close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

157.Вестник Томского государственного университета. Филология №2 2008

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
ВЕСТНИК
ТОМСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО
УНИВЕРСИТЕТА
ФИЛОЛОГИЯ
Научный журнал
2008
№ 2(3)
Свидетельство о регистрации
ПИ № ФС77-30316 от 19 ноября 2007 г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НАУЧНО-РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ
ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Майер Г.В., д-р физ.-мат. наук, проф. (председатель); Дунаевский Г.Е., д-р
техн. наук, проф. (зам. председателя); Ревушкин А.С., д-р биол. наук, проф.
(зам. председателя); Катунин Д.А., канд. филол. наук, доц. (отв. секр.); Аванесов С.С., д-р филос. наук, проф.; Берцун В.Н., канд. физ.-мат. наук, доц.;
Гага В.А., д-р экон. наук, проф.; Галажинский Э.В., д-р психол. наук, проф.;
Глазунов А.А., д-р техн. наук, проф.; Голиков В.И., канд. ист. наук, доц.;
Горцев А.М., д-р техн. наук, проф.; Гураль С.К., канд. филол. наук, проф.;
Демешкина Т.А., д-р филол. наук, проф.; Демин В.В., канд. физ.-мат. наук,
доц.; Ершов Ю.М., канд. филол. наук, доц.; Зиновьев В.П., д-р ист. наук,
проф.; Канов В.И., д-р экон. наук, проф.; Кривова Н.А., д-р биол. наук,
проф.; Кузнецов В.М., канд. физ.-мат. наук, доц.; Кулижский С.П., д-р биол.
наук, проф.; Парначев В.П., д-р геол.-минерал. наук, проф.; Петров Ю.В., д-р
филос. наук, проф.; Портнова Т.С., канд. физ.-мат. наук, доц., директор Издательства научно-технической литературы; Потекаев А.И., д-р физ.-мат. наук,
проф.; Прозументов Л.М., д-р юрид. наук, проф.; Прозументова Г.Н., д-р пед.
наук, проф.; Савицкий В.К., зав. Редакционно-издательским отделом; Сахарова З.Е., канд. экон. наук, доц.; Слижов Ю.Г., канд. хим. наук, доц.; Сумарокова В.С., директор Издательства ТГУ; Сущенко С.П., д-р техн. наук, проф.; Тарасенко Ф.П., д-р техн. наук, проф.; Татьянин Г.М., канд. геол.-минерал. наук,
доц.; Унгер Ф.Г., д-р хим. наук, проф.; Уткин В.А., д-р юрид. наук, проф.;
Шилько В.Г., д-р пед. наук, проф.; Шрагер Э.Р., д-р техн. наук, проф.
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ ЖУРНАЛА
«ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА.
ФИЛОЛОГИЯ»
Демешкина Т.А., д-р филол. наук, проф., зав. каф. русского языка, декан филологического факультета (председатель); Айзикова И.А., д-р филол. наук,
проф. каф. русской и зарубежной литературы (зам. председателя); Ершов Ю.М., канд. филол. наук, доц., зав. каф. телерадиожурналистики, декан
факультета журналистики (зам. председателя); Катунин Д.А., канд. филол.
наук, доц. каф. общего, славяно-русского языкознания и классической филологии (отв. секр.); Иванцова Е.В., д-р филол. наук, проф. каф. русского языка; Казаркин А.П., д-р филол. наук, проф., зав. каф. общего литературоведения; Кафанова О.Б., д-р филол. наук, проф., зав. каф. романо-германской филологии; Кручевская Г.В., канд. филол. наук, доц., зав. каф. теории и практики журналистики; Резанова З.И., д-р филол. наук, проф., зав. каф. общего,
славяно-русского языкознания и классической филологии; Суханов В.А., д-р
филол. наук, проф., зав. каф. истории русской литературы ХХ века; Янушкевич А.С., д-р филол. наук, проф., зав. каф. русской и зарубежной литературы.
© Томский государственный университет, 2008
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
ЛИНГВИСТИКА
Антипов А.Г. Морфонологическая структура производного слова
и её мотивационные функции................................................................................. 5
Блинова О.И. «Словарь фитонимов Среднего Приобья» как источник
диалектной мотивологии...................................................................................... 14
Болотнова Н.С. О связи теории регулятивности текста с прагматикой .................... 24
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Дашевская О.А. Поиски универсальной личности и жанровая динамика
в драматургии М. Булгакова 1930-х гг. ............................................................... 31
Киселев В.С. Телеология «Сочинений князя В.Ф. Одоевского» (1844):
принципы составления, композиция, жанровое целое ......................................... 45
Янушкевич А.С. Три эпохи литературной циклизации:
Боккаччо – Гофман – Гоголь. Статья первая...................................................... 63
ЖУРНАЛИСТИКА
Кожамкулова Ш.Б. Фрейминговые эффекты в новостях и их воздействие
на казахстанского телезрителя ............................................................................. 82
Кручевская Г.В. Мир персон в зеркале «журнала биографий» ................................. 86
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
Всероссийская студенческая олимпиада по языкознанию: опыт проведения
в Томском государственном университете (2001–2007 гг.) ................................. 93
РЕЦЕНЗИИ, КРИТИКА, БИБЛИОГРАФИЯ
История языкознания (Донаучный период): Очерки и извлечения: Хрестоматия /
Сост. З.И. Резанова [Рец. Н.Б. Лебедевой] ........................................................... 97
Полный словарь диалектной языковой личности / Авт.-сост. О.И. Гордеева,
Л.Г. Гынгазова, Е.В. Иванцова и др.; Под ред. Е.В. Иванцовой. Т. 1: А–З;
Полный словарь диалектной языковой личности / Авт.-сост. Т.Б. Банкова,
О.И. Блинова, К.В. Гарганеева и др.; Под ред. Е.В. Иванцовой. Т. 2: И–О.
[Рец. Л.Г. Самотик]............................................................................................. 102
Паван С. Бродский по-итальянски............................................................................. 109
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ.................................................................................... 127
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ ..................................... 128
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
CONTENTS
LINGUISTICS
Antipov A.G. Morphonological Structure of the Derived Word
and Its Motivation Functions .....................................................................................5
Blinova O.I. «The Mid-Ob Phytonyms Dictionary» as a Source
of Dialectal Motivology...........................................................................................14
Bolotnova N.S. Connection of Regulative Theory of a Text with Pragmatics ...................24
LITERATURE STUDIES
Dashevskaya O.A. Search of a Universal Personality and Genre Dynamics
in M.Bulgakov’s Plays of 1930s ..............................................................................31
Kiselev V.S. Teleology of «Creative works by duke V.F. Odoevskiy» (1844):
principles of combination, composition, genre..........................................................45
Yanushkevich A.S. Three Epochs of Literary Cyclisation:
Boccaccio – Hoffmann – Gogol. Article one ............................................................63
JOURNALISM
Kozhamkulova Sh. Framing effects in television news and their influence
over Kazakhstani audience ......................................................................................82
Kroochevskaya G.G. World of Persons in Mirror of «Magazine of Biographies»............86
SCIENTIFIC LIFE
The All-Russian Student Contest in Linguistics: Tomsk State University Experience
(2001–2007) ...........................................................................................................93
REVIEWS, CRITICS, BIBLIOGRAPHY
The History of Linguistics (Pre-scientific Period): Articles and Extracts: Reader-book
/ Comp. by Z.I. Rezanova [Rev. by N.B.Lebedeva] ..................................................97
A Complete Dictionary of a Dialect Language Speaker / Authors and compilers
O.I. Gordeyeva, L.G. Gyngazova, Y.V. Ivantsova and others; Edited by Y.V. Ivantsova.
Vol. 1: A–З; A Complete Dictionary of a Dialect Language Speaker / Authors
and compilers T.B. Bankova, O.I. Blinova, K.V. Garganeyeva and others;
Edited by Y.V. Ivantsova. Vol. 2: И–О. [Rev. by L.G. Samotic].............................102
Pavan S. Italian Brodsky...............................................................................................109
INFORMATION ABOUT THE AUTHORS .............................................................127
ABSTRACTS .............................................................................................................128
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
ЛИНГВИСТИКА
УДК 81'373.611
А.Г. Антипов
МОРФОНОЛОГИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ПРОИЗВОДНОГО СЛОВА
И ЕЁ МОТИВАЦИОННЫЕ ФУНКЦИИ
Рассматривается одна из актуальных проблем теории синхронного словообразования –
проблема функциональной нагруженности явлений деривационной морфонологии. На
материале экспериментального исследования метаязыковой фантазии коммуникантов
по восприятию и осознанию морфонологически мотивированных знаков русского языка
обсуждается роль морфонологии в представлении семиотических процессов.
В истории языкознания освещение проблемы языковых функций деривационной морфонологии связано с развитием представлений о морфонологических явлениях как процессах, обусловленных актами создания слова и настроенных на моделирование его структуры в аспекте межкатегориальных
связей поверхностных и глубинных уровней семиозиса.
Понимание морфонологии как особого динамического уровня семиозиса
основывается на признании ведущей роли мотивационных тенденций в процессах порождения и функционирования языковых знаков. Именно концепция системной мотивированности языкового знака приводит к критике тезиса о существовании уровней, семиотически нейтральных, безотносительных
к феноменам категоризации, не располагающих «рефлексами» в ассоциативном пространстве языка.
В деривационной морфонологии семиотический характер взаимодействия морфонологической структуры слова с морфемной и словообразовательной предопределяет своеобразную биполярность морфонологии как относительно независимого от семантики уровня отождествления структуры слова
и в то же время одного из уровней моделирования его внутренней формы в
особых семиотических актах номинативной деривации [1].
С одной стороны, формируя структуру морфемных последовательностей,
морфонология влияет на формальную организацию морфемы и слова. В этом
случае последствия «волнового синтеза» выступают в качестве динамического фактора отождествления деривационных структур языка. С другой
стороны, морфонологическая вариативность внутренних компонентов слова
нередко сигнализирует о семантической дифференциации (и даже системной
поляризации) его формальных структур, что обосновывает функции морфонологии как парадигматического фактора членимости / мотивированности
дериватов, детерминирующего функционирование средств стратификации
языковых значений.
Впервые данная «область существования явлений знакового, двустороннего характера» [2. С. 17] была последовательно охарактеризована И.А. Бодуэном де Куртенэ в его «Опыте теории фонетических альтернаций» [3].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
6
А.Г. Антипов
Обоснованные И.А. Бодуэном де Куртенэ перспективы функционального
освещения морфонологии как системного феномена языка и сознания не
могли не предвосхитить рождение современных семиотических теорий «означающего морфемы», как не могло не привести к этому и учение о внутренней форме слова А.А. Потебни.
В общем теоретическом смысле вопрос о функциях морфонологической
структуры слова поставлен И.А. Бодуэном де Куртенэ в широкий семиотический контекст изучения феноменов языкового сознания и речевого мышления. Именно признание особой ассоциативной («психической») реальности этого уровня языка, связанного с определенными «психическими различиями», «с представлениями определенных психических нюансов (оттенков)», с «психическим влиянием», «при котором с фонетическим различием
бывает связано (ассоциируется) какое-нибудь психическое различие форм и
слов, т.е. какое-нибудь морфологическое и семасиологическое различие»
[3. С. 281, 301], позволяет сегодня обосновывать на материале морфонологической сферы знака погруженность иерархии её основных единиц в пространство семиозиса. В частности, установленные в трудах И.А. Бодуэна де
Куртенэ и его учеников тенденции овнешнения звуковых представлений –
процессы морфологизации и семасиологизации – помогают понять, что
морфонология выполняет функции одной из знаковых моделей репрезентации ментальных феноменов.
В лингвистике ХХ в. рассмотрение семиотических функций морфонологии связано с изучением политипологической природы языкового знака. Осмыслением этой проблемы языкознания предопределена ставшая традиционной для отечественной семиотики критика догмы Ф. де Соссюра о произвольности языкового знака, его конвенциальной, условно-символической
мотивированности. Как это было показано Р.О. Якобсоном, в естественном
языке знаковые структуры не столько символичны, сколько иконичны, поскольку основной корпус языковых символов формируется на основе взаимной обусловленности формы и содержания – диаграммной иконичности мотивированных знаков. На обобщение тенденций иконичности направлены в
русистике второй половины ХХ в. исследования ведущих типов мотивированности слова (О.И. Блинова, Е.Л. Гинзбург, Н.Д. Голев, О.П. Ермакова,
А.П. Журавлев, Е.А. Земская, Л.Г. Зубкова, Е.С. Кубрякова, В.В. Лопатин,
Г.П. Мельников, М.В. Панов, А.Н. Тихонов, И.С. Улуханов, А.А. Уфимцева,
М.Н. Янценецкая и др.).
На формирование семиотической теории морфонологии особое влияние
оказывали и оказывают работы Е.С. Кубряковой, её учеников и последователей, в которых был уточнён прежде всего индексальный знаковый статус
морфонологического уровня языка, доказан динамический характер реализации морфонологических правил, проведено описание различных моделей
корреляции между значением и формой морфонологических единиц, а также
разработан анализ основных единиц морфонологической структуры слова в
различных аспектах межуровневых связей морфонологии. Так, в аспекте семантического описания деривационных процессов формальная структура
производного слова получила свою характеристику в трудах учёных Томской диалектологической школы. С работами М.Н. Янценецкой и её учени-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Морфонологическая структура производного слова и её мотивационные функции
7
ков связано развитие в современной русистике учений В. фон Гумбольдта и
А.А. Потебни о взаимной детерминации способов функционирования внутренней и внешней формы языкового знака, а полученные в рамках этого направления функционального словообразования результаты исследований
степени симметризации формы и содержания производных знаков позволяют строить дальнейшее обоснование семиотических функций морфонологических единиц в актах номинативной деривации (см. об этом подробнее: [4]).
С предложенными М.Н. Янценецкой принципами функционального описания процессов деривации соотнесено и развиваемое нами понимание иконичности структуры синхронически мотивированных (производных) знаков,
единицы морфонологической формы которых используются носителями
языка в актах номинативной деривации и речевого общения.
Исследование иконичности как процесса формальной репрезентации
взаимообусловленности формы и содержания словообразовательно мотивированного знака позволяет уточнить функции основных уровней порождения производного слова, соотнести их в систему средств создания иконических образований особого типа (когнитивно-семиотический аспект), а также
представить функциональное описание средств иконичности в коммуникативно-семиотическом аспекте действующих словообразовательных правил
языка определенной сферы речевого общения.
Так, на материале русского диалектного словообразования проблема
иконичности производного слова разрабатывается нами в ходе описания
морфонологии как средства формирования системных деривационных отношений лексики [5; 6]. При этом основные уровни формальной структуры
производного слова – морфонологический и деривационный – предстают как
взаимосвязанные сферы языковой категоризации, поскольку в актах речевого мышления человек, моделируя языковое пространство коммуникации,
обращается к морфолексемным репрезентациям своего сознания (иконическим единицам памяти).
В современной славянской морфонологии семиотическая теория морфонологических альтернаций в аспекте их ментальных функций («когда
фонетическое расщепление ассоциируется с психическим расщеплением»
[3. С. 325]), получает своё развитие в плане обоснования принципов «двусторонней» морфонологии [7. С. 36–37], основу которой составляет положение о симметрии морфонологических моделей: «Частичному изменению фонологического состава сравниваемых форм соответствует такое же частичное несходство их общей функциональной нагрузки» [2. С. 17]. С данной
линией функционального описания морфонологических процессов связано
их определение в качестве индексальных средств языкового знака, «внутренний смысл» которых заключается в возможности «сигнализировать о некотором тонком, иногда трудно уловимом, но от этого не менее реальном
сдвиге в значении у одной формы сравнительно с другой» [2. С. 21]. Оценка
симметрии связей морфонологии и семантики в структуре языкового знака
не может не быть связана и с доказательством существования семиотической
детерминанты морфонологических явлений через противоположение функций структурной и категориальной индексации [8] и выделение плана означаемого у морфонологических альтернаций [9. С. 39].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
А.Г. Антипов
Действительно, в аспекте функционально обусловленного единства
внешней формы языкового знака с внутренней, с которой план выражения в
целом, включая морфонологический его уровень, находится в отношениях
симметризации и компенсаторной взаимозависимости [10], морфонологическая структура слова не является некоей «отсутствующей структурой» в
пространстве ассоциативных феноменов категоризации. Напротив, в языках
с развитым грамматическим строем морфонологические структуры вычленяются вполне автономно, проявляя своё динамическое функционирование
через взаимодействие как с основными уровнями синкретичной морфологической структуры слова, так и с его семантикой.
Функциональная нагруженность морфонологических явлений в актах
номинативной деривации свидетельствует о том, что «звуковая форма дериватов представляет на индексальной основе действия морфонологических
правил реализацию принципа иконичности словообразовательной формы»
[6. С. 8]. Через различия в звуковой форме дериватов раскрывается общий
«иерархический контекст формирующей способности символа» [6. С. 12], а
репрезентация в его форме основных уровней, участвующих в процессах
семиозиса, отражает «накопление словообразовательной формой мотивационного содержания о системе и правилах категоризации единиц» [6. С. 23].
При этом основные тенденции категоризации языковой формы производного
знака проистекают из взаимной обусловленности внутренних и внешних
факторов словообразовательной мотивированности: «Концептуальная глубина дериватов (идиоматичность), постигаемая семиотической стратегией
расширения словообразовательной системы (полимотивацией), категоризуется фонологическим измерением этапов динамики символа (алломорфным
варьированием)» [6. С. 8]. Следовательно, в деривационной морфонологии
вариативность структуры слова связана с реализацией мотивационных отношений, образующих особую область внутренней формы дериватов,
влияющих на оформление ведущих типов языковых значений по линии симметрии морфонологических моделей.
Морфонологическая мотивированность производного слова обнаруживается в самом характере распределения морфонологических альтернаций в
составе производящей базы (основы) и словообразовательного форманта.
При этом «контактная зона» деривационной структуры слова оказывается
областью сосуществования тенденций воспроизводимости и производимости: в процессе системного функционирования дериватов действие фузии,
обусловливающей морфонологическую вариативность производящей базы и
форманта, взаимодействует с агглютинативной тенденцией, снижающей регулярность фузии как в области реализации морфонологических позиций, так
и в сферах лексико-грамматической и лексико-семантической дистрибуции.
Активность синтетических и аналитических процессов поддерживается и
полимотивационной тенденцией, обусловливающей взаимодействие и интерференцию словообразовательной структуры слова с морфемной по причине актуализации наряду с непосредственными опосредствованных словообразовательных мотиваций. В результате этого «как единый словообразовательный формант начинает восприниматься вся часть основы мотивированного слова, отличная от корня, а мотивирующая основа слова становится
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Морфонологическая структура производного слова и её мотивационные функции
9
равной корню (мод-ничать, упрям-ствовать)» [11. С. 43]. Ср. диалект.: коневник, кон-овальник; куст-арник, куст-аражник; мед-овник, мед-овичник,
мед-овульник, мед-онишник, мед-уночник, мед-уничник и др. С этой бинарной
мотивационной структурой нередко связана дифференциация семантики
производных лексем за счёт единиц их морфонологической структуры (ср.:
горшéч-(н)ик ‘тот, кто изготавливает горшки / горшечных дел мастер’,
горшк-óв/ник, горш-óв/ник ‘тряпка, которой подхватывают горшки’). В подобных случаях на выражение мотивационных отношений направлено
функционирование морфемных блоков отсылочной и формирующей частей
дериватов, наиболее близких к компонентам внутренней формы слова, благодаря чему морфонологические трансформации сигнализируют о сдвигах в
значении слова, а сами трансформы способны изменять функциональный
статус вплоть до обретения ими плана означаемого. В тенденции, если основная алломорфия отвечает за тождество категоризуемых мотивационно
связанными лексемами признаков (функции структурной индексации, предсказывающей направление производности), вариативность форманта, конкретизируя мотивирующую семантику, приводит к перекатегоризации
(функции семантической индексации, дифференцирующей семантические
сдвиги по моделям деривационной полисемии и синонимии, ср.: коров-ник
‘1) тот, кто скупает и продаёт коров, 2) подосиновик’, коров-ят/ник ‘1) тот,
кто продаёт коров, 2) шкура коровы’). Отсюда компенсаторная взаимозависимость морфонологической асимметрии производного слова, заключающаяся во взаимодействии фузионных закономерностей в строении отсылочной части дериватов и агглютинативных – в функционировании словообразовательных формантов.
В ходе описания данных тенденций функционирования морфонологических процессов в аспекте их актуальности для языкового сознания носителей
русского языка нами было проведено экспериментальное исследование единиц морфонологической структуры производного слова [5; 6].
Из основных результатов, полученных в серии экспериментов по восприятию и осознанию морфонологической структуры производных лексем,
следует, что словообразовательная форма слова соответствует в сознании
индивида иконически порождаемой знаковой структуре, что позволяет наблюдать в актах речевого мышления различные типы мотивированности.
При этом степень ментальной активности единиц словообразовательной
формы прямо пропорциональна их семиотическим функциям в общей иерархической структуре дериватов: каждый из уровней структуры производного слова прототипичен для языкового сознания, избирающего необходимые средства овнешнения репрезентаций.
Морфонологический уровень формальной структуры производного слова, наряду с фонетическим, морфемным и словообразовательным, отсылая
через ассоциативные связи компонентов словообразовательной формы к
концептуальным сущностям, активен при выявлении модели порождаемого
слова, которая становится прототипичной в процессе вербализации актов
номинативной деятельности. Поэтому выбор иконической структуры знака,
в котором участвует морфонология, предсказывающая через диаграммные
отношения направления основных типов мотивированности производного
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
А.Г. Антипов
слова (словообразовательной и лексической), позволяет моделировать процессы языковой категоризации. Именно в этом ракурсе раскрывается потенциал
деривационного функционирования морфонологии как системного явления
языка, от которого зависит степень мотивированности производных знаков.
Ассоциативно-стратегический характер единиц морфонологии производного слова отражается прежде всего через осознание индивидом контактной зоны в структуре дериватов – сферы множественности формальной
структуры основы производящего слова и/или словообразовательного форманта. Восприятие морфонологической структуры связано в этом случае с
закреплением релевантного содержания за тем или иным вариантом создаваемой мотивационной полисемии деривата. Идентификационной опорой
поэтому выступают, как правило, морфонологические маркеры фузии и деривационных процессов (чередование и/или субморф), определяющие ассоциативное значение вариантов морфонологической структуры. Функционирование таких ассоциативно нагруженных морфонологических компонентов
словообразовательной формы способствует системной дифференциации вариантов морфемной членимости слова, связанных с категоризацией различий в сфере мотивирующей и формантной семантик производных лексем.
Отвечая за манифестацию деривационно активных компонентов внутренней формы слова, морфонологии отсылочной и формантной частей дериватов обусловлены особенностями функциональной стратификации семантики производного слова. Морфонологическое моделирование внутренней
формы слова оказывается настроенным на сохранение дифференциальных
признаков репрезентации звуковой формы источника деривации и усиление
мотивационных функций форманта. Соотношение их «ментальных полей» в
иконической структуре производного знака направлено на организацию семантики морфонологически мотивированных лексем.
В частности, отмеченная в экспериментах актуализация мотивационного
содержания формантной части производного слова в аспекте её морфонологического строения свидетельствует о том, что ментальное функционирование форманта представляет собой стратегию выбора ассоциативных опор, в
соответствии с которой ориентация на форму грамматической категоризации
(морфемную последовательность) имеет номинативное значение. В случае
морфонологической вариантности форманта детерминированность идентификации слова-стимула осознанием функциональной семантики форманта, а
через нее – и мотивирующей семантики, приводит к усилению ассоциативных функций его формальной структуры в направлении восприятия её постоянных и переменных компонентов, указывающих на наследуемые и приобретаемые свойства мотивированного знака. В результате постоянная фонемная последовательность, манифестирующая словообразовательный прототип форманта, его основной вариант, служит ассоциативной опорой грамматической категоризации, а переменная часть, маркер алломорфных отношений, определяет перспективы снижения категоризуемых семантических
репрезентаций, приводя функционирование морфемных комплексов к вариативности внутренних форм слов-стимулов.
При анализе экспериментального материала было установлено, что восприятие / осознание компонентов суперморфемной структуры форманта в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Морфонологическая структура производного слова и её мотивационные функции
11
снижении степени символичности производного знака отражает (1) развитие полимотивационных отношений, (2) выражение «скрытых» компонентов ассоциативной структуры значения, (3) выявление направлений семантической категоризации.
1. Включение в ассоциативное поле осознаваемого деривата репрезентаций формантной части предполагает выбор тех мотивационных решений,
которые регулируются дистрибуцией мотивационных форм слов-стимулов.
Параллельно с выявлением мотивирующей части ассоциативные опоры на
вариативный сегмент форманта позволяют сознанию предлагать версии прочтения внутренних форм дериватов, обосновывая то или иное мотивационное значение. Ср.: {свину́ш}1ка – 1) суп из свинухов, маленький свинушок;
{свин}2у́шка – 2) жена свина, маленькая свинья; {свин}1я́тник – 1) человек,
который ведет себя, как свинья; человек, который «подложил свинью»;
{свиня́т}2ник – 2) человек, который все время «свинячит», т.е. грязный, отталкивающий. Поскольку субморфные наращения аффиксов генетически
представляют собой словообразовательные аффиксы, ассоциативная значимость этих переменных компонентов структуры форманта ассоциативно
учитывается именно как генетический фактор мотивации, в соответствии с
которым мотивационное содержание форманта влияет на выделение концептуальных признаков мотивирующей лексемы как суперморфемной последовательности, обобщающей манифестацию непосредственных и опосредствованных мотивирующих суждений. Ср.: слон/я́т/ник – помещение для слонов,
человек с большим носом; человек, который ухаживает в зоопарке за слонятами; кон/ю́ш/н/ик – конюшня; помещение для конюхов; помещение для
содержания коней. О мотивационной актуальности субморфов при идентификации суперморфемной словообразовательной формы свидетельствуют и
примеры мотивационного синкретизма, когда в пределах одного метатекста
совмещаются непосредственные и опосредствованные мотивации. Ср.:
слон/я́т/ник – беззаботный человек, слоняется, как слон; кон/ю́ш/н/ик – конюшня, где конюх ухаживает за конями. Общий фон ассоциативной семантики субморфов оказывается, следовательно, необходимым компонентом
формирования значения слова-стимула, направленным в моделях «поляризации» морфонологических вариантов аффикса, придания им через ассоциации статуса функциональных единиц идентификации системных словообразовательных отношений. При этом источником осознаваемой словообразовательной асимметрии выступает восприятие влияющих на формируемую
семантику дериватов системных значений морфонологических наращений
аффикса, переосмысливаемых в актах семантизации исходя из различной
степени спаянности сегментной структуры форманта. Ср.: {слон}я́т}ник –
‘помещение для слонов / слонят’, ‘тот, кто ходит, как слон’; ‘тот, кто слоняется’; {слон}о́в}ник – ‘помещение для слонов’; ‘слоновья болезнь’.
2. Отмечаемое расширение семантики форманта объясняется характером
функционирования его морфонологической структуры, используемой в ассоциативных стратегиях экспликации «скрытых» смыслов. Более того, восприятие идиоматичности словообразовательной формы, выявляя системную
продуктивность направлений семантической категоризации формантных
структур дериватов, порождает актуализацию деривационно значимых се-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
А.Г. Антипов
мантических наращений, служащих ассоциативными опорами мотивированности избираемых средств овнешнения представлений – морфонологических
вариантов форманта. В процессе идентификации концептуальной структуры
производных знаков субморфы продуцируют экспликацию «скрытых» компонентов семантики дериватов, устанавливая их ономасиологический статус
и внося их в экстенсионал знака в качестве необходимой части концептуального содержания. Причем нередко морфонологическая выразительность
формантной части используется сознанием в целях эмотивной репрезентации. Ср.: свин-у́ш/ка – неряха, замарашка, толстуха; свин-ю́ш/ник – грязный
подъезд; свин-я́т/ник – беспорядок в квартире, бардак галактического масштаба; слон-я́т/ник – дискотека, т.к. там все скачут и топают. Отсюда
ассоциативный статус субморфных наращений форманта, развивающих семантику мотивационно связанных слов благодаря сужению концептуальных
признаков отсылочной части и расширению сферы функционирования формирующей по моделям мотивационной полисемии. Ср.: свин-я́т/ник – 1) загон для свиней или место, где очень грязно; 2) растение, растущее в грязи, в
неподходящих для этого условиях; 3) неряха (называют по сходству со
свиньями – быть грязным, валяться в грязи).
3. Идентификационный статус компонентов внутренней формы производных лексем позволяет сознанию реконструировать этапы семиозиса через
толкование средств выражения словообразовательной семантики. Ср.: свиня́тник – человек, который ухаживает за свиньями, наподобие «скотник»;
помещение для свиней, по аналогии с «курятник»; место, где была вечеринка, т.е. то место, что напоминает это слово в первом значении (место, где
содержат свиней); соотносится со словом «свинарник». С повышением вариативности в характере членимости слова вследствие актуализации полимотивационных отношений сегментная структура деривата отличается усилением аспектов словообразовательной семантики, приходящихся на долю
форманта. Его морфонологическая вариативность отличается бо́ льшим мотивационным потенциалом, направленностью на идентификацию функциональных значений, осознаваемых исходя из метаязыковых возможностей
поверхностного контекста членения словообразовательной формы. Мотивационные функции показателей деривационного акта характеризуются компенсацией семиотических свойств, представляя в направлениях семантической категоризации компонентов своей структуры изоморфизм уровней овнешнения ассоциативного содержания. Ср.: свину́х – гриб; самец свиньи; свинопас, пастух свиней; большой свин (о человеке); свину́шка – гриб; маленькая
свинка; хрюшка, грязная девушка; свину́шечник – помещение для свиней; «положение дел» в комнате, которое можно увидеть, если долго не убираться;
очень неаккуратный человек. Грамматические репрезентации, направляющие осознание флексии, последовательно уточняют прототипическое значение форманта по мере приближения к ассоциациям отсылочной части,
вскрывающим взаимозависимость лексических и словообразовательных репрезентаций. Ср.: сви́нка – розовая, полненькая девочка; свину́шка – девочкагрязнуля; свиня́тка – дочка свиньи. Поэтому особенно релевантной становится позиция фонологической репрезентации «пограничных сигналов» в
структуре словообразовательной формы – фонологического оформления су-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Морфонологическая структура производного слова и её мотивационные функции
13
перморфемной зоны сегментации формантной части. Ср.: свин-я́т/ник,
слон-я́т/ник ‘тот, кто свинячит / слоняется, как свинья / слон’. Именно в
соответствии с морфонологической членимостью данных полиморфемных
конструкций сознанием определяется мотивационное содержание производных лексем.
Таким образом, как индексальное средство, деривационная морфонология свидетельствует о развитии мотивационных функций звуковой формы в
иерархии динамических уровней структуры производного слова. В результате экспонентная структура словообразовательно мотивированного знака располагает дополнительными для отождествления внутренней формы поверхностными компонентами выражения мотивационного содержания. Морфонологические единицы сужают именно мотивационно-ассоциативное пространство лексемы, уточняя эталонный и операциональный статус единиц
формальной структуры производного слова. Кроме того, морфонологические
репрезентации используются сознанием для характеристики мотивационно
четких дериватем, связанных с продуктивными идентификационными формами мотивирующих, задающих предсказуемый характер внутренних форм
мотивированных лексем. Возможные «перегрузки» семиотического кода
направлены на редупликацию значений мотивационных фрагментов отсылочной части и вариативность значений формантных комплексов. Следовательно, морфонологическая репрезентация предстает и как стратегия отождествления деривационных историй, и как поверхностный маркер мотивационного кода дериватемы, и как иконическое направление её категоризации.
Литература
1. Кубрякова Е.С. Словообразование и другие сферы языковой системы в структуре номинативного акта // Словообразование в его отношениях к другим сферам языка. Игорю Степановичу Улуханову к 65-летию со дня рождения. Инсбрук, 2002.
2. Кубрякова Е.С., Панкрац Ю.Г. Морфонология в описании языков. М., 1983.
3. Бодуэн де Куртенэ И.А. Опыт теории фонетических альтернаций // Бодуэн де Куртенэ И.А.
Избранные труды по общему языкознанию. М., 1963. Т. 1.
4. Резанова З.И. Словообразование // Томская диалектологическая школа: Историографический очерк / Под. ред. О.И. Блиновой. Томск, 2006.
5. Антипов А.Г. Словообразование и фонология: Словообразовательная мотивированность
звуковой формы. Томск, 2001.
6. Антипов А.Г. Морфонологическая категоризация словообразовательной формы: Автореф. дис. … д-ра филол. наук. Кемерово, 2002.
7. Толстая С.М. Морфонология в структуре славянских языков. М., 1998.
8. Laskowski R. Semiotyczne funkcje alternacji morfonologicznych // Polonica. 1980. V.
9. Панов М.В. Позиционная морфология русского языка. М., 1999.
10. Зубкова Л.Г. Симметрия и асимметрия языковых знаков // Проблемы фонетики I. М.,
1993.
11. Улуханов И.С. Словообразовательная семантика в русском языке и принципы её описания. М., 1977.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
УДК 811.161.1
О.И. Блинова
«СЛОВАРЬ ФИТОНИМОВ СРЕДНЕГО ПРИОБЬЯ»
КАК ИСТОЧНИК ДИАЛЕКТНОЙ МОТИВОЛОГИИ*
Статья посвящена источниковедческому исследованию возможностей использования «Словаря фитонимов Среднего Приобья» для нужд диалектной мотивологии.
Рассматриваются информативные возможности словаря для решения задач описательного, функционального и лексикографического аспектов мотивологии.
Источниковедческий аспект той или иной научной дисциплины обеспечивает широту и глубину исследования, его комплексность и бóльшую степень достоверности. Особую актуальность он приобретает для изучения
«молодых», формирующихся дисциплин, к которым принадлежит диалектная мотивология, насчитывающая немногим более трех десятилетий своего
существования [1. С. 115–155].
Выбор «Словаря фитонимов Среднего Приобья» [2] предопределён его
уникально богатой фактической базой: первый и второй тома словаря (отрезок
А–Т) включают 3 340 наименований растений, проиллюстрированных огромным количеством контекстов (словарная картотека составляет 40 000 карточек), представляющих записи (преимущественно на магнитную ленту) разговорной речи сибирских старожилов региона Среднего Приобья, собранные в
полевых условиях во второй половине XX – начале XXI в. Это – во-первых.
Во-вторых, иллюстративные данные словаря не вошли ни в один из 38 томов и выпусков серии среднеобских лексикографических изданий [3. С. 7–8],
являя собой новый источниковый материал.
В-третьих, новым является и жанр словаря, представляющего собой полное описание обширной тематической группы – лексики сибирской флоры,
одной из древнейших в словарном составе русского языка, тесно связанной с
человеком, с разными сторонами его деятельности – бытовой, хозяйственной, промысловой, обрядовой и т.п., включая познавательную деятельность,
на что обращено внимание рецензента словаря Г.В. Калиткиной: «Мир флоры, – пишет она, – в традиционной культуре связан со всеми сторонами действительности. Он вплетён в хозяйственную и трудовую деятельность – земледелие и скотоводство (злаки, огородные и полевые культуры, сенокосы),
лесные и речные, озёрные промыслы (древесина, орехи и ягоды, водные растения) <…> Мир растений пересекается с народной магией и демонологией»
[4. С. 129–130].
Всё это создает предпосылки для закрепления итогов познавательной
деятельности крестьян в слове, слове мотивированном, заключающем в себе
номинационный признак, который отражает всё разнообразие характеристик
*
Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научноисследовательского проекта РГНФ «Лексикографическая параметризация сибирского говора.
Мотивационный словарь (Т. 1–3)», проект № 07-04-00051а».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Словарь фитонимов Среднего Приобья» как источник диалектной мотивологии
15
разнотравья, – лугового и лесного, болотного и озерного, цветочных растений – диких и домашних, деревьев и кустарников.
Анализ информативных возможностей словарей связан обычно с учётом
всего лексикографического пространства словарной статьи, со всеми её зонами. В «Словаре фитонимов Среднего Приобья» (далее – СФ) структура
словарной статьи включает четыре зоны: 1) заголовочную, которая «выполняет роль семантического идентификатора фитонимов» [2. С. 5], для чего
используются научные и латинские наименования растений, например: Акация жёлтая (караганник обыкновенный). Caragana alvorescens Lam.;
2) наименования фитонимов или фитонима, употребляющиеся в регионе
Среднего Приобья в речи селян, например: акация, волжаник, гороховник,
орешник, свистульки; 3) толкования фитонимов, которые в силу специфики лексикографируемого материала имеют развёрнутый, энциклопедический
характер, например: [Акация] кустарник семейства бобовых с серо-бурой
корой, супротивными перистыми листьями, жёлтыми цветками, собранными
в пучок [2. С. 19]; 4) иллюстративную, содержащую контексты употребления
фитонимов в речи диалектоносителей; количество контекстов исчисляется
от двух-трёх до нескольких десятков, в зависимости от имеющегося корпуса
записей, от числа дублетных наименований растений и т.д.
Особый исследовательский интерес для источниковедческого анализа
представляют данные второй и четвёртой зон: наименования фитонимов и
их реализация в речи посредством двух типов высказываний – текстов, воплощающих обыденное языковое сознание носителей среднеобского диалекта (мышление на языке), и метатекстов, отражающих обыденное метаязыковое сознание селян (мышление о языке) [5. С. 3–15; 6].
Под текстом понимается «объединённая смысловой связью последовательность знаковых единиц, основными свойствами которой являются связность и цельность» [7. С. 507]. Метатекст как разновидность текста – «это
материализованное в высказывании суждение говорящего о своём языке,
зафиксированное в графической, аудио- или видеозаписи» [6. С. 55]. Следует
иметь в виду, что метатексты в лексикографических источниках в разных
зонах словарной статьи фиксируют разные типы метаязыкового сознания:
теоретически систематизированного и обыденного [6. С. 46], т.е. метатексты,
отражающие интерпретацию лексических единиц говора лексикографом, и
метатексты, передающие интерпретацию слов диалектоносителем. Метатексты лексикографа содержатся во второй и третьей частях словарной статьи
СФ, а метатексты носителя диалекта, наряду с текстами, – в четвёртой, иллюстративной, части словарной статьи.
Метатексты лексикографа (МЛ) и метатексты диалектоносителя (МД)
отличаются не только сферой размещения в рамках словарной статьи, но и
средствами своего выражения: МЛ характеризуется всеми признаками научного стиля, МД – совокупностью признаков диалектной речи. Кроме того,
МД имеет значительный набор средств своего выражения, детально разработанных и перечисленных с опорой на конкретные высказывания носителей
диалекта в монографии А.Н Ростовой [6. C. 56–75], где обращено внимание
на жанрово-композиционные особенности МД (тематическая приуроченность, структурно-композиционные особенности), на отражение когнитив-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
О.И. Блинова
ной и коммуникативной стратегии говорящего (корректировка кода, ситуация пояснения, уточнения, самокоррекция) и многое другое. Это позволило
более обоснованно идентифицировать МД, отграничивая их от текстов, хотя,
на что обращает внимание ряд исследователей, граница между МД и диалектным текстом бывает зыбкой и недостаточно определённой, особенно в
тех случаях, когда в тексте/метатексте называется признак обозначаемой
реалии, например: Кудрявец растёт, он жёлтым цветёт, и листики кудрявые, где лопух[и] растут, там и кудрявец.
А вот свидетельство собирателя фитонимов и составителя словаря:
«Особенность выявления в говорах лексикографируемых единиц <…> определила характер собранных материалов. Значительная часть их является метатекстами, рассказами информантов о предметах растительного мира в ответ на вопросы собирателей «Что растёт в вашей местности?», «Как выглядит это растение?», «Как называются эти растения?» (при сборе гербария),
«Почему так называются?» [2. С. 7]. Последний вопрос ориентировал информантов на осмысление мотивировки фитонимов и отражение этого осмысления в метатекстах, нередко лишённых таких ярких примет, как вкрапления в контекст вводных слов и конструкций типа «по-нашему», «попростому», «по-культурному», «в простонародье», «теперь – раньше», «правильно», «по-врачебному» и под. [6. С. 59], обусловив бóльшую частотность
вкраплений «потому так и говорили», «потому так и назвали» и под. (Дедовником прозвали за то, что он имеет такие большие, темные, зелёные листки, которые кабы сморщены. Поэтому он схож на деда [2. Т. 1. С. 31]). Это
растёт край речки прыгун, или недотрога. До неё только дотронешься, и
цветочки как выпрыгивают и отскакивают, и всё. Плод раскрывается, закручивается, и семена раскидываются в разные стороны. Вот и «прыгун»
тебе, девка [2. Т. 1. С. 26].
Специфика сбора флористического материала поставила слово, наименование фитонимов в центр общения собирателя и носителя диалекта, приковав внимание селян к истокам слова – его мотивированности, к его вариантности, дублетности и различным функциональным характеристикам (старое –
новое, общеупотребительное – специальное и т.д.), что и сделало словарь
столь привлекательным источником для диалектной мотивологии с её основными научными понятиями – мотивированность, мотивационные отношения, внутренняя форма слова, с её аспектами – описательным, функциональным, лексикографическим и др. [8].
Итак, каковы информативные возможности СФ как источника диалектной мотивологии? Сразу следует оговориться, что в статье представлены
результаты анализа по трём аспектам: описательному, функциональному и
лексикографическому (подробнее см.: [8]), которые рассмотрены как разрозненно, так и в комплексе с учётом типа контекста: текст – метатекст.
1. СФ значительно пополнил корпус языковых единиц, составляющих
фактическую базу диалектной мотивологии прежде всего в тематической
группе флоры, одной из самых сложных для сбора. Общее количество слов и
словосочетаний двухтомника равно 3 340. В их числе слова полностью мотивированные, обладающие и лексической и структурной мотивированностью (БОР/ОВИК, ВОЛН/УШКА, ГОРиЦВЕТ, МЫШеРЕП/КА, ДОЖД/Е-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Словарь фитонимов Среднего Приобья» как источник диалектной мотивологии
17
1
ВИК ), полумотивированные, характеризующиеся одним из видов мотивированности (бегонИЯ, брюКВА, жевИКА, осИНА, донНИК), и немотивированные лексические единицы, вступающие в мотивационные отношения
(бор, волна, гореть, дождь, дым).
2. Мотивированность фитонимов в преобладающем большинстве случаев интерпретируется в текстах и метатекстах носителей диалекта: Есть ещё
такой гриб дождевик, маленький растёт такой, как словно на полу валяется… После дожжа он появляется [СФ. Т. 1. С. 76]. А есть грибы, как мячики, по назьмам растут, в серёдке как вата. Мячик и мячик, высохнет, как
пыль. Мы их мячик звали [СФ. Т. 1. С. 77].
3. Благодаря многочисленным текстам и метатекстам данные словаря позволяют не только вычленить внутреннюю форму слова (ВФС), под которой
понимается морфо-семантическая структура слова, выражающая его мотивированность, но и вид ВФС слова: является ли она живой или мёртвой,
образной или необразной, лексикализованной или нелексикализованной,
вариантной или невариантной.
Так, вышеприведённые МД свидетельствуют о том, что ВФС кудрявец,
прыгун, недотрога, а также львиный зев, бархотка, маслёнок, рыжик и многих других является живой, осознаваемой носителями диалекта, о чём информируют контексты типа: Есть тако растение, мы их недотрогами звали.
Когда они отцветут, там таки коробочки. Еслив их тронешь, то они как
бы взрываются, а оттудова семянки вылетают [СФ. Т. 1. С. 26].
Об образной ВФС свидетельствуют те метатексты, в которых номинационный признак названия выражен метафорически – посредством собственно
образного слова, языковой метафоры, сравнительного оборота, творительного подобия и т.п. Например, фитоним дождевик (вид гриба), характеризующийся не образной ВФ, поскольку его номинационный признак – растущий
после дождя – выражен непосредственно, не метафорически (Есть ещё такой гриб дождевик… После дожжа он появляется [СФ. Т. 1. С. 76]), в других, дублетных, номинациях – дымок (дымовик), пыхалка, мячик, дедушкин
табак – обладает образной ВФ: Из грибов я знаю пыхалку, На шарик похож.
<…> Наступишь на него, а он как пыхнет… [СФ. Т. 1. С. 77]. Дымовик, или
дедушкин табак его [называют], дождевик… А дымовик, когда перерастёт,
у него как дым [СФ. Т. 1. С. 76]. Развёрнутая метафора обнаруживает образную ВФ у фитонима лягушка (бегония). Лягушка – это на окнах растёт. И
правда похожа на лягушку. Цветы розовые такие. Красивый листик такой,
продолговатый. Как лягушечка сидит, как крылушки таки, носик вроде [СФ.
Т. 1. С. 30].
На страницах словаря много текстов с интерпретацией ВФ фитонимов
как образной: у аистника – цветы похожи на клюв аиста (второе его название – клювики), у плаксуна – капельки, как слёзы, перед дождём, у золотопенки – ярко-жёлтые, как золото, листья; широкий спектр ассоциаций у бегонии королевской – ангеловы крылышки, заячьи ушки, свиное ухо и т.д.
1
Прописными буквами выделены значимые, мотивированные сегменты слова, которые
отделены косой вертикальной чертой или строчной буквой; строчными буквами – незначимые,
немотивированные.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18
О.И. Блинова
Метатексты – источник информации о вариантной ВФС. Вариантной она
является у фитонимов: бархотка – за счёт варьирования мотивационного
значения (‘растение <с> бархатистыми <листьями>’ и ‘растение <с листьями
как> бархат’1, дурман – за счёт варьирования мотивационной формы и мотивационного значения (ДУРМАН ‘<растение, которое> дурманит’ и ДУРмАН
‘растение, <от которого> дуреют’: «Дурман, трава есть такая. Но она под
вид этой же белены. Её как наедятся – дуреют». «Если съесть коробочку
от дурмана, то дурманит голову» [СФ. Т. 1. С. 79].
Таким же информативным источником служат метатексты для определения лексикализованной ВФС. Наблюдается это в тех случаях, когда носитель
языка или диалекта выделяет значимый сегмент в слове, но не может его
объяснить. Например, наименование комнатного растения аукубы японской
(золотое дерево) с блестящими листьями и ярко-жёлтыми крапинками на них –
золотопенки – диалектоноситель не объясняет: «Говорят, это [растение]
золотопенка зовут, а почто, не знаю» [СФ. Т. 1. С. 24]. Ещё аналогичный
пример с лексикализованной ВФС лягушка ‘бегония’: Лягушка тоже есь,
ага, зима-лето зовут и лягушка её. Зима-лето и лягушка, тоже таким красеньким светёт. Водяниста она кака-то. Я не знаю, почто лягушка зовут
[СФ. Т. 1. С. 30].
Очевидно, лексикализованной является и ВФ слова серпуха, обозначающего растение с ребристым стеблем, подобно режущей стороне серпа: ассоциация такая возможна, но не подтверждена в метатекстах словарной статьи.
4. Словарь содержит данные для изучения функционального аспекта диалектной мотивологии, иллюстрируя роль мотивационно связанных слов и ВФС.
Ярко представлена на страницах словаря текстоформирующая функция:
Облепиха есть. У ей тоже ягода вокруг стебелька налеплена как-то <…>
Она частая, там такие ягодки вокруг стебелька налеплены, по четыре, по
три кучки. Налеплено много <…> Варенье варят, конечно, лекарство делают из облепихи. Из ягоды и из этих… из семечек. Из семечек облепиховых.
Там семечки есть, и вот их жмут, там масло облепиховое. Тоже для раны
хорошо, для желудков очень хорошо [СФ. Т. 1. С. 60];
метаязыковая: Есть ромашки, башмачок, это цветок в виде башмачка.
Башмачок в лесу, на лесных полянах встречается. Цветок круглый, очень
тёмно-красный, слегка фиолетовый. Он свисает, похож на башмачок [СФ.
Т. 1. С. 28]. Мухомор это гриб. А почему он так называется? От него мухи
так дохнут! Только завези домой да сахарку посыпь чуть-чуть. У-у! [СФ.
Т. 1. С. 54];
информативная: Зимолет. Он зимой и летом цветёт, у его цветочки маленькие [СФ. Т. 1. 30]. Чернотал есть, он как тальник, только корка чёрная
[СФ. Т. 1. С. 99]. Девятисил, у него прямой стебель, цветки жёлтые <…>
Называют так, наверно, потому, что девятью силами обладает или от девяти болезней помогает [СФ. Т. 1. С. 75].
эстетическая, связанная с созданием образности, выразительности текста: Айда на низ огорода. Тут у меня картошка растёт А промеж картош1
В угловые скобки заключены слова, семантизация которых не отражена в мотивационной форме слова.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Словарь фитонимов Среднего Приобья» как источник диалектной мотивологии
19
ки подсолнухов натыкала. Как зацветут, так по всему огороду будто солнышки прыгают [СФ. Т. 2. С. 90]. Берёза ведь нянька еловая. На прошлогодней гари уже есть малютки, а недавно вечером шла лесом, быстро
темнело, но берёзки, как фонарики, дорогу мне освещали. Кора-то в темноте так и светится. И не страшно совсем [СФ. Т. 1. С. 35];
эксплицитная, связанная с выражением фигур речи: приёма кольца (Кудрявец растёт, он жёлтым цветёт, и листики кудрявые, где лопух[и] растут, там и кудрявец [СФ. Т. 1. С. 76];
приёма оживления ВФС (Горицвет растёт, или стародубка. Он весной
цветёт с огоньками. Вон прям как горит, яркий такой [СФ. Т. 1. С. 17]. У
бархотки листья длинные, бархатистые. Такое-то вот скоро начнётся,
вдруг руку порежешь. Мы-то её сорвём, потрём в руке, она как бархат становится [СФ. Т. 2. С. 47]);
приёма олицетворения: Эта называется ночная красавица. Она белым
цветёт и только вечером, а на ночь она закрывается. Вот ночная красавица
и называется. Очень красивая [СФ. Т. 2. С. 60]; ещё примеры: алёнка и недотрога ‘бальзамин’, белоглазка, синеглазка – сорта картофеля, боярышник,
выскочка ‘зефирантес’, ворчун ‘донник’, доктор ‘алоэ’, дружная семейка,
казак и казачок ‘горечавка’, княжик, краснопузик, купчиха ‘бальзамин’,
мать-мачеха, невеста ‘ромашка’, ноготки ‘календула’, толстяк ‘белый
гриб’ и др.;
приёма зооморфизма: «Барашки желтоватыми сапожками [цветут], а
листики такие курчавенькие». «Цветки потому барашками называются,
что они кудрявенькие» [СФ. Т. 2. С. 77]; зооморфные фитонимы составляют
заметную часть наименований флоры: бычок ‘валуй’, волчанка ‘волчник’,
ежевика, журавлиха ‘клюква’, змеевик ‘горец’, козелец ‘козлобородник’,
козлятник ‘володушка’, коровник ‘жабрей’, крылатник ‘копеечник’, копытник ‘копытень’, коготки ‘календула’, кукушник ‘ирис’, куриная слепота ‘белена’, лисички ‘грибы’, лягушка ‘бегония’, лягушник ‘калужница’, собачка
‘гравилат’, свинуха ‘гречиха’ и др.;
приёма фитоморфизма: Лист заячьей капусты на капусту походит [СФ.
Т. 2. С. 71]. Овсюк есть. Так и называцца. Он как овёс. [СФ. Т. 2. С. 62]. А
вот ещё кустики «гороховник» называется. Вот он… возле линии много её
растёт, в садиках вот. Но это по местному [говору], а так вроде акация
или как, а по-местному – гороховник зовут. Вот потом горошки на ней вырастут [СФ. Т. 1. С. 19]; другие примеры: горошек ‘вязиль’, берёзка ‘вьюнок’, ёлка и мошок ‘аспарагус’, грушанка ‘зимолюбка’, картошка ‘ахименес’
и ‘георгин’, морковка ‘вёх’, морковник ‘купырь’, луковица ‘амариллис’, луковка ‘зефирантес’, стародубка ‘адонис’, крапивка ‘вероника длиннолистная’, травянка ‘гвоздика’, сирень ‘барвинок’ и под.
Кроме вышеназванных приёмов олицетворения, зооморфизма, фитоморфизма, в реализации которых использованы носителями диалектов наименования соответственно человека, животных, растений, в сфере фитонимов
отражены наименования натурфактов, воплотивших образы природы, – ветра, воды, снега, солнца, зари, звёзд и т.д.: ветреница, водяника, подснежник,
солнечник ‘девясил’, подсолнух, заряночка ‘крестовник’, звёздочка ‘звездчатка’, огонёк ‘купальница’, болотник ‘калужница’, наименования артефактов:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
20
О.И. Блинова
бубенчик и колокольчик ‘травянистое растение бубенчик’, кувшинка, башмачок, три дублета имеет жёлтая кувшинка – кубышка, лагунок, чугуночка и т.д.
В наименованиях растений, выраженных двусоставными номинациями,
сочетаются приёмы зооморфизма и фитоморфизма: кошачий горох ‘астрагал’, мышиный горох и мышья репка ‘то же’, заячья капуста и заячья трава
‘кислица’, мышья репка ‘клевер’; названия зоонимов и артефактов: кукушкины сапожки ‘башмачок пёстрый’, кукушкины серёжки и кукушкины лапти
‘ирис’, кукушкин рукомойничек ‘башмачок настоящий’, кукушкины башмачки ‘борец вьющийся’.
При выявлении функций мотивационно связанных пар и цепочек обращает на себя внимание явление полифункциональности: один и тот же текст
/ метатекст нередко одновременно характеризуется двумя и более функциями.
5. СФ обладает высокой степенью информативности для лексикографического аспекта диалектной мотивологии, прежде всего как источник составления толкового мотивационного словаря. Обилие текстов и метатекстов, содержащихся в СФ и отражающих сведения об осознании мотивировки слов носителями среднеобских говоров, – необходимое условие для составления мотивационных словарей.
Классическая структура мотивационных словарей толкового типа включает зону заглавного слова с толкованием его значения, зону мотивирующих
его единиц (лексические и структурные мотиваторы) и зону иллюстративную [8. С. 276–288; 9. Т. 1. С. 6–15; 11].
Для всех зон словарной статьи мотивационного словаря фитонимов (и не
только) в анализируемом источнике содержится богатый материал: для толкования заглавного слова с включением мотивирующих лексем, для представления лексических мотиваторов (ЛМ), отражающих мотивировочный
признак заглавного слова, и структурных мотиваторов (СМ), выражающих
классификационный признак заглавного слова, для иллюстративной зоны, с
предъявлением текстов и метатекстов, отражающих актуализацию отношений лексической и структурной мотивации. Далее предлагаются образцы
словарных статей для мотивационного словаря фитонимов среднеобской
группировки и словаря Вершининского говора (говора с. Вершинино Томского района Томской области), иллюстративную часть которого завершает
локальная помета Том. Верш., Том. Яр., Том. Бат.
БАГУЛЬНИК, м. Кустарник, источающий одуряющий запах.
СМ: блошник, клоповник ‘то же’.
– Багульник еще от клопов, и полыни боятся клопы. «Клоповник» её звали, блошник ещё звали (Том. Верш.). Багульник ещё блошник… «Багульник
приятно называть. А «блошник» вроде как от блох. Вместо нафталина клали (Том. Яр.) [СФ. Т. 1. С. 25].
БЕЛОГОЛОВНИК, м. Травянистое растение лабазник, с белыми метельчатыми соцветиями.
ЛМ: белый ‘цвета молока’, голова (головка) ‘соцветие’, белоголовка.
СМ: лабазник, медовульник, пари́нник ‘то же’.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Словарь фитонимов Среднего Приобья» как источник диалектной мотивологии
21
– Белоголовник запашистый, бела голова, чай с его, в чаю нравится
(Шег. Карг.1). Ну, это белоголовник – белая голова (Том. Н. Ишт.). Белоголовник есть. Белым цветёт (Том. Н.-Рожд.). Есть ещё белым цветёт. Высокий такой, белоголовник. Это вот у нас лес, и там было всё, и там болото это. И там это белоголовника полно, прям белым, белым всё (Мар.
Мар.). Белоголовник есть, высокий, белыми головками цветёт. Его ещё
Иван-чай называют, чай с его пьют (Яйск. Кайла). Белоголовник, всё медовульником кличут (Крив. Перш.). Белоголовник звали у нас паринник. Его у
нас раньше сушили, перетирали цветочки и детям присыпали от опрелости
(Том. Ит.) [СФ. Т. 2. С. 18–20].
БЫЧКИ, мн., ед. БЫЧОК, м. Грибы валуи.
СМ: валу́нки, лисички, рыжики – названия грибов.
Рыжики, грузди, бычки, растут всяки, а берут эти. Лисички, опята хороши, жарить – вкусно <…> Бычки, валунки – вот таки у них шляпочки
(Том. Верш.) Бычки хороши таки, розовы, ешшо зовут валунки (Том.
Верш.). [СФ. Т. 1. С. 46].
ЛИСИЧКИ, обычно мн., ед. ЛИСИЧКА, ж. Съедобный гриб с яичножёлтой, цвета лисы кожицей.
ЛМ: лиса и – лисичка.
СМ: бычки, белянки, волнушки, желтушки, подберёзовики, подосиновики, рыжики, синявки – названия грибов.
– Растут у нас в лесах разные грибы. Ну, для примеру, лисички. Знаете,
наверно. Рыженькие такие, как лиса. Хороший гриб! (Яшк. Полом.). Лисички
по цвету рыженькие, как лисички (Яйск. Кайла). Лисички жёлтые, побольше
станут, распушатся. Походят на лисичку (Том. Верш.). Опята, лисички.
Лисички рыжие, как лиса. И все стройные: ножка тонюсенькая, шляпка
широкая (Яшк. У.-С.). Есть синявки. Бывают мухоморы, поганы оне. Лисички у нас жёлты (Том. Н. Ишт.). Раньше часто по грибы ходили. Опята собирали, белянки, грузди, подволнушки были <…> Лисички собирали, рыжики
были (Яйск. Кайла). В этом году много грибов уродилося: и белый гриб, и
лисички, и подберёзовики, и подосиновики, и бычки. Да хоть чё, всяки грибы
(Том. Пор.) [СФ. Т. 2. С. 28–29].
МЕДУНКА, ж. Травянистое растение медуница.
ЛМ: мёд и – медуница, медоносный.
СМ: пучка ‘травянистое растение дудник’.
– Медунки мы пропустили ещё. Это весенние цветы. Пчёлы с их мёд берут. Кода вырвешь этот цветочек – сладкий, сладкий. Медунки поэтому.
Ели корешок, но корешок не сладкий. А ели цветок. И поэтому называли
«медунки» (Том. Н.-Рожд.). Медунка растёт. Она как хамелеон разными
цветами бывает: и розовым, и фиолетовым, и синим. «Медункой» зовут,
потому что медоносная (Яйск. Арыш.). Медунка, как снег сходит, так она и
светёт с подснежником <…> В детстве их сосали, сладки они, потому и
1
Список условных сокращений названий районов и сёл приведён в [2. С. 9–14].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
22
О.И. Блинова
медунка. «Медуница» ещё зовут (Яшк. Мох.). Медунки есть. Синеньки. Они
сладенькие такие, мёдом пахнут (Том. Н.-Рожд.). Медунки – по-простонародному. Они медоносные, с их пчёлы мёд собирают (Том. Н.-Рожд.). Иванчай, белоголовник, медуница, подснежники, колокольчики. У медунки стебель
сладкий. Медунку мы «шемелой» называли. Пучка сладкая (Том. Н. Ишт.). Медунки – это очень полезная трава. Вот мы её ели, как пучки. Её можно чистить, а можно и так есть (Карг. Карг.). [СФ. Т. 2. С. 47–48].
РЫЖИКИ, мн., ед. РЫЖИК, м. Грибы с рыжей шляпкой.
ЛМ: рыженький.
СМ: белянки, бычки, волнушки, лисички, масленники, подосиновики,
названия грибов.
– Рыжики есть, рыженьки такие, красненьки (Том. Яр.). Грибы тоже
ели: маслята, грузди, рыжики, опята, лисички. Их много. (Том. Яр.). Белы
грибы [собирали], рыжики, опяты, масляты, волнушки, белянки, лисички,
бычки (Том. Яр.). А грибы? Рыжики, первым делом, грузди, белый гриб, масленники, волнушки и… ну, съедобные грибы лисички (Том. Яр.). Нет, вот эти
вот три гриба: волнушка, рыжик, белянка – вот эти похожи. А лисички –
нет. (Том. Яр.) [СФ. Т. 2. С. 115]. Потом маслята идут, подосиновики, опята, волнушки, рыжики, грузди. (Том. Бат.) [СФ. Т. 1. С. 32].
РЯБИНА1, ж. Дерево с оранжево-красными ягодами, пёстрой («рябой»)
окраской осенних листьев.
ЛМ: рябой (рябый).
СМ: калина – дерево.
– Сосны, кедрач, пихтач, ёлка, черёмуха, калина, вот быват рябина, боярка, её едят, и сушат, и толкут (Том. Яр.). Лиственница, рябина, калина –
всё дерево (Том. Яр.) Рябина может быть [называется] от листа: лист рябый (Том. Яр.) Рябина? Кто его знает, вроде от листа, что рябый (Том.
Яр.) [СФ. Т. 2. С. 115].
РЯБИНА2, ж. Оранжево-красные ягоды рябины.
СМ: калина, малина, смородина – названия ягод.
– Ягоды: смородина, земляника, клубника, черёмуха, рябина, калина бувает (Том. Яр.). Есть калина красна, рябина красна, есть костяника, брусника (Том. Бат.). Смородина, черёмуха, калина, рябина, чернига есть (Том.
Яр.) [СФ. Т. 2. С. 115].
СТАРОДУБКА, ж. Травянистое растение Адонис (горицвет) весенний.
СМ: черногорка ‘то же’.
– Растёт ещё ядовитая трава, но полезная. Называют её люди поразному: запарная трава, черногорка, стародубка. А научное название у
этой травы Адонис весенний (Том. Верш.). [СФ. Т. 1. С. 18].
Рассмотренные информативные возможности СФ для диалектной мотивологии не являются исчерпыающими. Они составят предмет последующего
анализа.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Словарь фитонимов Среднего Приобья» как источник диалектной мотивологии
23
Литература
1. Блинова О.И. Мотивационно связанные слова как объект диалектной мотивологии //
Диалектное словообразование, морфемика и морфонология / Под ред. Е.Н. Шабровой, С.А. Мызникова. С.-Петербург: Наука; Вологда: ВГПУ «Русь», 2007.
2. Арьянова В.Г. Словарь фитонимов Среднего Приобья / Ред. О.И. Блинова. Томск: Издво Том. гос. пед. ун-та, 2006. Т. 1: А–К; 2007. Т. 2: Л–Т.
3. Труды Томской диалектологической школы: Библиографический указатель / Сост.
О.И. Блинова, К.В. Гарганеева, А.С. Филатова. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. 142 с.
4. Калиткина Г.В. Рец.: Арьянова В.Г. Словарь фитонимов Среднего Приобья // Вестн.
Том. гос. ун-та. Филология. 2007. № 1.
5. Блинова О.И. Носители диалекта о своём диалекте: Об одном из источников лексикологического исследования // Сибирские русские говоры. Томск, 1984.
6. Ростова А.Н. Метатекст как форма экспликации метаязыкового сознания (на материале
русских говоров Сибири). Томск: Изд-во Том. ун-та, 2000. 194 с.
7. Николаева Т.М. Текст // Лингвистический энциклопедический словарь / Гл. ред. В.Н. Ярцева. М.: Сов. энцикл., 1990.
8. Блинова О.И. Мотивология и её аспекты. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2007. 394 с.
9. Мотивационный диалектный словарь: Говоры Среднего Приобья / Под ред. О.И. Блиновой. Томск, 1982. Т. 1: А–О. 268 с.
10. Гарганеева К.В. Мотивационный словарь детской речи / Ред. О.И. Блинова. Томск,
2007. 122 с.
11. Блинова О.И. Проект «Мотивационного словаря сибирского говора» // Язык и общество в синхронии и диахронии. Саратов, 2005.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
УДК 801.6; 82.085.
Н.С. Болотнова
О СВЯЗИ ТЕОРИИ РЕГУЛЯТИВНОСТИ ТЕКСТА С ПРАГМАТИКОЙ
Рассматривается лингвопрагматическая основа теории регулятивности текста,
разработанной в коммуникативной стилистике. Выявляется общность и различие
прагматики и теории регулятивности. Полученные результаты соотносятся с комплексной моделью уровневой организации текста, включающей выделение информативно-смыслового и прагматического уровней текста и их единиц.
Современная лингвистика, имеющая полипарадигмальный характер,
стимулировала поиск новых подходов к тексту и теорий, позволяющих эффективно изучать текстовую деятельность. Одной из них является теория
регулятивности текста, разработанная и активно используемая в исследованиях по коммуникативной стилистике начиная с 1990-х гг. Коммуникативная стилистика является одним из направлений функциональной стилистики,
связанным с прагматикой, психолингвистикой и герменевтикой. Теория регулятивности текста особенно тесно связана с лингвистической прагматикой.
В задачи данной статьи входит рассмотрение лингвопрагматических основ теории регулятивности, выявление общности и различий между данной
теорией и теорией лингвистической прагматики. Необходимость такого анализа связана, во-первых, с недостаточной разработанностью лингвистической прагматики и тем, что она «не имеет четких контуров» [1. С. 390], вовторых, с перспективой дальнейшего развития теории регулятивности, которая широко применяется в сфере изучения и обучения текстовой деятельности [2]. Это обусловлено особенностями современной лингвистики, ее антропоцентризмом и текстоцентризмом, которые стали очевидными начиная с
конца 1980-х гг., когда на смену системно-структурной парадигме пришла
функционально-прагматическая парадигма, иначе называемая социальной
или коммуникативной. Начало этому было положено работами Ю.Н. Караулова [3], О.Л. Каменской [4], серией коллективных монографий «Человеческий фактор в языке» [5–6] и др.
Прагматику определяют как «область исследований в семиотике и языкознании, в которой изучается функционирование языковых знаков в речи»
[1. С. 389]. Начиная с Ч У. Морриса прагматика трактуется как «исследующая отношение к знакам говорящих» [1. С. 389]. По мнению Н.Д. Арутюновой, «в нее включается комплекс вопросов, связанных с говорящим субъектом, адресатом, их взаимодействием в коммуникации, ситуацией общения»
[1. С. 390].
В этом плане очевидна связь теории регулятивности с прагматикой,
трактуемой достаточно широко, включая сферу функционирования знаков в
речи. Данные теории объединяет интерес к целям автора речевого сообщения, его тактикам и оценкам, к референции высказывания и пресуппозициям
(ср. работы Ч.С. Пирса, Дж. Остина, Дж. Р. Сёрла, П. Грайса и др.). Поскольку в сферу прагматики входят вопросы интерпретации, воздействие выска-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О связи теории регулятивности текста с прагматикой
25
зывания на адресата, типы речевого реагирования [1. С. 390], можно говорить о лингвопрагматической основе теории регулятивности, направленной на изучение того, как текст «управляет» познавательной деятельностью адресата благодаря особым средствам, структурам, способам их организации и стратегиям приобщения адресата к диалогу с автором.
Вместе с тем, имея разные истоки, данные теории различаются тем, что
теория регулятивности разрабатывается с опорой на коммуникативную теорию текста, учитывает его системно-структурную организацию и комплекс
лингвистических и экстралингвистических факторов текстообразования,
прагматика же сформировалась под влиянием теории речевых актов, грамматики текста и семиотики и ориентирована прежде всего на устную речь,
изучение отдельных высказываний, блоков высказываний [7], их соотнесенность с реально происходящей в данный момент коммуникацией, связь с
ситуациями [8]. Теория регулятивности является более универсальной, она
учитывает широкий спектр средств (не только синтаксических и акцентологических [7]), формирующих прагматический эффект текста. Важно, что
теория регулятивности может использоваться в интерпретации целых текстов (устных и письменных) с учетом комплекса лингвистических и экстралингвистических факторов.
Термин прагматика многозначен, он означает не только особую область
знания, но и определенные качества слова и текста, связанные с эффектом
их воздействия на адресата. Кроме того, прагматику в ряде работ соотносят
с функциями языка: прагматической информацией называют информацию,
связанную с эмотивной функцией, волюнтативной, апеллятивной, контактоустанавливающей и эстетической [9. С. 14–15]. В связи с этим И.В. Арнольд,
выделяя прагматическую функцию языка, отмечает: «В последнее десятилетие эти вопросы вошли в компетенцию прагмалингвистики. Интерес к изучению языка в прагматической функции непрерывно растет, но не следует
забывать, что прагмалингвистика находится в стадии становления, а функционирование языка как важнейшего средства общения всегда составляло
основу языкознания» [9. С. 15].
Наряду с названными функциями можно говорить о регулятивной функции текста. Она заключается в его способности управлять читательским восприятием и интерпретационной деятельностью благодаря особому отбору и
организации текста в соответствии с авторской интенцией. Регулятивная
функция текста является одной из основных наряду с другими – социальной,
системной, эмотивной, фатической, метаязыковой. Все они имеют статус
эпифункций по сравнению с коммуникативной функцией (ср.: [10, 11]).
Регулятивная функция текста определяет его прагматику, т.е. эффект
воздействия на адресата. Прагматическая функция текста заключается в его
способности благодаря регулятивности вызывать у читателя или слушателя
определенные эмоции, оценки, волевые побуждения.
Связь теории регулятивности текста с прагматикой обусловлена самой
сущностью текста как формы общения и его организацией в соответствии с
авторской интенцией. Согласно нашей концепции [12], комплексная модель
системно-структурной организации текста состоит из двух уровней – информативно-смыслового и прагматического. Они соответствуют двум ос-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
Н.С. Болотнова
новным задачам коммуникации – передаче информации и воздействию на
адресата. Основные подуровни информативно-смыслового уровня (предметно-логический, тематический, сюжетно-композиционный) по-разному отражают «стоящую» за текстом действительность: конкретизируют объект изображения, его структуру и связь с другими явлениями (предметнологический и тематический подуровни), воплощают динамику в развитии
объекта и способах его представления читателю (сюжетно-композиционный). Взаимосвязь данных подуровней прослеживается не только с лингвистической, но и с экстралингвистической точки зрения. Так, тема обобщает
денотаты всего текста. Ср.: «В теме имплицитно заданы все остальные денотаты текста. Развитие темы состоит в их раскрытии» [13. С. 7].
В художественном произведении сюжетно-композиционный подуровень
ввиду линейности текстового развертывания определяется порядком следования денотатов и сам определяет эстетический уровень текста. «Эстетическое намерение воплощается в композиции произведения; процесс же восприятия литературного произведения направляется всей его структурой, т.е.
эстетическим намерением, реализованным в композиции», – писала З.И. Хованская [14. С. 32].
Эмоциональный, образный, идейный подуровни, согласно нашей концепции, выделяющиеся в рамках прагматического уровня текста, также
взаимосвязаны и обусловлены информативно-смысловым уровнем. Данные
уровни условно дифференцируются в интересах анализа: прагматический
уровень не существует в отрыве от информативно-смыслового, которым он
обусловлен. С лингвистической точки зрения прагматический уровень художественного текста включает подуровни: экспрессивно-стилистический и
функционально-стилистический. К экспрессивно-стилистическому подуровню нами отнесена системно-структурная организация экспрессивных, эмоционально-оценочных, стилистически окрашенных языковых средств (морфологических, лексических, синтаксических), обладающих прагматическим
эффектом. В качестве единиц функционально-стилистического подуровня
рассмотрены стилистические приемы и типы выдвижения. Стилистический
прием создается на основе специальной актуализации речевых средств, их
особой организации, и сам формирует различные типы выдвижения, которые
определяются как концентрация, объединение ряда приемов.
Единицы информативно-смыслового и прагматического уровней текста
названы нами информемами и прагмемами [12]. Что касается прагмем, возможна их дифференциация. На фонетическом уровне о случаях особой эстетической актуализации звуковых единиц, используемых как средство звукописи, можно говорить, условно называя их прагмемами, поскольку они могут обладать прагматическим эффектом. К прагмемам словообразовательного и морфологического уровней можно отнести морфемы и грамматические
формы, выступающие как средство создания экспрессии отдельных слов
(морфемы) и фрагментов текста (грамматические формы).
На синтаксическом уровне прагмемами можно назвать различные средства экспрессивного синтаксиса (ср. особый характер синтаксических конструкций: парцелляция, синтаксический параллелизм и др.). К прагмемам
можно отнести побудительные и восклицательные высказывания в случае их
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О связи теории регулятивности текста с прагматикой
27
эстетической актуализации в тексте. Прагмемы синтаксического и морфологического уровней могут прояснять характер ситуации (реальность –
ирреальность, модальность), а также участвовать в формировании таких текстовых категорий, как проспекция, ретроспекция, эмотивность. Значимы
синтаксические прагмемы и в формировании ритмики текста.
В экстралингвистическом плане прагматический уровень, единицами которого являются прагмемы, включает подуровни: эмоциональный, образный,
идейный. Единицами эмоционального подуровня выступают эмотема, система эмотем, эмоциональный тон. К единицам образного подуровня относятся микрообраз, система микрообразов, художественный образ, система
художественных образов. Единицами идейного уровня являются микроидея,
система микроидей, идея, система идей. Преобладание прагмем может свидетельствовать об особой экспрессии текста, его эмоциональной напряженности, насыщенности и соотноситься с такими типами речи, как повествование, описание, а также с определенными сферами общения и функциональными стилями: художественным, разговорным, публицистическим. Прагмемы разных уровней являются яркими регулятивными средствами и структурами (о других типах см.: [15, 16]).
Лингвистический и экстралингвистический аспекты информативносмыслового и прагматического уровней художественного текста отражают
не только их связь в плане «форма / содержание», когда лингвистические
подсистемы текста являются формой репрезентации его экстралингвистических подсистем. Так, Л.Ю. Максимов [17. С. 34] выделял триаду идейноэстетическое содержание – образный строй – художественная речь, в которой «образный строй является формой «идейно-эстетического содержания», но сам, в свою очередь, представляется содержанием по отношению к
своей форме – «художественной речи».
Каждый из названных уровней и их подсистем вместе с тем отражает иерархическую организацию присущих им элементов, которые коррелируют
друг с другом и влияют друг на друга в процессе познавательной деятельности адресата. Все уровни и подуровни, находясь в отношениях взаимообусловленности, отражают системность текста в целом (в данном случае художественного). В нехудожественных текстах могут отсутствовать некоторые
подуровни (например, образный), или они могут приобретать статус нулевых (ср. эмоциональный подуровень в некоторых текстах официальноделового стиля и научного). Есть, однако, другая точка зрения о том, что
эмотивность «в разной степени присуща текстам всех основных функциональных стилей литературного языка» [18. С. 4].
Остановимся на связи таких особенностей текста, как регулятивность и
прагматичность. С точки зрения первичной и вторичной коммуникативной
деятельности определим прагматичность текста как способность вызывать
коммуникативный эффект, отражающий интенцию автора, его коммуникативную стратегию и концептуальную картину мира. Регулятивность текста
определяется не только его информативностью, но и прагматичностью, т.е.
имеет прагматическую основу и соотносится с модальностью, эмотивностью, экспрессивностью, прагматичностью текста. Текстовая модальность
определяется С.Г. Ильенко «как оценочное отношение автора к изображае-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
Н.С. Болотнова
мому», которое «распространяется только на те текстовые фрагменты, в которых обнаруживается присутствие автора» [19. С. 14]. Экспрессивность
трактуется исследователями как категория, «которая совершается именно
при создании текста путем выбора говорящим (или пишущим) определенных языковых средств, в которых «запрограммирован» эффект экспрессивности» [20. С. 15–16].
Под эмотивностью текста условимся понимать функциональносемантическую категорию, служащую «для внешней трансляции эмоционального состояния языковой личности» [21. С. 41].
Все эти качества текста взаимосвязаны. О языковых средствах, связанных с ними, имеется обширная литература (см. работы Н.А. Лукьяновой,
В.И. Шаховского Л.Г. Бабенко и др.). О взаимосвязи указанных категорий
хорошо сказал В.И. Шаховский: «…эмотивность – то, что выражено, экспрессивность – то, как это выражено, оценочность – то, как говорящий к
этому «что» относится: одобрительно или неодобрительно» [21. С. 57].
Как связаны все эти качества текста? Регулятивность текста определяет
его прагматичность и сама формируется на основе модальности, экспрессивности, эмотивности текста (наряду с информативностью).
В целом прагматический уровень характерен для различных текстов,
включая художественные, но средства его формирования могут существенно
различаться в текстах разных стилей. Что же касается художественного текста, его эстетически ориентированная прагматичность рассматривается нами
как системное свойство, связанное с его коммуникативной природой. Такой
подход отличается от трактовки прагматических свойств текста в работе
О.Л. Каменской, где они «определяются воздействием текста на основные
подструктуры динамической функциональной структуры личности: интеллектуальную, эмоциональную, деятельностную» [22. С. 73]. Фактически здесь
учитывается только один аспект коммуникации – читательское восприятие.
Принимая во внимание значимость речемыслительной деятельности автора, связанной с созданием текста, а также то, что автор является сам «первым адресатом», считаем возможным дополнить определение О.Л. Каменской.
Эстетически обусловленную прагматичность текста целесообразно трактовать как способность вызывать эстетический эффект, предусмотренный
интенцией автора, его коммуникативной стратегией и эстетическим отношением к действительности [12].
Эстетически обусловленная прагматичность как одно из системных качеств художественного текста связана с его функциональными свойствами
(образностью, ассоциативностью, неоднозначностью интерпретации, предсказуемостью / непредсказуемостью) и обусловлена такими структурноязыковыми качествами художественного произведения, как модальность,
экспрессивность, выразительность, многозначность, узуальность / окказиональность (см. подробнее: [12]).
Знание связи различных текстовых качеств, особенно имеющих системный характер, важно для дальнейшего развития теории текста и эффективного ее использования в процессе практической текстовой деятельности.
Подводя итоги, отметим, что лингвопрагматическая основа теории регулятивности заключается в опоре на семиотическую природу текста и ориен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О связи теории регулятивности текста с прагматикой
29
тации на воздействующую функцию знака и текста. Связь коммуникативной стилистики текста с прагматикой и другими областями знания позволила разработать комплексную модель системно-структурной организации
текста в коммуникативно-деятельностном аспекте, включающую выделение
информативно-смыслового и прагматического уровней текста и их единиц
(прагмем и информем разных типов, рассмотренных в лингвистическом и
экстралингвистическом аспектах).
Отличие теории прагматики (Т.А. Ван Дейк, Р. Барт, Н.Д. Арутюнова и
др.) от теории регулятивности связано с их разной исходной теоретической
базой (для прагматики это теория речевых актов, грамматика текста и семиотика, для теории регулятивности – коммуникативная стилистика текста). У
данных теорий разная доминирующая основа: ситуативная – в прагматике,
лингвостилистическая – в теории регулятивности.
Теория регулятивности текста позволяет исследовать его смысловое развертывание и выявлять прагматический эффект, т.е. дает ключи к тексту как
«генератору» информации разных типов. Дальнейшая разработка теоретической базы регулятивности текстов разных видов является перспективной.
Литература
1. Арутюнова Н.Д. Прагматика // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
С. 389–390.
2. Болотнова Н.С. О результатах и перспективах использования теории регулятивности в
изучении текстовой деятельности // Современная филология: Актуальные проблемы, теория и
практика: Сб. материалов II Междунар. науч. конф. Красноярск, 10–12 сентября 2007 г. Красноярск, 2007. С. 170–174.
3. Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М., 1987. 263 с.
4. Каменская О.Л. Текст и коммуникация. М., 1990. 152 с.
5. Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира. М.: Наука, 1988.
6. Человеческий фактор в языке: Языковые механизмы экспрессивности / Ин-т языкознания; Отв. ред. В.Н. Телия. М.: Наука, 1991. 214 с.
7. Дейк Т.А. ван. Вопросы прагматики текста // Текст: аспекты изучения: Поэтика. Прагматика. Семантика. М., 2001. С. 90–167.
8. Барт Р. Лингвистика текста // Текст: аспекты изучения: Поэтика. Прагматика. Семантика. М., 2001. С. 168–175.
9. Арнольд И.В. Стилистика. Современный английский язык: Учеб. для вузов. 7-е изд. М.:
Флинта: Наука, 2005. 384 с.
10. Пазухин Р.В. Язык, функция, коммуникация // Вопросы языкознания. 1979. № 6. С. 42–50.
11. Сидоров Е.В. Проблемы речевой системности. М., 1987. 140 с.
12. Болотнова Н.С. Художественный текст в коммуникативном аспекте и комплексный
анализ единиц лексического уровня. Томск, 1992. 313 с.
13. Чистякова Г.Д. Исследование понимания текста как функции его смысловой структуры: Автореф. дис. … канд. психол. наук. М., 1975. 24 с.
14. Хованская З.И. Принципы анализа художественной речи и литературного произведения. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1975. 429 с.
15. Болотнова Н.С. О теории регулятивности художественного текста // Stylistyka. Opole.
1998. Вып. 7. С. 179–188.
16. Петрова Н.Г. Лексические средства регулятивности в поэтических текстах К. Бальмонта: Автореф. дис. … канд. филол. наук. Томск, 2000. 23 с.
17. Максимов Л.Ю. О связи лингвистических и литературоведческих дисциплин при подготовке учителей-словесников // Всесоюзное совещание-семинар по совершенствованию качества подготовки учителя русского языка для средней школы (3–5 февраля 1975 г.). Иваново,
1975. С. 32–35.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
30
Н.С. Болотнова
18. Ионова С.В. Эмотивность текста как лингвистическая проблема: Автореф. дис. …
канд. филол. наук. Волгоград, 1998. 19 с.
19. Ильенко С.Г. Текстовая реализация и текстообразующая функция синтаксических единиц // Текстовые реализации и текстообразующие функции синтаксических единиц. Л., 1988.
С. 7–22.
20. Телия В.Н. Лексические модусы экспрессивности // Язык как коммуникативная деятельность человека: Сб. науч. тр. МГПИИЯ им. М. Тореза. М., 1987. Вып. 284. С. 14–26.
21. Шаховский В.И. Проблема эмотивного текста // Шаховский В.И., Сорокин Ю.А., Томашева И.В. Текст и его когнитивно-эмотивные метаморфозы (межкультурное понимание и
лингвоэкология). Волгоград, 1998. 149 с.
22. Каменская О.Л. Прагматические свойства текста // Язык как коммуникативная деятельность человека: Сб. науч. тр. МГПИИЯ им. М. Тореза. М., 1987. Вып. 284. С. 72–79.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УДК 8209
О.А. Дашевская
ПОИСКИ УНИВЕРСАЛЬНОЙ ЛИЧНОСТИ И ЖАНРОВАЯ
ДИНАМИКА В ДРАМАТУРГИИ М. БУЛГАКОВА 1930-х гг.
Предлагается новый взгляд на драматургию М. Булгакова 1930-х гг. На материале
пьес «Адам и Ева» и «Последние дни» показано, как эволюция концепции творческой
личности определяет смену жанровых форм: от антиутопии начала 1930-х гг. к социально-философской драме в позднем творчестве художника.
В 1930-е гг. драматургия писателя претерпевает существенные изменения по сравнению с пьесами 1920-х гг. в аспекте концепции личности, проблематики и жанровой специфики. В первое постреволюционное десятилетие внимание художника было сосредоточено на судьбе интеллигенции и
путях ее самоопределения – выбора способа существования в ситуации катастрофы (смены форм бытия). В прозе и драме представлена эволюция героя:
от носителя высоких духовных ценностей (Турбины в «Белой гвардии») к
вариантам компромиссного существования в сатирических повестях (Персиков, Преображенский), а также к вине интеллигенции за прагматическое или
инерционное, ситуативное поведение в ситуации поражения белой армии и
ее бегства за границу в «Беге» (Корзухин, Хлудов, Голубков, Чарнота). К
концу 1920-х гг. в творчестве писателя четко обозначаются две важные содержательные идеи, определившие дальнейший путь его исканий. Вопервых, Булгаков определяет современную позитивистскую эпоху как философский тупик; он констатирует тщету человеческого разума в познании и
преображении мира, утверждает ограниченность человеческих возможностей. Во-вторых, актуализирует разные пути самоопределения интеллигенции в послереволюционное время, ставит проблему ее «врастания» в новый
строй. Констатируя факт перерождения интеллигенции, Булгаков обращается к поискам нового героя – человека универсального сознания, который бы
занимал иную мировоззренческую и духовную позицию в эпохе.
Героем драматургии 1930-х гг. становится творческая личность (первым таким опытом в 1920-е гг. была пьеса «Багровый остров»). С новым
типом героя в драматургии обновляется характер конфликта: в ее основе
лежит противостояние духовно свободного человека, самостоятельно мыслящего, естественного в поступках и независимого от обстоятельств, и человека ограниченного сознания, существующего в рамках исторической
эпохи [1]. Главный вопрос, волнующий Булгакова, – возможность реализации творца (сначала изобретателя, затем художника). Эта проблема охватывает и соединяет разные тематические пласты в драматургии 1930-х гг.:
1) «фантастические» пьесы («Адам и Ева», 1931; «Блаженство», 1934;
«Иван Васильевич», 1935); 2) пьесы на исторические темы («Последние
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
О.А. Дашевская
дни (Пушкин)», 1935; «Кабала святош (Мольер)», 1936; 3) пьесы на «чужие
сюжеты» («Дон Кихот», 1938).
«Фантастические» пьесы начала 1930-х гг., в которых преобладает комедийное действие, ко второй половине сменяются пьесами о художниках. К
середине 1930-х писатель выходит к социально-философской драме с трагическим финалом – гибелью героя («Пушкин», «Мольер», «Дон Кихот»).
Творческая личность, противостоявшая в «снах» драматурга начала 1930-х
миру бюрократов, преступников, негодяев («Иван Васильевич», «Блаженство»), сменяется истинным булгаковским героем – экзистенциальной личностью, причастной к христианско-гуманистической традиции, открывающей
истину и утверждающей собственные ценности и смыслы, которая обречена
на гибель в новой исторической эпохе. Мы обращаемся к двум пьесам –
«Адам и Ева» и «Последние дни», которые показательны в логике становления концепции универсального человека и с точки зрения жанровой эволюции зрелой драматургии Булгакова.
Антиутопия «Адам и Ева» (футурологическая пьеса) является переходной, связывает прозу второй половины 1920-х и 1930-е гг.. Ефросимов –
ученый-интеллигент, «западник» по мировоззрению, совершивший открытие
мирового значения (спасительный луч жизни), что типологически сближает
его с профессором Персиковым в «Роковых яйцах» и Преображенским в
«Собачьем сердце», но он отличен от них мировоззренческой и этической
позицией. В то же время изобретательство и вопрос использования (проверки) научного открытия соединяют пьесу о будущем с драмами первой половины 1930-х гг. («Иван Васильевич» и «Блаженство»).
Антиутопия Булгакова вступает в полемику с современным ему литературным процессом. В конце 1920-х – начале 1930-х гг. наблюдается новый
взлет утопических жанров. Рубеж 1930-х гг. воспринимается как «день второй» (И. Эренбург) революции и становится временем распространения многочисленных утопий о будущей войне, которая связывается с экспансией
коммунистической идеи. Заказ Ленинградским театром М. Булгакову пьесы
на «тему о будущей войне» тоже был в духе времени. Мотивы возможной
революционной битвы в других странах распространены в литературе уже со
2-й половины 1920-х гг. («Истребитель 2Z» А. Беляева, «Я жгу Париж»
Б. Ясенского). Создаются романы-«предостережения» о последствиях применения атомной энергии («Бунт атомов» В. Орловского, «Через тысячу лет»
В. Никольского). Появление утопических романов о коммунистическом будущем было выполнением «социального заказа». Эпоха 1930-х гг. «принимала» оптимистическое прогнозирование и «культивировала» мифы о себе.
С начала 1930-х в фантастических романах на первый план выходит тема
«технологического» совершенства будущего общества («Планета Ким»
А. Палей), моделируется образ бесклассового строя («Зеленая симфония»,
«Город победителей» А. Беляева, «Страна счастливых» Я. Ларри и др.) [2].
В аспекте антиутопии в «Адаме и Еве» изображается, во-первых, будущее – химическая война; во-вторых, пьеса связана с вопросами общественного устройства – с поисками оснований и путей достижения «нового рая»
на Земле, что акцентируется самим вынесением в название имен героев библейского мифа – Адам и Ева. Наконец, в пьесе присутствуют структурные
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поиски универсальной личности в драматургии М. Булгакова 1930-х гг.
33
компоненты утопического / антиутопического дискурса: а) исследуется социально-политическая структура общества, б) его этика, в) культура.
Новый тип социального устройства, неизвестный в мировой истории, –
советское государство – раскрывается через восприятие Ефросимова, «чужого» здесь (он недавно приехал из Европы, носит заграничный костюм), он
отличается от всех и выступает носителем гуманистических ценностей, выработанных веками существования христианской культуры. Именно Ефросимовым дискредитируется несостоятельность нового строя во всех аспектах: «социальная идея» приводит к нивелировке личности, обесценению человеческой жизни, формированию релятивной этики и морали, образованию
продажной и бездуховной культуры.
Государство, в котором победила коммунистическая идея, мир ограниченных фанатиков, живущих социальными императивами. Здесь преследуют
инакомыслящих и поддерживают классовый подход к человеку. Булгаков
дает социальный срез эпохи: Дараган (летчик-истребитель), Адам Красовский (инженер), Пончик-Непобеда (литератор), Захар Маркизов (пекарь).
Отличаясь по профессии и образованию, они имеют единое сознание, мыслят идентично и представляют собой аналог «нумеров» романа Е. Замятина
«Мы» (появляются Туллер 1-й и Туллер – 2-й).
Главные люди в государстве «равенства» – коммунисты; само общество
иерархично. Булгаков ставит проблему его дегуманизации и несвободы в
нем человека. Здесь культивируется милитаризм и готовятся к войне, допускается «последний очищающий взрыв» во имя победы новой идеологии, так
как «на стороне СССР – великая идея». Для Ефросимова «очищающий
взрыв» – «бред» и «кошмар», у него «волосы шевелятся на голове от ужаса»
при прочтении газет, так как они дают картину реальной ненависти, которой
напоены капитализм и коммунизм по отношению друг к другу, и очевидна
угроза газовой войны. По улицам ходят девушки с винтовками и поют:
«Винтовочка, бей, бей, бей… буржуев не жалей!» [3. С. 248–249]. В основе
коллизии пьесы находится непримиримое противостояние двух типов сознания: профессора-пацифиста, носителя традиционного гуманистического мировоззрения (в широком смысле – европейского) и его антагониста Дарагана,
капитана эскадрильи летчиков-истребителей, приверженца коммунистической идеологии.
Нравственное состояние общества отражает основная сюжетная линия
пьесы, которая связана с преследованием профессора-химика Ефросимова.
Профессор отказывается отдать изобретенный им аппарат, спасающий людей от отравления газами, государству, так как считает его своей собственностью; кроме того, он не приемлет «любые цели» его использования властью – в том числе для истребления людей. В каждом действии у профессора
пытаются изъять аппарат. В первом акте Дараган, догадавшись о смысле и
предназначении фотоаппарата ученого, обманом хочет завладеть изобретением: он отдает приказ вызвать машину скорой помощи для ареста профессора. Все понимают друг друга с полуслова: Дараган, Пончик-Непобеда,
приехавшие Туллеры и врач. В их глазах Ефросимов – опасный преступник.
Во втором действии профессор в уже разрушенном Ленинграде спасает лучом ослепшего Дарагана, но тот продолжает требовать сдачи изобретения
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34
О.А. Дашевская
государству. Характерно, что действительно благодарен на всю жизнь своему спасителю беспартийный рабочий Маркизов (не усвоивший в полной
мере идеологические ценности как высшие); он же заступается за профессора в третьем акте, когда Дараган обвиняет его в измене государству, намереваясь его расстрелять от имени ревтрибунала за уничтожение бомб. Во всех
случаях угроза расправы или ограничения свободы исходит от властвующей
элиты – социального лидера, коммуниста Дарагана.
Булгаков подвергает сомнению возможность осуществления утопии советского государства, которое, с одной стороны, реализует индустриальную
идею, наращивает техническую мощь (Адам Красовский – инженер, строящий города и мосты), а с другой – развивает военный потенциал (Дараган).
Дело жизни двух главных героев, Адама Красовского и Дарагана, которому
они преданы, ложно. С точки зрения Ефросимова, советское общество строит новые города и в то же время обрекает себя и другие страны на смерть;
фанатизм коммунистов абсурден и бессмыслен. Дараган напрямую участвует в истреблении людей и едва спасается сам; Адаму незачем строить мосты,
если они все равно будут разрушены.
Е ф р о с и м о в . …Вздор эти мосты сейчас. Бросьте их! Ну, кому в голову
придет сейчас думать о каких-то мостах! Право, смешно… Ну, вы затратите два
года на постройку моста, а я берусь взорвать вам его в три минуты (речь идет о
нависшей угрозе войны. – О.Д.). Ну, какой же смысл тратить материал и время
[3. С. 248].
Опасности утопизма он противопоставляет трезвый взгляд на жизнь.
Миф о возможности построить коммунизм в одной стране и распространить
эту идеологию в мире Булгаков развенчивает с позиций онтологических –
необходимости сохранения жизни как высшей ценности. Таким образом,
мировоззрение профессора, в отличие от людей новой идеологии, определяет «дело» жизни – изобретение спасительного аппарата.
Сюжетная линия литератора Пончика-Непобеды вводит тему «массолита», которая будет развита в романе «Мастер и Маргарита». Именно профессор Ефросимов обнаруживает ангажированность его «творения» – романа
«Красные зеленя» (точно такой же был напечатан в газете под другим названием и подписан иной фамилией). Он же вскрывает его содержательную и
художественную бездарность, что недоступно пониманию остальных героев,
которые не замечают фальши и глупости написанного. Художественным
вкусом наделены только Ефросимов и Ева. «Лакировщик и примазавшийся
графоман», Пончик-Непобеда – опасный вариант фарисейства, он исполняет
социальный заказ, ненавидя социалистический строй, переводит доллары за
границу в надежде перебраться туда, подкупает Маркизова, предает всех.
Химическая война ниспослана свыше как наказание миру социализма за
грехи и иллюзорность путей строительства коммунизма – внешнее преображение мира без внутреннего совершенствования человека. Характерно высказывание Ефросимова о Маркизове, преследующего профессора как «заграничного графа», «буржуя», «паразита в сиреневом пиджаке»: «Я об одном сожалею, что при этой сцене не присутствовало советское правительст-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поиски универсальной личности в драматургии М. Булгакова 1930-х гг.
35
во. Чтобы я показал ему, с каким материалом оно собирается построить бесклассовое общество» [3. С. 245].
Оставшимся в живых – тем же Дарагану, Адаму, Пончику-Непобеде,
Маркизову – дана возможность осознать и искупить вину. Цивилизации в
первой части пьесы (действие происходит в Ленинграде) противопоставлен
природный топос – во второй. Структурно «Адам и Ева» идентична «Бегу»:
в обеих две части выстраиваются соответственно развитию мотива «преступление» (1–2 действия) – наказание / искупление» (2–3 действия).
Жизнь возвращена к первоначальному (первозданному) состоянию, к архаике мифа об Адаме и Еве: об этом говорит найденная Маркизовым книга –
Библия. Однако герои нового времени остаются неизменны в своих установках. Дараган улетает завоевывать мир, Непобеда в еще большей мере выявляет свое фарисейство (подкупает Маркизова, требуя отказаться от притязаний на Еву). Меняется Адам, нейтральный по формам поведения в первой
части драматического действия, он теперь занимает место Дарагана, становясь «организующей» личностью на тех же основаниях, что и его друг, теперь он объявляет себя главным человеком и устанавливает диктатуру.
Среди персонажей выделена Ева, осознающая неготовность Адама (Красовского) для исполнения его предназначения первочеловека – продолжить
людской род, выполнить миссию созидания и сохранения самого бытия. Фабула пьесы не случайно начинается с соединения Евы Войкевич и Адама
Красовского. Ева подтвердит Ефросимову: «Мы сегодня поженились. Ну да,
да, да. Адам и Ева!» Обыгрывается семантика имен: Адам означает «человек», Ева – «жизнь». С первых реплик героев в пьесу входит тема жизни.
Красовский скажет, что «жизнь прекрасна». И вскоре вслед за этим:
Е ф р о с и м о в . Ева, вы любите жизнь?
Е в а . Я люблю жизнь. Очень [3. С. 247].
Жизнь утверждается как высшая ценность, причем подчеркивается ценность человеческого существования самого по себе и существования вообще
всего живого, поэтому в пьесе много раз прозвучит мотив гибели «бессловесного», ни в чем не повинного Жака, а в последнем действии герои забирают с собой петуха. В мифопоэтической традиции петух – многозначный
символ, одно из его значений – утверждение идеи вечного возрождения жизни [4. Т. 2. С. 309–310]. Ефросимов попадает в квартиру Адама и Евы в поисках физиолога Буслова, которого не оказывается дома. Физиология изучает
природу человека, законы его жизнедеятельности, происхождение и процессы эволюции живых организмов, т.е. весь природный мир в его реальном состоянии и
развитии. Важно то, что Ефросимов не дождался Буслова. Жизнь на земле подвержена опасности, не созданы условия для ее сохранения. Семантическую напряженность «идеи жизни», генетически заложенную в союзе героев, усиливают эпиграфы. Один из них – об опасности газовой войны, другой – о неистребимости «во все дни земли сеяния и жатвы».
Любви Евы добиваются все мужские персонажи: Адам, Дараган, Пончик-Непобеда, Маркизов. От имени Евы – самой жизни – избирается «новый
Адам». По Библии, Адам впал в первородный грех и обрек человечество на
смерть. Таковым предстает Адам Красовский. Ева разочаровывается в нем:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
О.А. Дашевская
«Тогда он мне нравился… И вдруг катастрофа, и я вижу, что мой муж с каменными челюстями, воинственный и организующий. Я слышу – война, газ,
чума, человечество, построим новые города... Мы найдем человеческий материал! А я не хочу никакого человеческого материала, я хочу просто людей,
а больше всего одного человека. А затем домик в Швейцарии, и – будь прокляты идеи, войны, классы, стачки…» [3. С. 291–292]. «Новым» Адамом
становится Ефросимов. Его признает Адам Красовский: «Профессор! Ты
взял мою жену, а имя я тебе свое дарю. Ты – Адам» [3. С. 293]. Второй
Адам призван стать спасителем человеческого рода и дать ему вечную
жизнь [4. Т. 1. С. 42] . По Библии «вторым» Адамом стал Христос.
Трудно не заметить в пьесе христианские аллюзии, хотя прочерчены они
здесь осторожно. В христианской эсхатологии явление Спасителя происходит накануне катастрофы, с неба, под громогласные звуки трубы (громкоговоритель, в котором «разваливается» музыка). В это время раскрываются
книги, символизируя полноту знаний обо всем [4. Т. 2. С. 469]. Он появляется одновременно со своим противником – «противохристом», смысл явления
последнего – отрицание всех христианских заповедей, он «анти-Христос».
Антагонистом Ефросимова выступает Дараган. Они изображены в сходных
ситуациях и через аналогичную систему мотивов.
Оба героя связаны с небом. Ефросимов появляется в комнате Адама и
Евы сверху – впрыгивает в нее через окно. Дараган – летчик, и небо – его
стихия, он испытывает новую технику. С неба «падает» Дараган в разрушенный Ленинград. На небо постоянно устремлены взоры героев во второй части пьесы в ожидании его возвращения. Наконец, оттуда прилетает экскорт
земного шара.
Героев связывают два сквозных мотива: света и безумия, сумасшествия.
Мотив света, зрения, прозрения сопровождает Ефросимова. «Ослепление»
изобретенным прибором сохраняет людям жизнь («в аппарате бьет ослепительный луч»), облегчает страдания. Несколько раз в ремарке автор подчеркнет деталь портрета ученого: у него «свечки в глазах». Позже Булгаков
«бесовскими свечками в глазах» наделяет Маргариту в романе. Это знак ее
отличия от окружающих, одаренности натуры, смелости, неожиданности
проявления, свободы духа. В контексте «Адама и Евы» «свечки в глазах»
Ефросимова, которыми он ослепляет Еву, символ его таланта, света знаний,
глубины прозрения. Образы «ослепительного луча» и «свечек в глазах» соотносятся между собой и с образом самого профессора, несущего миру
«свет» истины во мраке непонимания. В отличие от Ефросимова, Дараган
«ослеплен» идеями, которые влекут за собой катастрофу и слепоту героя как
наказание ему («Я слеп... Не вижу мира...»). Слепота имеет не только прямое, но и переносное значение: герой лишен возможности широты видения
жизни, он «слепец» в понимании происходящего. Слепота Дарагана опасна,
она порождает «безумие жизни».
Мотив безумия традиционен для творчества Булгакова, практически через все его произведения проходит оппозиция безумия и разума. В данной
пьесе бросается в глаза то, что почти все персонажи постоянно объявляют
себя и друг друга сумасшедшими. Сумасшествие – болезнь, охватившая всех
в новом социуме, оно маркирует состояние всех после войны, физическую
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поиски универсальной личности в драматургии М. Булгакова 1930-х гг.
37
болезнь и душевное потрясение. Мотив безумия сопровождает профессора
Ефросимова. Он воспринимается в глазах людей другого мировоззрения
странным, ненормальным из-за забывчивости, рассеянности (не помнит
свою фамилию и т.д.). Ефросимов наделен даром пророчества, Ева его называет «пророк», «гений». Дело пророка – провозглашать истину, однако здесь
пророчество – простая и естественная форма поведения порядочного человека. Ефросимов лишен мессианства, максимально очеловечен, иногда даже
снижен. Его отличает высокий профессионализм, он предвидит возможные
последствия человеческих действий и пытается их предупредить.
Ефросимов и Дараган на протяжении драматического действия высказываются по отношению к одним и тем же событиям, выявляя противоположность воззрений. При этом они облачены в одежду противоположного
цвета: Ефросимов в «безукоризненном белье» (подразумевается в белом),
Дараган – в черном (он мечен – на груди у него вышита птица). Они своеобразные двойники.
Лейтмотив, сопровождающий Ефросимова, – чудо, он осуществляет «чудо спасения» героев с помощью аппарата, буквально «воскрешает» их к
жизни (Дарагана, Маркизова, Вируэс и др.). Эта его роль «спасителя, отрефлексирована Евой в защите профессора от приговора Дарагана: «…вы мне
все снитесь! Чудеса какие-то и мистика. Ведь вы же никто, ни один человек,
не должны были быть в живых. Но вот явился великий колдун, вызвал вас с
того света, и вот теперь вы с воем бросаетесь его убить…» [3. С. 282].
«Сверхчеловеческие» возможности свойственны и Дарагану. Он делает воздушную петлю, совершая чудеса высшего пилотажа. Вопреки всему, он остается жив, возвращается с иностранными летчиками из Европы, выполняет
государственное задание, расстреляв всех врагов.
Внешне побеждает Дараган. Путь и методы Дарагана, выражающего сознание исторической эпохи, неприемлемы для этики Булгакова. В финале
пьесы вновь ограничивается свобода ученого. Откладывается поездка на Зеленый мыс в седьмой вагон. В ремарке указано: «Дараган стоит в солнце,
Ефросимов стоит в тени» [3. С. 296], однако это «суровый безрадостный рассвет». Булгаков утверждает естественность права человека на жизнь и на
личностную самореализацию (независимо от взглядов и убеждений) и недопустимость культа насилия, являющегося главным способом утверждения
господствующей идеологии, который сопровождает движение общества
«вперед и вверх» к «светлым зданиям будущего». Пьеса содержит оппозицию Запад – Россия. Европейский мир остается для Булгакова реальной
культурной ценностью, символом свободных человеческих отношений в
противоположность советской России, живущей утопиями и мифами.
В одном из вариантов пьесы «Адам и Ева» все происшедшее в ней – сон
Ефросимова. Сон, с одной стороны, метафора безнадежности, погружение в
бездны бессознательного (выражение ужаса перед реальностью и страшных
предчувствий), с другой – сон можно трактовать как надежду на спасение
(все это лишь приснилось). Уже первые исследователи Булгакова проницательно отметили, что форма пьес-снов «позволяла проникнуть в глубины
авторского сознания, обнаруживая в них некоторую нечеткость, неопределен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
38
О.А. Дашевская
ность позиции, нравственные колебания, свойственные человеку, постигшему
близость катастрофы и испытавшему отчаяние и надежду разом» [5].
К антиутопии «Адам и Ева» примыкают другие «пьесы-сны» Булгакова: «Блаженство (Сон инженера Рейна)» и «Иван Васильевич». К середине
1930-х гг. становится очевидно, что творческая личность обречена на одиночество и непонимание в победившем советском государстве. Булгаков прощается с иллюзиями и «снами-надеждами»; завершение «снов» – осознание
трагической реальности и неизбежности гибели творца. Антиутопия (с элементами фарса и комедии) сменяется социально-философской драмой, важнейшим жанром драматургии Булгакова1, образ ученого или изобретателя
сменяет художник. Входит тема «последних дней» творца. Булгаков обращается к историческому материалу. Последовательно пишутся пьесы о Пушкине и Мольере; оформляется концепция творческой личности, человека универсального сознания, существующего вне и помимо земных законов, обретающего опору в следовании бытийным ценностям.
По сравнению с «Адамом и Евой» в пьесе о Пушкине выражена новая
ценностная позиция главного героя. В «Последних днях» Булгаков выдвигает логоцентрическую концепцию творца. Она выражается в том, что в пьесе
о Пушкине нет Пушкина, он отсутствует как сценический персонаж, т.е. не
является действующим лицом драмы. Отсутствие земной конкретики делает
образ поэта символичным. Такой способ подачи героя, его «недоматериализованность» и выделенность среди остальных, свидетельствует о том, что
творец представлен как Бого-Логос-человек.
На первом плане Пушкин предстает как обычный человек в эмпирическом бытии. Его земная жизнь исполнена страданий и боли. Во-первых,
Пушкин находится в бедственном материальном положении. Он задавлен
долгами, практически все вещи отданы в залог под проценты; кредиторы
хотят нажиться на нем, он фактически разорен. Александра Николаевна
Гончарова тайком от поэта отдает свое серебро в скупку, чтобы отсрочить
кредиты. Поэт болен, мучительно переживает обрушившиеся на него бедствия. Во-вторых, он по-человечески несчастлив в любви, томим ревностью,
нервничает от звонков в дверь, подозрителен. Он унижен и раздавлен откровенными ухаживаниями Дантеса за Натальей Николаевной. Страдая от неизвестности, поэт отгоняет от себя мысли об измене жены. Наконец, он взбешен оскорбительными посланиями Геккерена, пишет ему ответное письмо с
просьбой прекратить преследования Натальи Николаевны. Его оскорбляет
должность камер-юнкера, данная ему императором.
В основе пьесы находится коллизия поэта (Пушкина) с «мирской властью» и светским обществом в целом. Для обрисовки этого противостояния
и тотального одиночества поэта Булгаков выстраивает разветвленную систему персонажей: Пушкин – власть (Николай I – Бенкендорф – Дубельт);
Пушкин – светское общество (Салтыков, Долгоруков, Богомазов, гости на
балу и т.д.); Пушкин – современные литераторы (Бенедиктов, Кукольник);
Пушкин – Геккерен – Дантес; Пушкин – Пушкина.
1
Ю.В. Бабичева отмечает жанровое многообразие театра Булгакова, а его основным жанром считает трагикомедию.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поиски универсальной личности в драматургии М. Булгакова 1930-х гг.
39
Поэт неугоден царю, который помнит его стихи к декабристам, недоволен, что Пушкин продолжает проявлять самостоятельность мысли – осмеливается писать «историю Пугачева» (хотя, по мнению императора, злодеи не
могут иметь истории); Пушкин не подчиняется его указам и этим негативно
влияет на общество. Поэт окружен стеной ненавидящих его людей не только
в лице царя и преследующей его тайной полиции; вокруг него плетутся интриги в светском обществе.
Д о л г о р у к о в : «Презираю. Смешно! Рогоносец. …Здесь стоит у колонны
в каком-то канальском фрачишке, волосы всклокоченные, а глаза горят, как у
волка» [7. С. 259].
Он оклеветан современными поэтами-завистниками Бенедиктовым и Кукольником. Его предает Наталья Николаевна, которая откровенно флиртует
от скуки с Дантесом. Дантес воплощает чужое сознание, ненавидит все русское, однако и французский посол (Геккерен) с сыном, и светское общество
единодушны в оценке Пушкина. Поэт знает, что своим поведением и стихами вызывает гнев всех, в восприятии общества он «бретер», «карбонарий»,
вольнодумец, всех бесят его упрямство и настойчивость в отстаивании своих
принципов. Несмотря на это, Пушкин не надевает на бал к Воронцовой положенный ему мундир, тем самым вновь нарушает нормы приличия; он отвечает на провокации и оскорбления Геккерена, вызывает его на дуэль, хотя
последние запрещены в России. Лжи и лицемерию света поэт противопоставляет прямое выражение своей позиции.
В пьесе развивается конфликт гениальной личности, живущей по своим
законам, и общества, ограниченного в своих представлениях. Наиболее четко эта мысль отрефлексирована Воронцовой: «Ах, как жаль, что лишь немногим дано понимать превосходство перед собой необыкновенных людей»
(выделено мною. – О.Д.) [7. C. 255].
Среди современников поэта есть те, кто его ценит и искренне любит:
Жуковский, Гончарова, Воронцова, Никита. Жуковский – учитель и сам одаренный поэт – является одним из главных его заступников; он выгораживает
Пушкина, так как единственный, кто понимает явление гения; остальные
глухи к пониманию дара Пушкина; для Жуковского Пушкин – поэт, который
«призван составить славу отечества» [7. С. 257]. Однако защищает его Жуковский, стараясь «подогнать» под «светские» представления, которые он
разделяет сам и которые неприемлемы для Пушкина: поэт ХVIII в. пытается
уверить императора в преданности и любви Пушкина к нему («Ваше величество, он стал вашим восторженным почитателем»). Пушкин, общаясь с учителем и другом, действует вопреки его наставлениям. Жуковский оказывается беспомощен в защите поэта и по методам, и по сути. Оставаясь в рамках,
допущенных властью (он воспитывает кесаря), Жуковский бессилен даже в
отстаивании права распоряжаться архивом погибшего поэта, хотя он единственный, кто может оценить художественное значение наследия гениального
художника. Архив опечатан и охраняется жандармами, и работа с ним ведется под их контролем. Он уступает требованиям тайной полиции, отдавая
право распоряжаться его наследством государственной власти, и тем самым
невольно «предает» Пушкина.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
40
О.А. Дашевская
Значение явления Пушкина понимает графиня Воронцова («Как чудесно
в Пушкине соединяются гений и просвещение»), она представительствует от
его имени, вступает в спор с маститыми вельможами, в прямой конфликт с
окружающей «подлостью»: так, она обнажает клевету поэта Кукольника,
выгоняет из дома князя Долгорукова и т.д.
Духовной единомышленницей Пушкина и любящей его женщиной выступает Александра Николаевна Гончарова. Она более других понимает глубину его отчаяния и смысл происходящего с ним, переживает страдания поэта как собственные, всячески оберегает его от ударов (скрывает письмо
Геккерена и т.д.), однако не может повлиять на реальное положение вещей.
В преданности Пушкину ей равен Никита, но в своей наивности и приземленности он способен наделать глупостей; более всего знающий Пушкина,
он менее всех способен понять глубину его мысли и суть устремлений.
Н и к и т а (читает). «На свете счастья нет…». Да, нету у нас счастья… «Но
есть покой и воля…». Вот уж чего нету, так нету. По ночам не спать, какой уж
тут покой… «Давно, усталый раб, замыслил я побег…» Куда побег? Что это он
замыслил?..» [7. С. 273].
Таким образом, Булгаков утверждает, что и те, кому дорог Пушкин, не
способны до конца его понять, а главное – помочь ему. Писатель ставит проблему экзистенциального одиночества творца.
Как мы отметили, «материальный» план образа сведен до минимума:
указание на присутствие Пушкина есть только в ремарках. Так, в первом
действии указано, что «мелькнул и прошел вглубь кабинета какой-то человек» [7. С. 144]; в третьем действии «группа людей в сумерках пронесла кого-то вглубь кабинета» – это раненого Пушкина привозит Данзас, и т.д. Между тем пьеса пронизана присутствием Пушкина, оно осязаемо; в логике
развития драматического действия воссоздан его образ. Пушкин явлен в каждой сцене, он раскрывается через свое «слово» (стихи), он поистине «творящий Логос».
В структуре драматического действия представлены разные тексты поэта: 1) «Зимний вечер» (1924); 2) «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит» (1934); 3) «Мирская власть» (1936); 4) отрывки из романа «Евгений
Онегин». Они могут быть раскрыты в разных ракурсах: а) в содержательном
плане (комплекс идей, выраженных поэтом); б) с точки зрения их связи с
героями драмы; в) в аспекте роли в структуре драматического действия.
Совокупность фрагментов из произведений Пушкина раскрывает основные темы поэта, круг его интересов, подчеркивает действительное значение его творчества в многообразии и разносторонности: природный мир
(«Буря мглою небо кроет»), гражданские стихи (стихотворение по поводу
брюлловского распятия), философская лирика, обращенная к вопросам
смысла жизни и смерти.
«Слово» (творчество) и становится истинной жизнью поэта, восприятие
его выступает способом раскрытия персонажей: оно является угрозой для
одних (страх Николая I, Бенкендорфа), радостью для других, как, например,
для Жуковского: «Ах… как черпает мысль внутри себя! И ведь как легко
находит материальное слово, соответственное мысленному! Крылат, кры-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поиски универсальной личности в драматургии М. Булгакова 1930-х гг.
41
лат!» [7. С. 276]. «Слово» – выражение гениальности поэта и метафора (символ) его судьбы. Оно имеет пророческий характер. Так, Гончарова и Жуковский, еще не зная о смертельном ранении поэта, гадают в его ожидании по
роману «Евгений Онегин», где «начертано» то, что исполнится. Жуковский
читает Гончаровой загаданную ею страницу: «Приятно дерзкой эпиграммой
взбесить оплошного врага…» Нет, что-то не то… «Приятно дерзкой эпиграммой взбесить оплошного врага… Еще приятнее в молчаньи ему готовить честный гроб». Нет, не попали, Александра Николаевна!» [7. С. 276].
Все цитируют поэта, каждый находит доступное себе, но усваивают согласно уровню своего сознания.
Мотив охоты за «словом» (дискурсами) Пушкина принципиален. Битков
послан следить и учить наизусть все написанное им; Богомазов роется в мусорной корзине, выискивая черновик его письма. Найденными стихами
Пушкина отчитывается Дубельт перед Бенкендорфом. Смертельно ранив
поэта, Дантес после дуэли «квалифицирует» свой поступок: «Больше он ничего не напишет». «Слово» Пушкина имеет огромную власть над людьми,
поле его распространения велико, в его ореоле живет общество. Клевета на
Пушкина располагается в этом же русле: «…он давно уже ничего не пишет»,
«…он разменял свое дарованье» (Кукольник). В это же время Жуковский
находит в доме Пушкина распечатанного «Онегина».
«Слово» Пушкина связано с его художественным гением и высшей этической свободой. Их прямую сопряженность выразил Битков: «Да, стихи сочинял… И из-за тех стихов никому покоя… ни ему, ни начальству, ни мне, рабу
божьему Степану Ильичу… Но не было фортуны ему. Как ни напишет, мимо
попал, не туда, не те, не такие… Человек как человек. Одна беда – эти стихи»
[7. С. 287]. Творчество становится подтверждением «тайной свободы» художника и «ничтожества» подневольного человека Биткова и тех, кто его послал.
Стихи «структурируют» фабулу жизни поэта, привлеченные тексты становятся вехами его судьбы. Так, в первое действие входит тема «бури» как
предзнаменования катастрофы, каждый последующий вводимый текст подтверждает неотвратимость гибели поэта, неизбежность трагической судьбы
и готовит развязку. Во второй акт включены стихи, обличающие императорскую власть: «В России нет закона. / А – столб, и на столбе – корона». Третье
действие пронизывают философские темы жизни и смерти, завершенности
земного предназначения: «Давно, усталый раб, замыслил я побег / В обитель
дальнюю трудов и чистых нег» [7. С. 273].
Лейтмотивом пьесы выступает стихотворение «Зимний вечер». Слова
«Буря мглою небо кроет…» «на слуху» у всех, их магия преследует не только Гончарову (пьеса начинается с ее пения), она подхватывается и повторяется почти всеми (Битковым, Шишкиным, Жуковским, Никитой, Пушкиной,
Дубельтом, Строгановым и т.д.). Стихи служат удостоверением подлинного
искусства, все ощущают соответствие происходящего вокруг (пурга и буран)
и найденного в стихах созвучия для их выражения. В то же время именно
оно указывает на событие «космического значения», предваряет и сопровождает «светопредставленье» («такого бурана еще не было»); общество испытывается явлением пророка.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
О.А. Дашевская
Булгаков уподобляет поэта мессии – Христу. Логоцентрическая концепция художника находит выражение в актуализации темы именно «последних
дней» творца. Смерть поэта трактуется как спланированное убийство, в фабуле прочерчен мотив «распятия» поэта: поэт получает письмо от Геккерена
(1-е действие) – царь недоволен поведением Пушкина на балу у Воронцовой
(не надел фрак), он отдает приказ «позаботиться» о дуэли (2-е действие) –
дуэль (3-е действие) – смерть (4-е действие). Намеченный пунктирно в «Адаме и Еве» «христианский сюжет» здесь разворачивается во всем объеме (в
«Адаме и Еве» есть надежда на благополучный исход для Ефросимова).
Главным пушкинским текстом, который цитируется почти полностью,
является стихотворение «Мирская власть» (1936) с центральной темой распятия Христа. Оно послужило главной причиной окончательного решения
императора освободиться от Пушкина. По приказу Николая I к картине
Брюллова была поставлена стража, что вызвало возмущение поэта. Тема
распятия Христа, караула при нем вместо «святых жен» проецируется на
дальнейшую смерть самого Пушкина, которого тайком в сопровождении
жандармов увозят ночью из Петербурга.
Булгаков выстраивает цепочку: палач – жертва – предатель – ученики. В
роли палача выступают кесарь как главное лицо государственной власти и
начальник тайной полиции – Бенкендорф, они выполняют роль Понтия Пилата: один из них выносит приговор Пушкину, другой – его проводит в
жизнь. Пушкин – жертва расправы: император намекает тайной полиции –
Бенкендорфу и Дубельту – о том, что «Пушкин плохо кончит», «не похристиански», Царь «умывает руки», «навязав обузу» Бенкендорфу – использовать дуэль для уничтожения неугодного поэта (предварительно он
узнает, что Дантес блестяще стреляет). Существенно, что царь «убирает»
Пушкина, который призван составить «славу Отечества», руками чужеземцев, презирающих Россию и ее культуру.
Н и к о л а й I. Посланник… (имеется в виду Геккерен. – О.Д.) Прости,
Александр Христофорович, что такую обузу тебе навязал. …Позорной жизни
человек. Ничем и никогда не смоет перед потомками с себя сих пятен. Но время
отомстит ему за эти стихи, за то, что талант обратил не на прославление, а на поругание национальной чести [7. С. 267].
В словах императора перефразирован смысл Нового Завета: «…никогда
не смоет перед потомками с себя… пятен» Понтий Пилат, отдавший распоряжение о казни Христа. Бенкендорф отдает указание Дубельту (низшему по
чину) проследить за дуэлью Пушкина и Дантеса.
В пьесе Булгакова два Иуды. В дом Пушкина для постоянного наблюдения направлен осведомитель, им выступает Битков, якобы часовых дел мастер, пропадающий у поэта, сопровождающий его везде и всегда, ставший его
тенью, выучивший наизусть все его стихи и, несмотря на это, оставшийся «в
своем ничтожестве». Вторым Иудой является Богомазов, духовная персона в
прошлом; он более удачлив, извлекает наиболее важные документы, компрометирующие Пушкина (письмо Геккерену). Именно им обоим Дубельт
платит по тридцать рублей.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поиски универсальной личности в драматургии М. Булгакова 1930-х гг.
43
Д у б е л ь т . «Иуда искариотский иде ко архиереям, они же обещаша сребреники дати…». И было этих сребреников, друг любезный, тридцать. В память
его всем так и плачу [7. С. 264].
Учеником Пушкина выступает поэт, сочинивший стихи, обличающие
власть. Отсутствие автора (это стихотворение М. Лермонтова «Смерть поэта») символизирует образ ученика.
В изображении смерти творца Булгаков использует пространственную и
световую символику. В сцене выноса тела поэта Пушкин находится вверху,
толпы народа стоят внизу. Окно, где находится поэт, ярко освещено, внизу
же – тьма. Когда оно гаснет, студент, читающий стихи, поднимается на фонарь, возвышаясь над толпой. Темнота сопровождает действие во всех сценах. Вынос тела Пушкина сопровождается сменой освещения: окна квартиры Пушкина погасли, «а подворотня начала наливаться светом. Стихло. И
тут же из подворотни потекло тихое, печальное пение. Показались первые
жандармские офицеры… Темно. Пение постепенно переходит в свист вьюги» [7. С. 285].
Мессианство творческой личности эксплицируется мотивом смерти и
бессмертия поэта. Пушкина хоронят в Святых Горах. Он умер и «все видит»
(Жуковский). Смерть Пушкина стала источником творчества Жуковского, он
начинает писать посвящение поэту. Бессмертие поэта осознается Иудойапостолом. Битков: «Помереть-то он помер, а вон видишь, ночью, буря,
столпотворение, а мы по пятьдесят верст… Вот тебе и помер… Я и то опасаюсь: зароем мы его, а будет ли толк… Опять, может, спокойствия не настанет…» [7. С. 287–288]. Поэт представляется ему оборотнем. Наконец,
бессмертие творца воплощено в эпиграфе, который не является сюжетной
частью, а утверждается автором, художником ХХ столетия: «И, сохраненная
судьбой, / Быть может, в Лете не потонет / Строфа, слагаемая мной…».
В русле понимания этико-эстетической основы концепции творца как универсальной личности в социально-философской драме Булгакова существенна
категория «покой». Ее понимание восходит к духовно-религиозным константам русской культуры, воплощенным, в частности, в традиции Жуковского (к
его творчеству художник ХХ в. обращается не однажды: вспомним эпиграф к
«Бегу», взятый из стихотворения «Певец во стане русских воинов»).
Религиозно-онтологическая семантика концепта «покой» обращает нас к
двум основным аспектам. Во-первых, покой – это обретение гармонического
равновесия вследствие исполнения должного, реализованности Божественного замысла. На языке духовной традиции это состояние называется «созерцание в духе»; ситуация «вхождения в покой» осмысляется как восстановление внутренней цельности человека, приближениие его к абсолютной
свободе, предчувствие воскресения [8]. В этом смысле следует понимать используемые Булгаковым слова Пушкина: «На свете счастья нет, но есть
покой и воля». Во-вторых, покой как знак вечности, загробный покой, покойсмерть («Давно, усталый раб, замыслил я побег / В обитель дальнюю трудов
и чистых нег»). Как в поэтическом сознании Пушкина, так и в художественно-философской системе Булгакова эти два значения неразрывно связаны;
они упираются в вопрос о совпадении высшего, небесного предназначения
личности и ее земного воплощения; их движение навстречу друг другу и вы-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
О.А. Дашевская
ступает как обязательное условие самоосуществления личности, как обретение ею мирного и надмирного покоя. Булгаков дает образ творческого покоя-преображения Пушкина.
Мессианство художника, выдвигаемое Булгаковым в «Последних днях»,
осуществляется в рамках национального культурного семиозиса (Жуковский –
Пушкин – Лермонтов). Таким образом, в драматургии готовится структура
метаромана, в которой утверждается, что только культура способна удерживать и накапливать высшие ценности и смыслы, выступая осью метаистории,
как и «посмертное» бытие поэта; вместе они являются основой «Великой
Эволюции», о которой Булгаков размышляет в «Письмах Правительству».
Литература
1. Григорай И.В. Концепция личности в драматургии М. Булгакова 1930-х годов // Творчество М. Михаила Булгакова в литературно-художественном контексте: Тез. докл. Всесоюз.
науч. конф. (16–21 сентября 1991 г.). Самара, 1991. С. 65–67.
2. Бритиков А. Русский советский научно-фантастический роман. Л., 1970; Вулис А. Советский сатирический роман. Ташкент, 1965.
3. Булгаков М. Дьяволиада. Фантастические произведения. Душанбе, 1989.
4. Мифы народов мира. М., 1983. Т. 1, 2.
5. Жанровые разновидности русской драмы (на материале драматургии М.А. Булгакова):
Учеб. пособие к спецкурсу. Вологда, 1989. С. 54.
6. Бабичева Ю.В. Жанровые разновидности русской драмы (на материале драматургии
М.А. Булгакова): Учеб. пособие к спецкурсу. Вологда, 1989.
7. Булгаков А. Последние дни (Пушкин) // Булгаков А. Пьесы. М.: Сов. писатель, 1987.
8. Поплавская И.А. Мотив покоя в раннем творчестве В.А. Жуковского // Вестн. Том. унта. Томск, 1999. № 268. С. 34.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
УДК 82.09
В.С. Киселев
ТЕЛЕОЛОГИЯ «СОЧИНЕНИЙ КНЯЗЯ В.Ф. ОДОЕВСКОГО» (1844):
ПРИНЦИПЫ СОСТАВЛЕНИЯ, КОМПОЗИЦИЯ, ЖАНРОВОЕ ЦЕЛОЕ
Предмет исследования – повествовательная организация «Сочинений кн. В.Ф. Одоевского» (1844). В статье дается характеристика жанра «сочинений» в литературе
начала XIX в., рассматривается особая позиция автора, описываются состав,
композиция и жанровая модель сборника, реконструируется смысловой сюжет
«Сочинений».
«Habent sua fata libbeli!» («Книги имеют свою судьбу!» [1. С. 188]1) – таким латинским афоризмом начал Одоевский свое «Примечание к “Русским
ночам”». Это высказывание с полным правом можно применить и к «Сочинениям князя В.Ф. Одоевского», книге сколь широко известной, столь же и
загадочной. Подготавливая через двадцать лет ее переиздание, писатель констатировал: «Мои сочинения в первый раз были собраны и изданы в 1844 г.
Как известно, в течение двух-трех лет их уже не было в книжной торговле, и
скоро они сделались библиографическою редкостию. <…> Итак, участь моей книги была следующая: из нее таскали, взятое уродовали, и на нее клепали; а для большинства поверить эти проделки было не на чем» («Предисловие» [1. С. 184–185]). Если исключить из этой характеристики полемические
акценты, то придется признать, что автор отразил в ней более чем полуторавековую судьбу ансамбля быть фантомом, повсеместно признаваемым – и
повсеместно же не замечаемым в своей самостоятельной сущности.
«Сочинения», являющиеся, по сути, единственным авторским собранием
произведений писателя и наиболее цельным воплощением его разнообразного художественного мира, научного изучения так и не удостоились. Фактически все исследователи творчества Одоевского вынуждены в той или иной
форме ссылаться на данное издание и учитывать его особенности, однако на
сегодняшний день существуют только несколько кратких характеристик ансамбля, из которых наиболее содержательная принадлежит М.А. Турьян
[2. С. 327–328, 368–369]. Эта логика понятна и отталкивается от присущего
писателю стремления к циклизации, далеко не полно и достаточно своеобразно отразившегося в «Сочинениях».
Так, в их составе мы найдем только один более или менее цельно представленный цикл – «Пестрые сказки», лишившийся, однако, своего паратекста и рамочной новеллы «Реторта», вводивших значимый образ Иринея Модестовича Гомозейки, а также повести «Новый Жоко». Из него была выделена и быличка «Игоша», опубликованная в другом, нежели прочие тексты,
разделе [3. С. 131–168]. Ранний цикл апологов вошел в ансамбль лишь двумя
образцами – «Смертная песнь» и «Тени праотцов». «Дом сумасшедших»,
которого с таким нетерпением ждал читатель 1830-х гг., и серия гротескносатирических новелл («Бригадир», «Бал», «Мститель», «Насмешка мертве1
Цитаты из «Русских ночей» и ряда примыкающих к ним текстов приводятся по данному изданию. Остальные произведения, вошедшие в «Сочинения», цитируются по изданию 1844 г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
46
В.С. Киселев
ца», «Последнее самоубийство» и «Город без имени»), также получивших
высокую оценку публики, оказался поглощен романным универсумом «Русских ночей» [4. Ч. 2. С. 202–278; 2. С. 192–210; 5. С. 79–93].
Из жанрово-тематического единства фантастических повестей, включавшего в себя несколько циклов («Беснующиеся», «Повести о том, как
опасно человеку водиться со стихийными духами») и ряд отдельных произведений [4. Ч. 2. С. 51–101; 6], в «Сочинения» попали, потеряв свою прежнюю связь, только две «Повести о том, как…» – «Сильфида» и «Саламандра», дополненные несколько иными по характеру «Душой женщины» и
«Живым мертвецом». Повести Гомозейки, выделенные П.Н. Сакулиным в
особый цикл [4. Ч. 2. С. 22–51], также лишились объединяющего центра, поскольку «Пестрые сказки» подверглись переформированию, а «Отрывок из
записок Иринея Модестовича Гомозейки» получил название «История о петухе, кошке и лягушке» и подзаголовок «рассказ провинциала». В итоге Гомозейка остался рассказчиком только одной повести «Привидение». Наконец, жанрово-тематический блок бытописательных повестей оказался представленным только внециклическими текстами («Новый год», «Черная перчатка», «Imbroglio», «Княжна Мими», «Княжна Зизи», «Свидетель» и две «чиновничьи» пьесы), тогда как во второй половине 1830-х гг. у Одоевского наметились особые циклы «Записок гробовщика» (первоначально «Записок доктора») и произведений с образом Валкирина [4. Ч. 2. С. 101–166; 7. С. 53–62].
Таким образом, очевидно, как констатирует М.А. Турьян, что Одоевский
«свое “Собрание” составил отнюдь не как полное, а – избранное, заключавшее
в себе то, что могло быть представлено как итог всей творческой деятельности» [2. С. 368]. Эта итоговость предполагает вопрос о принципах отбора и
репрезентации, сложный и в отношении к акцентируемым автором идейнохудожественным сторонам прозы, и в плане создания из отдельных текстов
ансамблевого целого. Ориентируясь главным образом на циклическую организацию, писатель, заметим, сохранил в «Сочинениях» возможность следить
за хронологией своего творчества, поскольку все произведения были датированы. Нижнюю границу здесь составляли «Санскритские предания» (1824), а
верхнюю – впервые публикуемые «Русские ночи» (1844). Четкой временной
последовательности композиция ансамбля не предполагала, но определенные
вехи творческого пути были обозначены: ранние опыты (апологи), отсылавшие к художественно-философским поискам любомудров, постскриптум к
ним в виде автобиографического «Нового года» (1831), где как раз и описывался переход героев на иные жизненные позиции, «Пестрые сказки» (1833),
выделенные в особый раздел и снабженные специальным «историческим»
комментарием, и разнообразный мир зрелой прозы 1834–1844 гг.
Ключом к принципам отбора является коммуникативная стратегия «Сочинений». В итоговом сборнике Одоевский объединил не только наиболее
ценные в идейно-художественном плане опыты, но и произведения, способные репрезентировать, сохраняя свою завершенность, определенный контекст творчества. Полное выявление авторского замысла, доведение задуманных циклов до окончательного вида очень редко удавалось писателю,
поскольку они имели, как правило, эвристическую природу, служили полем
мировоззренческого и эстетического поиска, открытого к продолжению.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Телеология «Сочинений князя В.Ф. Одоевского» (1844)
47
Значительную трудность создавала и экспериментальность, стремление Одоевского к расширению художественных возможностей прозы за счет синтеза
дискурсов и усиления психологической либо социальной аналитичности.
Наконец, многие из замыслов, в частности цикл Гомозейки, «Дом сумасшедших», ряд повестей, имели автобиографический подтекст, который
Одоевский, человек закрытый, предпочитал редуцировать.
Тем самым «Сочинения» были ориентированы в первую очередь на восприятие «другого», на рецепцию более или менее отчужденную. Оставляя
возможность интимного понимания, о чем свидетельствовала целая система
посвящений, ансамбль строился главным образом на основе общезначимого
смысла, не предопределенного исключительно авторской индивидуальностью. Однако эта общезначимость имела не статичный характер, в свете которого писатель выступал проповедником тех или иных идей, а динамический, открывающий перед читателем ход раздумий над ключевыми проблемами познания, бытия и творчества. Свою роль здесь играла и символическая направленность произведения, и его интеллектуальная ценность, и повествовательная завершенность. Взаимодействие этих параметров и мотивирует в каждом конкретном случае включение определенного текста в ансамбль, порой выглядевшее загадочным для внимательного и многолетнего
читателя Одоевского.
Так, Белинский в рецензии на книгу сожалел, что писатель «мало дает
цены первоначальным опытам своим» и «не захотел даже поместить их в
собрании своих сочинений» [8. С. 114]. Пытаясь восполнить авторское упущение, критик полностью воспроизвел в статье текст ранних, опубликованных в «Мнемозине» миниатюр «Старики, или Остров Панхаи» и «Алогий и
Епименид». Тем не менее из творчества 1820-х гг. сам Одоевский взял
только два не самых известных аполога, вписанных некогда в альбом «русской Коринны» Зинаиды Волконской, и полностью исключил очень популярные и памятные сатирические повести. Частично, как показал тот же
Белинский, это можно было объяснить эволюцией поэтических принципов,
препятствовавшей возврату к заостренной дидактике и аллегоричности. В
системе ансамбля подобные тексты были представлены в гораздо более
глубоких по содержанию и пластических по форме новеллах «Русских ночей» и «Пестрых сказок».
Однако правомерно и другое истолкование: эти ранние произведения,
построенные на жесткой, провоцирующей и часто персонально заостренной
иронии, не настраивали читателя на нужный диалогический тон. Насыщенный автопсихологический подтекст, стремление к априорному систематизму
в оценках человека и общества решали в первую очередь индивидуальные
задачи писателя, а потому скорее разобщали, нежели приводили к согласию.
Высоко оценивший апологи критик во многом необоснованно спроецировал
эту особенность и на весь ансамбль: «Его сочинения таковы, что могут или
сильно нравиться, или совсем не могут нравиться, потому что годятся не для
всех» [8. С. 114]. Но Одоевскому 1844 г. важна была не программная элитарность, а широкий, по возможности всеобъемлющий коммуникативный эффект. Отсюда включение в метатекст лишь двух апологов, во-первых, интимно адресованных, имеющих «аромат» домашности, во-вторых, наиболее
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
В.С. Киселев
символичных и многозначных и, в-третьих, принципиальных по смыслу.
Помещенные в раздел «Опыты рассказа о древних и новых преданиях», они
становились воплощением вековой, единой для всего человечества мудрости, повествуя о трагической сущности истинного искусства, сжигающего
певца («Смертная песнь»), и о судьбе знания, игрушки космических сил и
капризов суеверного общества («Тени праотцов»).
Взятые в таком ключе, апологи находили свое явное соответствие в
«Русских ночах», в лирико-публицистических размышлениях Фауста и его
корреспондентов о назначении поэзии и положении науки, причем одним из
частых мотивов здесь была перекличка древности и современности (утраченные и обретенные знания, пророческая функция искусства). Благодаря
этой идейной и жанровой преемственности истоки и итоги творчества Одоевского своеобразно смыкались, превращая весь ансамбль в плотное повествовательное целое.
Сходным образом писатель поступил и с «Пестрыми сказками». После
их выпуска в свет прошло уже десятилетие, за которое существенно изменились и художественные вкусы, и культурные интересы. Сборник же был связан с контекстом времени очень тесно, являясь первой со времен «Мнемозины» попыткой Одоевского определиться в поле современных литературных
движений. Отсюда экспериментальная установка цикла – опыты с жанром
сказки и формами фантастики, обращение к маске рассказчика, апробирование новых идей. «В тридцатых годах, – оценивал подобную направленность
М.П. Погодин, – может быть, мы и понимали их и забавлялись, но теперь
уже мудрено разобрать, что хотел сказать ими замысловатый автор» [9.
С. 55]. На одну из памятных, но, как представляется, не принципиальных
составляющих этой замысловатости указал сам Одоевский: «Под сим названием я издал в 1833-м году шутку, которой главная цель была: доказать возможность роскошных изданий в России и пустить в ход резьбу на дереве, а
равно и другие политипажи» [10. Т. 3. С. 169]. Для «Сочинений» же автор
выбрал «те статьи, которые написаны были не для политипажей и могут
иметь чисто литературное значение» [10. Т. 3. С. 170]. В таком «значении»
писатель отказал «Реторте» и «Новому Жоко». М.А. Турьян показала, что
последняя повесть, самая ранняя в цикле, являлась пародией на «неистовый
романтизм», занимавший публику начала 1830-х гг. и вскоре потерявший
остроактуальное значение [3. С. 141–145]. Исключение «Реторты», скорее
всего, было вызвано теми же причинами, что и удаление из «Княжны Мими», созданной приблизительно в одно время, главы с чертями в подвале [11.
С. 10–11]: так гротесковая фантастика «Пестрых сказок» становилась более
многомерной и символичной.
Цикл, однако, лишился и своего рассказчика Гомозейки, образ которого
долгое время занимал Одоевского. К подобному решению склонялся, заметим, и Гоголь, постепенно деперсонифицировавший нарратора и снабдивший в «Сочинениях» «Вечера на хуторе близ Диканьки» особым «снисходительным» предуведомлением. Очевидно, повествовательная маска, ставшая
значимым явлением начала 1830-х гг. и вскоре шаблонизировавшаяся, воспринималась и Одоевским как нечто временное, требовавшее преодоления –
либо развития в полноценный образ. Последнее автору не удалось, и био-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Телеология «Сочинений князя В.Ф. Одоевского» (1844)
49
графия Гомозейки так и осталась в набросках [3. С. 133–139], отозвавшихся
в «Сочинениях» переадресованной повестью «История о петухе, кошке и
лягушке». В середине 1830-х – 1840-х гг. рассказчик уйдет из «высокой» литературы в функциональную, выступив в роли дедушки Иринея детских сказок [12. С. 5–22] и дяди Иринея рассказов для народа («Сельское чтение») [7.
С. 53–62]. Полномасштабное «воскрешение» повествователя «Пестрых сказок» вызвало бы в этой ситуации появление ненужного автору идейнокоммуникативного контекста. В результате Одоевский ограничился «точечным» напоминанием о Гомозейке в «Привидении», тяготевшем уже к иному
жанрово-тематическому циклу фантастических повестей.
В художественной системе ансамбля «Привидение» с его двойной мотивировкой чудесной истории выступало своеобразным переходом от мистической фантастики второго тома («Сильфида», «Саламандра») к рациональной фантастике третьего («Душа женщины», «Живой мертвец»). И после
всех сокращений «Пестрые сказки» представали перед читателем именно в
функции социального гротеска, что подтверждает в том числе перенос иного
по характеру «Игоши» в раздел «Опытов рассказа о древних и новых преданиях». Быт столичного и провинциального чиновничества и нравы светского
общества открывались здесь в своей миражной сущности, дополняя и заостряя наблюдения автора над нисколько не фантастическими, но тем не менее
абсурдными случаями «Черной перчатки», «Истории о петухе, кошке и лягушке» и «Сцены из домашней жизни». С коммуникативной точки зрения
стернианская манера сказок, уже лишенная резкости ранних сатирических
повестей и подразумевавшая игровой диалог с публикой (ср. «Ту же сказку,
только на изворот»), также подчеркивала ироническую установку бытовых и
светских повестей.
Возможно, эта взаимодополняемость и явилась одной из причин отказа
от первоначальной композиции третьего тома. Как свидетельствовал договор
с издателем А.А. Ивановым [2. С. 327], в него предполагалось включить
«Космораму» и цикл «Записок гробовщика», совершенно различных по своему жанру и содержанию. Мистическая фантастика здесь контрастно сталкивалась с бытописанием, доводя до предельной концентрации тенденцию,
обозначившуюся уже в «Домашних разговорах» («Сильфида» и «Саламандра» vs. блок светских повестей). В итоговом виде эта оппозиционность, однако, была смягчена целым рядом переходов. «Сочинения» предлагали читателю не один канонический образец фантастики, а широкий спектр возможных ее форм. Свое место в ансамбле находила и философская условность
антиутопии («Последнее самоубийство», «Город без имени»), и гротескная
аллегоричность сатиры (новеллы «Ночи четвертой»), и мифологичность былички («Игоша») и легенды («Южный берег Финляндии…», «Необойденный
дом»), и разновидности «психологической» фантастики – от самых простых
и очевидных («Живой мертвец» с его ситуацией сна) до амбивалентных
(«Сильфида», «Эльса»). Были здесь и тексты со «снятой», завуалированной
фантастикой – «Княжна Мими» с ее исключенной мистической сценой или
«Хорошее жалование…», насыщенное реминисценциями из «Фауста» (ср.
последовательную аналогию Сердоболин – Мефистофель).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
В.С. Киселев
Все эти тексты подавались, как правило, небольшими блоками, перемеженными «реалистическими» рассказами, приобретая тем самым характер
микроциклов. Характерным образцом здесь является повесть «Саламандра»,
части которой ранее составляли самостоятельные произведения «Южный
берег Финляндии в начале XVIII столетия» и «Саламандра» (переименована
в «Эльсу»). Нужно заметить, что примеры подобной микроциклизации были
в 1820–30-е гг. не единичны: два анекдота рассказывают Ольский и Мечин в
«Вечере на бивуаке» Бестужева, из двух фрагментов сложился текст пушкинского «Выстрела», две истории объединены в «Невском проспекте»
(Пискарев и Пирогов) и «Портрете» (Чертков и религиозный живописец) Гоголя. Такая композиция строилась на приеме контрастного параллелизма, подчеркнутого смысловым и жанровым со- и противопоставлением эпизодов.
У Одоевского на этой основе возникает интегрированное повествование,
связанное, как у Пушкина, общностью героев, которые предстают перед нами в кульминационные моменты своей жизни, и единой, как у Гоголя, фантастической перспективой. Формы же фантастики в двух частях существенно отличались: в первой истории это была фантастика мифологическая, производная «наивного» народного мировосприятия, а во второй – психологическая, мотивированная расщепленным сознанием Якко. В итоге вся повесть
в целом превращалась в модель возникновения, утверждения и кризиса современной личности, за которой стояла судьба новоевропейской «фаустовской» культуры [13. С. 187–206]. Показательно, что первоначально действие
повести должно было происходить в Италии, затем оно перенеслось в Россию
(в Москву) и только в окончательном варианте – в Финляндию и Петербург.
В свете подобной микроциклизации фантастические повести «Сочинений», «обрамленные» бытовыми повестями (дилогия второго тома, «Опыты
рассказа о древних и новых преданиях», «Отрывки из Пестрых сказок») или,
в «Русских ночах», диалогами четырех друзей (новеллы «Ночи четвертой»,
повести из «Дома сумасшедших»), приобретали цельное звучание, компенсировавшее отсутствие тех циклов, которые фигурировали в черновиках
Одоевского и остались незавершенными. Так, репрезентацией «Повестей о
том, как опасно человеку водиться со стихийными духами» выступил блок
из «Сильфиды» и «Саламандры». Замысел же третьей в этой серии «Ундины», как можно судить по характеру набросков [4. Ч. 2. С. 80–81], был поглощен «Саламандрой» (тема мистико-алхимического знания, образ Петербурга – города на воде). Подобному стяжению подвергся и цикл «Беснующиеся», представленный единственной завершенной повестью «Орлахская
крестьянка»: его очерковый компонент (рассказы о труднообъяснимых психологических феноменах) нашел концептуальное соответствие в «Письмах к
графине Е.П. Р…й», принцип «наивно»-мифологической фантастики адекватно раскрывали первая часть «Саламандры» и «Игоша» (во второй редакции), а идея кармы, всеобщей взаимосвязи в человеческом мире нравственных деяний получила в «Сочинениях» более четкую и емкую форму в «Живом мертвеце» (социально-аналитический аспект) и «Необойденном доме»
(аспект символический).
Сложнее объяснить отказ автора от публикации «Косморамы». Скорее
всего, свою роль здесь сыграла принципиальная внецикличность повести, ее
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Телеология «Сочинений князя В.Ф. Одоевского» (1844)
51
резкое своеобразие. Будучи насыщенной идеями и повествовательными
приемами, общими фантастическим произведениям Одоевского (от мотива
кармы до психологизации), «Косморама» тем не менее выходила за пределы
любых рациональных объяснений и оставалась сугубо мистической. Амбивалентный рассказ превратился в гностическую историю, поддающуюся интерпретации либо в космогоническом смысле, либо в смысле нравственном, насыщенном, помимо того, автопсихологическими проекциями (ситуация преступной любви). Это подтачивало общую концепцию «Сочинений», предполагавшую баланс интуитивно-символического и рационально-научного начал.
«Реалистические» повести органично дополняли в данном плане фантастику, переключая авторский анализ с экстраординарных явлений на повседневные, но столь же сложные. Знаменательной деталью здесь может служить образ Валкирина, связывающий серию бытовых произведений (Валкирин – герой «Господина Тряпишникова») и замысел «Беснующихся» (Валкирин – рассказчик «Орлахской крестьянки»). В «Сочинениях» этот персонаж явится в фантастической по форме, но реальной по материалу повести
«Живой мертвец», выступив в роли бедного и благородного литератора –
защитника обижаемых (ср. Рифейского в «Княжне Зизи»). Подобная фигура,
полностью самостоятельная, но выражающая авторское мнение и наделенная
рядом автобиографических черт, характерна для нравописательных циклов
Одоевского. Один из них складывался вокруг образа Гомозейки и к концу
1830-х гг. исчерпал себя, другой, «Записки гробовщика» с рассказчиком
Григорием Мартыновичем, заступил на его место во второй половине 1830-х –
первой половине 1840-х гг.
Оба цикла имели панорамный характер, мотивированный стремлением
дать широкую и по возможности полную картину русской действительности
в разнообразии ее социальных типов и общественных отношений. Так,
«Жизнь и похождения Иринея Модестовича Гомозейки, или Описание его
семейственных обстоятельств, сделавших из него то, что он есть и чем он
быть не должен» представляла собой цепь рассказов, вначале о семейном
быте небогатой дворянской фамилии, затем о провинциальной чиновничьей
жизни, о нравах светского общества и высшей бюрократии. Связующим их
звеном выступала биография повествователя, личности противоречивой, наделенной чертами романтического героя (идеализм, «философическая» созерцательность, просветительские устремления), но слабой и подверженной
влиянию бытовых обстоятельств. Судьба и собственный неспокойный,
ищущий характер бросают Гомозейку по свету, вынуждая сталкиваться с
самыми разными людьми и ситуациями. Очевидно, именно сложность интеграции столь пестрого материала под началом единого социальнопсихологического задания не позволила завершить авторский замысел. В
результате он локализовался и в «Записках гробовщика» предстал как обзор
в первую очередь петербургской жизни, «разделенной на несколько обществ», каждое из которых «живет особой жизнию, особо развивается, получает особые законы или особые причуды» (Цит. по: [4. Ч. 2. С. 148]).
Образ гробовщика, по роду своих занятий легко входящего в эти «общества» и имеющего возможность видеть их «с изнанки», во всей обнаженности социальных и психологических мотивов, более органично связывал по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
В.С. Киселев
вести. Григорий Мартынович, подобно Гомозейке, в юности был восторженным романтиком, скульптором, желавшим произвести переворот в сфере
искусства, но в итоге примирился с действительностью, став «зажиточным
гробовщиком» – и свидетелем происшествий, «возбуждающих <…> ряд самых философических мечтаний» [14. С. 234]. Его биография, изложенная в
предисловии к повести «Сирота», не сосредоточивала в себе, однако, главный интерес цикла и прослеживалась лишь пунктирно.
Тем не менее и этот цикл остался нереализованным. Из тринадцати повестей было написано лишь три, причем последняя, «Мартингал», уже после
выхода в свет «Сочинений». В последние же, вопреки первоначальному договору с издателем А.А. Ивановым, ни одна из них не включена, как и бытовые повести Гомозейки (кроме переадресованной «Истории…»). Очевидной
причиной здесь являлась неадекватность повествовательной структуре сборника, в которой рассказчик выступал лишь частным и временным заместителем автора, носителем одной из возможных точек зрения. Полнота представления действительности, на которую претендовали указанные циклы, в «Сочинениях» сменилась глубиной анализа центральных типов и социальных
противоречий. «Панорамное» начало здесь своеобразно растворилось в
структуре ансамбля, будучи представлено не устойчивыми повествовательными единствами, а небольшими и свободными жанрово-тематическими
блоками, как и в случае фантастических повестей.
Связующим их звеном выступали «Русские ночи», где общество подвергалось целостному анализу в своей нравственно-идеологической сущности.
В следующих томах внимание уже концентрировалось на отдельных характерах и ситуациях, взятых в своей типической ипостаси. Главным предметом
изучения служили светские нравы, представленные в первую очередь «дилогией» «Княжна Мими» и «Княжна Зизи» и композиционной группой из «Нового года», «Черной перчатки» и «Imbroglio» (второй том). В третьем томе,
после «перехода» в виде повести «Свидетель», писатель обращался в основном к бюрократическому миру и жизни чиновничества. Весь этот материал
был доступен ведению нарратора лишь в плане наблюдения и изображения,
но субъектом завершающей рефлексии неизменно выступал автор, заинтересованный не столько бытовыми деталями, сколько глубинными общественными связями, символизированными образом кармы, зависимости всех от
всех, и их влиянием на нравственное сознание личности.
На скрещении разнообразных интенций жанровой и проблемно-тематической группировки и возникла своеобразная композиционная структура «Сочинений», которую М.А. Турьян справедливо определила как «музыкальную»:
«Принятый писателем принцип циклизации по внутренней своей логике напоминает каноны построения музыкальных полифонических произведений,
сами же циклы – своеобразные “полифонические тетради”, подобные собраниям столь излюбленных Одоевским Баховых прелюдий и фуг. Сквозные
идеи и темы легко и органично транспонируются в них в различные жанровые
регистры, и жанровые различия как бы теряют при этом силу» [2. С. 369].
Макрокомпозицию ансамбля задают большие разделы, отражающие, по
мысли автора, главные повороты тем. Увертюрой здесь выступают, конечно,
«Русские ночи», в которых монтажная соположенность текстов превращает-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Телеология «Сочинений князя В.Ф. Одоевского» (1844)
53
ся в повествовательный синтез. Они являются своеобразным камертоном
сборника, нацеливая на восприятие всех последующих произведений как
элементов единого мирообраза и нарративной системы. Роман сопрягает в
себе основные способы связи составляющих – концептуальный, результат
эвристической рефлексии автора и героев-повествователей, сюжетнофабульный, предполагающий преемственность персонажей и ситуаций, и
субъектный, производный общности повествователя. Венцом же их становится ассоциативно-символическая последовательность, в рамках которой «целая жизнь одного лица служила бы вопросом или ответом на
жизнь другого» [1. С. 8].
«Подобно тому, как композиция романа носит музыкально-лейтмотивный характер, – обоснованно заключал Е.А. Маймин, – так, в прямом соответствии с этим, и сюжет строится на музыкальном движении и развитии
лейтмотивов-мыслей» [15. С. 264–265]. Примат символического начала, программно мотивированного уже в предисловии, препятствует статичному пониманию последних. «Что за энциклопедия! каких вопросов мы не касались!.. – восклицает Ростислав и соглашается с мнением Фауста. – И какие
разрешили, ты хочешь сказать…» [1. С. 132]. В результате «Русские ночи»,
не давая окончательных ответов, предстают как проблемно-образный узел
ансамбля с его сквозными противоречиями духовного и материального, человека и социума, контроверзами рассудочного и иррационального, полезного и бесполезного, с его темами безумия, природы страстей, всеобщей нравственной ответственности, сущности космических и исторических сил.
История этого романа, достаточно хорошо известная читателю по публикациям новелл из «Дома сумасшедших», сатирико-философских повестей и
фрагментов обрамляющих размышлений, показывала, что разрешение обозначенных автором вопросов может быть найдено только на путях синтеза,
обнаруживающего взаимную обусловленность явлений и требующего расширения сферы анализа. Так, погружение в проблемы творчества, предпринятое в «Доме сумасшедших», вывело писателя к осознанию их близости с коллизиями социально-бытовыми, и двойником безжизненной идеальности Пиранези стала мертвенная бездуховность Бригадира, «русского
Пиранези». Открытие амбивалентности безумия позволило спроецировать
этот феномен не только на отдельную личность, но и на общество («Последнее самоубийство», «Город без имени»). Проблема духовной сущности
науки и знания, занимавшая героев уже отдельно опубликованной «Ночи
первой», оказалась тесно связанной с процессами индивидуального (творческого в «Импровизаторе», нравственного в истории «экономиста Б.») и
социального (антиутопии, «Эпилог») самопознания. Благодаря многочисленным тематическим пересечениям каждый эпизод здесь выступал частью
большого интеллектуально-символического сюжета, только в своем целом
открывавшего диалектически неодномерную мысль автора. Последняя в
конечном итоге и определяла отбор и звучание конкретных образов, произведений, героев. Как справедливо заключил И.И. Замотин, «и деятельность
отдельного лица, и историческая роль нации представляются Одоевскому
лишь средствами к достижению универсального блага для всего человечества» [16. С. 381]. И действительно, единичное в «Русских ночах» погло-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
В.С. Киселев
щалось родовым, универсальным, заставляя вглядываться не столько в детали психологического портрета или перипетии индивидуальной судьбы,
сколько в общезначимый смысл рассказа. Это и определило заглавную и в
то же время вводную функцию романа.
Второй том, знаменательно названный Одоевским «Домашние разговоры», посвящен самостоятельной разработке заявленных тем. Здесь универсальность, охват мироздания в его целом сменяется анализом частных ситуаций и отдельных характеров. Это сфера действительно «домашних», интимных проблем человека, скрытых до поры условностями общественной
жизни. Автор последовательно снимает слой за слоем в стремлении выйти к
сердцевине изображаемого явления (ср. мотив масок, ролевого поведения во
всех повестях раздела) и выступает уже не в образе более или менее отстраненного мыслителя, воспринимающего факт как повод для обобщения, а в
роли причастного и заинтересованного наблюдателя. Он решительно сокращает дистанцию и в отношении к событиям, и в общении с читателем, в первом плане представая то в облике акториального нарратора, посвященного в
«домашние» обстоятельства героев, то в виде повествователя аукториального, способного путем интроспекции и реконструкции проникнуть в психологию персонажа. Во втором плане он ведет непрерывный диалог с публикой,
сопровождая тексты вступлениями («Новый год», «Imbroglio»), предисловиями («Княжна Мими»), рамочными ситуациями («Эльса», «Княжна Зизи»), примечаниями («Южный берег Финляндии»), вводя в рассказ аналитические или иронические отступления, апелляции к воображению и жизненному опыту читателя. Не случайно и то, что начальным произведением раздела явилась повесть «Новый год» с ее насыщенным автобиографизмом,
сразу интимизирующим позицию автора [17. С. 132–141].
Все повести «Домашних разговоров» сближает дух анализа, установка на
тщательный разбор мотивов и обстоятельств, обусловивших характер и
судьбу героя. Причем личность здесь выступает как изменчивая и отзывчивая на влияния быта, понимаемого в своей социальной сущности. Заявкой
такого подхода является «Новый год», где данная тема представлена в чистом виде, без дополнительных обертонов, а в следующих повестях автор насыщает сюжет становления (либо деградации) мотивами педагогическими
(«Черная перчатка»), историческими («Южный берег Финляндии»), космогоническими («Сильфида», «Эльса»), сатирическими («Княжна Мими»). Завершается же раздел новым, более широким и глубоким показом духовного
становления личности в «Княжне Зизи», где героиня уже не подчиняется
быту, а сохраняет свою нравственную цельность. Контрапункт бытовых и
фантастических жанров помогает во втором томе углублению центрального
сюжета, с одной стороны, открывая повседневность вторжению природных
стихий и игре разрушительно-эгоистических страстей, а с другой – показывая вполне реальные истоки социально-психологических противоречий. Так
отдельные повести не только объединяются в жанрово-тематические блоки,
но и превращаются в целое более высокого, концептуального порядка.
Заключительный том продолжает эту стратегию, однако меняет повествовательный подход. Его общее заглавие «Рассказы путешественника» заставляет вспомнить аналогичный цикл О.М. Сомова, а также «Путевые
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Телеология «Сочинений князя В.Ф. Одоевского» (1844)
55
очерки» Н.А. Мельгунова и в целом традицию разнообразных «рассказов
имярек» (Э.Т.А. Гофмана, В. Скотта, О.И. Сенковского и др.), ориентированных на сериальность. Элементы такой кумуляции присутствуют и у Одоевского: третий раздел наиболее дробен (четыре самостоятельных части) и
составлен монтажом прежних циклов (апологи, «Пестрые сказки») и отдельных произведений. Тем не менее и в этом томе выдержано единство авторской позиции. Если «Домашние разговоры» были посвящены интимному и
подробному анализу, предметом которого являлась личность, ее психология
и социальное поведение, то «Рассказы путешественника» сближены внешней
и остраненной точкой зрения, взглядом на жизненные явления с определенной дистанции. Здесь момент универсальности, заинтересованности общим
родовым смыслом, сближающий раздел с «Русскими ночами», проецируется
на многообразные сферы действительности и жанровые формы. Это, действительно, видение «путешественника», который пытается уяснить облик
страны или местности, характер ее народа, сводя воедино дробь своих пестрых впечатлений.
Ситуацию такого путешествия как раз и вводит первый маленький блок,
повторяющий общее заглавие. Две его новеллы своеобразно концентрируют
проблематику предыдущего тома: в «Свидетеле» это нравственносоциальная коллизия (дуэль), преломленная в истории духовного становления личности (Вячеслав) и нагруженная анализом противоречивого внутреннего мира героя (образ Вецкого), в «Привидении» это нравственнокосмологическая проблема (закон кармы), раскрытая через призму «психологической фантастики» с ее параллелизмом реально-бытового и символического объяснения. С повествовательной стороны новеллы также очень тесно
связаны с «Домашними разговорами»: истории здесь поданы от лица аукториального нарратора и построены на моделировании возможных реакций
читателя (апелляция к его мнению в «Свидетеле» и ситуация обсуждения в
«Привидении»). Тем не менее этот блок принадлежит уже иному целому.
Проблемы рассматриваются не столько в индивидуальном плане, сколько в
общезначимом, герои выступают в основном как персонификации социального или психологического типа, а образ рассказчика теряет яркие личностные черты, выступая в роли друга-исповедника (анонимный нарратор «Свидетеля») или лукавого любителя мистических историй (Гомозейка). И, конечно, оба повествователя здесь – путешественники, и весь том начинается с
лирического излияния, посвященного возвращению на Родину.
«Опыты рассказа о древних и новых преданиях», следующий раздел
«Рассказов путешественника», развивают намеченную тему, вводя проблему
духовного облика отечественного фольклора и литературы. Этому блоку
автор предпослал особое объяснение, призванное акцентировать тематическую и повествовательную общность ряда достаточно пестрых произведений. По Одоевскому, словесность является наиболее адекватным выразителем национального характера, причем не только одной его стороны, но всех
важнейших устремлений. Русские же литература и фольклор, смыкающиеся
в своих нравственных истоках, «идут двумя путями»: «памяти сердца», «выражения чистого, безусловного, бессознательного, девственного развития
жизни» – это начала идеальные, возвышенные; и «памяти ума», «выражения
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
В.С. Киселев
нашего суда над самим собою, часто грустного, исполненного негодования,
большею частию иронического» [10. Т. 3. С. 45].
Подобный параллелизм наивно-поэтического, мифологического, в глубине своей, и социально-критического, пропитанного рефлексией, был задан
еще в предыдущем разделе. Теперь он преобразуется в цельный взгляд на
мир, объединенный, несмотря на конкретные тематические различия, символическим подходом. Центральная часть «Опытов» взята при этом «в скобки»
иного восприятия, уже отошедшего от мифологизма. Его репрезентируют
добавленный в «Сочинениях» финальный комментарий «Игоши» и сказовая
конструкция «Истории о петухе, кошке и лягушке». Тем самым весь раздел
предполагает два уровня рецепции: на первом фантастика является органичной частью мироздания и не требует мотивации (объективное повествование
от третьего лица), а на втором она подвергается психологической, нравственной или социальной интерпретации с точки зрения современного «цивилизованного» сознания (всеведущий автор и иронический повествователь).
Этим объясняется и композиция данного блока. Он открывается «Игошей»,
«Необойденным домом» и «Санскритскими преданиями», где властвует
символико-мифологическая логика, а завершается «Душой женщины», «Живым мертвецом» и «Историей…», рассматривающими почти те же проблемы
и ситуации (парадоксы и противоречия духовной жизни, принцип всеобщей
нравственной ответственности) в русле социально-психологическом.
Закономерным финалом здесь становятся последние разделы «Отрывки
из Пестрых сказок» и «Смесь». Мы уже отмечали, что после всех сокращений «Пестрые сказки» превратились из «сказового» в жанрово-тематическое
единство. В контексте тома они выступили завершением фантастической
линии в двух ее разновидностях – наивно-бытовом («Сказка о том, по какому случаю…», «Сказка о мертвом теле…») и сатирико-аллегорическом
(«Сказка о том, как опасно…», «Та же сказка, только на изворот», «Деревянный гость…»). Между тем и проблематика, и повествовательное ее воплощение задавались уже остраненной рефлексией, источником которой являлся автор – в облике деперсонифицированного нарратора, вступающего в
иронический разговор с читателем. Для него восприятие героев в «странных» ситуациях было поводом смоделировать социальные противоречия,
выявить абсурдное содержание и подчеркнуть гротескную форму общественных отношений. Коллежский советник Иван Богданович, приказный Севастьяныч, Русская красавица и господин Кивакель приобретали здесь характер условно-обобщенного типа, заключая собой галерею персонажей второго и третьего тома – светских дам, помещиков и чиновников. Заметим, что
и в «Отрывках» Одоевский сохранил «национальный» мотив, отсылавший к
горькой «памяти ума» и «суду над самим собою» – на сей раз через обличение духовной косности, рабского чинопочитания и иноземного чужебесия.
В «Смеси», коде третьего тома и всего ансамбля, все обозначенные ранее
темы от фантастики и парадоксов сознания до социально-нравственных противоречий и роли словесности возникали вновь – в укрупненном виде и с
четкой авторской тенденцией. Этот раздел, находясь в поле общих концептуальных и нарративных структур ансамбля, уже не ставил задачи повествовательного синтеза. Четыре его текста давали несколько самостоятельных
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Телеология «Сочинений князя В.Ф. Одоевского» (1844)
57
жанровых образцов: с одной стороны, абсурдной «Сцены из домашней жизни», отсылавшей к «Пестрым сказкам» с их мотивом бюрократического сознания и «домашней драмы» «Хорошее жалование…», углубленно разрабатывавшей острые социально-психологические сюжеты «Домашних разговоров» и «Опытов»; а с другой – «Писем к графине Е.П. Р…й», открывавших в
научно-популярной форме авторское понимание иррационального, предмета
фантастической линии «Сочинений», и публицистической статьи «О вражде
к просвещению, замечаемой в новейшей литературе», заставлявшей вспомнить высокое понимание поэзии, оправдание социально-критического пласта
сборника. Доминантой этого блока выступала авторская рефлексия в ее крайних жанровых регистрах от субъективно-идеологического (научный и публицистический дискурс) до предельно объективированного драматического. Так
смыкалось ансамблевое пространство, и «Смесь» в дифференцированном виде
возвращала читателя к синтетической драме идей заглавного романа.
Это стремление к персонификации, когда авторская мысль не остается
самодовлеющей и абстрактной, а обязательно преломляется в образе героя
или точке зрения повествователя, позволяет поставить вопрос о целостной
жанровой модели «Сочинений». Она складывалась в течение долгого времени и окончательно оформилась под влиянием «Русских ночей». В известном
письме А.А. Краевскому писатель сам выделил ее исходный импульс – поиск «пластичности»: «Форма – дело второстепенное; она изменилась у меня
по упреку Пушкина о том, что в моих прежних произведениях слишком видна моя личность; я стараюсь быть более пластическим – вот и все» [1.
С. 235]. Первым этапом на этом пути стали сборник «Пестрых сказок» и ряд
частично реализованных циклов с единым рассказчиком – Гомозейкой, гробовщиком. В них концептуальное начало задавалось мировоззрением героя,
нацеленным на осмысление определенных явлений действительности. Преимущество в пластичности, объективированности своей оборотной стороной
имело, однако, вынужденное сужение сферы рефлексии. Так дополнением
жанровой модели явились циклы на проблемно-тематической основе «Дом
сумасшедших» и «Повести о том, как опасно человеку водиться со стихийными духами», где ансамблевое целое возникало благодаря преемственности
метода и типологическому сходству сюжетов и героев. Этот подход тоже
имел недостатки, поскольку грозил простой кумуляцией. Для превращения
ряда близких историй в концептуальное единство требовались дополнительные повествовательные скрепы.
Знаменательно, что прообраз искомого целого возник в размышлениях
Одоевского в пору кристаллизации замысла «Русских ночей». В 1833 г. он
записал в дневнике: «До сих пор я стою на распутии, и вся жизнь выходит на
мелочи. Не для того ли определил мне это Бог, чтобы я мог понять заблудших, перечувствовать их чувства, передумать их мысли – и говорить им их
языком» (Цит. по: [16. С. 398]). Эта стихия перевоплощения определила характер зрелого творчества писателя, в котором авторское идеологическое
начало и личный психолого-биографический элемент растворялись в анализе
и репрезентации чужого миросозерцания.
Как показала М.А. Турьян, поворотной здесь стала повесть «Себастиан
Бах» [2. С. 259–279]. Она завершила кумулятивную серию «Дома сума-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
В.С. Киселев
сшедших» и явилась одной из первых заявок нового, цельного по мысли романного проекта. Заданность концепции в «Русских ночах» сменилась динамикой размышлений, обретавших различную образную и сюжетную форму.
Тому соответствовала множественность точек зрения, с одной стороны, четырех основных героев – Виктора, Вячеслава и Ростислава как участников
диалога, а Фауста еще и как редактора обсуждаемых рукописей; с другой –
двух друзей-путешественников, от которых остались эти записки; и с третьей – целого ряда вторичных нарраторов – Алексея Степановича, «экономиста Б.» и его друга, доставившего дневник героям, «черного человека» из
«Города без имени», биографа Себастьяна Баха. Апеллируя к самостоятельному восприятию аудитории, Одоевский ни одной из них не оказал решительного предпочтения, даже мнению Фауста, основного проводника авторских идей. Так возник эффект самораскрытия действительности в свободной
перекличке ситуаций, биографий и духовных поисков героев. Адекватной
жанровой формой подобного целого стал роман-симпосион.
Его особенности были акцентированы автором в ряде программных высказываний, дающих ключ к пониманию не только «Русских ночей», но и
«Сочинений», имеющих, однако, несколько иной характер. С точки зрения
Одоевского, предметом литературы не могут быть единичные и изолированные явления. Подтверждением тому служит дискредитировавший себя классицистический принцип подражания природе, вынуждавший механически
дробить реальность на отдельные фрагменты. Чтобы действительно понять
предмет, необходимо, по Одоевскому, пересоздать его субъективностью
творца, выявив множественность связей с сопредельными феноменами, а в
идеале со всем универсумом: «Подражая природе или описывая ее, – утверждал он, – вы будете описывать какие-то раздробленные члены, будете описывать лишь занавеску, а не то, что за нею делается, но никогда не перенесете в свое произведение того, что составляет главное свойство природы: целость, полноту» [18. С. 179]. Целокупное отражение действительности возможно, таким образом, только на путях символических: «В природе все есть
метафора другого; жизнь растения – метафора жизни человека, жизнь человека – метафора времен, между явлениями в природе, имеющими сильное действие, и между людьми, имеющими сильное действие на людей, должна существовать аналогия, которая может простираться до самых подробностей» (Цит.
по: [4. Ч. 1. С. 488]). Эта мысль 1830-х гг. нашла свое итоговое воплощение в
«Русских ночах», неопубликованное предисловие к которым объясняло авторский метод: «Кто, наблюдая в истории человеческой жизни постепенное развитие мыслей, не был поражен изумительной связью между феноменами великими и странными, происходящими в людях, разделенных пространством и
временем и часто не знавших друг о друге? <…> Переходя от жизни одного
человека к жизни другого, вы уверяетесь, что нет жизни и нет мысли, принадлежащей исключительно одному человеку, что каждая мысль, каждая жизнь
есть только буква в общем доселе не разгаданном уравнении» (Цит. по: [4. Ч. 2.
С. 225]). Воссоздание универсальной связи человеческого мира в его социальном и духовно-нравственном измерении и явилось целью романа.
В том же предисловии и, от противного, в статье «Как пишутся у нас романы» Одоевский обосновал и синтетическую жанровую форму «Русских
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Телеология «Сочинений князя В.Ф. Одоевского» (1844)
59
ночей»: «Романисты схватывают жизнь одного человека и разделяют ее на
самые мелкие оттенки; драматические писатели – одну минуту в жизни и в
эту минуту хотят вместить всю жизнь человека. <…> Эти наблюдения привели меня к мысли, что роман отдельно от драмы и драма отдельно от романа суть создания неполные, что тот и другой могут соединяться в одном
высшем синтезе, что формы такой романтической драмы могут быть обширнее форм обыкновенной драмы и обыкновенного романа, что главным героем может быть не один человек, но мысль, естественно развивающаяся в
бесчисленных и разнообразных лицах» (Цит. по: [4. Ч. 2. С. 225]).
Драматический элемент в подобном целом обусловливался, таким образом, символической концентрированностью конфликтов, а романный – разворачиванием их в биографический ряд, в рассказ о жизни человека. Синтез
двух начал происходил в полилоге, в сжатии и развитии нарративного элемента до драматической реплики-высказывания, вмонтированной в структуру идеологически заряженного обсуждения. Необходимым посредником в
этом случае выступал герой-повествователь: «В лице рассказчиков я хотел
изобразить нечто, что в нашем искусстве могло соответствовать хору драмы» (Цит. по: [4. Ч. 2. С. 225]). Соответственно, и пространством символического действа становилось читательское восприятие, которому доступно было целокупное отношение к плану рассказа и к плану обсуждения, тогда как
и герои, и повествователи пребывали в своей более или менее широкой, но
ограниченной сфере. Другой полюс этого общения являл автор, субъект завершающей рефлексии, не участвующий в действии, но организующий его.
По Одоевскому, подобный синтез не был результатом только его индивидуальной инициативы, он лишь развивал особенности, заложенные в литературе как таковой – если видеть в ней органическое единство. На этом
уровне уединенно-субъективная рефлексия смыкалась с коллективным сознанием, о чем говорил еще М.Г. Павлов в статье «Различие между изящными искусствами и науками»: «Если каждое произведение изящных искусств
изображает собою мысль или понятие, то что представят нам все произведения, вместе взятые, подведенные умственно под одну точку зрения? Особый
мир, мир понятий и мыслей, обращенных в предметы. Мир сей отличен от
целой вселенной, принадлежащей к одной эпохе творения. Это позднейшее
создание, новая природа, зиждитель оной – человек» [18. С. 365].
Для Одоевского, художника и мыслителя более позднего времени, мир
литературы осознавался конкретнее – производным единых духовных устремлений народа или эпохи. «Я уверился <…>, – писал он в предисловии к
“Опытам рассказа о древних и новых преданиях”, – что независимо от отдельных лиц, производящих то, что вообще называется литературою, каждый самобытный народ в целости творит свою эпопею более или менее полную, более или менее сомкнутую. <…> Все эти песни, сказания – суть отрывки из одной и той же классической поэмы, в которой отчетливо сохранено единство происшествия, то есть жизнь человека, представленная с различных сторон поэтического воззрения» [10. Т. 3. С. 44–45]. Подобный органически коллективный характер имеет в своей духовной глубине и авторская
словесность, «ибо творец ее все тот же – он лишь переродился» [10. Т. 3.
С. 45]. При таком взгляде и творчество отдельного писателя, и любое его
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
В.С. Киселев
произведение вливаются в большое эпическое целое, воссоздающее единство «человеческой жизни».
Так метод «Русских ночей» проецировался с одного частного, пусть и
масштабного, текста на открытый их ряд. Синтез драматического и романного начал здесь служил лишь приближением к эпической универсальности,
где устремленность к разгадке целей и назначения бытия должна смениться
самим бытием. Это движение от познания к действию определило мировоззренческие искания Одоевского 1840-х гг., приведя в итоге к позитивизму,
сосредоточенности на филантропических и общественных проектах, к
функциональной словесности. «Сочинения» же выступили переломной
точкой. Писатель не нашел полностью адекватных своему видению эпических форм и противопоставил ему эпическое понимание практической
жизни. Сам ансамбль явился введением в эпос, максимально возможным
при остром ощущении личностного элемента, главенстве аналитического
подхода вкупе с философскими обобщениями, при тяготении к драматическим, конфликтным положениям.
Таким образом, основой «Сочинений» стала индивидуально-авторская
концепция, последовательно проведенная и при помощи элементов книжной
архитектоники, и в проблематике отдельных произведений, и в композиции
издания. Это «персональное» начало, производное личности Одоевского,
заметим, акцентировали уже первые рецензенты, как, впрочем, и сам писатель в опыте ответа на критику [1. С. 231–234]. «Эпическим» его адекватом
должны были явиться и во многих отношениях явились точки зрения многочисленных повествователей сборника от героев «Русских ночей» до Гомозейки. Разнообразие их жизненных позиций, характеров, стилевых манер и
повествовательных форм (сказовая, исповедальная, акториальная /от лица
свидетеля/, аукториальная, объективная /от лица всеведущего автора/ и т.п.)
позволяли создать ощущение стереоскопичности – без скоординированности, однако, общей перспективы. Столь же мощно личностная стихия, свойственная нарраторам, выступала и в изображении персонажей, индивидуалистов и героев самоотвержения, поэтов и чиновников, жизнь которых, будь то
самый прозаический человек, оборачивалась под пером Одоевского драмой, иногда высокой, иногда абсурдной. Путь к эпосу открывался здесь
через типизацию, но ограничивался обобщением на нравственнофилософской основе, «стягивавшим» рассказ о герое в драматическую «реплику» – с целью ее соотнесения с другими. Тем самым многообразные
эпические потенции, намеченные писателем, могли реализоваться только в
читательском восприятии, при выходе за пределы собрания-симпосиона,
основной жанровой модели ансамбля.
«Сочинения князя В.Ф. Одоевского» отразили целый комплекс проблем,
связанных с формированием интегративного повествования. Единство сборника и собрания сочинений возникало на пересечении авторских и читательских интенций. Не предполагая тотальной целостности художественного
мира, сборник компенсировал его общностью авторской позиции, и подключение к ней очень облегчалось в том случае, когда реципиент имел представление об авторской личности, о своеобразии идейных и творческих установок писателя и о его излюбленных повествовательных ходах. Законо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Телеология «Сочинений князя В.Ф. Одоевского» (1844)
61
мерно, что такие ансамбли обычно снабжались метатекстовыми элементами
(от предисловий до отступлений), ориентирующими читателя на определенный аспект восприятия. Так происходила подспудная перестройка читательского кругозора, продолжающаяся на проблемно-тематическом уровне издания, в сфере мирообраза.
В романтическом и постромантическом сборнике благодаря установке
на универсальность основные прозаические жанры, подвергающиеся циклизации, постепенно приобретали эпическую подкладку. Эпичность, однако, не предполагала отказа от субъективности, и каждый из ведущих прозаиков эпохи от А. Погорельского до В.Ф. Одоевского находил свой способ
примирения этих стихий. Сборник позволял, не ослабляя лирического или
публицистического элементов, придать им эпическое звучание благодаря
особой структуре повествования, связанной единством авторской позиции
и одновременно открытой как для многообразия действительности, так и
для «чужих» точек зрения. Кроме того, присущий ансамблю акцент на эвристичности, на «совместном» осмыслении разнообразного материала заострял внимание на причинно-следственных последовательностях. Соответственно манифестировалась и авторская позиция, тяготея ко все большей объективности, к превращению автора-публициста или автора-лирика
в автора-рассказчика. Так появляется множество подборок, связанных общим образом повествователя (ср. отзвуки этой модели в «Сочинениях»
Одоевского). Первоначально они оформляются как сборники или циклы, а
впоследствии проецируются на структуру собрания сочинений, как это
случилось у А.А. Бестужева-Марлинского, В.И. Даля, О.И. Сенковского и
ряда других прозаиков.
Причем уже в 1820–30-е гг. обозначается тенденция, нашедшая завершение позже, к сочетанию при циклизации эмпирики, разнообразных «случаев», «очерков», «сцен», «наблюдений», «воспоминаний», «заметок», и ее
концептуального осмысления, происходящего в основном в рамках романтической эстетики и идеологии. Повествователь, проводник авторской точки
зрения, в соответствии с доминирующей установкой сборника представал в
этом случае либо как наблюдатель происходящих событий, иногда даже как
особый герой, либо как субъект совершающейся рефлексии. В последнем
случае он «помогал» читателю выделить ключевые проблемнотематические центры циклизации, приобщая его к своему панорамному
эпическому видению, первый же вариант был ориентирован на романную
форму и акцентировал жизненный выбор, самоопределение персонажа. Если продолжить жанровые аналогии, то прозаический сборник 1820–30-х гг.
вне зависимости от конкретного жанрового состава, преобладания лирикомедитативных, документальных, научно-философских, публицистических
или беллетристических жанров, стремился к целому очеркового или новеллистического типа. Позднее, в 1840–60-е гг., синтез этих начал приведет,
по наблюдениям Ю.В. Лебедева, к возникновению особой формы «эпического» сборника-цикла, нашедшей свое воплощение в творчестве И.С. Тургенева, Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, М.Е. Салтыкова-Щедрина,
Н.С. Лескова, Г.И. Успенского [19].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
62
В.С. Киселев
Литература
1. Одоевский В.Ф. Русские ночи. Л., 1975.
2. Турьян М.А. «Странная моя судьба…»: О жизни В.Ф. Одоевского. М., 1991.
3. Турьян М.А. «Пестрые сказки» Владимира Одоевского // Одоевский В.Ф. Пестрые сказки. СПб., 1996.
4. Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма. Кн. В.Ф. Одоевский: Мыслитель. Писатель. М., 1913. Т. 1.
5. Bezwinski A. Dziesiec nowel z «Nocy rosyjskich» Wlodzimierza Odojewskiego // Acta Univ.
lodziensis. Folia litteraria. 1988. № 22.
6. Турьян М.А. «Таинственные повести» В.Ф. Одоевского и И.С. Тургенева: Автореф. дис.
… канд. филол. наук. Л., 1980.
7. Михайловская Н.М. Повести В.Ф. Одоевского 40–60-х годов XIX века: (О типологии
просветительского реализма писателя) // Типология литературного процесса. Пермь, 1988.
8. Белинский В.Г. Сочинения князя В.Ф. Одоевского // Белинский В.Г. Собрание сочинений: В 9 т. М., 1976. Т. 7.
9. Погодин М.П. Воспоминания о князе В.Ф. Одоевском // В память о кн. В.Ф. Одоевском.
М., 1869.
10. Сочинения князя В.Ф. Одоевского: В 3 ч. СПб., 1844.
11. Гиппиус В.В. Узкий путь. Кн. В.Ф. Одоевский и романтизм // Русская мысль. М.; Пг.,
1914. Кн. 12.
12. Греков В. Жизнь и мираж: (О сказках В.Ф. Одоевского) // Одоевский В.Ф. Пестрые
сказки. Сказки дедушки Иринея. М., 1993.
13. Турьян М.А. Эволюция романтических мотивов в повести В.Ф. Одоевского «Саламандра» // Русский романтизм. Л., 1978.
14. Альманах на 1838 год. СПб., 1838.
15. Маймин Е.А. Владимир Одоевский и его роман «Русские ночи» // Одоевский В.Ф. Русские ночи. Л., 1975.
16. Замотин И.И. Романтический идеализм в русском обществе и литературе 20–30-х годов XIX столетия. СПб., 1907.
17. Кореньков А.В. Повесть «Новый год» и эволюция художественного мышления В.Ф.
Одоевского // Начало: Сб. работ молодых ученых. М., 1990.
18. Русские эстетические трактаты первой трети XIX века: В 2 т. М., 1974. Т. 2.
19. Лебедев Ю.В. У истоков эпоса (очерковые циклы в русской литературе 1840–1860-х
годов). Ярославль, 1975.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
УДК 82.091
А.С. Янушкевич
ТРИ ЭПОХИ ЛИТЕРАТУРНОЙ ЦИКЛИЗАЦИИ:
БОККАЧЧО – ГОФМАН – ГОГОЛЬ
Статья первая
В центре внимания предлагаемого исследования – история прозаического цикла. «Декамерон» Боккаччо, «Серапионовы братья» Э.Т.А. Гофмана, книги повестей Гоголя
рассматриваются как три этапа литературной циклизации, обусловленной философией и эстетикой Ренессанса. Феномен циклизации отражает существенные сдвиги
в словесной культуре на ее пути к эпическим формам.
История русского прозаического цикла еще не написана. А между тем
многочисленные его образцы, от «Славенских вечеров» В. Нарежного и
«Русских ночей» В. Одоевского, циклов Пушкина и Гоголя до «Пестрых рассказов» и сборника «В сумерках» А.П. Чехова, свидетельствуют о неиссякаемой жизни этой формы на протяжении всего классического периода русской словесной культуры. Разнообразные «вечера» и «ночи», «записки» и
сборники повестей с мистифицированными рассказчиками определяют как
типологию данного явления, так и его жанрово-стилевые инварианты. Можно говорить об определенных периодах активизации прозаических циклов,
об их взаимодействии с лирическими циклами и метатекстовыми повествовательными структурами [1], о глубинной связи с такими жанрами прозы,
как повесть, рассказ, новелла, очерк, роман.
Разумеется, прозаический цикл не был изобретением русской литературы. Достаточно вспомнить классические образцы этой формы, от «Сатирикона» Петрония, «Декамерона» Боккаччо, «Гептамерона» Маргариты Наваррской до многочисленных циклов эпохи романтизма, прежде всего «Серапионовых братьев» Э.Т.А. Гофмана, чтобы почувствовать масштаб этого
явления, периодичность его возникновения и разнообразие нарративных стратегий. Как бы сами авторы или критики ни определяли характер такого объединения текстов и такого единства: «сборник», «книга новелл», просто «книга», очевидно то общее, что позволяет говорить о памяти этой содержательной
формы, о жизнестойкости подобной структуры текста и ее семиосфере.
Первое, что формировало концепцию, своеобразную философию прозаического цикла, было стремление к единству мирообраза, интеграции единой
мысли, превращающей частные и отдельные истории, рассказы, повести в
систему и целостность. Соотношение частного и общего, бытового и бытийного обусловило тенденцию, авторскую интенцию к собиранию и обобщению разнообразных жизненных материалов. Мирозиждительная особенность
цикла как своеобразного жизнестроительства, как аналога книги бытия не
могла не волновать его творцов. Именно в цикле автор особенно ощущал
функцию искусства как жизнестроительства и текстопорождения. Из частей
он как зодчий формировал, создавал целое, строил свой мир. В этом отношении показателен интерес циклизаторов к архитектуре как на сюжетном,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64
А.С. Янушкевич
так и на эстетическом уровне. Достаточно вспомнить архитектурные пристрастия Гофмана, Одоевского и Гоголя. Циклы были для них разновидностью зодчества, прежде всего в своей архитектонике.
Соотношение частей и целого, природа двойственного мирообраза определяли феномен «текста в тексте», когда, по словам Ю.М. Лотмана, «существенным и весьма традиционным средством риторического совмещения
разным путем закодированных текстов является композиционная рамка» [2.
C. 159]. Ситуация «текста в тексте» способствовала образованию метажанрового пространства цикла. Атмосфера обсуждения, комментария раздвигала сферу рефлексии, была компенсацией столь важного для литературы риторического элемента, связанного с активностью авторского вмешательства
и проповеднического слова. Проза в этом метажанровом пространстве выявляла свою субъективность, свое повествовательное «я». Уже в «Сатириконе»
Петроний, заимствуя из Менипповой сатиры чередование прозы и стиха,
соединяя в причудливое единство элементы различных жанров, эстетическую и философскую рефлексию, творил не жанр, а книгу бытия, созидая не
текст, а мирообраз эпохи. Пестрота созданного Петронием мира, где неразделимы комические, площадные сцены и рассуждения о жизни и красоте,
где многочисленные вставные новеллы фантастического, бытового, сатирического характера переплетены в причудливые узоры, – органическая часть
его Ich-Erzählung, способ миромоделирования. В этом смысле, по точному
замечанию М.М. Бахтина, «мениппея – это жанр “последних вопросов”» [3.
C. 324]. И характерно, что Пушкин в «Повести из римской жизни» представил «Сатирикон» Петрония именно как «поведенческий текст».
Цикл, собирая в некое художественное единство разнородные элементы,
выполняет не только, а в высоких своих образцах и не столько интегрирующую функцию. Композиционная рамка, переплетая текст и обрамление так,
что «каждая часть является в определенном смысле и обрамляющим, и обрамленным текстом» [2. C. 159], способствует диалогизации реального и условного, рассказа (истории из жизни, извлечения из найденной рукописи) и
его обсуждения, текста и контекста. Эвристический потенциал такого переплетения очевиден. Игровое начало, обусловленное ситуацией комментирования, рефлексии автора или вымышленных рассказчиков, в процессе диалогизации, композиционного удвоения придает структуре текста бóльшие возможности художественного моделирования действительности, формирует
особую нарративную телеологию.
Сюжеты отдельных историй, рассказов, новелл в своем устном или
письменном («найденные рукописи») вариантах, объединившись в прозаический цикл, в новом нарративном пространстве обретают бóльшую свободу.
Ситуация «текста в тексте» по сути своей контекстуальна, ибо каждый отдельный сюжетный текст обрастает дополнительными смыслами через соотношение с другими как в непосредственной кумуляции, так и в контексте
риторического элемента композиционной рамки. Нарративная телеология
цикла мирозиждительна. Возникает общее метафизическое поле рефлексии,
когда бытовые ситуации и частные случаи отдельных историй отражаются,
как в зеркале, в бытийном пространстве обрамления как мироустройства и
текстопорождения.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Три эпохи литературной циклизации: Боккаччо – Гофман – Гоголь
65
«Вкус к метафизике отличает литературу от беллетристики», – афористически заметил в одном из своих интервью Иосиф Бродский [4. C. 248]. По
отношению к прозаическому циклу в его лучших образцах это замечание
потенциально справедливо. Цикл обнажает сам процесс строительства прозаического текста, момент его художественного моделирования. И метафизическая рефлексия здесь не менее значима, чем сюжетика рассказовисторий. Ген метафизики связывает атмосферу обсуждений и размышлений
в прозаических циклах с «лирическими отступлениями» в романах. Как не
без основания замечал Фридрих Шлегель, опираясь на опыты Боккаччо и
Сервантеса, где «все формы и жанры смешаны и сплетены», подобные книги
имеют «всеохватывающую композицию», и она «ограничена не столько материей, сколько отношением к сфере, способности и направленности человеческой души, которая развертывается в целый мир, развивается и изображается во всей своей полноте и многосторонности, в силу чего вся композиция получает нечто дидактическое» [5. T. 2. C. 101]. Риторическое, метафизическое, дидактическое начала цикла не архитектурное излишество. Именно через сцепление сюжетной «материи» текста и «духа» рефлексии его
композиционного обрамления-контекста возникает новое качество метатекста, новое метажанровое пространство, которое может быть связано с «исторической эволюцией больших эпических форм», с «общим движением историко-литературного процесса» [6. C. 11–12].
Активизация циклообразования в прозе, как правило, связана с эпохой
господства малых форм и жанров. Процесс освоения нового жизненного материала происходит в горниле очерков, новелл, рассказов, повестей, которые
обладают энергией быстрого, оперативного освещения событий и явлений.
Нередко, особенно на «грани эпох», эти функции выполняют так называемые «промежуточные жанры»: записки, дневники, мемуары, трактаты,
«мысли и замечания» и т.д. «Повести Белкина» Пушкина, «Пестрые сказки»
Одоевского, «Записки охотника» Тургенева и «Записки из Мертвого дома»
Достоевского, «Очерки бурсы» Помяловского, «Севастопольские рассказы»
Толстого и «Пестрые рассказы» Чехова – все это свидетельства процесса
интеграции различных малых жанров и образцы его номинирования в заглавии. Однако стремление к концептуальному осмыслению бытия, к созданию
субстанциальных начал жизни катализирует процесс сцепления малых форм
и жанров, выявления механизма такого объединения. Вначале это может
быть эклектичное соединение «стилистики» и «риторики», рождающее
смесь новеллистических и сентенциозно-дидактических форм, то, что можно
определить как кумулятивный нарратив (ансамблевые сборники древнерусской прозы, энциклопедизация сюжетов в беллетристике XVII в., «пересмешники», письмовники, сатирические журналы XVIII в., западноевропейские фацетии и шванки).
Постепенно на смену эклектике «смеси» приходит осознанное тяготение
к новым нарративам. Идея системы, «всеохватывающей композиции», универсума становится идеей времени в эпоху романтизма. Идет поиск жизненных связей; сюжетные линии обретают бóльшую целеустремленность, связанную с выявлением полноты бытия. Эпический и метафизический потенциал прозаического цикла оказывается востребованным. И на пути литера-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
А.С. Янушкевич
туры к эпосу прозаический цикл оказывается необходимым и важным этапом, формой времени.
Рудименты циклической формы то в виде вставных новелл, то рамочного
обрамления, то текста в тексте можно наблюдать в структуре многих романов нового времени – от «Дон Кихота» Сервантеса до «Героя нашего времени» Лермонтова. По справедливому замечанию Б.М. Эйхенбаума, «Лермонтов обращается к той форме, которая характерна для прозы 30-х гг.; он придает ей законченность, мотивируя соединение новелл не только извне, но и
изнутри, – единством героя» [7. C. 267]. А разве «литература путешествий» и
эпистолярный роман не вырастали из многовековой традиции очерковых и
новеллистических циклов?! Да и романные ансамбли нового времени, например «Человеческая комедия» Бальзака, «Ругон-Маккары» Золя или «В
поисках утраченного времени» Пруста, генетически связаны с этой традицией.
Справедливо замечено, что необходимо разделять два понятия: лирического цикла и лирической циклизации [8. C. 4]. По отношению к прозаическому циклу такая дифференциация понятий не менее значима. Процесс
циклизации очевиден и в авторских сборниках, соединяющих произведения
по тематическому, жанровому признаку. Но прозаический цикл – особая
форма нарративной организации текста, особая целостность, совмещающая
риторическую и стилистическую стихию через рамочную композицию. Феномен «текста в тексте» определяет различные типы связи субъектнообъектного повествования: фигуры мистифицированного рассказчика или
круга рассказчиков, материал и его обсуждение, концептуально знаковое
название («вечера», «ночи», «записки» и т.д.).
В прозаическом цикле соотношение частей и целого достаточно подвижно, что подтверждается фактами автономного существования частей (их
публикацией вне цикла или до создания цикла). Но интегрирующие возможности цикла, нарративные принципы выявляют новые смыслы в уже известном тексте, включают его в новую парадигму художественного мышления, в
новую систему ассоциаций и контекстов. Так, каждая из четырех повестей
гоголевского «Миргорода», разумеется, может существовать и по отдельности (а в эдиционной практике, в школьном преподавании так и происходит),
но для самого Гоголя – это единство, «целокупность», обусловленная не
только концептуальным названием (не географического, а мирозиждительного, онтологического характера: Мир-город). Каждая из повестей сколь художественно самодостаточна, столь и эстетически соотносится в двухчастной композиции с другими повестями как по вертикали, так и по горизонтали, определяя не эпизод из жизни человеческой (как современной, так и исторической), а философию человеческого бытия, своеобразную антропологическую телеологию.
В этом смысле прозаический цикл, включая, точнее, интегрируя метафизику бытия, соотносится в эпохальном сознании с существующими этикофилософскими системами и обретает статус художественной системы. Объединяя странные, часто фантастические истории, зарисовки быта и нравов,
включая их в рамки (раму) рефлексии, циклизатор творит свою книгу бытия.
Прозаический цикл своими лейтмотивами, хронотопами, многочисленными
примечаниями и эпиграфами, рефлексией о различных сферах жизни играет
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Три эпохи литературной циклизации: Боккаччо – Гофман – Гоголь
67
роль своеобразного практикума, художественно моделируя субстанциальные
проблемы своего времени.
Проблема прозаического цикла интересна как в аспекте теоретической,
так и исторической поэтики. Феномен «текста в тексте» и формирование
различных нарративных стратегий проясняют сам процесс становления эпоса как литературного рода и его жанровых инвариантов. Изучение же прозаического цикла с точки зрения «памяти жанра» и «форм времени» выявляет природу смены и сосуществования поэзии и прозы, механизмы строительства новой прозы, вызревание философии и поэтики жанровых синтезов.
Написание полной истории прозаического цикла – дело будущего, но
обозначение некоторых опорных точек этой истории возможно и сегодня,
так как материал и методология его изучения подготовлены всем ходом развития филологической науки.
Три этапа развития прозаического цикла, выбранные для разговора о характерных тенденциях развития этого феномена словесной культуры, обозначили три эпохи развития человеческой мысли и европейского художественного сознания вообще. Объединяющим моментом этих эпох стало полисемантическое понятие Ренессанса как выражение существенного и сущностного сдвига в сознании и культуре, как начало новой философии бытия и
ярчайшее выражение национального самосознания. «Декамерон» Боккаччо,
«Серапионовы братья» Гофмана, циклы Гоголя стали конденсатором этих
процессов. Их тексты отразили процесс становления национального эпоса
как своеобразной художественной семиосферы. Созданные в разные эпохи и
в разных странах, эти прозаические циклы глубоко взаимосвязанны в принципах миромоделирования и в философии жизнестроительства.
I
От «Декамерона» Боккаччо к «Серапионовым братьям» Гофмана
«Серапионовы братья» <…>
подлинный романтический «Декамерон».
Н. Берковский
То, что два образца прозаического цикла – «Декамерон» Боккаччо (1353)
и «Серапионовы братья» Гофмана (1819–1821), отделенные друг от друга
почти пятью веками, – стали классикой жанра, далеко не случайно. По образному определению Н.Я. Берковского, «… “Серапионовы братья” <…>
подлинный романтический “Декамерон”…» [9. C. 468]. Две эпохи, объединившие эти великие творения человеческого духа, – итальянское Возрождение и немецкий Романтизм, – создали свой философский и литературный
мирообраз. В основе его было прежде всего раскрепощение человеческой
личности от догм схоластики и стремление создать человеческий космос на
новых этико-философских основаниях.
Жажда синтеза, выработка особой эстетики обострили взгляд художников на проблему поэзии и жизни, жизни и смерти, личности и общества. Литература выявляла свои синтезирующие возможности для сотворения нового
мира. В «Декамероне» «в отличие от средневековых богословских “гексаме-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
А.С. Янушкевич
ронов” <…> новый мир был создан не за шесть, а за десять дней; зато создавался он не Богом, а человеческим обществом» [10. C. 14]; «”Серапионовы
братья” <…> приобретают смысл книги об искусстве и его методах, данных
в развитии» [11. C. 168].
«Декамерон» и «Серапионовы братья» рождаются именно как книги о
жизни в эпоху возрождения нового понимания человека и его предназначения. В этом смысле они мирозиждительны. Идея синтеза возникает в этих
книгах как некий итог уже формирующихся онтологических и антропологических представлений. Без художественной рефлексии Джотто, Данте и Петрарки вряд ли был возможен «Декамерон»; художественный опыт Гете и
Шиллера, да и всего немецкого Просвещения отозвался в гофмановском
синтезе. Исторические события – флорентийская чума и связанная с ней
«черная смерть» 1348 г. и эпоха посленаполеоновских войн – лишь активзировали этот опыт. Выявлялось то гуманистическое содержание мирового
человеческого опыта (исторического и эстетического), которое и формировало новый мирообраз.
Боккаччо не случайно стал популяризатором идей Данте в эпоху Возрождения. Читая лекции о «Божественной комедии» в церкви св. Стефана, комментируя текст Дантова шедевра, он приобщал общество к миру Данте, но
вместе с тем и проецировал мирообраз своего «Декамерона» на художественную модель и онтологию «Божественной комедии».
Первый день «Декамерона» начинается с подробного описания всех ужасов флорентийской чумы. Это картина ада, ада человеческой жизни, ада на
земле. Ужас смерти принимает поистине космический характер: «И куда бы
я ни пошла, и где бы ни остановилась, всюду мне мерещатся призраки
умерших…» [10. C. 34]. Своеобразным чистилищем для героев «Декамерона» оказывается храм, где было принято решение отправиться в путь за радостями и увеселениями. Наконец, раем для них оказываются загородные
сады и Долина Дам, где они поют песни, танцуют круговой танец и рассказывают свои истории. Десять дней Декамерона – это «человеческая комедия» Боккаччо, спроецированная на мир «Божественной комедии» Данте, но
устремленная всем своим пафосом к миру реальной человеческой жизни.
«Пир во время чумы» – не это ли услышал в «Декамероне» Пушкин?! Озорная интонация «принца Галеотто» – двойника Боккаччо и его Вергилия –
рождает двойственный мир «Декамерона».
Справедливо замечено, что «самым серьезным в жизни общества «Декамерона» был процесс рассказывания и обсуждения новелл» [10. C. 13].
100 историй-новелл и по своему объему, и по месту в тексте книги, а главное – по своей гуманистической направленности определяют общее настроение. Не боги, не Божий Промысел, а человеческая находчивость, верность в любви диктуют поведение героев. Вся гамма настроений – от веселого озорства и фривольности до трагической развязки – лежит в основе спектрального анализа превратностей «человеческой комедии». 100 историй, каждая из которых случай из жизни, рождают в общей системе и циклической
связи онтологическую закономерность: противостояние судьбе и человеческое самостояние «бездны на краю».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Три эпохи литературной циклизации: Боккаччо – Гофман – Гоголь
69
Повествовательная ситуация «текста в тексте» и композиционная рама в
«Декамероне» многослойны. В пределах каждого дня они организуют свое
пространство. Меняющиеся ежедневно «королевы» и «короли» из числа рассказчиков, определяемые ими темы рассказов создают вариативные кумулятивы. Нанизывание рассказов-новелл определяется произволом в порядке
рассказывания. Какую-либо последовательность обнаружить невозможно.
Произвол тем не менее имеет в общей структуре книги свое философское обоснование, четко сформулированное в «Предисловии автора»: «Со
всем тем надобно признаться, что все в этом мире неустойчиво, все находится в движении…» [10. C. 582]. Произвол как выражение «движения в неподвижном мире» упорядочивается гармонией рамочного обрамления: образ райского сада возникает в начале и конце каждого дня. Роскошь и благость окружающей природы дополняются танцами, игрой на музыкальных
инструментах, плетением венков и заключительной (в конце каждого дня)
песней. Эта песня – гимн торжествующей любви (не случайно само словопонятие «любовь» чаще всего становится объектом обращения и воспевания) – генетически связана со «сладостным стилем» Петрарки. «Я верю
всей душой // Любимому, и нас Творец благой // За эту веру впустит в двери рая» [10. C. 157] – эта концовка песни второго дня непосредственно
вводит в повествование тему земного рая, открывающегося в душе с помощью великой силы любви.
Композиционные рамы каждого из десяти дней книги Боккаччо переплетаются и создают единый узор вечно меняющегося и в то же время гармоничного мира. Возникает та архитектурная стройность и цельность общего
впечатления, которая в сознании современников соотносилась с фресками
Джотто, который «возродил искусство» и «по праву может быть назван красою и гордостью Флоренции» [10. C. 344]. Превратности любви и судьбы –
такова общая тема новеллистического мирообраза всех десяти дней. Гармонический порядок течения жизни за пределами новеллистического мира –
ситуация реального существования рассказчиков. Смех и слезы, жизнь и
смерть, коварство и любовь неразделимы в изменчивом мире рассказывания,
но отсвет идеального бытия в соотношении со страшной реальностью чумы
придает этому миру некую целостность, почти космический масштаб. Рамочное обрамление каждого отдельного дня и всех дней вместе – воздух и
дыхание вечной жизни, атмосфера противостояния тьме и чуме.
Сопряжение рассказанных историй и общей атмосферы жизни рассказчиков рождает концепцию новой жизни и нового человека. Через преодоление препятствий, через тернии – к звездам, к полнокровному существованию. Автор формирует свою философию жизни-нормы через феномен повествовательного синтеза. «Текст в тексте» и композиционная рама способствуют интеграции настроений и созданию целостного облика нового героя –
ренессансного человека. А реальная чума в контексте всех новелл и рамочного обрамления обретает масштаб исторического мракобесия, которому
противостоит Человек.
Хотя элемент обсуждения новелл почти отсутствует в «Декамероне», однако философия назидательности важна для его мирообраза. Но назидательное начало у Боккаччо лишено прямолинейной дидактики и ханжества. Оно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
70
А.С. Янушкевич
не проговаривается, а скорее «выпевается». Каждая песня, завершающая
прошедший день, – урок жизни и вместе с тем гимн ей. Вторжение поэзии в
прозу – это своеобразное «распространение души» героев и автора. «Чем
пристальней в себя вперяю взгляд…», «Я верю всей душой…», «Была я всей
душой признательна ему…», «Любовь! Когда зажгла в душе моей…», «Он
пламя негасимое твое // В душе моей питает ежечасно…», «…душа разлукой
смятена», «…всей душою // Себя высокой страсти посвятил…», «…душа печальна и уныла…», «…таю в душевной глубине…» – этот последовательный ряд песенных лейтмотивов, связанных с таинствами любви, открывает
мир человеческой души как высшей ценности бытия. Авторская позиция
нередко проявляется и в открытой риторике предисловий и послесловий.
Так, в предисловии к четвертому дню, вступая в полемику со своими критиками, автор рассказывает притчу о поганых гусынях и расуждает о роли
Муз и женщин в творческом процессе. И это «лирическое отступление» –
утверждение подлинной поэзии, где нераздельно высокое и низкое, полезное и бесполезное, развлекательное и назидательное. «Я хочу остаться верен принятому мною способу изложения…» [10. C. 228] – в этих словах
суть эстетической позиции автора.
Пестрый мир «Декамерона» формируется многослойной композиционной рамой. Каждый из десяти дней благодаря воле избранного короля или
королевы (и сам этот выбор – утверждение величия каждого человека) вроде
бы упорядочен тематически: предлагается тема рассказа, хотя в этой упорядоченности нет никакой монотонности. В пределах заданной темы палитра
настроений весьма разнообразна: от серьезного до смешного один шаг. Все
десять историй-новелл каждого дня имеют свою композиционную раму:
достаточно жесткую и стереотипную по отношению к другим дням, но в то
же время свободно варьирующуюся в общей системе всех десяти дней. Сцепление композиционных рам по принципу кумулятива способствует сотворению «десятиднева», но обрамление, воссоздающее образ жизни-праздника,
пространство райского сада («…и они сошлись на том, что если б возможен
был рай на земле, то его надобно было бы устроить по образу этого сада»
[10. C. 38]), делает связи внутри всего текста подвижными, контекстуальными.
Боккаччо, творящий мир новой прозы как книги Жизни, нового бытия,
чутко осознал возможности именно прозаического цикла. Традиция «Божественной комедии» Данте, лирических циклов Петрарки, живописных ансамблей Джотто, комедии дель арте (ср. сквозные образы-маски Каландрино, Бруно, Буффальмако), воспринятая Боккаччо как предвестие подлинного гуманизма, вошла в мир его прозы как символ целостности и многообразия в единстве. «Декамерон» через циклический нарратив открывал новые
перспективы именно прозы как процесса постижения быта и бытия, как
стихии живой и бурлящей ежедневной жизни. Его «пир во время чумы» –
протест против средневековых догм и утверждение возрожденческого типа
человека и бытия. Поэтика «Декамерона» связана прежде всего с открытием новых возможностей языка: «Мои повести без заглавия, написанные в
прозе, народным флорентийским языком, слогом, по возможности, простым и незатейливым» [10. C. 225]. Но язык повестей Боккаччо – это новый
тип мышления. И в этом смысле их циклическое объединение – открытие
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Три эпохи литературной циклизации: Боккаччо – Гофман – Гоголь
71
новых горизонтов философии Ренессанса. «Декамерон» стал художественной философией своей эпохи.
Сто лаконичных новелл, рассказанных десятью молодыми людьми, отличаются принципами своего объединения от многочисленных сборников
«Новеллино», стадиально предшествующих «Декамерону». В средневековых
«Новеллино», как и в многочисленных сборниках немецких шванков и фацетий, кумулятивное начало является определяющим: нанизывание рассказов,
тяготеющих к «exemplum», т.е. к рассказам (примерам) с дидактической целью, редуцирует авторскую рефлексию. Как замечает современный исследователь, «стиль целого – вот что решительно разделяет книгу Боккаччо и
“Новеллино”» [12. C. 245].
В «стиле целого» слово автора и слово рассказчика образует то сцепление смыслов, которое позволяет видеть мир не через примеры-назидания, а
через новизну и самоценность события. Через циклизацию событий и явлений рождается самодвижущаяся реальность. Новеллистические события в
пределах авторской рефлексии, диалога автора и его двойника, рамочной организации текста интегрируются, открывая сам процесс рождения новой жизни и нового мышления: «Жизнь выведена из ее обычной колеи, паутина условности порвана, все официальные и иерархические границы сметены, создана специфическая атмосфера, дающая и внешнее и внутреннее право на
свободу и откровенность. <…> Поэтому проблема жизни и обсуждается здесь
“не в церкви и не в школах философии”, а в “увеселительном месте”» [13.
C. 300]. На смену статичному миру средневековых «exemplum» приходит подвижный космос новелл, рассказанных и обсуждаемых свободными людьми.
Внутренняя целостность «Декамерона» не в последнюю очередь определялась самим механизмом циклообразования. То, что в «Новеллино», в
сборниках фацетий и шванков, во всех разновидностях «exemplum» объединялось просто механически и подчеркивалось уже в оглавлении («еще одна
лживая история» или «о нем же» [14. C. 212–213]) или же вариативностью
состава сборников, в «Декамероне» обретает свою логику «рождения» и «завершения» каждого дня: десять рассказчиков и десять новелл определяют и
жизнестроительство, и жизнетворчество, и текстопорождение. В этом смысле,
по точному замечанию М.М. Бахтина, «мысль и слово искали новую реальность за видимым горизонтом господствующего мировоззрения» [13. C. 299].
Авторское слово в «Декамероне» мирозиждительно: повествовательный
контекст (риторика) не менее важен, чем новеллистический текст (стилистика). Более того, авторская рефлексия о принципах повествования в условиях,
когда отпали все условности, а законы «как божеские, так и человеческие
безмолвствуют», способствует новому и свежему взгляду на мир внутри каждого текста. Принцип новизны не только и даже не столько постулируется,
сколько внедряется в плоть и кровь каждой новеллы, в ее словесную ткань.
Как заметил В. Шкловский: «Новое обосновывается прежде всего в речах:
его защищала и логически оправдывала риторика» [15. C. 58]. Сама риторика
становится органической частью стилистики, ибо рассказы героев – это тоже
их речи в защиту свободы человеческих чувств. Синтез риторики и стилистики в «Декамероне» – путь к метафизической прозе, пришедшей на смену
беллетристике «Новеллино».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
72
А.С. Янушкевич
Десять дней Боккаччо действительно потрясли мир. Как заметил Франческо де Санктис, «это уже не эволюционное изменение, а катастрофа, революция…» [10. C. 3]. То, что в «Новеллино» и других средневековых сборниках лишь намечалось: «повествование распалось на два совершенно рзных
жанра; один – смешной, разудалый, другой – разумно-назидательный» [14.
C. 284], в «Декамероне» определилось как синтез стихий, как своеобразный
карнавал возрожденного человеческого сознания. В раме циклического мирообраза «пира во время чумы», в пестром мире «человеческой комедии»
автор, его двойник – принц Галеотто, повествовательные маски рассказчиков
творят совместную книгу нового бытия, светскую Библию, где слово Божие
не забыто как глас Провидения, но сила Любви, смекалка, прозорливость,
озорная шутка определяют смысл человеческого, земного деяния.
Уже один из первых рассказчиков Панфило, отдавая «кесарю кесарево»
и подробно рассуждая о тайнах божественного разума, заявляет: «Все это
будет явствовать из того, что я собираюсь вам рассказать (когда я говорю
“явствовать”, то я имею в виду не божественную мудрость, а человеческое
разумение)» [10. C. 41]. «Явь» в «Декамероне» становится синонимом многоликой жизни, а причинно-следственные связи между «рассказывать» и
«явствовать» повышают сам статус повествовательного слова.
Боккаччо сцеплением новелл в десятиднев подчеркивает «бесчисленное
множество событий», ибо «поле, по которому мы нынче движемся, в высшей
степени обширно» [10. C. 129], и вместе с тем определяет связь событий в
повествовании: «многоразличие предметов предполагает разнообразные
свойства в каждом предмете» [10. C. 581].
Книга Боккаччо открывала ту возможность прозаического циклообразования, которую можно определить как органический синтез. Десятиднев,
вообравший сто новелл, расширял реальное время и пространство почти до
космических масштабов. Книга Боккаччо не облегчала читателю любовные
страдания, как о том заботился принц Галеотто, а через синтез новелл созидала ренессансную «книгу бытия». И в этом смысле она стоит в одном ряду
с открытиями Данте, Петрарки, Джотто. Совместными усилиями они открывали новые страницы этой книги ренессансного мышления.
II
Эпоха романтической циклизации и «Серапионовы братья» Гофмана
Акмеистический ветер перевернул страницы классиков
и романтиков, и они раскрылись на том самом месте,
какое всего нужнее было для эпохи. Расин раскрылся на «Федре»,
Гофман на «Серапионовых братьях…
О. Мандельштам
Романтическая эпоха не просто возродила традицию прозаического цикла, но поистине сделала его «формой времени». Идея целокупности и универсальности художественного бытия Фридриха Шлегеля, космогонические
теории Александра Гумбольдта и концепция «органических конструкций»
Гердера, получивших свое развитие в классической философии немецкого
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Три эпохи литературной циклизации: Боккаччо – Гофман – Гоголь
73
идеализма, явились той этико-философской и эстетической основой, на которой вырастали «романтические Декамероны».
В предисловии к первому изданию «Картин природы» (1807) А. Гумбольдт настойчиво подчеркивал важность и необходимость новых художественных синтезов, в которых «каждая статья должна представлять собой единое целое, но в каждой вместе с тем должна чувствоваться и общая тенденция» [16. C. 22]. В такой «эстетической обработке естественно-исторических
описаний» он видел «большие трудности с точки зрения комозиции» и «восприятия целого» (Там же). Позднее в его «Космосе» идея «живого целого», принцип «общей связи» явлений внешнего мира становятся основополагающими.
Безусловно, космогония Гумбольдта впитала в себя идеи «органического
строения» И.-Г. Гердера. Именно Гердер в «Идеях к философии истории человечества» (1784–1791) последовательно проводил мысль об «органических
конструкциях» и утверждал, что «органическое строение предрасполагает
человека к тонким чувствам, искусству и языку» [17. C. 51, 61]. Показательно, что в изложении своих идей Гердер был близок к историософии итальянского мыслителя Джамбатисты Вико, разделявшего концепцию циклического развития человеческого общества и истории.
Эстетически преломляя эти натурфилософские и историософские концепции, теоретики немецкого романтизма, прежде всего Фридрих Шлегель,
открывали принципы «великого закона целого» в произведениях искусства.
В статье «Об изучении греческой поэзии» Ф. Шлегель пытается отыскать
«составные части красоты» [5. T. 2. C. 142]. Выделив «многообразие, единство, целокупность», он последовательно развивает идею романтического
универсализма через «закон соотношения соединенных частей красоты», но,
по мнению критика, «целокупность должна быть предопределяющей причиной и конечной целью всякой совершенной красоты» [Там же].
Идея синтетического искусства, универсального духа в поэзии для Шлегеля основополагающая. Поэтому назначение романтической поэзии, отвечающей этой идее, он видит в том, чтобы «объединить все обособленные
роды поэзии и привести поэзию в соприкосновение с философией и риторикой» [5. T. 1. C. 294]. «Мысль об универсуме и его гармонии – все для меня», –
утверждает он в статье «О философии. К Доротее» [Там же. С. 344]. А в
«Истории европейской литературы» на материале произведений Боккаччо и
Сервантеса он выдвигает понятие «романтической книги, романтической
композиции, где все формы и жанры смешаны и сплетены» [5. T. 2. C. 99].
Эти эстетические принципы Шлегель связывает с теорией нового романа,
который определяет как «сократовские диалоги нашего времени» [5. T. 1.
C. 281], но в характеристике «всеохватывающей композиции» творений Боккаччо и Сервантеса, определении их романов как «произведения произведений» очевидно, что речь идет о принципах их циклизации, к которой тяготеет не только «Декамерон», но и «Дон Кихот».
В философских системах от Канта до Гегеля идея универсума и синтеза
становится формообразующей, фиксируя весь путь ее развития. И в этом
смысле глубоко справедливы слова А.В. Михайлова о том, что «монументальное произведение Гердера как бы пролог к романтически-натурфилософским синтезам, в то время как философия Гегеля – эпилог к ним» [18. C. 17].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
А.С. Янушкевич
Эстетическая рефлексия о новой синтетической поэзии стимулировала
художественные поиски романтиков. Даже в творчестве их предшественников по эстетическим принципам, но современников по поэтическим поискам
(Гете, Жан Поль, Виланд, Гердер) принцип циклизации становится творческой установкой. Тяготение Жан Поля к «барочно-романическим поэтическим энциклопедиям» [19. C. 35], так же как Гете в «Западно-восточном диване» – к особому синтезу культур, вполне подтверждает мысль исследователя о том, что «понятие (понимание) цикла складывается в критический
момент – на самом водоразделе между гетевской эстетикой и эстетикой
позднейшей, психологