорей Эосфор.
С неба яркой кометой пошёл.
Разрывая пространства стрелой,
Наземь пал. Потревожил покой
Всех вокруг. Полыхала заря
Статный юноша, а не звезда
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ТРАНСФОРМАЦИЯ ОБРАЗА РУСАЛКИ В ЛИТЕРАТУРНОЙ СКАЗКЕ ИРИНЫ ЧУПИНОЙ ... 107
Филология
Литература
1. Афанасьев, А. Н. Поэтические воззрения славян на природу [Текст] /
А. Н. Афанасьев. – М., 1994.
2. Беляев, Ю. Л. Мифологическая энциклопедия [Текст] / Ю. Л. Беляев. – М., 1998.
3. Даль, В. Толковый словарь живого великорусского языка [Текст] / В. Даль. – М. :
Эксмо, 2009.
4. Евсеев, В. Н. Ишим и Приишимье [Текст] : учеб. пособие / В. Н. Евсеев. – Ишим
: ИГПИ им. П.П.Ершова, 2004.
5. Рыбаков, Б. А. Язычество древней Руси [Текст] / Б. А. Рыбаков. – М. : Наука,
1987.
6. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 1 [Текст] / С. М. Соловьев.
– М. : Наука, 1998.
7. Фасмер, М. Этимологический словарь [Текст] / М. Фасмер. – М. : Прогресс, 1973.
8. Чупина, И. Путешествие Русалочки [Текст] / И. Чупина. – Ишим, 2012.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Перед лесом дремучим стоит.
Меч в руке его ярко горит
[8, с. 25].
В финале сказки добрый молодец побеждает Болотника и воссоединяется с любимой
Русалкой. Это приводит к соединению морской и небесной стихий, писательница
использует метафору «небесные моря» по отношению к жизни Русалки и звезды. Эосфор
предлагает любимой жить между небом и морем:
«Будем жить мы с тобой на земле,
Терем выстроим мы на скале,
Что у синего моря стоит,
На просторы морские глядит»
[8, с. 37].
Пройдя испытания, Русалка обретает внутреннюю лёгкость и ощущение полёта: «В
груди сердце трепетной птицей // Встрепенулось, забилось сильней». Во время свадьбы
«Дева пела, и танцевала, // И от счастья просто порхала». Сравнение с птицей дает
возможность Русалке в сказке быть между небом и водой.
Образ крылатых русалок важен для славянской мифологии. Они представлены как
существа мира зла: крылатые демоницы-русалки, принадлежавшие к демонам воздуха.
Болгарские этнографы описывают их так: «Русалки суть женские существа – очень
красивые девушки с длинными косами и крыльями». Они живут на краю света, а к нам
приходят лишь однажды в году весною и в нужное время орошают дождём хлеборобные
нивы. От русалок зависит плодородие нив. Исследователи языческого периода считают
летучую русалку одним из символов Руси [5, с. 67].
Таким образом, в сказке Ирины Чупиной внешний облик Русалки соединяет черты
мифических Сирен («волос длинный по телу струится», «чешуя, словно жемчуг») и Нимф
(«гибкий стан, что земная лоза», «кожа белая, тонкий фарфор»). Писательница не
заимствовала мифологический образ Русалки, а интерпретировала его, сделав более
реалистичным и красочным.
Русалка в литературной сказке Ирины Чупиной трансформация от традиционной
мифологической сирены, нимфы до полевой русалки, и далее до Русалки-птицы, живущей
между небом и морем. Русалка после её прихода на землю и перерождения наделяется
положительными чертами: внешней и внутренней красотой. Славянская мифология дает
основу сказочному сюжету.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
108
108
Маргарита Борисовна Перегудова, Дмитрий Владимирович Марьин
УДК 81’371
Маргарита Борисовна Перегудова,
Дмитрий Владимирович Марьин,
Алтайский государственный университет
Margarita Borisovna Peregudova,
Dmitry Vladimirovitch Maryin,
Altai State University
КОНЦЕПТ «ВОДА» В РОМАНЕ Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВА
«ЧУРАЕВЫ»
THE CONCEPT OF WATER IN THE NOVEL
“THE CHURAYEVS” BY G.D. GREBENSCHIKOV
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Аннотация: В данной статье авторы обращаются к вопросам, связанным с анализом
концепта «вода» в романе «Чураевы» известного представителя литературы Русского
Зарубежья Г. Д. Гребенщикова. Концепт «вода» в романе является носителем
амбивалентных смыслов, отражающих сложную авторскую картину мира,
противоположную материалистической идеологии послереволюционной эпохи.
Summary: The article deals with some problems of analysis of the concept of water in
the novel «The Churaevs» of a well-known representative of the Russian literature abroad
G. Grebenshikov (1883–1964). The concept of water in the novel is the bearer of ambivalent
meanings, reflecting the author’s complex picture of the world, which is opposite to the materialist
ideology of the post-revolutionary era.
Ключевые слова: русский язык; русская литература ХХ века; русское зарубежье;
жизнь и творчество Г. Д. Гребенщикова; концепт.
Key words: Russian language, Russian literature of the twentieth century, Russian
literature abroad, life and work of G. Grebenshchikov, concept.
Наиболее интересный материал для понимания картины мира носителей национальной
культуры дает анализ концептов, закрепившихся в языковом сознании этноса. К таковым,
безусловно, относятся концепты, отражающие восприятие человеком универсальных
(время, пространство, движение и т. д.), культурных (свобода, право, справедливость и
т. д.) [5, с. 51], природных (земля, вода, небо, огонь и т. д.), бытовых (дом [4, с. 73],
очаг/печь, баня и т. д.) категорий. Вода, один из четырех основополагающих элементов
Вселенной, занимает особое место в культурах многих народов. Являясь универсальным
символом, вода наделяется разнообразными функциями, одушевляется, приобретает
разные значения.
Целью нашей работы является установление содержания концепта «вода» и
выявление отражения в нем национальных особенностей языковой культуры на материале
первого тома романа «Чураевы» (1921) видного представителя литературы Русского
Зарубежья Г. Д. Гребенщикова (1883–1964). Уроженец Алтая, прекрасно знакомый с его
этнографией, Гребенщиков воплотил в своем романе, действие которого происходит на
алтайской земле, важнейшие культурные доминанты региона.
Основная лексема, представляющая концепт – «вода» – является ядром
номинативного поля, наиболее общей единицей. Периферийные значения концепта –
частные лексемы – «река», «ручей», «водяной» и т. д.
Обратимся к словарному значения основной лексемы.
1) Вода – «стихийная жидкость, ниспадающая в виде дождя и снега, образующая
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КОНЦЕПТ «ВОДА» В РОМАНЕ Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВА «ЧУРАЕВЫ» 109
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
на земле родники, ручьи, реки и озера, а в смеси с солями, – моря. Кипящая вода
обращается в пар, мерзлая образует лед; испарения водные (влага, мокрота, сырость)
наполняют мироколицу, в виде облаков, тумана, росы, дождя, снега и пр. Едва ли не все
жидкости в природе содержат в себе воду; твердые тела ею проникнуты, а с иными она
сама обращается в твердое тело (с известью, гипсом); сама же она состоит из двух
газов: водорода и кислорода; первый, сгорая при помощи последнего и соединяясь с
ним, образует воду» [3, с. 221–222].
2) Вода – «прозрачная, бесцветная жидкость, образующая ручьи, реки, озёра, моря
и представляющая собой химическое соединение водорода с кислородом» [1, с. 139].
Исходя из данных словарных дефиниций, можно выделить общие значимые признаки
лексемы «вода»:
а) вода – это жидкость, следовательно, не имеет определенной формы и способна
существовать в природе в разных состояниях;
б) вода представляет собой соединение двух химических элементов.
Ближнюю периферию составляют лексемы, имеющие наиболее видимую связь с
ядром концепта:
Периферия 1-го уровня (лексемы, имеющие прямую связь с ядром): река, ручей,
водопад, дождь, снег, лед, туман, брызги, стихия;
Периферия 2-го уровня (лексемы, имеющие как прямую, так и косвенную связь с
ядром): течение, дно, отмель, водяной, капли, берег, глубина, быстрина, роса, брызги,
дождь, потоки, плес, пороги, подводные скалы, волна, брод.
Наиболее продуктивной лексемой является «река», что и отражено в тексте романа
«Чураевы»: река является центральным образом повествования. Кроме того, на периферии
1-го уровня присутствуют непродуктивные лексемы, такие как «лед», «снег», «туман»,
«ручей», «водопад», которые напрямую связаны с ядром «вода» и в то же время с ядром
«река», а значит, могут представлять также периферию 2-го уровня. То же самое и на
периферии 2-го уровня: непродуктивные лексемы «брызги» (от «дождь») могут породить
«капли», тем самым образуя 3-й уровень периферии.
Далее обратимся к тексту романа Г. Гребенщикова и попробуем проанализировать
значение и характер воды (как символа) в некоторых контекстах (все цитаты из романа
«Чураевы» приводятся по [2]).
1) «Загораживая от ослепительного солнышка ладонями глаза, бабы на прощанье
насматривались на мужиков. Громко, чтобы шум реки не заглушил важных, заботливых
слов, наказывали:
– Промеж бревен-то ногу не сломай, ишь, бревны-то как скользки... Да на порогахто не молодцуй, не надорвись...».
В данном контексте исследуемый концепт представлен образом реки, которая может
заглушить своим шумом «важные, заботливые слова», т. е. помешать; вода присутствует
на бревнах, делая их скользкими, а, следовательно, опасными, а также, входящая в
периферию 2-го уровня лексема «пороги», что значит «Каменистое поперечное
возвышение дна реки, нарушающее плавность ее течения» [7, с. 303], и тоже представляет
опасность. Таким образом, вода в этом отрывке несет негативные коннотации.
2) «Из деревни в этот шум врывались петушиные песни, кудахтанье куриц,
собачий лай. Но все приглаживал, покрывал шум реки, прорывшей длинную, глубокую
дорогу между гор, одетых синими лесами и зелеными молодыми травами».
Здесь снова присутствует образ шумной реки, но уже с совершенно другой
коннотацией: река «приглаживает, покрывает» звуки, доносящиеся из деревни, как будто
успокаивает суматошную жизнь. Если в первом контексте река была способна заглушить
нужное, то в данном отрывке мы видим, что шум ее также может покрыть и не важное.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
110
110
Маргарита Борисовна Перегудова, Дмитрий Владимирович Марьин
Т. о. шум реки в романе имеет амбивалентное значение, приобретает то негативные,
то позитивные коннотации.
3) «Вверх по реке, против течения, медленно, но настойчиво плыла красная лодка.
– Это антихрист! – закричал, разглядывая чудо, востроглазый Кондря, и
ребятишки поменьше кинулись от берега врассыпную.
Толпа смотрела, удивлялась и не верила, что в лодке на ногах стоят как будто
Викул и Василий.
Они уже и шляпы сняли, здороваются и смеются, а толпа не верит, пораженная
невиданной лодкой, которая сама, без весел едет вверх, против течения...».
По представлениям шаманистов, злые духи не могут двигаться против течения.
Путь у них лишь один – вниз по реке. Может быть, поэтому алтайцы исконно предпочитают
селиться в верховьях рек, поближе к их истокам [6]. В данном случае очевидно смешение
старообрядческих верований и алтайской мифологии, с которой автор романа был знаком.
4) «– Солнышко не рано... До Птичьего плеса засветло, должно, не доплывем...
– Хо-о! Не доплывем... Теперь водица-то как птица.
– Вот то-то: вешняя вода дурная...».
В диалоге сплавщиков вода одновременно и характеризуется «как птица» и как
«дурная». Первая метафора изображает воду как свободную, быструю и легкую, не
причиняющую вреда, а, наоборот, действующую в пользу человека стихию. В следующей
реплике эта же вода показана с другой стороны: вешняя вода (т. е. весенняя, вода от
растаявшего снега) часто затапливает поселения, ее бурные потоки трудно
контролировать. Поэтому, видимо, народ и обозвал ее «дурной».
Всего в ходе нашего исследования проанализировано 15 контекстов из первого
тома романа «Чураевы», содержащих лексемы, репрезентирующие концепт «вода».
Проведенный анализ позволяет утверждать, что автором актуализируются народные
представления о воде, как об амбивалентном символе, несущем не только жизнь, но и
разрушение, интерпретируются народные легенды и поверья. Подобные представления
имеют мифологические корни. В романе «Чураевы» человек еще не достаточно независим
от действия «высших» сил, что отличает авторскую картину мира от современной ему
материалистической, нашедшей свое радикальное проявление в идеологии и эстетике
послеоктябрьской эпохи, не принятой Г. Д. Гребенщиковым.
Литература
1. Большой толковый словарь русского языка / гл. ред. С. А. Кузнецов. – СПб.,
2000.
2. Гребенщиков, Г. Д. Чураевы [Электронный ресурс] / Г. Д. Гребенщиков. – URL :
http://www.emigrantika.ru/news/93-chyraevi (дата обращения: 15.11.2013).
3. Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка [Текст] : в 4 т. /
В. И. Даль. – СПб.; М., 1880. – Т. 1.
4. Куляпин, А. И. Концепт «дом» в прозе В. М. Шукшина [Текст] // От текста к контексту
: науч. журн. – 2013. – Вып. 1. – С. 73–77.
5. Маслова, В. А. Лингвокультурология [Текст] / В. А. Маслова. – М., 2004.
6. Потанин, Г. Н. Духи Алтая [Электронный ресурс] / Г. Н. Потанин. – URL : http://
www.ded-altai.ru/history/duk hi-i-legendyaltaj a/dukhi_altaja_duk hi_gor_vody
_kult_ognja_altajjskie_shamany/ (дата обращения: 18.05.2013).
7. Словарь русского языка : в 4 т. [Текст] / гл. ред. А. П. Евгеньева. – М., 1984.
– Т. 3.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КОНЦЕПТ «ВОДА» В РОМАНЕ Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВА «ЧУРАЕВЫ» 111
Наталия Васильевна Халина,
Алтайский государственный университет
Natalya Vasilyevna Halina,
Altai State University
ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ О ЗНАЧЕНИИ ДЛЯ ЯЗЫКА
THE DIALECTICAL THEORY ON MEANING FOR THE LANGUAGE
Аннотация: Исходным постулатом, определяющим построение статьи, становится
признание теорией значения корректной формы теории о значении. В статье
конструируется диалектическая теория о значении языка с опорой на работы не только
К. Пикока, но также Н. Хомского и Дж. Миллера, У. В. О. Куайна, С. Крипке, М. Даммита.
Диалектической теорией значения предлагается считать социалистическую теорию о
значении, или теорию генерирования реальности второго порядка – теорию отношений
производности.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК 81’28
Summary: The initial postulate defining the construction of the article is that of the
recognition of the theory of meaning of a correct form of the theory of value. The article constructs
a dialectical theory of the meaning of a language, based on the work not only of K. Peacock,
but also of N. Chomsky and George Miller, W. V. O. Quine, S. Kripke, M. Dummett. The socialist
theory of value, or the theory of second-order generating reality – the theory of relations of
derivation is suggested to consider the dialectical theory of meaning.
Ключевые слова: теория о значении, теория отношений производности, советский
язык, допустимая грамматика для языка, способность применять язык.
Key words:theory of value, the theory of relations of derivation, Soviet language, admissible
grammar for a language, the ability to use a language.
Филология
Социализм – теория о значении для русского языка. По утверждению, К. Пикока,
теорию, специфицирующую значение всех предложений отдельного языка, следует
признать теорией о значении (meaning theory) для этого языка [12]. Теорией же значения
(theory of meaning) признается корректная форма теории о значении, т. е. корректная
форма спецификации значений всех предложений некоторого языка. Если существо
социалистической теории о значении истолковывать в качестве теории генерирования
реальности второго порядка – теории отношений производности, то соответственно теория
значения «социализм», или теория значения для абстрактного мышления, есть форма
спецификации значений предложений в аспекте «рассеянного знания».
Ф. А. Хайек, классик современного либерализма, один из основоположников
неоавстрийской школы в политической экономии, использовал единства «абстрактное
мышление» и «рассеянное знание» при рассмотрении проблем, связанных с
распространением социалистической идеологии. «Социализм, – утверждает Ф. А. Хайек,
– с самого начала не был движением рабочего класса. Он не представлял собой очевидного
средства против очевидного зла, которого требовали интересы рабочего класса. Он был
конструкцией теоретиков, возникшей из определенных тенденций абстрактного мышления,
с которым долгое время были знакомы только интеллектуалы» [4]. Следовательно,
общество, выбравшее в качестве формы организации жизни социалистическую форму
общественно-экономического устройства, автоматически в качестве языка вербализации
аксиологии и идеологии избирает язык-функцию абстрактного мышления.
Язык в концепции Ф. А. Хайека истолковывается как типичный пример «спонтанных
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
112
112
Наталия Васильевна Халина
порядков», наряду с рынком, правом и моралью. Спонтанные порядки представляют
собой социальные институты, моральные традиции и практики, которые складываются
без чьего-либо замысла, не поддаются координированию из единого центра, определяют
в процессе своего взаимодействия и эволюционирования развитие общества. Социализм
приписывается к числу сознательных порядков (фабрика, армия), создаваемых с заранее
определенной целью по соответствующему плану. В рамках «спонтанных порядков»
индивиду предоставляется определенная автономия, позволяющая использовать
«рассеянное знание».
Социалистическая теория о значении, или теория генерирования реальности второго
порядка (теория отношений производности), коррелирует с литературноискусствоведческой концепцией расширенного смотрения, которая вполне соотносима
с идеей рассеянного знания Ф. А. Хайека. Попытаемся обосновать это положение.
Признавая язык важнейшим средством идеологической борьбы и выделяя в нем
два основных аспекта – коммуникативный и идеологический [10], классики марксизмаленинизма закрепляли за ним специфическую функцию расширения сознания его
пользователя. В. И. Ленин, подчеркивая, что всякое слово обобщает, а язык содержит
лишь общее [2], отводил языку роль средства, обеспечивающего деятельность
абстрактного мышления. В теории отражения В. И. Ленина путь познания объективной
реальности и путь познания истины не дифференцируются: «От живого созерцания к
абстрактному мышлению и от него к практике – таков диалектический путь познания
истины, познания объективной реальности» [2]. Возможность созерцания как объективной
действительности, так и истины; осмысление в абстрактных понятиях как истины, так и
обстоятельств повседневного существования делают актуальным план «текучести»:
нарушение привычных границ приводит к другому восприятию реальности,
предполагающему наличие «расширенного смотрения» и «расширенного сознания»,
«рассеянного взора».
Рассеянный взор, в соответствии с концепцией М. Матюшина, означает, что взор
начинает охватывать и расширять свое поле зрения: «Я понял драгоценное свойство
рассеянного взора мечтателей, поэтов, художников. Глубинное подсознание освобождает
– раскрепощает взор; поле наблюдения становится свободным, широким и безразличным
к манящим точкам цветности и формы. Через внутреннюю сосредоточенность мир
видимый входит во всю раму нашего глаза до самого предела целый» [11, с. 183]. «Глаз,
объективно смотрящий (неаккомадирующий), не видит никаких подробностей и не
распыляет предметность, видит все насыщенно полным и идеально целым» [11, с. 184].
Созерцание текучести мира рассеянным взором становится базовой процедурой
накопления «рассеянного знания», по Ф. А. Хайеку.
С позиций рассеянного взора социалистическое государство – деконструированную
Российскую империю – можно охарактеризовать как «текучее государство Времени»,
организующими моментами которого являются звуковая кукла и уподобительный жест.
Язык естественно развивался, по убеждению В. Хлебникова, из немногих единиц азбуки,
согласные и гласные звуки были струнами игры в слова – звуковые куклы [14]. Если
брать сочетания звуков в произвольном порядке, например дыр, бул, щыл, то их
невозможно приписать ни одному языку, однако они что-то говорят, нечто неуловимое,
но все же существующее. Признание слова звуковой куклой влечет за собой признание
словаря собранием игрушек. Все в совокупности ставит под сомнение дееспособность,
в том числе и кириллической графической системы, и означиваемого ею понятийного
словаря. Накопление «рассеянного знания» требует избавления от последнего, в том
числе от архитектурных форм его актуализации.
А. Туфанов полагает, что фонема на первичной стадии развития языка была именно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ О ЗНАЧЕНИИ ДЛЯ ЯЗЫКА 113
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
«уподобительным жестом» (Вундт) разного рода деятельности, разного рода движений,
и вместе с тем имела функцию вызывать ощущения движений [13]. Постепенно слово,
как представление отношений между вещами, вытеснило фонему. После революционных
преобразований наступает эпоха воскрешения этих функций и устранения слова как
материала языка. Последнее созвучно ленинскому истолкованию слова и языка,
призванных обеспечивать выполнение обобщающих операций абстрактным мышлением.
Согласно тектологическим позициям язык должен также представлять некую
организационную форму, изучение которой предполагает как учет отношений всех ее
частей, так и ее отношений как целого со средой, со всеми внешними системами. В
соответствии с организационной точкой зрения мир находится в непрерывном изменении,
результатом взаимодействия изменяющихся элементов являются организованные
комплексы.
А. А. Богданов выделяет основные организационные механизмы – механизмы
формирования и регулирования систем. Основными формирующими механизмами
признаются конъюгация (соединение комплексов), ингрессия (вхождение элемента одного
комплекса в другой) и дезингрессия (распад комплекса). В качестве универсального
регулирующего механизма определяется подбор (прогрессивный отбор), разновидности
которого – положительный и отрицательный отборы – охватывают всю динамику мирового
развития. Положительный отбор усложняет природные формы, увеличивает разнородность
бытия, доставляя для него материал; отрицательный отбор упрощает материал, устраняет
из него все непрочное, нестройное, противоречивое, вносит однородность и
согласованность в связи материала.
В соответствии с требованиями регулирующего механизма в 20-е гг. ХХ столетия
осуществлялось приспособление организационной формы «Русский Язык» к
организационной форме «Союз Советских Социалистических Республик»: упрощались
языковые содержания, устранялось все противоречивое, т. е. что не способствовало
выполнению идеологической функции; вносилась однородность и согласованность в
связи бытия субъекта, мыслящего и постигающего мир в соответствии с канонами
христианской идеологии.
Принципиальной является констатация в тектологии А. А. Богданова возможности
модификации бытия, а следовательно, признание его организованной системой, которая
бывает таковой не универсально, а лишь по отношению к определенным сопротивлениям,
энергиям, активностям. Подобной активностью является абстрактное мышление, которое
однако, будучи абстрактной сущностью, не обладает достаточным динамическим
потенциалом, использование которого только и может гарантировать возникновение
организованной системы. Динамичность абстрактного мышления предполагает наличие
возможности его автономного функционирования, которую обеспечивает язык, согласно
концепции В. И. Ленина, содержащий лишь общее, в том числе, и общие схемы
порождения формальных, семантических структур, языковых содержаний.
Язык, содержащий лишь общее, должен обобщать естественные языки,
искусственные языки логики и теории программирования. Определение такому языку
дают Н. Хомский и Дж. Миллер «Introduction to the Formal Analysis of Natural Languages,
Handbook of Mathematical Psychology»: «Мы считаем, что язык L есть множество (конечное
или бесконечное) предложений, каждое из которых имеет конечную длину и построено с
помощью операции соединения из конечного множества элементов» [15, с. 18].
Подобному языку должна приводится в соответствие грамматика языка – конечное
множество правил, задающее этот язык. Допустимой признается та грамматика, которая
задает список предложений данного языка – список цепочек символов, которые являются
предложениями. Грамматика приписывает каждому порождаемому предложению его
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
114
114
Наталья Васильевна Халина
структурное описание, которое определяет из каких элементов построено предложение,
каков их порядок, расположение, т. е. грамматика задает всю грамматическую
информацию, необходимую для определения того, как предложение используется и
понимается.
Допустимая грамматика для советского русского языка создавалась в произведениях,
которые были написаны с использованием метода социалистического реализма,
требующего «от художника правдивого, исторически конкретного изображения
действительности в ее революционном развитии», сочетающегося «с задачей воспитания
трудящихся в духе социализма» (Устав Союза писателей СССР, 1934) [3]. Грамматика
должна включать некоторое устройство – устройство изображения действительности в
революционном развитии с целью воспитания в аксиологическом фокусе анализа
недостатков капитализма людей, занятых в общественном производстве, или устройство
символьного воспроизведения логики революционного преобразования
капиталистического общества. Последнее, по утверждению К. Куроды, предполагает
исследование «производства общественной жизни» и структуры практической
деятельности человека как производителя на логическом уровне универсальной теории
сущности [9].
Практическая деятельность человека сводится к производству цепочек символов,
которые являются предложениями некоторого языка, помогающего абстрагироваться от
исторических особенностей капиталистической товарной экономики. Структурное описание
предложений подобного языка способствует выяснению действительной – знаковой –
природы общественного производства и автоматически приводит к отчуждению языковой
формы существования от практицирующего* человека.
Практика признается В. И. Лениным завершающим моментом пути познания истины
и действительности. Известный японский философ-марксист К. Курода определяет
толкование практики классиком марксизма-ленинизма как толкование употребленного в
«Тезисах о Фейербахе» выражения «практика человеческой деятельности» [9]. Теорию
практики человеческой деятельности, по мнению философа, следует рассматривать как
теорию изменения, или революционного преобразования, выясняющую следующие
структурные элементы: 1) что является объектом изменений; 2) кто является субъектом;
3) когда и где происходят изменения; 4) с какой целью и 5) каким образом следует эти
изменения произвести. Комментируя марксистское понимание практической деятельности
человека, К. Курода пытается выяснить реальную или действительную структуру процесса
общественного производства, именуя процедуру этого выяснения теорией реальности
особенных обществ, которая, в свою очередь, определяется в качестве переходной к
исследованию теорий специфической реальности процесса общественного производства
(теории отдельных или отчужденных форм существования).
К. Курода, подчеркивая, что диалектика общества начинается с выяснения принципа
«производства человеческой жизни», отмечает, что природную сторону человеческой
жизни, т. е. производство средств существования как техническую практику деятельности,
выясняет теория техники человеческой деятельности.
Теория генерирования реальности второго порядка (теория отношений
производности), или социалистическая теория о значении, содержит следующие
конструктивные составляющие: 1) понимание языка в качестве средства идеологической
борьбы и способа обобщения (К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин); 2) восприятие иной
* К. Курода при изложении своей праксеологической концепции использует термины
«праксический», «практицируемый», «практицировать», производные от «praxis» для того, чтобы
подчеркнуть, что речь идет об «определяющий практику», а не об «определяемой практикой»
деятельности.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ О ЗНАЧЕНИИ ДЛЯ ЯЗЫКА 115
Филология
* В концепции С. Крипке Т(х) обозначает одноместный предикат, интерпретация которого нуждается
только в частичной определенности.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
реальности, например революционной реальности и социализма, требует расширенного
сознания, расширенного смотрения, рассеянного знания (М. Матюшин, Ф. А. Хайек); 3)
с позиций рассеянного знания организующими моментами социалистического
государства предстают звуковая кукла (В. Хлебников) и уподобительный жест (А. Туфанов);
4) признание возможности модификации (деформации) бытия (А. А. Богданов) под
действием активности абстрактного мышления; 5) допустимой грамматикой (Н. Хомский)
для советского русского языка признается множество произведений, соответствующих
принципам социалистического реализма; 6) идеологическая функция советского языка –
символьное воспроизводство логики революционного преобразования капиталистического
общества; 7) коммуникативная функция советского языка – обеспечение практической
деятельности по производству цепочек символов (предложений), помогающих
абстрагироваться от исторических особенностей капиталистической товарной экономики;
8) диалектика социалистического общества начинается с производства общественной
жизни, которое осуществляется с помощью символов русского языка.
Теория значения для абстрактного мышления, – это форма спецификации значений
предложений, которые созданы для записи фактов, полученных в результате
расширенного смотрения. Совокупность предложений, являющихся артефактами
расширенного смотрения и обслуживающих функционирование абстрактного мышления,
составила советский русский язык. Именно предложение (высказывание), а не буква,
становится знаком, обеспечивающим циркуляцию знаний и формообразующую
деятельность государственной общности.
Глаголица Кирилла и Мефодия – это знаковая система, составленная как средство
согласования, гармонизации фонетической, а, следовательно, мыслеречедеятельностной,
системы восточных славян и христианской теории истины. Опираясь на постулаты
квантитативной лингвистики [1], возможно предположить, что в основу глаголической
системы были положены следующие допущения:
1. Буквы используются для обозначения переменных.
2. Неопределенность переменной не абсолютна, поскольку она связана кванторами
и областью определения.
3. а) общие матрицы суждений конструируются из букв;
б) буква – «символ», стандарт обозначения первоэлементов.
4. Слово – элемент абстрактного упорядоченного множества, на котором определены
некоторые числовые функции.
5. Вводятся циклические знаки, могущие выполнять функцию переменных: крест,
треугольник (символ троицы), круг (символ бесконечности Божества) (используются в
начертании многих букв).
6. Каждой языковой единице Х может быть сопоставлена вероятность ее употребления
в корпусе текстов Х.
7. Понятия существуют в виде самостоятельных сущностей – идей (эйдосов), которые
находятся в особых логических отношениях.
Основной задачей создания глаголицы было создание «фиксированной точки» –
согласно С. Крипке, языка, который содержит свой собственный предикат истины
(«восточнославянской» истины).
Постулатами истины для глаголической системы возможно признать некоторые
положения теории истины С. Крипке [7]:
1. Если интерпретация Т(х)* расширяется приданием ему определенных
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
116
116
Наталья Васильевна Халина
истинностных значений для случаев, которые прежде были неопределенными,
первоначально установленное истинностное значение не изменяется и не становится
неопределенным; самое большое неопределенное значение становится определенным
(задание монотонности).
2. Новая интерпретация расширяет существующую интерпретацию Т(х).
Из этого следует, что предикат Т(х) увеличивается по как по своему объему, так и по
своему антиобъему.
3. Предикат истины является метаязыковым предикатом, который выражает
«подлинное» понятие истинности для замкнутого объектного языка. Т(х) замкнутого языка
определяет истинность для фиксированной точки до того, как она замкнется.
Каждая фиксированная точка может быть расширена до максимальной
фиксированной точки, коей в истории становления цивилизации, альтернативной латиноримской, становится советский язык, или совокупность предложений, обслуживающих
формообразующую деятельность расширенного смотрения.
Условиями, при которых возможна актуализация этой совокупности и которым не
должна противоречить эта совокупность, возможно признать следующие:
1. Если язык L есть язык приемлемой структуры, множество предложений является
расширением одноместной формулы в минимальной фиксированной точке.
2. С. Крипке считает, что легко сконструировать фиксированную точку, которая делает
предложение типа ‘(3) является истинным’ как ложным, так и истинным.
3. Фиксированная точка признается внутренней, если и только если она не
приписывает предложению истинностного значения, противоречащего его истинностному
значению в любой другой фиксированной точке.
4. Наибольшая внутренняя фиксированная точка является единственной
«наибольшей» интерпретацией Т(х), которая соответствует нашей интуитивной идее
истины и не создает произвольность выборов в приписывании истины.
Постулаты истины не актуальны для советского языка, поскольку онтологическая
для глаголической знаковой системы категория истины в нем замещается
гносеологической процедурой расширенного смотрения, результаты которого
протоколируются истинностным значением (соответствующим некоему критерию
истинности). Критерий истинности, или критерий нормы (нормативности) задается
идеологическими постулатами социализма:
1. Уничтожение эксплуатации человека человеком.
2. Экономическая и политическая демократия, полновластие народа.
3. Утверждение социальной справедливости, подчинение развития производства
удовлетворению материальных и духовных потребностей людей.
4. Обобществление основных средств и на этой базе сознательное регулирование
производства, общих условий социальной жизни.
5. Общественный контроль за мерой труда и потребления на основе принципа «от
каждого по способности – каждому по труду».
Признание как данности соответствия критерию истинности предполагает
формирование адекватных лингвистических условий для его соблюдения, что
предполагает создание storytelling – повествовательного процесса, превращающего
новости о реальных событиях и фактах в некие сценарии для повествования. В этих
сценариях могут случиться отступления от подлинных событий, поскольку норма требует
соответствия параметрам повествовательного процесса, в котором и определены
основные пропорции конструируемой виртуальной социалистической реальности.
Соответствие повествовательному процессу обеспечивает технология, которая
М. Кастельсом при исследовании сетевого общества рассматривается в качестве
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ О ЗНАЧЕНИИ ДЛЯ ЯЗЫКА 117
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
компонента социальной структуры, материального инструмента и смысла [6]. Технология
в качестве «компонента социальной структуры» – это технологические изобретения,
посредством которых люди воздействуют на природу, себя и других людей. Глаголица в
Х в. оказала воздействие на духовную природу людей, обнаруживая тем самым, некий
«технологический» потенциал. Именно этот технический потенциал был задействован в
государственной деконструкции начала ХХ в. Характерологической чертой
социалистического государства «Союз Советских Республик» является осуществление
символического насилия, которое использовало энергийный потенциал глаголицы не только
для деконструкции государственно-общественного устройства, но и для деконструкции
и системы церковнославянского языка.
Под символическим насилием М. Кастельс [6] понимает способность данного
символического кода вытеснять из индивидуального сознания отличный символический
код. Символическое взаимодействие между людьми, их отношения с природой через
производство/потребление, опыт и власть конденсируются в процесс истории на
определенной территории и порождают культуры, которые начинают жить на собственной
основе. Индивиды усваивают и приспосабливаются к культурам, оформляя идентичности.
Через взаимодействие с возможными культурами и собственными комбинаторными
способностями индивиды могут конструировать свои индивидуальные идентичности.
Семантика, как считает У. В. О. Куайн, включает две области: теорию значения и
теорию референции [8]. К главным понятиям теории значения У. В. О. Куайн относит
синонимию, значимость (обладание значением), аналитичность (истинность посредством
значения), следование (аналитичность условных высказываний). К главным понятиям
теории референции соответственно причисляются именование, истина, денотация (или
истинный для), объем, значение переменных.
Теория значения, по убеждению М. Даммита, требуется для того, чтобы сделать
работу языка открытой для взора человека; знать язык – значит быть способным его
применять [5]. Способность применять язык предполагает понимание языка, что требует
от теории значения следующего: «теория значения должна при объяснении того, что
нужно знать значение каждого выражения в языке одновременно объяснять, что значит
иметь понятия, выразимые посредством этого языка»; «теория значения должна также
связать понятия со словами этого языка, показать какими словами какие понятия
выразимы » [5, с. 97].
Понимание языка, для графической фиксации которого была создана глаголическая
система, происходит в 60–70-е гг. ХХ в., по завершении тысячелетнего цикла обращения
ее внутренней формы – предиката истины. Процедуре понимания предшествует процедура
овладения способностью применять язык – советский язык. Язык обретает семантику,
адекватную степени готовности его носителя (потребителя) пробегать некоторые
последовательности актуальной бесконечности*.
Литература
1. Арапов, М. В. Квантитативная лингвистика [Текст] / М. В. Арапов. – М., 1988.
2. Березин, Ф. М. История лингвистических учений [Текст] / Ф. М. Березин. – М.,
1984.
3. Большой российский энциклопедический словарь [Текст]. – М., 2003.
Филология
* Проблема актуальной бесконечности была поднята прежде всего в христианской теологии, где
Богу приписывали как свойство бесконечности, так и свойство актуальности. На понятии бесконечности,
т. е. на идее отвлечения от незавершенности и незавершимости процесса образования бесконечного
множества, от невозможности задать такое множество полным списком его элементов основана
теория множеств Г. Кантора.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
118
118
Наталья Васильевна Халина
4. Грицанов, А. А. Социализм [Текст] // Новейший философский словарь. – М., 2003.
5. Даммит, М. Проблемы теории значения [Текст] // Логика, онтология, язык. – Томск,
2006.
6. Кастельс, М. Информационный век: экономика, общество и культура [Текст] /
М. Кастельс. – М., 2000.
7. Крипке, С. Очерки теории истины [Текст] // Язык, истина, существование. – Томск,
2002.
8. Куайн, У. В. О. С точки зрения логики [Текст] : девять логико-философских очерков
/ У. В. О. Куайн. – Томск, 2003.
9. Курода, К. Праксиология. Философия субъективности межчеловеческих отношений
[Текст]. (К исследованию диалектики Маркса как логики топоса-процесса) / К. Курода.
– М., 2001.
10. Маркс, К. Сочинения [Текст] / К. Маркс, Ф. Энгельс. – М., 1955–1981. – Т. 3.
11. Матюшин, М. Опыт художника новой меры [Текст] // Жизнь искусства. – 1923.
– № 10. - цит. по : Жаккар, Ж.-Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда. – СПб., 1995.
12. Пикок, К. Теория значения в аналитической философии [Текст] // Логика, онтология,
язык. – Томск, 2006.
13. Туфанов, А. В. Освобождение жизни и искусства от литературы [Текст] // Красный
студент. – 1923. – № 7/8.
14. Хлебников, В. Собрание произведений [Текст] : в 5 т. / В. Хлебников. – М., 1928–
1933.
15. Хомский, Н. Введение в формальный анализ естественных языков [Текст] /
Н. Хомский, Дж. Миллер. – М., 2003.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ О ЗНАЧЕНИИ ДЛЯ ЯЗЫКА 119
Лидия Александровна Огородникова,
Ишимский государственный педагогический
институт им. П.П. Ершова
Lidia Alexandrovna Ogorodnikova
Ishim Ershov State Teachers Training Institute
ФОРМЫ РОДИТЕЛЬНОГО ПАДЕЖА ДЕВЕРБАТИВНЫХ
ИМЁН СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ В ХУДОЖЕСТВЕННЫХ
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИХ ТЕКСТАХ
ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII ВЕКА
THE FORMS OF THE GENITIVE CASE OF VERB-DERIVED NOUNS
IN FICTION AND SOCIAL JOURNALISM TEXTS
OF THE SECOND HALF OF THE 18TH CENTURY
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК 81’ 44
Аннотация: Рассматривается соотношение флексий родительного падежа внутри
семантических группировок девербативных имён существительных, образованных
способом нулевой суффиксации. Приводится комментарий к отдельным формам, в
частности формам слов со значением места.
Summary: The article examines the correspondence of the genitive case inflexions in
the semantic groups of verb-derived nouns that have no affixes. A few selected forms are
discussed, in particular, the forms of words indicating location.
Ключевые слова: нулевая суффиксация; значение отвлечённого действия;
неисчисляемость; семантическая классификация; распределение флексий; разрыв
структурно-семантических связей с глаголом; многозначность; формы слов со значением
места.
Key words: zero suffixes, the meaning of the abstract action; non-computability; semantic
classification, the distribution of inflections; gap of structural-semantic relations with a verb;
ambiguity; lexical forms meaning place.
Филология
Ещё в середине XX века В. В. Виноградов сказал о важности изучения произведений
писателей последней четверти XVIII в. для всесторонней характеристики процессов
формирования единой системы русского литературного языка и его стилистики [1, с. 61].
Предмет нашего исследования – формы родительного падежа отглагольных имён
существительных мужского рода нулевой суффиксации, выбранные из художественных
и публицистических текстов второй половины XVIII в. На определённом этапе развития
языка именно эти субстантивные образования сыграли существенную роль в
распространении окончания -У в форме родительного падежа, сложнейшем
морфологическом процессе. Возможно, связь между флексией -У и
словообразовательным признаком девербативов установилась в истории языка благодаря
значению неисчисляемости данных слов. В «Российской грамматике» М. В. Ломоносова
(1755 г.) отмечено, что подлежащие счёту имена существительные оформляются флексией
-А, при этом формы на -У образуют слова, обозначающие «вещи», которые можно
«разделить» «по мере, по числу или по весу».
Существительные нулевой суффиксации, как сказано в «Грамматической
лексикологии русского языка», составляют один из значительных разрядов имён в составе
лексики русского национального языка начального этапа его формирования [2]. Первая
ступень развития значения отглагольных имён существительных с нулевым суффиксом
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
120
120
Лидия Александровна Огородникова
– это значение отвлечённого действия. Некоторые имена, полностью утратив значение
действия, развили конкретное значение. На основе общего глагольного значения у многих
отглагольных субстантивов нулевой суффиксации возникла многозначность, явившаяся
результатом длительной языковой жизни этих слов. После XVII в. образование
отглагольных имён существительных с нулевым суффиксом резко сократилось. Как
считает А. Г. Черкасова, «процесс утраты языком этого способа можно объяснить тем,
что образование имён существительных путём нулевой суффиксации противоречило
основной закономерности современного русского языка – образованию имён
существительных посредством фонетически оформленной морфемы-суффикса, и поэтому
нулевой суффикс перестал существовать как самостоятельная и активная структурная
морфема» [6, с. 145].
Далее представлено распределение флексий названного разряда слов в форме
родительного падежа в соответствии с семантической классификацией. В семантические
группы имён существительных, образованных по данной словообразовательной модели,
мы включили также имена, произведённые от глаголов в более раннюю эпоху и
потерявшие с ними структурно-семантические связи.
Писатели второй половины XVIII в. пользуются прежде всего и главным образом тем
языковым фондом, который сохранила традиция. Употребление форм родительного падежа
лексем, заимствованных из внутриязыковых источников, отражает стремление писателей
опереться на живую народную речь.
Благодаря большой семантической ёмкости отглагольных имён существительных
нулевой суффиксации нам удалось выделить 11 семантических групп. Примеры
употребления грамматических форм извлечены из академических изданий
художественных и публицистических текстов, а также печатных изданий XVIII в., не
допускающих искажения грамматических форм: героической поэмы М. В. Ломоносова
«Пётр Первый», стихов Г. Р. Державина, сентиментальных произведений Н. М. Карамзина,
«Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева, повести И. Ф. Богдановича
«Душенька», пьес А. П. Сумарокова, комедий В. М. Верёвкина, В. Лукина, М. Попова,
В. В. Капниста, публицистических произведений Н. И. Новикова. Орфография и
пунктуация источников переданы без изменения.
1. Имена существительные со значением движения и названия процессов.
Распределение флексий в интересующих нас формах: имена существительные,
зафиксированные только с окончанием -А: въезд, ков, наказ, обед («приём пищи»),
опыт (воспроизведение какого-нибудь явления экспериментальным путём), полёт,
поход («передвижение войск»), приступ («атака»), промысел, стол («приём пищи»),
уход. Имена существительные, зафиксированные с окончанием -А и окончанием -У:
отъезд: «я, может быть, в состоянии буду услужить тебе прежде Капитанскаго отъезда»
[Попов] – «до отъезду моего казалось всё намерению моему благосклонно» [Лукин];
приезд: «не разорвёте нашего согласия до приезда моего батюшки» [Попов] – «от
приезду моего … прошло целый час» [Радищев]; разбор: «считает его без разбора
наряду с другими» [Новиков] – «слуга должен исполнить приказ своего боярина без
всякаго разбору» [Лукин]. Имена существительные, имеющие только окончание -У: бег:
«когда б от бегу там впоследок не устала» [Богданович]; бой: «свободный выход всем
без бою обещает» [Ломоносов], взгляд: «узнаёт людей с первого взгляду» [Карамзин];
выпуск: «вандалы выпуску военной честью просят» [Ломоносов]; выход: «а теперь
для выходу твоего давно уже отворены стоят» [Новиков]; мах (в устойчивом сочетании):
«с маху, сударь» [Верёвкин]; откуп: «был от откупу отрешён» [Радищев], побег:
«бояся их побегу» [Радищев]; поклон: «а без поклону уйти больно не учтиво» [Лукин];
просып (лексема, употребляющаяся только в составе устойчивого сочетания): «пьёт
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФОРМЫ РОДИТЕЛЬНОГО ПАДЕЖА ДЕВЕРБАТИВНЫХ ИМЁН СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
без просыпу» [Лукин]; проход: «совокуплены великия реки для удобнейшаго проходу»
[Ломоносов]. К этой же группе относятся лексемы пир («под конец пира» [Радищев]) и
пожар («ещё восходит дым от хищнаго пожара» [Ломоносов]), оформленные флексией
-А.
2. Имена существительные, называющие результаты действий. Окончание -А имеют
слова: навет, отказ, отлив, перевод (иметься в большом количестве), подлог,
покров, прилив, примес, Промысел («забота Бога о человеке»), раздор, раскол,
cговор, ущерб. Имена существительные, оформленные в родительном падеже
окончанием -А и окончанием -У: cовет: «послушай дружескаго моего совета»
[Верёвкин] – «послушай последняго совету» [Лукин]; умысел: «прогневала… тебя,
государя своего, хотя и не с лиха умысла [Верёвкин] – «не с умыслу ли написали вы
сии положения» [Новиков]. Имена существительные, оканчивающиеся в родительном
падеже только на -У: взгляд – «узнаёт людей с первого взгляду» [Карамзин]; засев:
«сходится ему с тово ежегодно шесть сот четвертей опричь засеву» [Попов]; засып:
«дни три, поверьте, без засыпу …» [Капнист]; набег: «смотрел и утверждал противу их
набегу грозящему бедой Архангельскому брегу» [Ломоносов]; повод: «не подавая
поводу над собою ругаться» [Лукин]; помол: «а вы – сказал я, – для помолу пришли,
как жёрнов наберёт» [Державин]; присмотр: «некоторые щеголихи без воспитания и
без присмотру в столицах жившие» [Лукин]; уговор: «к царице шлёт больших бояр
для уговору» [Ломоносов]; умолк (только в составе устойчивого сочетания): «говорит
без умолку» [Карамзин].
3. Имена существительные, обозначающие: а) состояние, физиологические свойства
человека. Формы родительного падежа с окончанием -А имеют существительные: взор,
возраст, плач, рост, слух, сон. Лексема смех зафиксирована с окончанием -А и
окончанием -У («спутница забав, игры и смеха» [Попов] – «было б ваше всё старанье
без успеху, наряды ваши бы достойны были смеху» [Ломоносов]). Имена
существительные, имеющие в родительном падеже только окончание -У: бред: «против
бреду я себя не предостерёг» [Радищев]; крик: «ежели ничего, кроме крику, не надобно»
[Лукин]; цвет (один из видов красочного радужного свечения): «волос другова цвету»
[Лукин]; б) имена существительные, обозначающие состояние природы. Формы с
окончанием -А зафиксированы у существительных: воздух, гром, зной. Девербативы,
формы родительного падежа которых имеют вариантные окончания, в наших источниках
не обнаружены.
4. Имена существительные со значением отвлечённого эмоционального качества,
признака. Формы с окончанием -А в родительном падеже имеют существительные: вздор
(нелепость, глупость), восторг, зазор («стыд»), позор, порок, склад (образ мыслей и
привычек, характер поведения), стыд. Имена существительные с окончанием -У в
родительном падеже: заквас («закалка»): «заквасу в нём не будет» [Радищев]; жар
(«рвение, страстность»): «дай порядочно без жару мне спроситься» [Капнист]; разврат
(испорченность нравов, низкий моральный уровень поведения, отношений): «разврату
корень» [Радищев]; покрой (склад характера): «то был старого покрою стряпчий»
[Радищев]. Имена существительные, зафиксированные с окончанием -А и с окончанием
-У: вид: «исполняясь важна вида, на памятник своих побед она смотрела…» [Державин]
– «от геройскаго ли виду…» [Ломоносов]; дух: «в здравье и спокойстве духа» [Державин]
– «во всём доме таки ни духу хозяйскаго» [Верёвкин]; отдых: «для отдыха она на
время от трудов смотрела статуи славнейших мастеров» [Богданович] – «потом вместо
отдыху проводи ночь на карауле» [Лукин]; покой: «мне миг покоя моего приятней,
чем в исторьи веки» [Державин] – «все люди для покою сомкнули уж глаза» [Ломоносов].
К этой семантической группе относятся лексемы, утратившие связь с глаголом: гнев: «и
121
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
122
122
Лидия Александровна Огородникова
часть хотя убавь из гнева твоего» [Попов], грех: «слабому человеку не можно пробыти
без греха» [Новиков], трепет: «которое не приближалось бы к нему без сильного
трепета» [Карамзин]. Лексема успех в родительном падеже встречается с окончанием
-А и окончанием -У: «в случае успеха» [Верёвкин] – «сколько на войне имел успеху»
[Ломоносов].
5. Имена существительные, отражающие духовное состояние человека. Окончанием
-А оформляются лексемы: обет, обман. Параллельные формы зафиксированы у
существительного рок: с окончанием -А: «с обеих сторон стоял сомненный рока суд»
[Ломоносов], с окончанием -У: «славой после року ты смог до нас дожить» [Ломоносов].
К этой же семантической группе относятся лексемы, оформленные в родительном падеже
окончанием -А: брак (союз мужчины и женщины), поступок: «поступка довольно
было», рассудок.
6. Имена существительные с собирательным значением. Формы с окончанием -А
зафиксированы у слов: довод, доход, запас, наряд, обряд, слог. Имена
существительные, имеющие окончание -У в форме родительного падежа: прикрас: «я
по женидьбе моей наживу прикрасу» [Верёвкин]; строй: «прехраброму сему герою
среди пылающего строю даёт спасительный совет» [Ломоносов]. Имена
существительные, имеющие вариантные окончания в форме родительного падежа: народ
в 24 случаях зафиксировано с окончанием -А, в одном случае с окончанием -У: «несчотно
множество народу гремящу представляет воду» [Ломоносов]; оброк (натуральный или
денежный сбор с крестьян): «исполнять мою волю исправным платежом оброка»
[Новиков] – формы на -А, формы на -У: «только они оброку не заплатили: говорят, что
негде взять» [Новиков]. К этой же семантической группе относятся лексемы c окончанием
-А в родительном падеже: дар, знак, обычай, проигрыш, убыток; с окончанием -У:
выигрыш – «да и выигрышу то не сколько, сударь» [Верёвкин]; остаток – «от вас
полученное без остатку ей отдал» [Лукин]; c окончанием -А и -У: достаток – «я
более имею достатка, нежели могу прожить» [Попов], «и не пожалевши своего
достатку» [Лукин]; недостаток – «не имели ни в чём недостатка» [Карамзин],
«не видывал я ни в чём и никакова у нево недостатку» [Верёвкин].
7. Имена существительные, обозначающие место. Формы с окончанием -А
зафиксированы у слов: восток (существительное, обозначающее сторону света,
номенклатурный термин), поток, cад, свод, брод. Лексема город / град в большинстве
случаев в наших источниках встречается с окончанием -А. Зафиксирован единственный
случай формы на -У: «а ты лучше всего зделаешь, ежели из городу, не допуская до
стыда, уберёшься» [Лукин]. Флексией -А оформлены существительные источник и
стан.
8. Имена существительные, обозначающие время проявления действия. В этой
семантической подгруппе зафиксированы формы, имеющие только окончание -А у слов:
восход, закат, обед. Формы с окончанием -А и -У зафиксированы у существительного
срок: «апелляцию до срока он прислал» [Капнист], «даю сроку» [Радищев].
9. Имена существительные, относящиеся к общеделовой, канцелярской лексике.
Формы с окончанием -А образуют слова: выкуп, вопрос (проблема), договор, приговор,
суд, чин. Имена существительные, зафиксированные с окончанием -А и окончанием -У:
указ: «против таковаго нашего указа подаст совет» [Радищев] – «и крепко содержать до
нового указу» [Капнист]; устав: «по силе вексельнаго устава и протчих документов»
[Лукин], «поступать в силу военного устава» [Новиков] – «а я, шед их же в след уставу,
ругательство себе навлёк» [Попов]. Имена существительные, имеющие только окончание
-У: оклад: «и на полтора рубля окладу не наберётся» [Новиков]; подряд: «отправил
своего приказчика на почтовых лошадях в Москву для подряду» [Новиков].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФОРМЫ РОДИТЕЛЬНОГО ПАДЕЖА ДЕВЕРБАТИВНЫХ ИМЁН СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
10. Имена существительные с вещественным значением. Слова, имеющие в
родительном падеже только окончание -А: пар, цвет («травянистое растение, имеющее
соцветие»), яд. Окончанием -У оформлена лексема навоз: «берёт в свои соты частицы и
с навозу» [Сумароков]. Вариантных форм существительных этой группы не
зафиксировано.
11. Имена существительные – названия предметов. Существительные этой
семантической группы имеют только окончание -А: гроб, перевод (текст, переведённый
с одного языка на другой), собор. Конкретное наименование представляет отглагольное
существительное с уменьшительным суффиксом мосток (образовано посредством суф.
-тъ от той же основы, что в глаголе метать – «бросать», но с гласным на иной ступени
чередования о/е [7, с. 272], также оформленное флексией -А: «сего мостка уже нет на
свете» [Новиков].
Очевиден факт преобладания окончания -А во всех семантических группах
отглагольных существительных нулевой суффиксации. Наибольшее количество форм
на -У зафиксировано у девербативов, обозначающих движение, процессы и результаты
действий. В художественных и публицистических текстах исследуемого периода нашло
отражение разнообразие значений отглагольных имён, свидетельствующее о том, что
область распространения таких лексем достаточно широка: умственная и практическая
деятельность, психическая и моральная стороны жизни.
В XVIII в. способность к переосмыслению первоначального значения слов,
обозначающих субстантивированное действие, была достаточно выразительной.
Многие существительные приобрели специализированное терминологическое
значение, что способствовало обратной грамматической замене в формах
родительного падежа. В наших материалах это, например, такие слова, как: выкуп –
«не выработай ста рублей для своего выкупа» [Радищев]; договор – «призвав для
мирнаго договора» [Ломоносов], «условие брачнаго договора» [Радищев]; доход
– «две тысячи рублев безгрешнаго приносит дохода» [Новиков], «живёт не роскошно
и по мере своего дохода» [Новиков]; покрой – «иметь платье, коего покроя он
терпеть не может» [Новиков]; поход («передвижение войск») – «по возвращении из
похода» [Новиков]; приговор – «исполнитель сего приговора» [Радищев]; прилив,
отлив – «на подобие прилива и отлива … текли движением» [Ломоносов];
приступ («атака», «штурм») – «во время жаркаго онаго Вендерскаго приступа…
положили за отечество живот свой» [Верёвкин], «тремя учинёнными во время
приступа проломами» [Ломоносов]; слог – «нужда в красоте слога» [Новиков],
«но льзя ли требовать от нас справна слога?» [Cумароков]; cуд – «как мы без суда
имения лишили?» [Капнист], «чтоб осудили нас без всякаго суда» [Капнист], «без
суда честь тронуть» [Капнист].
Имя существительное вопрос сблизилось по смыслу с иноязычным синонимом
«проблема»: «приступаю к решению другого вопроса» [Новиков]. Формы на -У,
взаимодействуя с формами, имеющими новое окончание, по-прежнему употреблялись
в художественных произведениях, особенно в репликах действующих лиц комедий,
придавая речи экспрессивный характер. Например, указ – «крепко содержать до нового
указу» [Капнист], «против таковаго нашего указа» [Радищев]; устав – «по силе
вексельнаго устава» [Лукин], «поступать в силу военнаго устава» [Новиков], «шед их
же в след уставу, ругательство себе навлёк» [Попов].
Отвлечённое значение существительного стол («питание») вторично. Чаще оно
обозначало конкретный считаемый предмет. Это способствовало устойчивости окончания
-А в форме родительного падежа: «вздремали после стола немножко» [Державин],
«сколько время стола малым числом пищи сокращалось» [Ломоносов], «по окончании
123
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
124
124
Лидия Александровна Огородникова
стола подаст ему самый верный счёт» [Новиков], «а после стола и рядную вручу»
[Попов].
Утратив связь с глаголом, многие существительные пополнили разряд конкретных
имён. Окончание -А в форме родительного падежа стало у них единственно возможным:
гроб – «до гроба моего иметь чтоб только вздох мне сердца твоего» [Державин],
«несносные почла затворов мрачных гроба» [Ломоносов]; cобор – «скрывая крамолу
под именем собора» [Ломоносов], «следуя решению Никейского собора» [Радищев].
Требуют комментария формы слов со значением места. Эта группировка слов
отмечена М. В. Ломоносовым как такая, в которой наиболее уместно окончание -У в
родительном падеже. Местное значение в разной степени может быть связано с тем или
иным словом. В лексемах брод, восток, город / град, сад местное значение входит в
реальное, лексическое их значение. Реальное значение слов поток, cвод, стол, цвет
не включает в себя понятие места, их местное значение возникает лишь в определённых
синтаксических конструкциях. По наблюдениям учёных, слова первой группы «далеко
не последовательно, но всё же более интенсивно сочетаются с флексией -У, тогда как
для второй группы обычной флексией является -А/-Я» [6, с. 18].
В наших источниках у существительного брод, имеющего почти постоянно местное
значение, зафиксировано в родительном падеже только окончание -У. Эта форма
употреблена в составе фразеологического сочетания с ярко выраженной экспрессивной
окраской: «так должно ль, не спросяся броду, о полночи бросаться в воду» [Капнист].
Лексема город с окончанием -У зафиксирована в онареченной конструкции: «а ты
лучше всего зделаешь, ежели из городу не допуская до стыда уберёшься» [Лукин].
Г. А. Хабургаев объясняет отсутствие форм на -У данного существительного
особенностями его употребления: «как правило, употребляется вместе с названием
соответствующего города… Между тем, имена собственные – географические названия,
в том числе и названия городов, … -У почти не принимают» [5, с. 165].
Примеры употребления слов, местное значение которых определяется
контекстуально: поток – «взмахнув челом там, у потока» [Державин]; свод – «с
небесного лазоревого свода» [Карамзин]; cтол – «тебя стола вокруг ожидая»
[Державин], «встали из-за стола» [Новиков], «что бы я из-за стола вышел» [Радищев].
Итак, нетрудно заметить, что в наших источниках группа имён со значением места
активности в отношении флексии -У не проявляет.
Таким образом, взаимодействие форм родительного падежа на -А и -У
неодушевлённых имён существительных мужского рода, образованных от глаголов, в
художественных и публицистических текстах второй половины XVIII в. происходило в
пользу окончания -А и сопровождалось разрывом структурно-семантических связей с
глаголом. Анализ соотношения названных форм в семантических подгруппах,
объединённых типовым значением действия, позволяет сделать вывод: вследствие
осложнения первоначального значения таких существительных фиксируются достаточно
многочисленные случаи обратной грамматической замены слов, по своей природе
связанных с глаголом и традиционно употребляющих в родительном падеже
единственного числа флексию -У. Лингвистами давно замечено, что грамматическая форма
«закрепляется за определённым лексическим значением. Всякое изменение формы,
замена её свидетельствует о том, что в семантике слова происходят изменения» [3,
с. 54]. Наши наблюдения подтверждают положение о том, что граница употребления
окончаний -У и -А не совпадает с делением имён существительных на лексикосемантические группы, а определяется другими, синтаксико-семантическими
различительными признаками.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФОРМЫ РОДИТЕЛЬНОГО ПАДЕЖА ДЕВЕРБАТИВНЫХ ИМЁН СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ...
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Литература
1. Виноградов, В. В. Вопросы образования русского национального языка [Текст] //
Вопр. языкознания. – 1956. – № 1. – С. 3–25.
2. Грамматическая лексикология русского языка [Текст]. – Казань, 1978.
3. Ломовцева, А. А. Роль грамматических форм и значений числа в развитии
семантики слова [Текст] // Исследования по исторической семантике. – Калининград,
1980. – С. 50–56.
4. Фролова, С. В. Именное склонение в русской оригинальной бытовой повести XVII–
XVIII столетий [Текст] // Учёные записки Куйбышевского пед. ин-та. – Куйбышев, 1942.
– Вып. 5. – С. 3–40.
5. Хабургаев, Г. А. К истории форм родительного и предложного падежей
единственного числа с окончанием -У [Текст] // Учёные записки Белгородского пед. инта. – Белгород, 1961. – Т. 3. – Вып. 2. – C. 138–170.
6. Черкасова, Е. Т. Народные и церковно-славянские элементы речи в русском
литературном языке доломоносовского периода [Текст] : материалы и исследования по
истории русского литературного языка / Е. Т. Черкасова. – М.; Л., 1951. – Т. 2.
– C. 219–252.
7. Шанский, Н. М. Краткий этимологический словарь русского языка [Текст] : пособие
для учителя / Н. М. Шанский, В. В. Иванов, Т. В. Шанская; под ред. С. Г. Бархударова.
– изд. 2-е, испр. и доп. – М., 1971.
125
Филология
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
126
126
Лидия Михайловна Дмитриева
УДК 81’373.21(571.15)
Лидия Михайловна Дмитриева,
Алтайский государственный университет
Lydia Michailovna Dmitriyeva,
Altai State University
«СВЕТЛЫЕ» И «ТЕМНЫЕ» СИЛЫ
В ТОПОНИМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ АЛТАЯ
GOOD AND EVIL FORCES IN THE TOPONIMIC SYSTEM
OF THE ALTAI TERRITORY
Аннотация: В статье рассматриваются фрагменты топонимической картины жителей
Алтая, отражающие наивное восприятие окружающего географического пространства,
в котором присутствует борьба темных и светлых сил, оборотни, сказочные и мифические
действующие лица.
Summary: The article deals with the elements of the toponymic worldview of the people
living in the AltaiTerritory. It reflects the perception of the surrounding geographic area with the
struggle of Good and Evil, werewolves, fairy tale and mythic characters.
Ключевые слова: топонимическая система, топонимическая картина мира, «святые»
топонимы, «черные» топонимы, народные легенды, народные предания.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Key words: a toponymic system, a toponymic worldview, «sacred» toponyms, «black»
toponyms, folk legends, folk traditions.
Изменения, происходящие в последние десятилетия в общественном сознании,
«приводят к возрождению интереса к тому, что долгие годы было забыто, отринуто,
поругано. Появляется желание найти в прошлом то, что может помочь разобраться в
настоящем и бросить луч света на будущее, иначе говоря, возобновить права
наследования, от которых столь поспешно отказались ранее, и взять с собой это наследие
в дальнейший путь» [5, с. 7]. Исследование этого пласта топонимического материала,
представление о ментальном бытии топонимической системы, ментальных моделях и
образах топонимической картины мира, с нашей точки зрения, существенно может быть
дополнено описанием элементов коллективного мифосознания русских жителей региона.
Разрабатывая на материале русской топонимии Алтая проблему топонимической
картины мира, мы пришли к выводу, что недооценка наивной картины мира, какой и
должна быть признана топонимическая картина мира, ведет к недопониманию глубинной
сущности топонимической системы, так как всякая топонимическая система существует
не только как совокупность названий на карте, в списке, но и в сознании отдельных
жителей, как индивидуальном, так и коллективном. В этом ракурсе региональная языковая
система Алтая не была предметом специального исследования, не рассматривался в
этом плане и топонимический материал, который, надо признать, на Алтае немногочислен.
Этот факт объясним, так как топонимическая картина мира концептуализирует такую
ментальную сферу, как представление о географическом пространстве, прежде всего в
плане бытийных ценностей, духовные ценности в этой ситуации вторичны.
Воссоздание элементов мифологического сознания жителей потребовало обращения
к источникам различного типа. Общая методика сбора этого специфичного материала
традиционна: он собран в полевых условиях, оформлен в виде сплошных текстов ручной
и магнитофонной записи. Текстовый материал представлен такими элементами духовной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«СВЕТЛЫЕ» И «ТЕМНЫЕ» СИЛЫ В ТОПОНИМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ АЛТАЯ 127
Филология
∗ Весь представленный в статье материал зарегистрирован в Картотеке топонимов кафедры
общего языкознания Алтайского государственного университета, поэтому при цитировании текстов
название района дается в сокращенном виде, а иногда, в целях экономии места, опускается.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
культуры, как поверья, заговоры, гадания и под. Богатый материал дали беседы студентов
с близкими людьми: бабушками, родственниками, соседями, женщинами, которые в
селе занимаются лечением («знахарками»). Достоверность материала обусловлена и
доверительностью отношений с информатором («помнишь, Оксана, у тебя летучий огонь
был, а я тебя лечила» (Благ.)∗. Содержательный материал представлен в зафиксированных
нами топонимических преданиях. В этом плане обследовано примерно 50 %
топонимических микросистем Алтая (в том числе 40 районов из 54).
Мифологическое сознание, фокусируя представления об окружающем мире и месте
в нем человека, является одним из способов обобщения мира в форме наглядных образов
(ментальных компонент). Связанные между собой, такие компоненты представляют
мифологическую картину мира. Следует присоединиться к тем ученым, которые считают,
что мифологическое мышление – это не просто безудержная игра фантазии, а
своеобразное моделирование мира, позволяющее фиксировать и передавать опыт
поколений. «Миф, возникнув в первобытную эпоху и отразив некоторые черты
первобытного мышления, навсегда остается частично элементом коллективного сознания
(что доказал и 20 век, на который мы теперь можем оглянуться), так как он, миф,
обеспечивает “уютное” чувство гармонии с обществом и Космосом» [4, с. 426]. Мифология
составляет почву и арсенал ранних форм религии, хотя взгляды ученых на миф и религию
заметно расходятся. Одни исследователи их отождествляют, другие противопоставляют.
Присоединимся к точке зрения тех исследователей, которые не различают религиозное
и мифологическое сознание, учитывая, что «связующим звеном между ними является
деятельность воображения и вера в созданные фантазией образы» [2, с. 50], а также то,
что «непререкаемое сходство мифологии и религии заключается в том, что обе эти сферы
суть сферы бытия личностного» [3, с. 91].
Современные взгляды на Бога, на устройство Мира, Вселенной, представление о
Хаосе и Космосе, зафиксированные нами в беседах с жителями сел, показывают, что
это своеобразное видение мира, это особое представление об окружающей
действительности, это и вера, и фантастика. Дополнение религиозных знаний знаниями
научными создало некий комплекс воззрений: «Вмешиваются в основном планеты. Кому
тут еще вмешиваться? И люди, и земля, и климат – все же от солнца идет. Все войны,
все катаклизмы, все засухи, землетрясения. Как там чуть активность повысилась, и все.
Тут обязательно что-нибудь стрясется. Не знаю, как там что другое действует, но вот
солнце точно влияет, и на разум людей влияет. А может, Солнце – оно и есть Бог?
Поклонялись же раньше Солнцу» (Ткаченко Е. И. 75 лет, с. Титовка, Егор.).
Миф и магические действия тесно переплетаются, Бог, таинственные силы и демоны,
ангелы и солнце в сознании современного жителя находятся в одной парадигме –
парадигме строения вселенной. В сознании наших современников, старожилов Алтая,
присутствует определенная модель строения Вселенной, Мира. Объяснение природных
явлений, а также Мира в целом сводится к рассказам об их происхождении: «Господь
создал мир для добра из хаоса и темноты. Создал, как мы создаем ребенка, чтобы он
жил, радовался жизни, чтоб он наслаждался жизнью, чтобы он веселился до самой
смерти, веселились, замуж выходили и детей рожали. Воздух, вода, солнце, из них
состоит мир» (Андриянова П. С. 70 лет, с. Кулунда, Кул.); «Мир создал господь для
жизни: размножение всего земного и растительного. Окружающий мир состоит из частей
света, из животного и растительного мира, как таковых и рая и ада нет. Они на земле
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
128
128
Лидия Михайловна Дмитриева
оба: рай – кто сделал хорошо, ад – плохо» (Лутай Е. К., 77 лет, с. Поспелиха, Посп.) В
описании модели мира отражается глобальная идея вечности мира и вечности жизни:
«Еще Иисуса не было, а мир уже был создан. Никто не знает, как создан мир. Какая-то
эра была и кто-то там руководил этой эрой до Бога. Мы умрем, а мир будет» (Меркулов
И. А., 78 лет, с. Бобково, Рубц.). Миф есть некоторое особое объяснение строения мира:
«Мир состоит из белого света, из ночи. Земля, вода – часть нашего состояния жизни...
Бог управляет ветром, солнцем, водой...» (Александрова В. М., 67 лет, с. Титовка, Егор.);
«На небесах и рай и ад. Самая верхняя часть – рай, самая нижняя часть – ад... А после
смерти все в Космос уходит, на тот свет...» (Питерцева В. Н., 70 лет, с. Родино, Род.); «А
из чего мир состоит? День и ночь, солнце, месяц, ветер, буря. Всем управляют из
Космоса...» (Зимин А. Ф., 63 года, с. Шубенка, Егор.); «Мир состоит из четырех частей:
восток, запад, север, юг. Ад – он в преисподней Земли, а рай – в небесах, там красота...»
(Бабникова Н. Ф., 58 лет, с. Поспелиха, Посп.).
Мир мыслится как живое, одушевленное существо, человек переносит на
окружающую действительность собственные черты, очеловечивая таким образом природу
и не выделяя себя из окружающей Среды: «Все силы небесные – на солнышке, на
наших светилах небесных. От них зависит вся наша жизнь... Силы земные – наша матушка
Земля, матушка Природа – как человек, человек делает разумное и неразумное, так и
природа...» (Липунова А. П., 82 года, с. Тальменка, Тальм.). Идея жизни как особой
природной силы связывается с богами. Рассуждая о теле и душе, о преобразовании
мира, за первоначало всего берут божество – «живое одушевленное существо» – «хозяин
вселенной»: «Вот хозяин. Дом, двор, хозяйство – все отлажено, все в сохранности, а
уйди хозяин и обветшает все, развалится. Так и земле хозяин нужен, и этот хозяин –
Бог» (Ноженко А. Н., 72 года, с. Леньки, Благ.); «Нас создал Бог, он нами и распоряжается,
хочет – нас возвысит, хочет – унизит, хочет – зальет водой. Он нами правит, дает жизнь,
дает смерть. Он знает все обо всей Земле» (Демидова М. В., 67 лет, с. Березовка,
Первом.); «Силы Господние управляют всем миром» (Андриянова П. Я., 70 лет,
с. Кулунда, Кул.); «Христос просто сильный был человек. Умер ради людей. Ведь не
выдумали же его, раз до сих пор верят» (Чемизова Д. Я., 69 лет, с. Панкрушиха, Панкр.);
«Высшая сила существует. Руководят человеком все-таки другие какие-то существа.
Существа подвид людей, выше которые нас на много ступеней: не черт, не дьявол, не
бог...» (Мазикин Н. В., 59 лет, с. Новодраченино, Зар.); «Человек и Бог имеют такое же
тело, только человек не обладает такой силой...» (Мазаева В. Ф., с. Луговское, Бийск.).
Таким образом, в сознании жителей существует целостная картина мироздания,
представления о единстве всего мира и его связи с Вселенной, с Космосом.
Это пространство наполнено, в первую очередь, общечеловеческими ценностями
(добро и зло): «Бог представляет добро, а Сатана зло, но мы не видели и не знаем,
ангелы охраняют Бога» (Лутай Е. К., 77 лет, с. Повалиха, Первом.); «Добро идет от Господа,
а зло от Сатаны» (Андриянова П. Я., 70 лет, с. Кулунда, Кул.); «Добро представляет нам
Господь Бог, а зло представляет нам темная сила» (Бобков Н. В., 52 года, с. Тальменка,
Тальм.); «Добро представляет нам Господь Бог, а зло представляют нам темные силы,
нечистая сила. Добро идет от Господа Бога, а зло от Сатаны. Кто уподобляется Сатане,
у того больше зла и больше ненависти. Кто уподобляется Богу, тот добрый человек»
(Шустова А. Н., 74 года, с. Кулунда, Кул.). Оппозиции Светлых и Темных сил осознается
самими жителями: «Раз есть святая сила, то есть и темная сила. Чтобы противостоять
друг другу. Светлая сила несет людям добро, темная сила – зло» (Кульков А. В., 63
года, с. Леньки, Благ.); «Темная сила – это черти, колдуны, это нечистая сила, оборотни
и прочее такое все. Эти только все вредят. Ну темна сила – это она черна сила. Добра
никогда не делают. Она потому называется темная, черная сила...» (Мазикин Н. В., 59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«СВЕТЛЫЕ» И «ТЕМНЫЕ» СИЛЫ В ТОПОНИМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ АЛТАЯ 129
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
лет, с. Новодраченино, Зар.); «Темные силы – это зло, бес. Мы боялись всего этого.
Темные силы – волшебники, колдуны, лешие...» (Александрова В. М., 67 лет, с. Титовка,
Егор.); «Сатана – темные силы, черти мы называем. Это все темные силы. А светлые –
это Бог, Мария» (Степенникова Л. П., 63 года, пос. Кулунда, Кул.).
Темные силы – силы заземленные, более всего приближенные к человеку. Именно
«темные силы» – участники различных легенд, преданий, рассказов. Для языкового
сознания жителей характерно отсутствие различия между человеком и животным. Оно
их отождествляет, представляет возможность взаимопревращений [5, с. 104]. В
представлении жителей такие люди либо общаются с нечистью, либо сами являются
ведьмами, колдунами, они, наделяясь «демоническими свойствами», способны менять
облик и превращаться в животных и зверей (кошек, собак, свиней). Во всех преданиях
действие обычно происходит ночью (ночь – время, связанное с нечистью), в центре
действия – женщина, именно она несет на себе всю активную часть, с женщиной
связывается несчастье, зло (на отрицательное значение именно женского компонента
указывает В. Н. Топоров [5, с. 176]): «Раньше снаряжались и свиньями делались. Свинья
как-то замучила, а ее палками исписали, а наутро видят – кума избита» (Кулагина П. П.,
74 года, с. Корнилово, Кам.); «Еще колдуны были. Я слыхала: женщина в свинью
превращалась и ходила куда-то. А соседка моя давняя, слыхала, что собакой
становилась. И не знаешь – верить этому или нет. Видеть-тот я не видела, а вот слыхала»
(Тюлейкина Е. И., 77 лет, с. Усть-Калманка, Усть-Калм.); «А ведьмы... она... есть лечит
днем человек, а ведьма обычно ночами, днем она не действует» (Степенникова Л. П.,
63 года, пос. Кулунда, Кул.); «Со мной случай был такой, когда молодая была: шла из
клубу, кошка бегит. Я иду по дороге, а она мне ноги путает. Я думаю: щас я ее палкой,
а она уже мне на плечи запрыгнула и к шеи подбирается, а я думаю: щас я к огню
подбегу и сброшу ее, а она как рявкнет... Были тогда ведьмы, ох, были. Смотришь –
идет корову доить, а потом раз – и свинья: хрю, хрю... идет» (Лобода И. Б., 85 лет,
с. Нижняя Гусиха, Усть-Пр.).
На обширной территории Алтая повсеместно повторяются одни и те же легенды,
имеются в преданиях общие действия и даже общие компоненты – «уши оторвали»,
«уши отрезали»: «Есть колдуны, они превращаются и в кошек, и в собак, и в свиней – их
называют ведьмя. Вот это самая черная сила. Они ведают ими. Все вот эти порчи, все
вот эти наговоры, все вот эти болезни нечисты. Я не видела, а слышала тоже от старых.
Тоже одна у нас тут превращалась в свинью, и тоже так ее стапорыли, так и говорили,
что она никогда платка не снимала, ходила все время в платке, ей ухо оторвали, свинья
бежала и ей ухо оторвали» (Филиппова Л. С., 78 лет, с. Залесово, Зал.); «Колдуны есть,
даже на себе испытала. Колдун от обычного человека ничем не отличается, такой же
человек. Была у нас в деревне колдунья. В церкви замок на дверях был, а она лезла его
целовать, а кто церковный замок целует, значит ведьма, колдунья. Мужики увидали,
поймали и уши ей отрезали. Так она потом в платке ходила, уши закрывала и на гулянки
никакие не ходила, боялась, что платок сорвут» (Александрова В. М., 67 лет, с. Титовка,
Егорьевский р-н); «Наша соседка – бабка Базериха ведьмой была. Она ходила всегда в
длинной холщовой рубахе, волосы распущены. Ребята с танцев шли, их свинья
озорновала, они ее поймали, уши отрезали, меня отправили к ней, посмотреть, что с ней
сделалось. Говорю: “Сито дайте”, а сама на Базериху гляжу. Она на пече лягла, стонет,
и уши повязаны платком» (Бабникова Н. Ф., 58 лет, с. Поспелиха, Посп.); «лапы отрубили»
«лапы повыкрутили»: «Нам дедушка рассказывал, к одной женщине кошка с черпаком
забежала, муж этой женщины поймал эту кошку и лапки передние отрубил, у одной
женщины на следующее утро пальцы были отрублены...» (Смирнова К. Д., 91 год,
с. Поспелиха, Посп.); «Мама рассказывала. Старуха была у их. Людей пугала ходила. И
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
130
130
Лидия Михайловна Дмитриева
вот один раз мужик решил испытать. Пошел и слышит: за ним бежит собака, повизгивает
и на его кидается. Он ее излавчился и поймал ее за лапу. И взял ей лапу отрубил...
Пошел к ней… Да дома она на печи, говорит сноха ее..., но что-то заболела – А что с
ней? – Да не знаю, что-то не слазит с печи. Сноха ушла, а он взял, да и говорит: Что,
рука болит? – И взял ей лапу и закинул на печку. “Больше не ходи, не делай людям че
попало”. Ну вот эта женщина вроде без руки и осталась» (Устинова М. Я., 75 лет,
с. Новодраченино, Зар.); «У второй соседки было так... через несколько дворов... Как
встанет утром, все кринки с молоком сливки сняты... В двери была прорезана дырочка,
чтоб кот лазил... Дед взял и подкараулил: залазит желтая кошка... Он ему взял и
повыкрутил все четыре лапы... и вынес в переулок в канаву бросил… Утром выгоняют
бабы скот, а соседки нет. Зашли, а она лежит на русской печке и воем воет на всю хату,
руки и ноги повыкручены. Это она и была ведьма. Превращалась в желтую кошку»
(Андриянова П. Я., 70 лет, с. Кулунда, Кул.).
Прямая проекция легенд в топонимию прослеживается в названиях: «Темные силы
– это зло, бес. Мы боялись всего этого. На Липуновом озере парня молодого охмурила
одна русалка и защикотала, слыхать было, как вода плещет, и смеялись там. Так и не
вернулся. Ну на Липуновом озере нечистое место. Есть еще Шапкин огород. Это
кладбище наше. Так зовут, что раньше бабка жила Шапкина, а возле ейного домишки
уже могилки пошли... она когда выйдет за луком из дома, то в собаку превратится, то в
кошку, нам все казалось, что она с могилки лук рвет... Мы смеялись, а самим все страшно
было» (Кам.); «Поймал он ту кошку, отрубил лапы... Забросил в это болото лапы, и не
нашли... – Авдотьино болото» (Тог.); «Ведьм раньше много было... Дунюшкина протока.
У соседей Дунюшка Медведева в полночь книгу черной магии читала... Превратилась в
кошку и в трубе у соседей мяукала. Хозяин вышел и бил кошку. А потом как зашел к
старухе, а она вся избитая» (Усть-Калм.) С легендами о «превращении» связаны
«собачьи», «свиные», «кошачьи» названия: Собачий лес, Собачья забока, Собачий околок,
Кошачья забока, Кошачье болото, Кошачья грива, Кошачья ляга, Кошачий лог и др.
Часто эти локусы воспринимаются окружающим населением либо как наделенные
реальными признаками: «Вдали от поселка околок – собаки живут» (Благ.); «Кошачий
лог – говорят, что там было много кошек» (Панкр.); «Когда убивали собак, туда возили»
(Благ.), – либо как места, связанные с «нечистью»: Собачий околок «Рассказывали. Чтото тут одно время болтали, что тут одна тетенька бегала. То-от собакой сделается, то
кошкой, то еще чем-нибудь...» (Зал.). Прямая связь с «превращением» реализована в
названиях: «Кошачье болото поймали того кота, отрубили ему хвост да бросили в болото»
(Павл.); «Жена обмывала кошку в логу и поила мужа для присушки. Сама была ведьма.
Потому так и названа Кошачья забока...» (Кур.); «Свиное болото – Ведьмы там
собираются, только и слышишь “хрю-хрю”» (Тог.); «Слышала, но сама не сталкивалась.
У отца случалось: шел ночью (парнем еще был), дошел до лога, свинья откуда взялась,
встала между ног и не пускает его, так до дома и шел с ней... А потом уж узнали, что Лог
Свиной потому так и зовут, что сыздавна там нечисти водятся» (Усть-Пр.). В этих же
названиях реализуется идея заколдованного круга: «Собачья забока – если кто зайдет,
редко сам выйдет. Кружит, кружит. Говорят, что раньше одна женщина от печальной
любви в собаку превращалась, да выла на том озере. Кто зайдет – а выйти не может.
Такая ведьма была...» (Тальм.).
В топонимии, конечно же, отражены не все элементы, зафиксированные в преданиях,
но общая схема противопоставлений присутствует∗ . В представлении о борьбе темных и
∗ Для анализа мы выбрали только те названия, которые в конкретных микросистемах
противопоставляются (то есть выбран только тот тип названий, который обладает «системным
противопоставлением».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«СВЕТЛЫЕ» И «ТЕМНЫЕ» СИЛЫ В ТОПОНИМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ АЛТАЯ 131
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
светлых сил, присутствующем в сознании носителей топосистемы, эта борьба активно
ведется на земле, на земле эти темные силы представлены в образах людей.
Географические объекты, особенно в конкретных микросистемах, очень близки – жители
«вступают с ними в контакт» ежедневно, поэтому связать нечисть с каким-то локусом
проще. Стремление заземлить ситуацию, подтвердить ее правдоподобность проецирует
ее в топонимическую картину мира, внедряет в топосистему. Противопоставленность
«святых» и «нечистых» мест должна быть признана для русской топонимии Алтая
системной.
Двуплановость восприятия мира и устройства этого мира – это особенность русского
языкового (культурного) сознания, где «отсутствие связи с сакральным, Божеским в
принципе означает связь с противоположным, дьявольским началом» [6, с. 40]. Как
основную, «центральную оппозицию народной религии» рассматривает
противопоставление «нечистой силы», отрицательного духовного начала, и «крестной
силы», божественной и преисполненной святости и Е. Л. Березович [1, с. 179, 187]. В
топонимической картине мира это проявляется двояко: во-первых, повсеместно, как
показывают наши исследования, в каждом селе есть «темное, нечистое место». Всякое
пространство, которое представляет для человека опасность, и прежде всего опасность,
связанную со смертью, с болезнью, с несчастными случаями соединяется в
мировоззрении жителей с проявлением нечистой силы и вмешательством потустороннего
мира: «Знаешь, в каждом селе есть такое место, где что-то такое вроде черта или ведьмы,
или нечисть какая-то живет, или обязательно легенда какая-то есть. Ребятишек этими
местами пугают... Даже вот, например, на Чертовом болоте и ягод и грибов много, а
никто туда не ходит – боятся ходить...» (Тальм.). Во-вторых, в наличии обязательного
противопоставления Святого («чистого») и Темного («нечистого») места в пространстве,
даже если реально нет объекта («околок был», «было болото»). Из обследованных нами
476 микросистем только в 98 мы не отметили подобных названий. Отсюда столь явный
выход на бинарную семантическую оппозицию, например, Чертово болото – Святой ключ
(Мам. и повсеместно). Осознанность противопоставления очевидна «За нами Святой
омут, потом дальше идешь, сворачиваешь круто – а там Чертов омут» (Тальм.). Такое
устойчивое в пространстве и во времени противопоставление может быть признано
системным противопоставлением. Две точки «сгущения» устойчиво существуют в
сознании жителей, гармонизируя пространство, уравнивая добро и зло. Стремление к
такой гармонизации – еще одна особенность русского менталитета.
«Нечистое» место обозначается часто как «черное» или «чертово». Восприятие этих
мест жителями более разнообразно, нежели, например, восприятие цвета, размера,
глубины и т. д., то есть реальных признаков. Совокупность характеристик, которые
репрезентируются объектами и которыми обладают все названия, может быть
представлена как общее и частное. В сознании жителей наряду с общими имеют место
и специфические характеристики. Это относится и к «нечистым» местам и к «святым»
местам. Компоновка материала по микросистемам высветила следующую
закономерность: специфические (дополнительные, условные, нереальные) характеристики
представляют ту базу, где и возникают легенды, где «оживают» темные силы. Общее
представление о «нечистых» и «святых» местах проецируется на «непонятное»,
«таинственное», но через восприятие реальных признаков. В этом фрагменте картины
мира (и в отражении темных сил, и в отражении светлых сил) связаны реальное и
нереальное, каждый реальный признак является стимулом для нереальности. Представим
имеющийся у нас материал в данном ключе.
Основным в названиях «черных» мест является признак цвета, потому что наиболее
зрим именно этот внешний параметр. Причем, это может быть «цвет воды» (для названий
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
132
132
Лидия Михайловна Дмитриева
водных объектов): «так называлась потому, что в ней была темная вода» (Крут.); «вода
там темная, черная» (Рубц.); «Ну, наверное, вода темная, черная, грязная была» (Алт.);
«Черная вода в том омуте» (Панкр.); «Там вода всегда черная, так пятном и стоит» (Перв.);
«цвет животных, зверей, птиц»: «Черный околок – черный весь от грачей. Они там гнезда
вьют, так от этих грачей темным-темно» (Усть-Пр.); «цвет растительности»: «ягод в Черном
доле много, там голубику собирали» (Благ.); «Черная старица – там черемуха росла»
(Рубц.); «там черемуха росла – Черный омут» (Панкр.); «Одна осина, как зайдешь как
ночью» (Кам.); «Там голимый пихтач, черный прямо стоит» (Чарыш.); «Так зовут, потому
что ягоды там много – черной смородины» (Зав.); «Черный колок – было много крушины,
посмотришь – черный, вот и прозвали Черный околок» (Бийск.); «цвет камня»: «Черный
камень – место на сопке кончается обрывистой скалой в виде темного, черного, заросшего
мхом камня – отсюда название» (Змеин.); «цвет почвы»: «впадина называлась Черный
дол, так как земля была черная» (Славг.); «Черный ров под буераком, земля в нем черная,
а красной нет» (Калм.).
Все черные локалии, являющиеся лесными насаждениями, имеют и реальный
признак «густой, труднопроходимый»: «Очень густой – отсюда ощущение черноты»
(Панкр.); «слишком густой лес, в него зайдешь – темно-темно, ничего не видно» (Баев.);
«Черный околок – густой черный лес» (Благ.); «Густой, завесистый, темный» (Тюм.); «Лес
был очень густой и в нем было темно» (Зав.); «Черный околок – там очень лес густой»
(Баев.); «Черная дуброва – густая, черная, она даже зачернела» (Шип.); «Густой сильно,
трава сильно разрасталась» (Топч.); «Сильно густой, темный. Зайдешь – така гушшина»
(Хаб.).
Реальные признаки являются стимулами для появления характеристик, связанных
с несчастными случаями, бедой, смертью – «дикий, страшный, потому что
труднопроходимый»: «Черная забока чаща там, темно, страшно» (Локт); «Черная забока,
потому что там дубы были большие, бродяги с тюрем бежали, всегда там находились
страшная и непроходимая местность» (Шип.); «Все заросшее и непроходимое болото
Черное, местность болотистая» (Тог.); «Черный сток – крутой овраг, заросший кустарником.
Дикое, страшное место. Раньше туда боялись ходить» (Калм.); «Черная забока –
труднопроходимое место в лесу» (Тальм.); «Черная Курья – страшное место, вода в ней
кажется темной, черной» (Благ.); «черные околки – темноватые, густые, в них темно и
страшно» (Кам.).
Цвет воды связан с характеристикой глубины, более того, обе характеристики
существуют в сознании параллельно – «черное, потому что глубокое»: «Оно глубокое,
поэтому вода темной видится» (Кытм.); «Глубокая очень забока, потому и Черная» (Рубц.);
«Черный омут называется, вода в нем черная аж, до того глубокое место» (Солт.);
«глубокий был, там вода мутная» (Косих.).
Повсеместно «глубина» водоема рассматривается как источник беды, несчастного
случая: «Черный омут – большой он, глубокий, люди тонут» (Солт.); «В Черном озере три
человека утонуло, опасное это озеро» (Цел.); «Черный лог – там кого-то убили» (Бийск.).
Названия «черных» мест на Алтае пересекаются с названиями «чертовых» мест, во
всех перечисленных реальных параметрах – «глубина»: «В устье было сильно глубоко,
называют Чертова яма» (Петр.); «Дна в этом озере еще никто не доставал» (Локт.); «Чертов
омут – там шибко большая глубина» (Зал.); «В забоке озеро Чертова яма – оно очень
глубокое» (Тальм.); «Озера Чертово, Чертова яма – за их большую глубину» (Калм.);
«Дна у нее нет потому и Чертова» (Рубц.); «Это очень глубокий омут» (Ребр.);
«Представляют, что глубокий очень, там никто не купается, вроде провальной ямы» (Крут.);
«цвет воды»: «вода там черная. Рыбаки заводят невод, но рыбы не могут поймать»
(Алт.); «непроходимая местность»: «Там еще есть лог Чертова яма. Там было черт ногу
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«СВЕТЛЫЕ» И «ТЕМНЫЕ» СИЛЫ В ТОПОНИМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ АЛТАЯ 133
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
сломит не пройдешь» (Солон.); «Чертова яма – глушь такая страшная, непроходимый
лес» (Алт.); «Чертово озеро, наверно, потому, что трудно добраться» (Кам.); «вызывающий
страх»: «там много зверей жило – волки ходили и лис много было. Страшно там было»
(Топч.); «Чертова старица – небольшое круглое озерко, заросшее осокой и камышом.
Находится севернее села в лесной глуши. Одному там бывает жутковато, поэтому и
назвали Чертовой» (Троиц.); «Место Чертова яма – глухое очень, страшное» (Кур.);
«несчастный случай, смерть»: «Раньше тут мельница была и рядом омут был очень
глубокий. И прозвали тот омут Чертов бездонным. Утонет человек, и говорят, что сгинул
в Чертову яму» (Рубц.); «В нем три человека утонули» (Тальм.); «Водоворот, крутит,
вертит, там людей утонуло много» (Рубц.); «Как купались, так тонули вроде, еще никто
не измерил его глубину» (Крутих.); «там одни проезжали, тонуть стали» (Волч.); «Здесь
происходят часто поломки машин, аварии, трудности передвижения, потому и прозвали
Чертовым» (Панкр.). Нейтральность восприятия отмечена только дважды: «Чертов лог и
Чертов – ничего особенного» (Перв.); «Чертов городок – старица – не знаю почему так.
Все там как везде» (Солт.).
Субъективными характеристиками являются «дикий, страшный» и под., они весьма
условны, в каждой микросистеме эта условность, «нереальность» инспирирует обилие
легенд, реализацию тех или иных мифологических домыслов, идей, например, уже
названной выше идеи «порочного, замкнутого круга» – «Есть на земле такие места, куда
попадешь, так с места не сойдешь. За селом озеро высохшее Чертово место называется.
Как-то с вокзала шла да решила через озеро, чтобы быстрее, да на одном месте от кочки
до кочки до обеда и кружила, пока люди не заметили и не окликнули. Потом слышала,
что не я одна на той пустоши кружила чертом» (Благ.); «Чертово место – как зайдешь
туда – крутишь, петляешь кругом, а все в одно место приходишь» (Усть-Пр.); «В Метелях
есть название Чертова яма. У нас был человек Еремеич. Ему приходилось в этой яме
крутиться» (Шип.); «А он увез полюбовницу на вокзал, стал возвращаться, куда ни
повернется – везде рельсы. Пока не стало светать, а ведь она (жена) его не видела,
только узнала, да так сильно сделала ему, что он не мог домой попасть. Вот это ведьма.
Это сам он рассказывал дядька, мамин двоюродный брат» (Кул.); «Чертов лог – блудят
в том овраге, зайдут, а выйти не могут, кружат кружат» (Перв.).
Мотивы, объединяющие нечистые места, вызывают негативные ассоциации, и этот
негатив, в свою очередь, поддерживается наличием в мифосознании легенд.
Представление об обитающей в названном объекте «нечисти» самими жителями
воспринимается как «предание» – «водилось у нас в селе поверье, что в Чертовом логу
водились черти» (Усть-Прист.); «Легенда гласит, что под мостом жил черт. Как кто идет
потемну через мост, привидение выскакивает» (Панкр.); «предположение» – «Там дальше
в тайге есть Чертово озеро – не скажу почему – то ли черт жил» (Тог.); «там черт водится,
считают» (Калм.); «Большая яма это, рыбаки шутят, что черти что ли там живут на дне,
может, правда» (Усть-Пр.); «Озеро есть Чертова яма называется. Оно самое глубокое в
округе. Раньше говорили, что там черт водится, пугали, чтобы там не купались» (Локт.);
«Чертово болото – там черти были на кочках» (Топч.); «Старинные люди говорили, что
видели там в Чертовой старице русалку когда-то» (Троиц.); «Чертова яма – говорят, что
там водились русалки когда-то. Может и водились» (Павл.).
Вторая компонента противопоставленной парадигмы – «святые» места: Святая горка,
Святой ключ, Святой ключик, Святой омут, Святой лог, Святой родник, Святой край, Святое
озеро (названия распространены повсеместно). «Святыми» на Алтае являются только
водные источники. Названия других типов географических объектов системно связаны
(обязательно присутствие в пространстве этого локуса водного источника, как правило,
ключа): Святой Лог – «там ключик Святой» (Мам.); Святой край – «в нем ключ Святой»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
134
134
Лидия Михайловна Дмитриева
(Перв.); Святая гора – «из нее вытекает Святой ключ» (Солт.). Внешние характеристики,
общие для всех объектов (в отличие от «нечистых» мест): красота окружающего
пространства: «Святой ключик – там красиво, на горе, все вокруг видно, и летом, и
зимой все кругом чисто» (Топч.); красота неописуемая, попьешь воды, сядешь на траву,
а кругом березы, птицы поют, прямо хоть стихи сочиняй» (Благ.); «Там, в этом месте
даже художник рисовал, говорит, натура у вас хорошая, красивая» (Солт.); «Святое озеро
– красивое озеро, тишина и вода журчит, и чисто кругом, там уж никто не бросит мусора,
так уж принято» (Павл.); «чисто на роднике том, как будто святое место, кто с женой
поругается или пьет сильно, их туда бабки посылают, посмотри, говорят, на воду-чисту
да на закат-зарю-красоту, душе и легче станет» (Петр.).
Из реальных характеристик отмечается прежде всего качество воды – «чистая»:
«Святой ключ – гора, где Святой ключик, родник прямо на горе – вода чистая» (Солт.);
«В лесу место, родник бьет. Он называется Святой родник, ходят туда за святой водой.
Вода там чистая, как слеза, холодная, сладкая» (Павл.); «прозрачная», «хорошая»:
«Святой ключ – вода очень хорошая, не портится» (Цел.); «У нас есть Святой ключ,
хорошая вода» (Тог.); «Святой родник – раньше старухи туда ходили, молебня была,
просто хорошая вода. Все зайдут в Святой ключ, наберут и в поле идут» (Бийск.).
«Хорошая» вода признается целебной: «Святой ключ – там брали воду и считали целебной»
(Тог.); «А в Гузеевой забоке есть Святой колодец. Говорят, что вода там целебная. Раньше
из других деревень приезжали» (Локт.); «Святое озеро и оттуда брали воду, лечили людей»
(Кам.); «Святой ключ у нас был, старухи туда молиться ходили, вроде пользительная,
лечебная вода была» (Бийск.). Целебные свойства воды подтверждаются рассказами:
«У дочери аллергия была, Варвара сказала надо водой из Святого ключика умывать – и
все прошло». В этом случае вода признается «святой»: «В бору есть у нас ключ –
Святой ключ и все. Том водица святая шла» (Топч.); «Первые поселенцы там вроде
ключик нашли, из него брали святую воду» (Солт.); «Святой ключ на Крещенье из него
брали святую воду, находится он на самом верху сопки» (Локт.); «Святой ключ –
умаешься, хоть святой воды напьешься – легче, а то с ног валишься» (Зар.). Объяснение
«безрелигиозного» сознания (в наших материалах таких объяснений несколько) тоже
присутствует: «Святой ключ – вода там хорошая, никогда не цветет, всегда остается
светлой. Наверно, ключ этот проходит через серебряный рудник» (Локт.); «В народе
говорят, что там пролегают серебряные жилы, и вода там не цветет, всегда остается
светлая» (Петр.). Но эта реальность разрушается, а нереальность, условность
поддерживается различными легендами об исцелении: «На Песчанке, на лугу ключ есть
Святой. А от него одна баба исцелилась, а потом валом валил народ из других деревень
сюда молиться приходили» (Усть-Пр.); «Святой ключик – он из земли бьет, глаза заболели
у одного человека, а он этой водой лечил глаза и стал видеть... там глаза лечили, даже
дети, кто плохо видит» (Петр.); «Святой ключ – это известное по всей округе место.
Говорят, что одна баба долго и тяжело болела. Вылечить ее никто не мог, и будто
приснилось ей, что вылечится она на этом ключе. Пошла она и попила той воды, а
вскоре и выздоровела. И стали сюда ходить верующие по церковным праздникам. Сделали
там часовенку старухи ходят на тот ключ и сейчас» (Троиц.); «Говорят, что там есть
родник и будто старик помыл глаза и прозрел» (Красн.); «Чума или холера ходила, в этот
день, в девятую пятницу много людей умерло, а кто пил воду из этого ключика – спаслись.
И поклялись они приходить к этому ключу молиться и назвали Святым» (Бийск.).
Со «святыми» местами связываются и другие «чудесные события» – «“видение
богородицы, бога»: «Святой ключик – там раньше церковь стояла, молились, говорят,
будто там бог показывался, а вода там и сейчас святая – целебная, так и врачи говорят»
(Солт.); «Там Святой ключ – родник бьет из-под земли, а от него течет ручеек – Святой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«СВЕТЛЫЕ» И «ТЕМНЫЕ» СИЛЫ В ТОПОНИМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ АЛТАЯ 135
Филология
∗ В настоящее время часовня в этом месте восстановлена.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
ключ. Увидел там богородицу» (Красног.); «Болото в Дудином краю, в этом болоте –
Святой ключ нашли, там старухи видели богоматерь, вот и назвали Святой» (Бийск.);
«От горы ров, в нем со дна стал бить родник, монашки обнаружили. Вода очень чистая,
прозрачная. Увидели в нем портрет богоматери. Вот и пошло паломничество» (Рубц.);
«А вот сюда, за Бурановкой, Святой ключик. Не скажу... вроде изображение казалось
божеское, потому Святой. В конце деревни. Старухи ходили молиться» (Солт.); «видение
святых»: «У Брусенцевой появился ключ, Святой назвали. Лужок был, а тут ключ пробился,
вода появилась идет и идет Люди говорят, святых там видели. Я не видел, не знаю. И по
сейчас туда за водой больные ездят» (Топч.); «Видели старые люди изображение святых
показывается по воде, песку» (Красног.); «видение иконы»: «Говорят, когда-то это был
сильный родник, А в нем появилась икона. Люди ее выловили. Потом священник это
место освятил, и стали сюда приходить молиться. А место назвали “Святой ключ”» (Троиц.).
Всем эти чудесам безрелигиозное сознание тоже пытается найти объяснение: «Святой
ключ здесь есть за рекой. Вода чуть сочится, а на дне коряги переплелись. Говорят, что
там видно богоматерь, да это ветки переплетаются, я думаю...» (Бийск.); «Святой ключик
– потому что вода промывает породу и выкристаллизовывает на дне узоры, а кажется,
что портрет, лицо» (Солт.). Святые места наделяются неземной, божественной силой:
«Святой ключ – светлая вода, хорошая для здоровья. Солярку лили, а он все равно
пробивался» (Бийск.). «Чистая вода, святая, божественная, и ведь какой силой владеет
– забивали землей, деревянными затычками, а он все равно пробивался» (Солт.); «Святой
ключ был, там молились, а как без религии жить стали, молиться перестали – вода ушла»
(Нович.).
Поскольку все необычное, чудесное связывается в мифосознании с богом, то наличие
элементов религиозного культа возле святых мест признается вполне естественным. Чаще
всего возле «святых» ключей стояли церкви, часовни (что подтверждается не только
воспоминаниями старожилов, но и архивными материалами): «Святой ключ – была часовня
построена∗ , туда съезжались все паломники. Он и сейчас действует, из него течетт
артезианская вода, и бьет из-под земли» (Перв.); «Святой ключ. Были монахи, жили в
горах, церковь рядом. С городов ездили и ездят» (Зар.); «Святой колодец. Там церковь
была там в нем родник. Сейчас он заброшен давно» (Алейск.); «Ключи есть – Святой
ключ, возле построили часовенку, поставили крест, чтобы кто хотел – копеечку бросил»
(Тог.); «На Святом ключе раньше часовенка была с крестом» (Петр.). У Святых мест
молились, сюда приходили просить Бога о дожде, об урожае: «Есть родник хороший,
вода там хорошая, Святой ключик. Когда единолично жили, дождя долго нет, старухи
собираются и с иконами ходят, иконы в святой ключик макают и молятся, чтоб дождя бог
дал, и прозвали Святой» (Троиц.); «Святой ключ – часовня стояла, молились, воду брали»
(Ельц.); «Во втором логу был ключ, который звали Святым. Он был чистым, сюда ходили
молиться с иконами» (Егор.); «Есть где-то Святой ключ, от Плотникова семь километров,
туда все старухи молиться ходят» (Зал.); «Святой ключ у нас есть, в Сорочьем логу
находится. Туда старухи молиться ходили, так и прозвали Святой ключ» (Перв.); «Был
такой Святой ключ, туда ходили каждый раз на Николу» (Нович.); «Есть родник, там
церковь была. Родничок появился, вода идет и идет. Ходили богу молиться туда,
кланяться» (Калм.).
Таким образом, ментальный образ «святого» и «нечистого» места представлен на
Алтае отражением сочетания реальных и нереальных признаков. Мифологичность
отражения в топонимической картине мира поддерживается присутствием в сознании
образов светлых и темных сил. Устойчивость противопоставления этих образов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
136
136
Лидия Михайловна Дмитриева
определяется ментальной структурой русского сознания: противопоставления темных и
светлых сил, добра и зла.
Литература
1. Березович, Е. Л. Топонимия Русского Севера [Текст] : этнолингвистические
исследования / Е. Л. Березович. – Екатеринбург. 1998.
2. Кессиди, Ф. Х. От мифа к логосу [Текст] / Ф. Х. Кессиди. – М., 1972.
3. Лосев, А. Ф. Философия. Мифология. Культура [Текст] / А. Ф. Лосев. – М., 1991.
4. Мелетинский, Е. М. Миф и двадцатый век [Текст] // Избранные статьи и
воспоминания. – М. 1998.
5. Топоров, В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1: Первый век
христианства на Руси [Текст] / В. Н. Топоров. – М. 1995.
6. Успенский, Б. А. Язык в координатах сакрального и профанного [Текст] // Избранные
труды. Т. 2 / Б.А. Успенский. – М. 1996.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Сокращения
Названия районов Алтайского края, материалы, по которым представлены в статье:
Алейский – Алейск.; Алтайский – Алт.; Бийский – Бийск.; Благовещенский – Благ.;
Волчихинский – Волч.; Егорьевский – Егор.; Ельцовский – Ельц.; Завьяловский – Зав.;
Залесовский – Зал.; Заринский – Зар.; Калманский – Калм.; Каменский – Кам.;
Красногорский – Красног.; Краснощековский – Красн.; Кулундинский – Кул.; Курьинский
– Кур.; Кытмановский – Кытм.; Локтевский – Локт.; Мамонтовский – Мам.; Новичихинский
– Нович.; Павловский – Павл.; Панкрушихинский – Панкр.; Первомайский – Перв.;
Петропавловский – Петр.; Поспелихинский – Посп.; Ребрихинский – Ребр.; Родинский –
Род.; Романовский – Ром.; Советский – Сов.; Солонешенский – Солон.; Солтонский –
Солт.; Тальменский – Тальм.; Тогульский – Тог.; Топчихинский – Топч.; Троицкий – Троиц.;
Тюменцевский – Тюм.; Усть-Калманский – Усть-Калм.; Усть-Пристанский – Усть-Пр.;
Хабарский – Хаб.; Шипуновский – Шип.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«СВЕТЛЫЕ» И «ТЕМНЫЕ» СИЛЫ В ТОПОНИМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ АЛТАЯ 137
Надежда Николаевна Столярова,
Алтайский государственный технический
университет им. И. И. Ползунова
Nadezhda Nickolayevna Stolyarova
Altai Polzunov State Technical University
Лидия Михайловна Дмитриева,
Наталия Васильевна Халина,
Алтайский государственный университет
Lydia Michailovna Dmitriyeva,
Natalya Vasilyevna Halina,
Altai State University
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
УДК 809.41/.43
НЕМЕЦКИЕ ДИАЛЕКТЫ АЛТАЯ:
НАПРАВЛЕНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ
GERMAN DIALECTS OF THE ALTAI TERRITORY:
THE DIRECTIONS OF RESEARCH
Аннотация: В статье рассматриваются направления исследования немецких
диалектов: экзистенциональное и топосное. Экзистенциональное направление
предполагает изучение совокупности связей, существование языкового употребления в
данном месте в данный момент времени. Предметом исследования топосного
направления избирается топосное настоящее – состояние языковой общности «здесь и
теперь». В рамках топосного направления выделяются три ветви: топонимическую,
нарративную (устная история) и дискурсивную. Дискурсивное описание сибирских
немецких говоров предполагает исследование речевого потока с учетом
коммуникативного, социального, пространственно-временного и символического аспектов.
Summary: The article considers the research directions for the German dialects:which
are existential and topos ones. An existential direction involves the study of aggregate of
relationships, the existence of language usage in a given place at a given time. The subject of
a topos research direction is a topos present that is the the state of the language community
“here and now”. Three branches are distinguished in the direction of topos: the toponymic,
narrative (oral history) and discursive. Discursive description of the Siberian German dialects
suggests the study of a speech flow with the communicative, social, spatial, temporal and
symbolic aspects.
Ключевые слова: немецкие диалекты, экзистенциальное направление, топосное
направление, дискурсивное описание немецких говоров, коммуникативная история
«языкового острова».
Key words: German dialects, existential direction, topos direction, discursive description
of German dialects, communicative history of the “language island”.
Филология
Немецкие островные диалекты являются специфическими образованиями,
развивающимися на протяжении длительного времени в иноязычном и инокультурном
окружении. Среди работ по островной немецкой диалектологии в России и бывшем
Советском Союзе преобладали описания отдельных говоров, из которых наиболее
полными можно считать описания немецких диалектов первичных колоний в европейской
части нашей страны, сделанные в 20–30-е годы прошлого столетия.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
138 Надежда Николаевна Столярова, Лидия Михайловна Дмитриева, Наталия Васильевна Халина
138
К настоящему моменту немецкие «островные» говоры, бытующие в России,
исследованы неравномерно. В Сибири, в последние десятилетия, с позиций разных наук
изучаются преимущественно говоры территорий наибольшей концентрации немецкого
населения, т. е. Алтайского края и Омской области (Л. В. Малиновский, В. И. Матис).
Исследование островных немецких говоров проводится в вузах Барнаула в двух
направлениях: экзистенциональном и топосном.
Экзистенциональное направление предполагает изучение реальных фактов
употребления языка, существования языка в социокультурной среде, экзистенциональных
связей между языком и остальной частью социокультурной системы; изучение
совокупности связей, существование языкового употребления в данном месте в данный
момент времени. Это направление развивается в Алтайской педагогической академии.
Топосное направление берет начало в Алтайском государственном университете.
Предметом исследования избирается топосное настоящее – состояние языковой
общности «здесь и теперь» или здесь в настоящем, которое дифференцируется с позиций
праксиологии как «вечно настоящее», которое исполнено прошлым и предполагает
будущее. Онтологически топос определяется как поперечное сечение «исторического
процесса природы» (К. Маркс).
В рамках экзистенционального направления исследователи опирались на
субъективную оценку степени владения языком диалектоносителями, на что обращает
внимание в своих исследованиях профессор Алтайской педагогической академии
Л. И. Москалюк [11, 12]. Особенности существования немецкого диалекта в
социокультурной среде представлены в исследовательском проекте «Лингвистический
атлас немецких диалектов на Алтае». В 2010 г. был опубликован первый том атласа, в
2011 г. издан 2-й том атласа.
В рамках топосного направления можно выделить три ветви: топонимическую,
нарративную (устная история) и дискурсивную.
Топонимическая ветвь топосного направления наиболее полно развивается в работах
профессора Алтайского государственного университета Л. М. Дмитриевой [5, 6, 7, 8, 9,
10]. Схематично топосное направление можно представить в двух измерениях
тематическом, отражающем диалектику исследовательского освоения территории, и
праксиологическом, зафиксированном в виде мнемосхем и отражающем состояние
топосистемы как элемента топоса – поперечного сечения «исторического процесса
природы».
Тематическое измерение:
РАЗВИТИЕ ТОПОНИМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ АЛТАЙСКОГО КРАЯ. ТОПОСИСТЕМА
КУЛУНДЫ
• история заселения
• изменение немецких ойконимов в конце ХХ в.
• динамика русских ойконимов
Праксиологическое измерение: НЕПРЕРЫВНОЕ ВОСПРОИЗВОДСТВО
ЖИЗНЕННЫХ УСЛОВИЙ «ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС» В ТОПОСИСТЕМЕ «КУЛУНДА»
ВОЗНИКНОВЕНИЕ
СТАНОВЛЕНИЕ
(Количественные изменения)
Качественный
скачок
Мнемо-схема
Поэтапно разворачивающийся во времени (исторически) процесс изменения
лексических единиц, закрепляющих в пространстве природы человека деятельного.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НЕМЕЦКИЕ ДИАЛЕКТЫ АЛТАЯ: НАПРАВЛЕНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ 139
ПРОЕКТИРОВАНИЕ
ИЗГОТОВЛЕНИЕ
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Имеет место непрерывный возврат к старому, но каждый раз на качественно новой основе.
Это обстоятельство, собственно, и дает основание говорить о некотором логическом
принципе развития материальной действительности «по спирали».
Тематическое измерение: ТОПОНИМИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ В РЕГИОНЕ НЕМЕЦКОРУССКОГО ДВУЯЗЫЧИЯ
• немецкая микротопонимия
• русская микротопонимия
• интерференция немецкой и русской топосистем
• создание гибридных топонимов
Праксиологическое измерение: РАЗВИТИЕ СЕМАНТИКО-ПРОИЗВОДСТВЕННЫХ
ОТНОШЕНИЙ В ТОПОСИСТЕМЕ «КУЛУНДА» (ЗАКОН МЕРЫ ДЛЯ ТОПОСИСТЕМЫ)
ПОТРЕБЛЕНИЕ
Филология
Адекватное отображение объективной реальности в субъективной форме
общественного сознания включает в себя все многообразие материальной
действительности. Топосистема органически вписана в систему природных циклов (циклов
действия закона отрицания отрицания) и представляет собой сложный развивающийся
«организм». Закон меры для топосистемы связан с единично-топосным циклом
«Проектирование-изготовление-потребление». (ОТДЕЛЬНОЕ) – реализует в себе действие
всеобщего закона отрицания отрицания (ОБЩЕЕ), особенности диалектического
противоречия субъект-объектного отношения (ОСОБЕННОЕ) во всем многообразии их
качественно-количественных превращений (действие закона меры).
Нарративная ветвь топосного направления связана с концептуальным течением Oral
history (как и дискурсивная ветвь). Результаты исследования устной истории, в том числе,
и алтайских немцев, в рамках алтайского контекста представлены в книге «Алтайская
деревня в рассказах её жителей», объединившей больше 120 рассказчиков – алтайских
крестьян. Деревенские жители рассказали о переселении предков на Алтай по
Столыпинской реформе и основании деревень; о годах становления советской власти; о
коллективизации; о детстве, пришедшемся на годы Великой Отечественной войны; о
целинной эпопее; о своем отношении к перестройке и др.
Среди множества историй история Марии Францевны Беккер, родившейся в 1938
году в поселке Мариенбург Саратовской области, ныне проживающей в селе Велижанка
Панкрушихинского района:
Нам даже давали путевки в Москву за хорошую работу на десять дней, как сказать,
по экскурсиям там ходить. А тогда в колхозе не было паспортов, паспорта дали уже
при совхозе. А нам надо было взять справки в сельсовете, что это именно мы. Но
хорошо, что он положил военный билет и партийный билет в карман, и мы туда
приехали. И был номер, все, заказанный от совхоза. Приехали и нас расселяют – меня
к женщинам, его к мужчинам в гостинице «Интурист». А потом уже, когда военный
билет достал, а там я и дети вписанные, и нам дали отдельную комнату. Тулуп –
это самое дорогое, что могло быть в семье (Записала в июле 2012 года Дарья Алекса,
студентка исторического факультета АлтГПА).
Дискурсивная ветвь топосного направления позволяет в диалектных формах
обнаружить приемы непрерывного воссоздания системы действительности через
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
140 Надежда Николаевна Столярова, Лидия Михайловна Дмитриева, Наталия Васильевна Халина
140
включение в нее каждого экспонируемого понятия в его надлежащем разумном месте и
в то же время – раскрытие собственного содержания понятия в систему, согласованную
с системою целого.
Дискурсивное описание сибирских немецких говоров, предполагающее
исследование речевого потока с учетом коммуникативного, социального, пространственновременного и символического аспектов, до настоящего времени не осуществлялось.
Дискурсивное описание «языкового острова» представляет собой а) описание
семантических и структурных характеристик простого предложения нижненемецкого
говора с. Глядень Алтайского края; б) определение функции сложного предложения в
формировании языковых содержаний; в) конструирование жизненного мира в структурах
дискурса алтайских немцев.
Композиция дискурсивного описания содержит в себе дескрипции, при использовании
которых фиксируются жизненные проявления. Мы выделяем следующие дескрипции:
историческую дескрипцию, внешнюю дескрипцию, внутреннюю дескрипцию,
содержательную дескрипцию.
Рассматривая дискурс алтайских немцев, вслед за З. Егером, в дискурсе алтайских
немцев мы выделяем ветви, каждая из которых представляет собой самостоятельный
дискурсивный процесс. Дискурс алтайских немцев состоит из четырех ветвей: унарная
структура дискурса (один участник дискурсивного процесса – монолог), бинарная
структура дискурса (диалог); тернарная структура дискурса (наличие трех участников),
тетрарная структура дискурса (четыре и более участников). Микроструктура дискурса –
это членение дискурса на минимальные составляющие, которые имеет смысл относить
к дискурсивному уровню.
Функцией сложного предложения является создание истинного представления о
событии в коммуникативной истории. В унарной структуре дискурса мы рассматриваем
сложносочиненное (ССП) и сложноподчиненное (СПП) предложения, являющиеся
необходимым каркасом для построения коммуникативной истории. В унарной структуре
сложное предложение составляет 33 % от всего объема проанализированного материала
в унарной структуре. Доля сложносочиненного предложения составляет 33 % от
количества сложных предложений в унарной структуре, и 67 % приходится на долю
сложноподчиненного предложения.
По логическому соотношению частей ССП в унарной структуре дискурса мы можем
выделить три основные вида сочинения – соединительный, противительный и причинноследственный. В унарной структуре дискурса синдетический вид связи преобладает над
асиндетическим и составляет 64 % от всего объема сложных предложений. По нашему
мнению, причина такого значительного преобладания синдетической связи над
асиндетической в том, что носители диалекта в достаточной мере осмысливают связи
между жизненными событиями повседневной реальности и используют четкое выражение
этой связи.
При описании дискурсивного жизненного события мы выделяем в сложном
предложении наиболее распространенные дискурсивные маркеры, которые являются
связующими звеньями в коммуникативной истории алтайских немцев.
Наиболее продуктивным концептуальным основанием дискурсивного исследования
немецкого говора в условиях модерности необходимо признать теорию языкового
существования, полагающую изучение языковой жизни человека как особой формы
жизни, и теорию внутренней формы языка в понимании Л. Вайсгербера, рассматриваемой
в качестве совокупности языковых содержаний.
Дискурсивное описание языковых проявлений ареально бытующего
немецкоязычного коллектива сношений с. Глядень, исходным теоретическими
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НЕМЕЦКИЕ ДИАЛЕКТЫ АЛТАЯ: НАПРАВЛЕНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ 141
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
основаниями которого являются теории языкового существования и внутренней формы
языка, ориентировано на создание коммуникативной истории представителей говора.
Коммуникативная история «поселенческой колонии», или ареально бытующего
немецкого языкового коллектива сношений, конструируется как результат взаимодействия
нескольких содержательных планов: общего языка (Gemeinsprache), коммуникации
общего языка с культурой территории нового поселения и расположения «поселенческой
колонии», поддерживаемой с помощью официально-деловых текстов; внутренней формы
островного говора, «направлений, в которых в данном языке развиваются основные
формы мыслительного освоения мира» (Л. Вайсгербер) (синтаксическая организация
дискурса); репрезентации результатов мыслительного освоения мира в печатном тексте
(художественные и публицистические тексты); культурообразующего текста (Библия).
Язык, как утверждают П. Бергер и Т. Лукман, ученые, на работы которых опираются
разработчики немецкой школы дискурс-анализа в области социологии знания, обретает
форму внешней для субъекта фактичности, оказывая на него принудительное воздействие
[2]. Повседневная жизнь, в таком случае, является жизнью, которую человек разделяет
с другими посредством языка.
Актуальным вновь становится понятие родного языка как средства идентификации
в глобализирующемся мире, базовой константой которого признается диалектный язык.
Диалект является особой формой бытования языка, отличающейся в своем
функционировании и основных характеристиках от литературного языка. Основными
чертами диалекта являются отсутствие кодифицированной нормы, тенденция к
сохранению реликтовых явлений с одной стороны и спонтанность развития, вызванная
открытостью к изменениям, с другой стороны. Диалект является составной частью
национального языка и национальной культуры, являющейся, по словам И. Гете, тем
элементом, из которого душа черпает дыхание.
Родной язык по своей сущности оценивается Л. Вайсгербером в качестве процесса
воссоздания мира посредством слова, процесса идиоэтнической реконструкции мира,
поименованный автором концепции Worten der Welt. «Родной язык как форма
существования сообщественного раскрытия языковой силы полноценно участвует в
базовом энергейтическом характере языка. В особенности следует понимать его
“существование” как длительный процесс осуществления языкового миросозидания
(Weltgestaltung) посредством языкового сообщества. Если назвать процесс языкового
миросозидания Worten der Welt, то родной язык есть процесс воссоздания мира
посредством слова его языковым сообществом» [18, с. 8].
Конструируя теорию родного языка, Л. Вайсгербер обращает внимание на три его
сущностные свойства: а) создает средоточие всякого преображения бытия в
собственность духа; б) оказывает непрерывные воздействия на историческую жизнь его
языкового сообщества; в) дает возможность миросозиданию стать плодотворным для
всех форм культурного творчества.
Выступая в качестве со-творца истории, язык, по убеждению Л. Вайсгербера,
представляет могучую историческую силу, «которая не только обретает историческую
действенность со всеми отдельными составляющими в каждом “использовании” языка,
но и оказывает как целое непрерывное воздействие на историческую жизнь его языкового
сообщества» [18, с. 8]. Процесс идиоэтнического освоения мира Л. Вайсгербер
определяет как раскрытие мира, в ходе которого конкретный язык выступает в качестве
стиля языкового освоения и преобразования мира.
Особым видом духовного освоения фрагментов мира Л. Вайсгербер признает
синтаксические средства, которые представляют собой языковое освоение конкретного
события или конкретной ситуации в жизни человека.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
142 Надежда Николаевна Столярова, Лидия Михайловна Дмитриева, Наталия Васильевна Халина
142
Дискурсивный анализ позволяет в диалектных формах обнаружить приемы
«непрерывного воссоздания системы действительности через включение в нее каждого
экспонируемого понятия в его надлежащем разумном месте и в то же время – раскрытие
собственного содержания понятия в систему, согласованную с системою целого» [15,
с. 116]. В диалектных формах раскрывается, если при их интерпретации опираться на
позицию Г. Г. Шпета, диалектика реализуемого культурного смысла, диалектика
герменевтическая. Внутренняя форма, в понимании Г. Г. Шпета, раскладывается на
алгоритмы, или формы образования понятий: диалектики смысла, динамические законы
развития смысла, творческие внутренние формы, – которые руководят понимающим
усмотрением смысла в планомерном отборе элементов. Речь идет об употреблении
языковых форм в смысле образования слова-понятия под формальным руководством
внутреннего правила самого языка как данной заключенной в себе сфере средств
социального бытия субъекта.
Внутренняя форма, в соответствии с позиций Л. Вайсгербера, должна
рассматриваться в качестве совокупности содержаний языка – всего того, что заложено
в понятийном строе словаря и содержания синтаксических форм языка [4]. Характер
внутренней формы языка определяется двумя процессами: включение ощущений в
определенную языком шкалу и обобщение включенных языком в шкалу ощущений в
определенных комплексах, которые на основе их языкового оформления создают основу
для образования понятий. Духовная деятельность, понимаемая Л. Вайсгербером как
переработка понятий, приводит к созданию трех видов понятий: ситуативного,
квалифицирующего, компримированного (более абстрактного и создающего условия для
формирования картины мира).
Исследуя дискурс алтайских немцев, мы следуем за концепцией З. Егера,
трактующего немецкий дискурс как «поток знаний или социальных запасов знаний через
время», который определяет индивидуальные и коллективные действия и формы (образы
= Gestalten). Под потоком понимаются целенаправленные, повторяющиеся
программируемые последовательности обменов и взаимодействий между физическими
разъединенными позициями в экономических, политических и символических структурах
общества [17, с. 45].
Тематически единый дискурсивный процесс, в концепции З. Егера обозначается как
ветвь дискурса. Каждая ветвь дискурса имеет синхронное и диахронное измерение.
Синхронный отрезок ветви дискурса имеет определенную качественную протяженность.
Такой отрезок обнаруживает то, что в определенный момент прошлого или настоящего
было сказано или говорится. Каждая ветвь дискурса состоит из набора элементов,
которые традиционно обозначают как тексты. Фрагменты дискурса соединяются в ветви
дискурса. Текст может содержать различные фрагменты дискурса, они, как правило,
возникают уже в скрещенной форме. Такое скрещение ветвей дискурса возникает, когда
текст рассматривает чётко различные темы, а также одну тему, в которой проводятся
связи с другими темами. Ветви дискурса связаны дискурсивными узлами [16, с. 3]
Вводя символический аспект, мы базируемся на концепции П. Бергера и Т. Лукмана,
полагающих, что символический язык и символизм становятся существенными
элементами реальности повседневной жизни и обыденного понимания этой реальности:
язык не только конструирует крайне абстрагированные от повседневного опыта символы,
но и превращает их в объективно существующие элементы жизни [2]. Процесс
«превращения» возможно осуществить, прибегнув к дискурсивному описанию языка.
Под дискурсом алтайских немцев мы понимаем совокупность дискурсивных
процессов, обеспечивающих последовательности обменов и взаимодействий в
пространстве и во времени между акторами, коммуникативными событиями,
организующими их жизнь, целеполаганиями и «немецким нарративом» – «инструкцией
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НЕМЕЦКИЕ ДИАЛЕКТЫ АЛТАЯ: НАПРАВЛЕНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ 143
Филология
Литература
1. Алтайская деревня в рассказах её жителей [Текст] / науч. ред. Т. К. Щеглова,
Л. М. Дмитриева; ред. Л. А. Вигандт. – Барнаул : Алтайский. дом печати, 2012.
2. Бергер, П. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания
[Текст] / П. Бергер, Т. Лукман. – М. : Медиум, 1995. – 323 с.
3. Брокмейер, Й. Нарратив [Текст] : проблемы и обещания одной альтернативной
парадигмы / Й. Брокмейер, Р. Харре // Вопр. философии. – 2000. – № 3. – С. 29–42.
4. Вайсгербер, Л. Родной язык и формирование духа [Текст] / Л. Вайсгербер. – М. :
Изд-во МГУ, 1993. – 223 с.
5. Дмитриева, Л. М. Перенесенные ойконимы Кулунды (к проблеме немецко-русского
топонимического взаимодействия) [Текст] // Проблемы филологии Западной Сибири и
Урала : тезисы докл. – Тюмень, 1986. – С. 49–50.
6. Дмитриева, Л. М. Сложные немецкие топонимы на Алтае в условиях руссконемецкого взаимодействия [Текст] // Формирование и развитие топонимии : сб. ст.
– Свердловск, 1987. – С. 141–145.
7. Дмитриева, Л. М. Взаимодействие русской и немецкой топонимических систем
[Текст] // Русский язык в его взаимодействии с другими языками : сб. ст. – Тюмень, 1988.
– С. 78–84.
8. Дмитриева, Л. М. Параллельные немецкие ойконимы в топонимии Кулунды [Текст]
// Функционирование и историческое развитие диалектной и топонимической лексики
Алтая : сб. ст. – Барнаул, 1989. – С. 18–25.
9. Дмитриева, Л. М. Динамика ойконимов Кулунды [Текст] // Русские говоры и
топонимия Алтая в их истории и современном состоянии : сб. ст. – Барнаул, 1993.
– С. 34–55.
10. Дмитриева, Л. М. Немецкие ойконимы на Алтае (связь пространств в
топонимической картине мира) [Текст] // Западные диаспоры в Сибири. – Барнаул, 2010.
– С. 27–36.
11. Москалюк, Л. И. Социолингвистические аспекты речевого поведения российских
немцев в условиях билингвизма [Текст] / Л. И. Москалюк. – Барнаул : БГПУ, 2000.
12. Москалюк, Л. И. Современное состояние островных немецких диалектов [Текст]
/ Л. И. Москалюк. – Барнаул : БГПУ, 2002.
13. Столярова, Н. Н. Опыт дискурсивного описания «языкового острова» (на
материале нижненемецкого говора с. Глядень Алтайского края) : автореф. дис. ... канд.
филол. наук [Текст] / Н. Н. Столярова. – Белгород, 2010.
14. Столярова, Н. Н. Опыт дискурсивного описания «языкового острова» [Текст] :
Коммуникативная история алтайских немцев / Н. Н. Столярова, Н. В. Халина. – Leipzig :
Lambert Academic Publishing, 2012.
15. Шпет, Г. Г. Внутренняя форма слова (Этюды и вариации на тему Гумбольдта)
[Текст] / Г. Г. Шпет. – М. : КомКнига, 2006. – 464 c.
16. Jäger, S. Kritische Diskursanalyse / S. Jäger. – Duisburg, 1999.
17. Jäger, S. Diskurs und Wissen. Theoretische und methodische Aspekte einer Kritischen
Diskurs – und Dispositivanalyse / S. Jäger, R. Keller (Hg.) : Handbuch Sozialwissenschaftliche
Diskursanalyse. Theorien und Methoden. Bd. 1. – Opladen, 2001.
18. Weisgerber, J. L. Zur Grundlogung der ganzheitlichen Sprachauffassung Aufsätze
1925–1933 / J. L. Weisgerber. – Düsseldorf, 1962.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
по констируированию онтологически-артикулированной реальности» [3, с. 29]. В процессе
коммуникации алтайских немцев особый тип рассуждения (дискурс) позволяет
соответствовать синхронному этапу развития исторического дрейфа и, соответственно,
оставаться алтайским немцам в контексте их истории, в ее устном и письменном
вариантах.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
144
144
Виталий Витальевич Панин
УДК 81’362
Виталий Витальевич Панин,
Ишимский государственный
педагогический институт им. П. П. Ершова
Vitaly Vitalyevich Panin,
Ishim Ershov State Teachers Training Institute
НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ СЛОЖНЫХ СЛОВ
В АНГЛИЙСКОМ И РУССКОМ ЯЗЫКАХ
SOME PECULIARITIES OF COMPOUND WORDS IN ENGLISH AND
RUSSIAN
Аннотация: Статья посвящена сопоставительному изучению сложных слов в
английском и русском языках, в частности, особенностям соединения и семантическим
отношениям компонентов сложного слова.
Summary: The article is devoted to a comparative study of compound words in English
and Russian. Special attention is given to the ways of connection and the semantic relation
between the immediate constituents of a compound word.
Ключевые слова: сложные слова, словосложение, типы сложных слов, компоненты
сложного слова.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Key words: compound words, word-composition, types of compound words, immediate
constituents of a compound word.
Одним из средств, благодаря которому язык существенно пополняет свой словарный
состав, является словосложение. Словосложение как способ образования новых слов
представлено как в английском, так и в русском языке. Сопоставление типов сложных
слов в английском и русском языках, выявление их специфических особенностей помогут
получить более четкое представление о системах английского и русского
словообразования.
Остановимся на определениях словосложения и сложных слов.
В русском языке разграничиваются два способа образования сложных слов – чистое
сложение и сращение, хотя некоторые ученые не относят сращения к сложным словам.
При чистом сложении производное слово образовано путем соединения одной или
нескольких основ какой-либо части речи с самостоятельным словом. Последний компонент
– основной в сложении, так как именно он является носителем морфологических
показателей. Этот способ действует в словообразовании существительных и
прилагательных.
Компоненты сложных слов объединяются:
а) без интерфикса. При производстве имен существительных продуктивны сложения
типа вагон-ресторан, плащ-палатка, платье-костюм, диван-кровать. Они
объединяются отношениями сочинения;
б) посредством интерфикса. Этот вид сложений составляют слова типа лесостепь,
морозоустойчивый. Он включает и существительные, и прилагательные. Сложения этого
вида могут быть в отношениях равноправных (сочинения) – серо-жёлтый и
неравноправных (подчинения) – водонепроницаемый (“непроницаемый для воды”).
Сращение действует только при образовании имен прилагательных:
быстрорастворимый, впередсмотрящий, долгоиграющий. Сращения отличаются от
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ СЛОЖНЫХ СЛОВ В АНГЛИЙСКОМ И РУССКОМ ЯЗЫКАХ
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
сложений тем, что они во всех своих формах тождественны по морфемному составу
словосочетаниям, на базе которых они образованы. От соответствующих словосочетаний
сращения отличаются тем, что имеют единое ударение и закрепленный порядок частей
(растворимый быстро, играющий долго) [4, c. 312–313].
Н. М. Шанский дает следующее определение словосложения: «Под сложением
подразумевается такой вид морфологического словообразования, когда новое слово
образуется в результате объединения в одно словесное целое двух и более основ
(землекоп, солнцепек, водопад, паровозостроение, грязеводолечебница,
мясохладобойня, семипудовый и т. п.)» [5, c. 138]. Сращения Н. М. Шанский не относит
к сложным словам, отмечая однако, что «отрывать эти два вида образования слов нельзя»
[5, c. 140].
О. Д. Мешков, изучающий словосложение в английском языке, понимает под
сложным словом лексическую единицу, образованную из двух или более основ путем
сложения и выделяемую в потоке речи на основании своей цельнооформленности
[2, c. 176].
Под цельнооформленностью сложного слова понимается его неделимость,
невозможность разделения на части и помещения между ними других элементов.
При сопоставлении словосложения в разных языках, как полагает Е. А. Василевская,
нужно учитывать следующие параметры: 1) наличие или отсутствие словосложения как
такового в языке; 2) интенсивность, удельный вес, распространенность сложных слов в
языке; 3) типы сложных слов, функционирующих в языке; 4) соответствие словосочетаний
в одном языке сложным словам в другом; 5) способность обозначать определенные
понятия сложными словами или словосочетаниями; 6) взаимоотношение сложений и
сращений в лексико-грамматической структуре; 7) наличие или отсутствие
соединительного гласного; 8) расположение компонентов, порядок их следования друг
за другом внутри сложного слова [2, c. 205–206].
В данной статье мы подробнее остановимся на таком параметре, как типы сложных
слов в английском и русском языкам.
В. Д. Аракин выделяет два типа сложных слов в зависимости от числа компонентов,
их составляющих: тип двухосновный, если сложные слова состоят из двух основ, и
тип трехосновный, если сложные слова образованы из трех основ. Последний из типов
очень редкий и представлен лишь несколькими словами в английском и русском языках,
например: англ. devil-may-care беззаботный, бесшабашный; рус. грязеводолечебница.
Подавляющее большинство сложных слов в английском и русском языках состоят
из двух основ. Если брать во внимание характер соединения двух основ, то необходимо
отметить, что основы, образующие слова этого типа, могут соединяться тремя способами:
1) с помощью простого примыкания, или агглютинации, в зависимости от чего
выделяется подтип сложных слов с примыканием;
2) с помощью использования соединительной морфемы, что служит основанием
для выделения подтипа сложных слов с соединительной морфемой;
3) с помощью служебных слов [1, c. 228].
Соединение с помощью примыкания наиболее характерно для английских сложных
слов. Обычно такие слова пишутся слитно, например: sunrise восход солнца, blackboard
классная доска, bloodtest анализ крови. Соединительная морфема между компонентами
сложного слова используется в английском языке достаточно редко, например: statesman
государственный деятель, spokesman представитель, делегат.
В русском языке, напротив, значительное распространение имеют сложные слова,
компоненты которых соединяются с помощью соединительных морфем (интерфиксов) о
и е: солевар, маслодел, зверолов, книголюб, языкознание, землечерпалка.
145
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
146
146
Виталий Витальевич Панин
Способ примыкания также наблюдается в сложных словах русского языка. В этом
случае компоненты соединяются, главным образом, посредством дефиса: диван­кровать,
вагон­ресторан, марш­бросок, премьер­министр, капитан­лейтенант.
Соединение с помощью служебных слов представлено единичными примерами в
обоих языках: англ. hide-and-seek прятки, editor-in-chief главный редактор; рус. матьи-мачеха.
Второй немаловажный аспект сложных слов в английском и русском языках – способ
связи их компонентов. Существуют различные подходы при изучении взаимоотношений
компонентов сложного слова: лингвисты исследуют семантические, структурносемантические, синтаксические и другие виды отношений.
Подчеркивая значимость изучения синтаксических отношений компонентов сложных
слов, О. Д. Мешков отмечает, что «часть сложных слов не служит непосредственно целям
номинации, а выступает в виде цельнооформленных семантических эквивалентов
синтаксическим конструкциям» [3, c. 28].
Если принимать за основу тип синтаксической связи между компонентами сложного
слова, то можно выделить:
I. слова, в которых компоненты соединяются при помощи сочинительной связи, то
есть равноправны по своему значению, например, англ. fifty-fifty, actor-manager; рус.
чёрно-белый, сине-зелёный, диван-кровать, плащ-палатка;
II. слова, компоненты которых находятся в неравноправных отношениях подчинения.
Данные слова можно разделить на несколько групп, состоящих из ряда моделей. В
рассматриваемых моделях компоненты сложных слов далее будут обозначаться в
соответствии с частями речи, которыми они выражены: N – существительное, V – глагол
(VGer – герундий, VPI – причастие I, VPII – причастие II), Adj – прилагательное.
1. Предикативная группа, компоненты которой соединяются с помощью предикативной
связи и трансформируютcя в предложения. Первый компонент указывает на предмет,
производящий действие, второй обозначает производимое действие. Например: англ.
sunrise восход солнца → the sun rises, snowfall снегопад → the snow falls; рус. водопад
→ вода падает,, самострел → сам стреляет. При сопоставлении сложных слов данной
подгруппы следует подчеркнуть, что компоненты английских слов выступают в языке как
самостоятельные слова, тогда как вторые компоненты русских сложных слов пад, стрел
– глагольные основы, которые не функционируют в качестве отдельных слов. Другой
особенностью русских сложных слов является наличие соединительной морфемы о.
2. Атрибутивная подгруппа. Компоненты атрибутивной подгруппы трансформируются
в атрибутивные словосочетания, где первый компонент выступает в качестве определения
второго. В английском языке к этой подгруппе относятся:
а) сложные слова, образованные по модели Adj.+N: blackbird дрозд, darkroom камераобскура, комната для проявления фотографий; highland нагорье, плоскогорье. Первый
компонент обозначает признак, который характеризует предмет, выраженный сложным
словом. Важно отметить отличие сложных слов от подобных словосочетаний; сложное
слово имеет более узкое значение. Например, словосочетание a black bird может
обозначать любую черную птицу, тогда как blackbird обозначает отдельный вид пернатых
– дрозда; a dark room – темная комната, darkroom – комната для проявления
фотографий. Отличительным признаком английских сложных слов является и наличие
объединяющего ударения на первом слоге;
б) сложные слова, образованные по моделям VGer + N, V+N: writing-table письменный
стол, diving-board доска для прыжков в воду, frying pan сковородка, playground игровая
площадка. Второй компонент (существительное) обозначает предмет, предназначенный
для выполнения какого-либо действия, выраженного первым компонентом (герундием
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ СЛОЖНЫХ СЛОВ В АНГЛИЙСКОМ И РУССКОМ ЯЗЫКАХ
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
или инфинитивом). Например: writing-table → a table for writing, diving-board → a board for
diving;
в) сложные слова, образованные по модели N + N. Компоненты данных сложных
слов находятся в различных отношениях, например, производящее – производимое:
power-plant электростанция, то есть станция, где производится электричество, oil-well
нефтяная скважина, то есть скважина, откуда добывают нефть; целое – часть: seashore
берег моря, shipboard борт корабля; подобие: dragonfly стрекоза, kettledrum литавра.
В русском языке к атрибутивной группе можно отнести слова, образованные по
моделям N + о(е) + N: звукорежиссер, птицефабрика, лесозаготовки, хлебозавод,
газобаллон; Аdj + о(е) + N: новостройка, сухофрукты. Компоненты русских сложных
слов находятся в аналогичных отношениях, что и компоненты английских, например,
признак: дальневосточник, воднолыжник; производящее – производимое: хлебозавод;
подобие: меч-рыба.
3. Объектная группа. Компоненты сложных слов, относящихся к объектной группе,
при трансформации образуют объектные предложные или беспредложные
словосочетания. В английском языке к этой группе относятся слова, образованные по
моделям:
a) N + N: bloodtest анализ крови (трансформируется как to test the blood); homework
домашняя работа (трансформируется как to work at home); boat-ride катание на лодке
(трансформируется как to ride in the boat);
b) V + N: drawbridge подъемный мост (трансформируется как to draw the bridge),
punchcard перфокарта (трансформируется как to punch the card);
c) N + VPI (существительное + причастие I): cash-paying оплачиваемый за наличный
расчет (трансформируется как to pay cash), water-bearing водоносный (трансформируется
как to bear water).
В русском языке в объектную группу входят слова, образованные по модели N
+о(е) + V, первый компонент которых является основой существительного, второй –
основой переходного глагола, например: сталевар → варить сталь, землекоп → копать
землю, газопровод → проводить газ; громоотвод → отводить гром.
Рассмотрим, как различные группы сложных слов представлены в текстах английских
и российских газет. Выбор газетных текстов не случаен, так как именно в публикациях
современной прессы прослеживается тенденция употребления новой лексики и в то же
время сильно тяготение к стандарту. Материалом анализа послужили сложные слова,
выделенные приемом целенаправленной выборки из английских газет Financial Times,
Daily Express и российских изданий «Независимая газета», «Новые Известия»,
«Российская газета».
Значительную часть сложных слов, обнаруженных в текстах английских газет,
составляют единицы, имеющие структуру N + N:
Chinese authorities have agreed to allow two British officials into the courtroom to observe
the murder trial of Gu Kailai, wife of the disgraced politician Bo Xilai (Financial Times, August
6, 2012).
Сложное слово courtroom зал суда образовано путем сложения основ
существительных и относится к атрибутивной группе. Второй компонент room и первый
компонент court находятся в отношениях часть-целое.
Обращает внимание широкое использование сложных слов в английских газетных
статьях, так, в следующем тексте мы обнаруживаем три сложных слова в одном
предложении:
A network of stations with global position system devices is also watching its waistline
with a precision unmatched by even the most fanatical human weight-watcher (там же).
147
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
148
148
Виталий Витальевич Панин
Слова network cеть и waistline талия, линия талии образованы способом сложения
основ существительных, тогда как слово weight-watcher человек, следящий за своим
весом, относится к сложнопроизводным словам, где второй компонент состоит из
глагольной основы watch и суффикса деятеля -er. Weight-watcher принадлежит к объектной
группе и трансформируется как X watches the weight. Аналогичную структуру имеет слово
metalworker (X works with metal) в следующем предложении:
Iona and metalworker Paul, 46, hit the headlines last year after demanding a bigger
house in the country (Daily Express, April 11, 2013).
Большое распространение в английских газетных текстах получили слова,
образованные по модели N + VPII. По своей сути эти слова представляют сжатые
препозитивные определения, которые способны характеризовать определяемый предмет
с различных точек зрения. Приведем ряд примеров.
From Wisconsin to Texas, they have passed strict legislation requiring voters to present
certain forms of government-issued identification instead of the usual voter registration cards
(Financial Times, August 6, 2012).
The wider power sector offers a toxic combination of inadequate fuel supplies, debtladen power generators and bankrupt state electricity boards (там же).
Слова government-issued выпущенный правительством и debt-laden обремененный
долгами трансформируются соответственно как issued by government и laden with debt.
В российской прессе можно обнаружить примеры сложных слов со структурой
N + N, компоненты которых соединяются путем примыкания, например:
Следователями возбуждено на женщину-бизнесмена уголовное дело по статье
«Изготовление, хранение, перевозка или сбыт поддельных денег или ценных бумаг»
(Независимая газета, 12 декабря, 2013).
Слово «женщина-бизнесмен» включает два компонента, объединенных по способу
сочинения, второй из которых, существительное ‘бизнесмен’, детализирует значение
первого.
В следующем примере содержится сложное слово «интернет-сообщество» с
аналогичной моделью и способом соединения компонентов:
Согласно экспертизе, проведенной интернет-сообществом «Диссернет»,
следует, что в кандидатской диссертации чиновника полностью или частично
списаны 62 страницы из 152 (Новые Известия, 14 декабря, 2013).
На наш взгляд, данные сложные слова являются новообразованиями и возникли во
многом под влиянием английского языка.
Более типичным способом соединения компонентов сложного слова в русском языке
является соединительная гласная, что становится очевидным из следующих примеров:
Глава комитета признал, что и в обществе, и в парламенте возникли опасения,
что строгие меры могут быть применены к вполне законопослушным гражданам,
которые в «нарушители» попали по каким-то житейским причинам (Российская газета,
13 декабря, 2013).
Причем, применить административно-командные методы в отношении
негосударственных вузов довольно сложно (там же).
Прилагательное ‘законопослушный’ (модель N+о+Adj) образовано с помощью
сращения существительного ‘закон’ и прилагательного ‘послушный’, которое выступает
в качестве определения первого компонента; оба компонента связывает морфема о. В
слове «административно-командный» (модель Adj+о+Adj) соединительная морфема
используется между основой ‘административн-‘ и полным прилагательным ‘командный’.
Изученная литература и проведенный анализ свидетельствуют о наличии различных
типов и моделей сложных слов в английском и русском языках. Однако характер
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ СЛОЖНЫХ СЛОВ В АНГЛИЙСКОМ И РУССКОМ ЯЗЫКАХ
Литература
1. Аракин, В. Д. Сравнительная типология английского и русского языков [Текст] /
В. Д. Аракин. – М., 2000. – 256 с.
2. Мешков, О. Д. Словообразование современного английского языка [Текст] /
О. Д. Мешков. – М., 1976. – 246 с.
3. Мешков, О. Д. Словосложение в современном английском языке [Текст] /
О. Д. Мешков. – М., 1985. – 185 с.
4. Современный русский язык [Текст] / В. А. Белошапкова, Е. А. Брызгунова,
Е. А. Земская [и др.]; под ред. В. А. Белошапковой. – М., 1989. – 800 с.
5. Шанский, Н. М. Очерки по русскому словообразованию и лексикологии [Текст] /
Н. М. Шанский. – М., 1959. – 247 с.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
компонентов и способы их соединения в двух языках не одинаковы. Компоненты
английских сложных слов представляют собой основы, которые совпадают с
самостоятельным словом, тогда как в русском языке компоненты сложных слов чаще не
соответствуют слову. Другой особенностью словосложения в английском языке является
доминирование примыкания как способа соединения основ. В русском языке, несмотря
на наличие сложных слов, образованных путем примыкания, значительную роль играет
соединение основ с помощью интерфикса (соединительной морфемы).
149
Источники примеров
British officials to attend Gu’s trial for murder // Financial Times. – 2012. – August, 6.
Mount Fuji residents fear volcano eruption after quake and tsunami crises // Financial
Times. – 2012. – August, 6.
War of words on Romney taxes escalates // Financial Times. – 2012. – August, 6.
Powerless to act // Financial Times. – 2012. – August, 6.
Mum of 10 on £ 25,000 benefits vows: I’ll keep having babies // Daily Express. – 2013. –
April, 11.
Семейный бизнес дал трещину // Независимая газ. – 2013. – 12 дек.
За «резиновые квартиры» будут сажать // Рос. газ. – 2013. – 13 дек.
373 вуза признаны неэффективными // Рос. газ. – 2013. – 13 дек.
Приватные доценты // Новые Известия. – 2013. – 14 дек.
Филология
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
150
150
ХРОНИКА НАУЧНОЙ ЖИЗНИ
Хроника научной жизни
СЕНТЯБРЬСКАЯ ВСТРЕЧА УЧЕНЫХ-СЛАВИСТОВ
РОССИИ И КАЗАХСТАНА
ВТОРАЯ МЕЖДУНАРОДНАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ
«РУССКАЯ СЛОВЕСНОСТЬ В РОССИИ И КАЗАХСТАНЕ:
АСПЕКТЫ ИНТЕГРАЦИИ»∗
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
THE MEETING OF SLAVISTS FROM RUSSIA AND KAZAKHSTAN
IN SEPTEMBER THE SECOND INTERNATIONAL CONFERENCE “RUSSIAN
LANGUAGE ARTS IN RUSSIA AND KAZAKHSTAN: ASPECTS OF INTEGRATION”
19–20 сентября 2013 г. в Алтайской государственной педагогической академии
состоялась Вторая международная научно-практическая конференция «Русская
словесность в России и Казахстане: аспекты интеграции». В оргкомитет конференции
наряду с учеными Алтайской государственной педагогической академии вошли
представители ведущих научных центров и высших учебных заведений Казахстана:
Института литературы и искусства им. М. О. Ауэзова Комитета науки МОН Республики
Казахстан, Казахского национального педагогического университета им. Абая,
Государственного университета им. Шакарима г. Семей.
На пленарном заседании в режиме online были прослушаны доклады ученых КазНПУ
им. Абая. Полемический тон разговору о судьбе русского языка в России и Казахстане
был задан выступлением доктора филологических наук, профессора КазНПУ им. Абая
Б. Х. Хасанова. Высокий научный уровень в традициях академической науки был заявлен
в докладе заведующей кафедрой русского языка и литературы, профессора
С. Д. Абишевой, представившей сравнительный типологический анализ жанра дневника
как структурно-семиотического комплекса на материале дневников двух поэтов –
Д. Самойлова и М. Макатаева. В работе пленарного заседания конференции приняли
участие гости из Казахстана: доктор филологических наук, профессор кафедры
филологических специальностей Института магистратуры и докторантуры PhD КазНПУ
им. Абая К. С. Бузаубагарова и доктор филологических наук, главный научный сотрудник
ИЛИ им. Ауэзова А. Т. Хамраев (Казахстан, г. Алматы), передавшие в дар научной
библиотеке АлтГПА научные сборники и труды ученых Алматы. Живой интерес у аудитории
вызвал доклад доцента кафедры русской филологии ГУ им. Шакарима г. Семей
К. А. Рублева, представившего к обсуждению проблемы внедрения регионального
компонента в школьное литературное образование.
Актуальные вопросы лингвистической экспертизы в России и Казахстане обозначил
в своем докладе профессор кафедры общего и русского языкознания АлтГПА
К. И. Бринёв. С интересом был принят доклад профессора кафедры семиотики и
дискурсного анализа факультета журналистики НГУ (г. Новосибирск) И. В. Высоцкой,
посвященный языковым и дискурсивным средствам выражения парадоксального в
современной российской рекламе. В докладе профессора кафедры литературы АлтГПА
В. И. Габдуллиной был обобщен опыт сотрудничества специалистов-филологов Алтайского
края и Казахстана, намечены перспективы дальнейших совместных научных и
образовательных проектов.
В течение двух рабочих дней научно-практической конференции на шести секциях
выступали с докладами и сообщениями преподаватели, аспиранты, магистранты и
∗ Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда.
Проект №13-14-22501.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ХРОНИКА НАУЧНОЙ ЖИЗНИ
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
студенты из вузов России и Казахстана. Актуальным проблемам современной русистики
в России и Казахстане были посвящены доклады на двух лингвистических секциях, на
которых обсуждались вопросы русского языкознания, а также изучения и преподавания
русского языка. Плодотворно прошло заседание секции «Проблемы русского
языкознания», в работе которой принял участие профессор, заведующий кафедрой
журналистики и русской филологии Инновационного Евразийского университета
А. Р. Бейсембаев (Казахстан, г. Павлодар), представивший доклад на тему «Оценочные
предикаты как способ экспликации модусных смыслов в летописном тексте». Кафедру
общего и русского языкознания АлтГПА представляли на конференции профессор
Г. В. Кукуева с докладом на тему «Рассказ-притча и рассказ-анекдот: сравнительносопоставительный анализ», доктор филологических наук О. В. Марьина, познакомившая
слушателей с результатами анкетирования студентов русских и национальных групп,
которым было предложено указать аллюзии и реминисценции в рассказе Т. Толстой
«Сюжет», доцент В. Ю. Краева с содержательным докладом на материале живых говоров
Алтая «Языковая личность диалектоносителя», а также доценты Т. И. Киркинская,
Л. Э. Кайзер, Н. Г. Воронова.
На секции «Русская литература в России и Казахстане: проблемы изучения и
преподавания» обсуждались современные научные подходы к художественному тексту.
Профессор КазНПУ К. С. Бузаубагарова представила анализ семиотики стиха
О. Сулейменова. Ведущий научный сотрудник Института филологии СО РАН (Россия, г.
Новосибирск) М. А. Бологова продемонстрировала возможности мифопоэтического
метода в докладе, посвященном интерпретации национального мифа в авторской поэтике
Ю. Рытхэу. Профессор кафедры филологии и культурологии ИГПИ им. П. П. Ершова
(Россия, г. Ишим) А. И. Куляпин предложил вниманию аудитории анализ мотива
«укрощения дикого коня» на материале произведений русской литературы XX века. Не
меньший интерес у слушателей вызвали доклады, посвященные реинтерпретации русской
классики. Именно в этом ключе был воспринят доклад доцента кафедры филологии НГТУ
(Россия, г. Новосибирск) Е. А. Масоловой, прочитавшей роман Л. Н. Толстого
«Воскресение» через призму евангельского текста. Доцент АлтГУ Е. Ю. Сафронова (г.
Барнаул) проанализировала проблему человеческого суда в романе Ф. М. Достоевского
«Униженные и оскорбленные». В докладе доктора филологических наук, заведующей
кафедрой литературы АлтГПА Е. А. Худенко фрагменты раннего дневника М. Пришвина
рассматривались в качестве творческой лаборатории писателя, формирующей
особенности его индивидуальной манеры и стиля, философско-мировоззренческие
взгляды (евразийство).
На секции «Молодая филология» в очной и заочной форме приняли участие 30
молодых филологов – студентов, магистрантов, аспирантов, докторантов из России и
Казахстана.
На конференции, посвященной интеграционным процессам в России и Казахстане,
органично возник разговор об евразийстве. Особое место в разделе «Евразийство как
актуальная проблема современной науки» занимает доклад доцента кафедры философии
и культурологи АлтГПА В. А. Вакаева, в котором рассматривается уникальное
геополитическое положение Алтая на стыке четырех цивилизаций, исследуются его
позитивные и негативные последствия. В сборник материалов конференции вошли статьи
российских и казахстанских исследователей, занимающихся проблемами евразийства
не только с позиций философии, политологии и социологии, но и с позиций истории
литературы, литературоведения и лингвистики. Формы самоидентификации автора в
поэтическом тексте на материале русской поэзии в восточно-казахстанском регионе как
территории с евразийской ментальностью рассматриваются в статье доцента ВКГУ им.
151
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
152
152
ХРОНИКА НАУЧНОЙ ЖИЗНИ
С. Аманжолова Л. И. Абдуллиной (Казахстан, Усть-Каменогорск). Профессором, ректором
Атырауского государственного университета им. Х. Досмухамедова (Казахстан, Атырау)
Б. Б. Мамраевым евразийская идея анализируется как надэтническая и надполитическая
в контексте развития мировой культуры.
Участники конференции обсудили вопросы состояния филологической науки, изучения
русского языка как языка межнационального общения в России и Казахстане. Были
также подняты проблемы интеграции образовательных систем вузов Алтайского края и
Казахстана, академической мобильности студентов и преподавателей и намечены пути
их решения. По результатам работы научно-практической конференции были выработаны
конкретные рекомендации, направленные на совершенствование и углубление
интеграционных процессов в области филологического образования как одного из
важнейших элементов создания языковой и культурной базы для интеграции в
общественно-политических и экономических сферах жизни России и Казахстана.
Гости и участники конференции совершили автобусную экскурсию на родину писателя
В. М. Шукшина в село Сростки.
Вторая международная научно-практическая конференция «Русская словесность в
России и Казахстане: аспекты интеграции» проводилась при финансовой поддержке
Гуманитарного российского научного фонда и Краевого государственного научноисследовательского учреждения «Алтайский научно-образовательный комплекс»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
В. И. Габдуллина
by V. I. Gabdullina
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОБЗОРЫ
ОБЗОР НАУЧНОГО ЖУРНАЛА
«ОТ ТЕКСТА К КОНТЕКСТУ»
От текста к контексту : Научный журнал. Вып. 1.
– Ишим : ИГПИ им. П. П. Ершова, 2013. – 197 с.
THE REVIEW OF THE PERIODICAL CALLED “FROM A TEXT TO A CONTEXT”
“FROM A TEXT TO A CONTEXT”: A RESEARCH PERIODICAL ISSUE 1.
– ISHIM: Ishim Ershov State Teachers Training Institute. 2013– 197 p.
Филология
Осенью 2013 года увидел свет первый выпуск научного журнала «От текста к
контексту». Журнал стал логическим продолжением сборника научных трудов,
издаваемого кафедрой филологии и культурологии ИГПИ им. П. П. Ершова с 1998 года.
На страницах журнала представлены четыре раздела: «Классика: опыт современного
прочтения», «Современная литература: жанры и индивидуальные стили», «Диалог
культур», «Региональная литература и фольклор».
Русская классика XIX века представлена именами П. П. Ершова, А. И. Одоевского,
А. Янушкевича, А. С. Пушкина, Я. П. Полонского, Н. С. Лескова.
Хочется остановиться на работах, посвящённых творчеству П. П. Ершова. В статье
доктора филологических наук, профессора В. Н. Евсеева (Тюмень), выполненной в
соавторстве с доктором филологических наук, профессором С. Ж. Макашевой (Тюмень)
«“Песня казачки” П. П. Ершова (к вопросу о фольклоризме раннего творчества писателя)»
внимание акцентируется на приёмах стилизации фольклора в литературной песне поэта.
Отмечая, что раннее творчество П. П. Ершова характеризуется интенсивным обращением
молодого поэта к фольклорно-мифологической поэтике, авторы статьи рассматривают
влияние народной лирики на поэтику произведения и приходят к выводу, что «приближение
ритмики, строфики к мелодическому строю народной лирики, авторское мышление
жизненной ситуацией и эмоциональным строем своей лирической героини, гармоничное
использование народнопоэтической символики, повторов и параллелизмов позволяют
утверждать, что мастерство поэта XIX века опиралось на умение сбалансировать
содержание и форму произведения в стремлении «попасть в народную жилку» [1, с. 190].
Особенностям поэтики прозаического цикла П. П. Ершова «Осенние вечера»
посвящена статья Г. В. Сильченко (Ишим) «Традиции волшебной сказки в повести
П. П. Ершова “Дедушкин колпак”». Автор на формальном и содержательном уровне
выявляет в повести традиции волшебной сказки. Г. В. Сильченко убедительно доказывает,
что «композиция повести во многом соотносима с композиционной схемой волшебной
сказки, представленной функциями действующих лиц, которая была разработана
В. Я. Проппом» [2, с. 5].
Наблюдения исследователей над поэтикой произведений П. П. Ершова как раннего,
так и позднего периодов творчества значительно расширяют и конкретизируют
представления о творческой индивидуальности писателя.
Представляет интерес и статья И. Г. Вьюшковой (Ишим) «Мотивика сна в прозе
Я. П. Полонского: лексико-семантический аспект», продолжающая ряд публикаций автора
по проблемам онейропоэтики творчества Я. П. Полонского. В данной статье выявляется
специфика сна как важной составляющей жизни героев в прозе писателя на основе
функционирования лексико-семантической группы «сон, спать, просыпаться».
И. Г. Вьюшкова отмечает, что «Полонский использует мотив сна в сюжете
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Обзоры
153
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
154
154
ОБЗОРЫ
полифункционально: он вводит сон как бытовую деталь, как обстоятельство действия, для
характеристики психологического состояния героя, употребляет для создания сюжета, а
также в качестве “обманки”, усиливая тем самым эффект обманутого ожидания» [3, с. 12].
Классика ХХ века представлена в первом разделе журнала гораздо шире: А. П. Чехов
и И. А. Бунин; Н. Гумилёв и С. Клычков; К. Паустовский и Л. Добычин; М. Булгаков,
М. Шолохов и В. Шукшин. Исследователи сосредоточили внимание на вопросах поэтики,
раскрывающих особенности творческой индивидуальности того или иного художника
слова.
Заслуживают внимания, с нашей точки зрения, работы, посвящённые творчеству
В. М. Шукшина. В статье доктора филологических наук, профессора А. И. Куляпина
(Ишим) «Концепт “дом” в прозе В. М. Шукшина» рассматриваются различные
интерпретации образа дома в творчестве писателя. Автор выделяет архитектурный образ
«государство – дом» и мифопоэтический образ дома, уходящий своими корнями в поэтику
крестьянской литературы начала ХХ века. Рассматривая семиотику образа дома в
произведениях писателя, А. И. Куляпин замечает, что «Дом у Шукшина изоморфен миру,
но, с другой стороны, и мир может быть приравнен у него к дому» [4, с. 74]. Идеальным
для Шукшина предстаёт сельский дом, но «как художник переломной эпохи Шукшин не
мог не отразить процесс разрушения традиционной модели мира. Для сельского жителя
эпохи НТР дом перестаёт быть центром притяжения. Пустеющие и разрушающиеся дома
– зримый образ деградации крестьянского уклада жизни» [4, с. 74].
Развитие идей В. Г. Белинского в творчестве В. М. Шукшина проследил в статье
«В. Г. Белинский в рецепции В. М. Шукшина (на материале рабочих записей
В. М. Шукшина)» Д. В. Марьин (Барнаул). Сопоставив размышления В. М. Шукшина о
литературном творчестве и судьбе русской литературы с публицистикой великого критика,
учёный пришёл к выводу, что «для алтайского писателя характерно не дословное
восприятие, а оригинальное творческое переосмысление идей В. Г. Белинского. Это
проявляется, прежде всего, в особенностях представления Шукшиным процесса
исторического развития русской литературы» [5, с. 80].
Творческому диалогу «позднего» В. М. Шукшина с М. А. Булгаковым посвящена
статья С. А. Кабаковой (Ишим). Автор предположил, что «произведения М. А. Булгакова
и В. М. Шукшина во многом сближаются игровым началом, условностью повествования,
типологией героя и пространства» [6, с. 81]. Предметом исследования в статье стало
«поле согласия» двух художников, которое ярче всего проявляется через мотив игры в
их произведениях.
Таким образом, творчество В. М. Шукшина рассматривается в довольно широком
культурологическом контексте.
Жанры и индивидуальные стили современной литературы представлены в статьях
Е. Р. Варакиной (Москва), И. З. Кудрявской (Латвия), Н. С. Чижова (Тюмень),
Е. Л. Юдинцевой (Ишим).
Хочется выделить две обстоятельные статьи Е. Л. Юдинцевой, посвящённые анализу
произведений онтологической прозы второй половины ХХ века. В статье «Молчание в
повестях В. Н. Крупина «Ямщицкая повесть» и «Живая вода» автор выявляет специфику
славянского мироощущения и его православной версии в функционировании молчания
на уровне героя и сюжета. «В повестях В. Крупина, – замечает исследователь, – молчание
представлено неявно, оно оттеняется обилием слов. Герой Крупина открытый, отзывчивый,
искренний, трудолюбивый. Его герои любят поговорить, но за этой “болтливостью” можно
почувствовать паузы, молчание, которые несут больше информации, чем обилие слов»
[7, с. 106].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОБЗОРЫ
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
Этнофилологический подход при анализе повести В. Личутина «Последний колдун»
позволяет Е. Л. Юдинцевой выявить некий образ слова, обладающего силой, и определить
специфику молчания в данном произведении.
В разделе «Диалог культур» обсуждаются многочисленные и разнообразные
взаимодействия русской литературы с западной культурой.
Так, в статье Т. П. Савченковой (Ишим) «“И мыслями, для мира незаметными,
перелетать на чудный юг...”: образы европейского юга в стихотворениях А. И. Одоевского
и Ишимских письмах А. Янушкевича» приводятся любопытные факты знакомства
декабриста А. И. Одоевского с польским ссыльным А. Янушкевичем, а также
сопоставляются «южные» мотивы и образы в их художественном наследии [8].
О характере влияния драматической поэмы Г. Ибсена «Пер Гюнт» на «Северную
симфонию» Андрея Белого размышляет на страницах журнала Н. А. Тулякова (СанктПетербург). Сопоставив системы персонажей двух произведений, исследователь приходит
к выводу о том, что «Белый прямо ориентируется на поэму Ибсена при создании как
центральных, так и второстепенных образов, их функций и отношений к ним. Тем не
менее, русский поэт переводит действие в план символический. Целью Белого было
изобразить лишь вечное, подобие которого остаётся вне поля его зрения и является как
бы “сценическим”, бытовым пластом в пьесе Ибсена. Белый увидел “непреходящее” в
реальном пласте драмы и обнажил его, перенеся в иную художественную форму»
[9, с. 138].
Формирование целой ветви внутри зарубежного литературоведения становится
предметом исследования в статье И. К. Цаликовой (Ишим) «Становление цветаеведения
как самостоятельной ветви литературоведения Англии и США 1980-х гг. (Обзор)».
Скрупулезный анализ англоязычной литературы 1980-х годов прошлого века,
посвящённой жизни и творчеству М. И. Цветаевой даёт основание автору прийти к
следующему выводу: «Очевидно, что в 1980-х гг. биография остаётся наиболее
популярным и разработанным жанром английских и американских рецепций, а
соответствующий ему биографический подход довлеет над всеми зарождающимися
внутри зарубежного цветаеведения направлениями» [10, с. 148].
Четвёртый раздел сборника «Региональная литература и фольклор» открывается
концептуальной статьёй доктора филологических наук, профессора С. А. Комарова
(Тюмень). Рассматривая творческое наследие Тюменского писателя А. А. Гришина, автор
говорит о развитии такого направления в отечественном литературоведении, как
исследование аксиологии и поэтики творчества региональных писателей не первого ряда
периода советской цивилизации: «Каждый из выдающихся русских писателей ХХ века
своей судьбой и творчеством связан с определённым регионом страны и в этом плане
может быть рассмотрен и как региональный художник: это Есенин и Рязанщина, Бунин
и Орловщина, Платонов и Воронежский край, Твардовский и Смоленщина, Шолохов и
Придонье, Вампилов, Распутин и Прибайкалье, Рубцов и Вологодчина и т. д. Ряд
специалистов считает, что преодоление этой связи, выход за территориальные пределы
– конститутивная составляющая сознания любого автора и что только крупные,
выдающиеся мастера слова начинают со временем работать как бы “поверх барьеров”,
раздвигают эти внешние и внутренние границы, становятся общезначимыми фигурами.
Однако же большинство писателей, которых десятки и сотни, остаются в этих внутренних
пределах, что требует особого подхода и аппарата к рефлексии их наследия, ведь именно
оно составляет основную толщу национальной литературы» [11, с. 164].
Актуальность и продуктивность предложенного подхода в изучении творчества
региональных писателей подтверждается статьями Н. У. Исиной (Республика Казахстан)
155
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
156
156
ОБЗОРЫ
«Текст города в лирике Б. Канапьянова» и И. Г. Вьюшковой (Ишим) «Феномен цветописи
в поэзии Н. Д. Ющенко».
Обзор наиболее интересных и концептуальных, с нашей точки зрения, статей,
опубликованных в журнале «От текста к контексту», позволяет прийти к выводу, что
журналом осуществляется его главная функция – он является открытой к диалогу
площадкой, объединившей филологов России, Ближнего и Дальнего зарубежья.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Литература
1. Евсеев, В. Н. «Песня казачки» П. П. Ершова (к вопросу о фольклоризме раннего
творчества писателя) [Текст] / В. Н. Евсеев, С. Ж. Макашева // От текста к контексту.
– 2013. – Вып. 1. – С. 183–90.
2. Сильченко, Г. В. Традиция волшебной сказки в повести П. П. Ершова «Дедушкин
колпак» [Текст] // От текста к контексту. – 2013. – Вып. 1. – С. 4–7.
3. Вьюшкова, И. Г. Мотивика сна в прозе Я. П. Полонского: лексико-семантический
аспект [Текст] // От текста к контексту. – 2013. – Вып. 1. – С. 8–12.
4. Куляпин, А. И. Концепт «дом» в прозе В. М. Шукшина [Текст] // От текста к контексту.
– 2013. – Вып. 1. – С. 73–77.
5. Марьин, Д. В. В. Г. Белинский в рецепции В. М. Шукшина (на материале рабочих
записей В. М. Шукшина) [Текст] // От текста к контексту. – 2013. – Вып. 1. – С. 78–80.
6. Кабакова, С. А. Мотив игры в творчестве М. А. Булгакова и В. М. Шукшина [Текст]
// От текста к контексту. – 2013. – Вып. 1. – С. 81–84.
7. Юдинцева, Е. Л. Молчание в повестях В. Н. Крупина «Ямщицкая повесть» и
«Живая вода» [Текст] // От текста к контексту. – 2013. – Вып. 1. – С. 106–114.
8. Савченкова, Т. П. «И мыслями, для мира незаметными, перелетать на чудный
юг...» : образы европейского юга в стихотворениях А. И. Одоевского и Ишимский письмах
А. Янушкевича [Текст] // От текста к контексту. – 2013. – Вып. 1. – С. 158–163.
9. Тулякова, Н. А. «Пер Гюнт» Генрика Ибсена и «Северная симфония» Андрея Белого
[Текст] // От текста к контексту. – 2013. – Вып. 1. – С. 132–138.
10. Цаликова, И. К. Становление цветаеведения как самостоятельной ветви
литературоведения Англии и США 1980-х гг. (Обзор) [Текст] // От текста к контексту.
– 2013. – Вып. 1. – С. 143–151.
11. Комаров, С. А. Творческий путь А. А. Гришина: аксиология и поэтика [Текст] // От
текста к контексту. – 2013. – Вып. 1. – С. 164–170.
З. Я. Селицкая
by Z. Ya. Selitskaya
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Критика и библиография 157
Y. OLESHA AND HIS ENTOURAGE
Markina P. V. Y. K. Olesha creative works in the literary and aesthetic context
of the 1920–1930-ies (I. E. Babel, V. P. Kataev, M. M. Zoshchenko).
– Barnaul: AltGPA Press, 2012
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Творчество Ю. К. Олеши, И. Э. Бабеля, В. П. Катаева, М. М. Зощенко представляет
значительный интерес, потому что в последние годы в связи с опубликованием новых
материалов возникла необходимость переосмысления устоявшихся концепций.
Над проблематикой художественного наследия Ю. К. Олеши П. В. Маркина начала
работать с 2003 года, что позволило ей в 2007 году опубликовать монографию
«Мифопоэтика художественной прозы Ю. К. Олеши». Следующим этапом в осмыслении
литературно-эстетического контекста русской советской литературы стало изучение
жизнетворческого диалога автора «Трех толстяков» и «Зависти» с близкими ему
писателями-современниками: И. Э. Бабелем, В. П. Катаевым, М. М. Зощенко.
Исследование П. В. Маркиной основано на освоении всего опубликованного
художественного, мемуарного и эпистолярного наследия этих писателей.
Один из главных аспектов исследования П. В. Маркиной – общность стилистических
принципов, жизненных и творческих стратегий Ю. К. Олеши, И. Э. Бабеля, В. П. Катаева,
М. М. Зощенко.
Монография «Творчество Ю. К. Олеши в литературно-эстетическом контексте 1920–
1930-х годов (И. Э. Бабель, В. П. Катаев, М. М. Зощенко)» состоит из трех частей. Первая
посвящена диалогу Олеши с Бабелем, вторая – с Катаевым, третья – с Зощенко. Анализ
наследия последнего позволил автору разграничить общенациональные и специфическирегиональные черты литературы (феномен писателей одесской школы).
Первая глава «И. Э. Бабель и Ю. К. Олеша в поисках утраченного рая»
рассматривает три аспекта: пространственный одесский текст, неомифологические образы
и мотивы, стратегию молчания писателей. Пожалуй, наиболее интересны здесь
размышления П. В. Маркиной над причинами затянувшегося на три десятилетия молчания
Олеши-писателя.
Вторая глава «Двоемирие В. П. Катаева и Ю. К. Олеши» прописана лучше других.
В разделе, посвященном Катаеву, П. В. Маркиной удалось основательно исследовать
полемику между ним и Олешей, диалог произведений двух авторов, их удивительные
личные взаимоотношения. Материал позволил П. В. Маркиной проследить творческую
эволюцию писателей, базирующуюся на их парадоксальной дружбе-вражде. Достаточно
подробно проанализированы романы Катаева «Растратчики», «Время, вперед!», его
рассказы, «Зависть», «Лиомпа» и «Любовь» Олеши.
Третья глава «Новый человек М. М. Зощенко и Ю. К. Олеши» наглядно отражает
некоторые общие тенденции развития литературы 1920–1930-х годов. Любопытны здесь
размышления автора монографии о фобиях Олеши и Зощенко, о философии нищеты.
Филология
Критика и библиография
Ю. ОЛЕША И ЕГО ОКРУЖЕНИЕ
Маркина П. В. Творчество Ю. К. Олеши в литературноэстетическом контексте 1920–1930-х годов
(И. Э. Бабель, В. П. Катаев, М. М. Зощенко). – Барнаул:
Изд-во АлтГПА, 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Филология
158
158
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Предпринятое П. В. Маркиной исследование позволило существенным образом
углубить и расширить представления о специфике взаимоотношений Ю. К. Олеши,
И. Э. Бабеля, В. П. Катаева, М. М. Зощенко, обозначило основные художественноэстетические принципы писателей, представило жизненные и творческие стратегии
литераторов в системном единстве, что открыло общие тенденции и специфику исканий
каждого. Чувствуется, что книга написана профессиональным литературоведом,
владеющим современными методами анализа текста. П. В. Маркина хорошо изучила
свой материал. По объему исследованного материала можно квалифицировать работу
как настоящую солидную монографию. К достоинствам книги также следует отнести
массу тонких и глубоких наблюдений и привлечение автором очень широкого круга
источников. П. В. Маркина нередко выходит в контекст эпохи, рамки творчества
заявленных в названии писателей ей явно тесноваты.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
IN THE LANGUAGE OF SPACE
Skubach O. A Space of the Soviet culture in V. M. Shukshin’s prose:
monograph. – Barnaul : Alt. University Press, 2013
Филология
В отечественном литературоведении достаточно неплохо прописаны связи Шукшина
с русскими писателями-классиками и с зарубежной литературой XIX–XX вв. Наименее
изученными, как ни странно, до сих пор оставались взаимоотношения писателя с
советской культурой. Монография О. А. Скубач – по сути, первая и, надо признать, очень
успешная попытка заполнить этот пробел. Актуальность и научная значимость такого
рода исследования, конечно, не может вызвать никаких сомнений. Внимательно изучив
труды шукшиноведов, отстаивающих разные идеологические и литературоведческие
доктрины, О. А. Скубач нашла возможность для обоснования новой, оригинальной
концепции. В ее работе впервые установлена связь между шукшинской ‘топографией’ и
философско-эстетическими основами творческого метода писателя.
Первая глава работы «Пространство культуры и топос дома в творчестве
В. М. Шукшина» посвящена, главным образом, рассмотрению противоречивого
отношения художника к культуре. О. А. Скубач аргументировано доказала, что
характерный для шукшинского мировоззрения контркультурный протест причудливо
сочетается со стремлением писателя и режиссера утвердиться в мире культуры.
«Топография советской культуры» – наиболее новаторский по материалу и подходу
раздел первой главы, поскольку особенности образа страны, советского «пространстваслова» до сих пор не становились предметом обстоятельного и последовательного
анализа. Исходя из тезиса: «…путешествие, обещающее персонажу желанное
воссоединение с культурой, раскрывается в прозе Шукшина как чтение, как рецепция
определенной суммы значений, предписанных различным географическим топосам»,
О. А. Скубач приходит к существенному выводу: «В итоге не столько герой читает
пространство культуры, сколько это последнее “читает” героя, изменяет его, принуждая
становиться кем-то другим» [с. 37].
Нетривиально интерпретируется в монографии шукшинский образ дома. «В
творчестве писателя дом соотносится с неинституциональным, естественным, соприродным способом пребывания человека в мире и, соответственно, актуализирует
внекультурную область значений (природа, семья, род и т. д.)», – считает О. А. Скубач
[с. 122]. Отсюда, видимо, характерная для Шукшина инверсия в паре мир – Дом: «не
Дом повторяет в своей архитектуре мир, но мир воспроизводит своим пространством
Дом» [с. 60]. С этим положением нельзя не согласиться. Заметим только, что в ряду
примеров, иллюстрирующих данное утверждение («Племянник главбуха», «Признание
в любви», «Перед многомиллионной аудиторией») нет важной сцены из романа «Я пришел
дать вам волю». Замыслив поход на Москву, Степан Разин отрекается от дома в узком
смысле слова. Домом для него становится мир. «– Мой дом не тут, Корней..., – говорит
Разин крестному. – Где же? В Кагальнике? – В чистом поле. Дом большой, крыша
высокая... Жильцов много». Не включен автором Разин также и в перечень поджигателей
домов (в этом перечне, кстати, отсутствуют еще и Яша Горячий из романа «Любавины»
и Егор Прокудин из «Калины красной»). Упущение, разумеется, не так уж и велико.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
НА ЯЗЫКЕ ПРОСТРАНСТВА
Скубач О. А. Пространство советской культуры в
прозе В. М. Шукшина: монография. – Барнаул:
Изд-во Алт. ун-та, 2013
159
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
160
160
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Однако из-за этого маленького недочета за рамками исследования осталась программная
параллель между Степаном Разиным и героем рассказа «Племянник главбуха».
Анализ текста на макроуровне порой заставляет пренебрегать мелкими деталями.
Так, лишь мимоходом упомянут автором книги «мотив имитации интерьера деревенской
избы в городской квартире (“Мастер”)» [с. 52]. Тот факт, что у Шукшина речь идет о
копировании избы XVI века, в расчет не принимается, а ведь через пространственные
образы (город – деревня, церковь – дом и др.) писатель моделирует в рассказе «Мастер»
не только и не столько социальные конфликты своего времени, сколько всю русскую
историю – от XII до XX века. Понятно, что подробный разбор этого произведения не входил
в планы О. А. Скубач, но краткий экскурс в историю в данном случае не был бы лишним
и, думается, сделал бы ее выводы еще весомее.
Пожалуй, особенно интересные наблюдения содержатся во второй главе монографии
«Архитектурный текст в прозе В. М. Шукшина». О. А. Скубач рассматривает здесь
устойчивые повторяемые архитектурно-строительные мотивы как в советской культуре
1930–1960-х гг., так и в шукшинской прозе. При этом развертывание архитектурной темы
напрямую связывается с эволюцией эстетических принципов писателя.
Несомненной ценностью второй главы стал глубокий анализ одного из до сих пор
самых малоисследованных произведений Шукшина – романа «Любавины». Полемизируя
с устоявшимся мнением критиков о «второстепенности», «второсортности» этого
произведения, О. А. Скубач выявила в нем немало тонкостей: «“Любавины” – бесспорный
образчик соцреалистического романа, но образчик <…> яркий и потому заслуживающий
лояльной оценки и достойный исследовательского интереса» [с. 87]. Вторую книгу
«Любавиных» О. А. Скубач назвала «автополемическим предприятием» Шукшина [с. 90].
Трудно подыскать более точное и верное определение.
Монография выполнена на высоком исследовательском уровне и позволяет по-новому
взглянуть как на тематику шукшинских произведений, так и на вопросы творческой
методологии писателя. Заявленная научная проблема проработана очень тщательно.
Книга, несомненно, будет интересна как литературоведам, исследователям творчества
В. М. Шукшина, так и специалистам более широкого профиля: философам, историкам
культуры, специалистам в области искусства.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
А. И. Куляпин
by Kulyapin A. I.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Габдуллина Валентина Ивановна – доктор филологических наук, профессор кафедры
литературы Алтайской государственной педагогической академии.
Gabdullina Valentina Ivanovna – the Doctor of Science (Philology), a professor of the Chair of
Literature of Altai State teachers Training academy
Дмитриева Лидия Михайловна – доктор филологических наук, профессор, заведующая
кафедрой общего и исторического языкознания Алтайского государственного университета.
Dmitriyeva Lydia Michailovna – the Doctor of Science (Philology), a professor, the head of the
Chair of General and Historical Linguistics of Altai State University
Кабакова Светлана Александровна – кандидат филологических наук, г. Ишим.
Kabakova Svetlna Alexandrovna – the Candidate of Science (Philology), Ishim.
Комаров Сергей Анатольевич – доктор филологических наук, профессор кафедры русской
литературы Тюменского государственного университета.
Komarov Sergey Anatolyevitch – the Doctor of Science (Philology), a professor of the Chair of
the Russian Literature of Tyumen State University.
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Сведения об авторах
161
Куляпин Александр Иванович – доктор филологических наук, профессор кафедры
филологии и культурологии Ишимского государственного педагогического института
им. П. П. Ершова.
Kulyapin Alexander Ivanovitch – the Doctor of Science (Philology), a professor of the Chair of
Philology and Cultural Studies of the Ishim Ershov State Teachers Training Institute.
Лагунова Ольга Константиновна – доктор филологических наук, профессор кафедры
русской литературы Тюменского государственного университета.
Lagunova Olga Konstantinovna – the Doctor of Science (Philology), a professor of the Chair
of the Russian Literature of Tyumen State University.
Маркина Полина Владимировна – кандидат филологических наук, доцент кафедры теории
и методики преподавания языка и литературы Алтайского краевого института повышения
квалификации работников образования.
Markina Polina Vladimirovna – the Candidate of Science (Philology), an associate professor
of the Chair of the Theory and Methods of Teaching Language and Literature of the Altai Territory
Institute of Raising Level of Skills in the Field of Education
Марьин Дмитрий Владимирович – кандидат филологических наук, доцент кафедры общего
и исторического языкознания Алтайского государственного университета.
Maryin Dmitry Vladimirovitch – the Candidate of Science (Philology), an associate professor
of the Chair of General and Historical Linguistics of Altai State University.
Московкина Евгения Александровна – кандидат филологических наук, доцент кафедры
рекламы и культурологии Алтайского государственного технического университета
им. И. И. Ползунова.
Moscovkina Eugenia Alexandrovna – the Candidate of Science (Philology), an associate
professor of the Chair of Advertisment and Cultural Studies of Altai Polzunov State Technical University
Нестерова Татьяна Александровна – кандидат филологических наук, доцент кафедры
филологии и культурологии Ишимского государственного педагогического института
им. П. П. Ершова.
Tatyana Alexandrovna Nesterova – the Candidate of Science (Philology), an associate
professor of the Chair of Philology and Cultural Studies of the Ishim Ershov State Teachers Training
Institute.
Огородникова Лидия Александровна – кандидат филологических наук, доцент кафедры
филологии и культурологии Ишимского государственного педагогического института
им. П. П. Ершова.
Филология
Обметкина Полина – студентка Ишимского государственного педагогического института
им. П. П. Ершова.
Obmetkina Polina – a student of the Ishim Ershov State Teachers Training Institute.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Филология
162
162
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
Ogorodnikova Lidia Alexandrovna – the Candidate of Science (Philology), an associate
professor of the Chair of Philology and Cultural Studies of the Ishim Ershov State Teachers Training
Institute.
Панин Виталий Витальевич – кандидат филологических наук, доцент кафедры
иностранных языков Ишимского государственного педагогического института им. П. П. Ершова.
Panin Vitaly Vitalyevich – the Candidate of Science (Philology), an associate professor of the
Chair of Foreign Languages of the Ishim Ershov State Teachers Training Institute.
Перегудова Маргарита Борисовна – магистрант Алтайского государственного
университета.
Peregudova Margarita Borisovna – a Master degree student of Altai State University
Пятков Сергей Сергеевич – магистрант Тюменского государственного университета.
Pyatkov Sergey Sergeyevich – a Master degree student of Tyumen State University
Савченкова Татьяна Павловна – кандидат филологических наук, доцент кафедры
филологии и культурологии Ишимского государственного педагогического института им.
П. П. Ершова.
Savtchenkova Tatyana Pavlovna – the Candidate of Science (Philology), the associate
professor of the Chair of Philology and Culture Studies of Ishim Ershov State Teachers Training
Institute.
Селицкая Зоя Яновна – кандидат филологических наук, заведующая кафедрой филологии
и культурологии Ишимского государственного педагогического института им. П. П. Ершова.
Selitskaya Zoya Yanovna – the Candidate of Science (Philology), an associate professor of
the Chair of Philology and Cultural Studies of the Ishim Ershov State Teachers Training Institute.
Сильченко Григорий Викторович – кандидат филологических наук, старший
преподаватель кафедры филологии и культурологии Ишимского государственного
педагогического института им. П. П. Ершова.
Syltchenko Grigory Victorovitch – the Candidate of Science (Philology), a senior instructor of
the Chair of Philology and Cultural Studies of the Ishim Ershov State Teachers Training Institute.
Столярова Надежда Николаевна – кандидат филологических наук, доцент кафедры
английского языка Алтайского государственного технического университета им. И. И. Ползунова.
Stolyarova Nadezhda Nickolayevna – the Candidate of Science (Philology), an associate
professor of the Chair of the English Languages of Altai Polzunov State Technical University
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Урюпин Игорь Сергеевич – доктор филологических наук, заведующий кафедрой русской
литературы ХХ века и зарубежной литературы Елецкого государственного университета им.
И. А. Бунина.
Uryupin Igor Sergeyevitch – the Doctor of Science (Philology), the head of the Chair of the
Russian Literature of the XXth century and Foreign Literature of Yelets Bunin State University.
Халина Наталия Васильевна – доктор филологических наук, профессор кафедры общего
и исторического языкознания Алтайского государственного университета.
Halina Natalya Vasilyevna – the Doctor of Science (Philology), a professor of the Chair of
General and Historical Linguistics of Altai State University
Худенко Елена Анатольевна – доктор филологических наук, заведующая кафедрой
литературы Алтайской государственной педагогической академии.
Hudenko Yelena Anatolyevna – the Doctor of Science (Philology), the head of the Chair of
Literature of Altai State Teachers Training Academy.
Чижов Николай Сергеевич – аспирант кафедры русской литературы Тюменского
государственного университета.
Chizhov Nickolay Sergeyevich – a post-graduate student of the Chair of the Russian Literature
of Tyumen State University.
Юдинцева Елена Лыдаковна – аспирант кафедры филологии и культурологии Ишимского
государственного педагогического института им. П. П. Ершова.
Yudintseva Yelena Lydakovna – a post-graduate student of the Chair of Philology and Cultural
Studies of the Ishim Ershov State Teachers Training Institute.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
Вестник Ишимского
государственного педагогического
института им. П.П. Ершова
журнал
№ 1 (13) 2014
Серия «Филология»
Вестник ИГПИ им. П.П. Ершова № 1 (13) 2014
Научное издание
163
Главный редактор: Сергей Павлович Шилов,
Зам. главного редактора: Людмила Васильевна Ведерникова,
Ответственный редактор: Александр Иванович Куляпин
Технический редактор, корректор Е.П. Горохова
Компьютерная верстка Е.П. Горохова
Печать Т.Г. Вереникина
Заказ № 6 Подписано в печать 21.01.2014
Объем 18,71625 усл. печ. л.
Бумага офсетная Формат 60х84/8
Тираж 100 экз.
Гарнитура «Arial» Ризография
Филология
Издательство Ишимского государственного педагогического института
им. П.П. Ершова
627750, Тюменская обл., г. Ишим, ул. Ленина, 1.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа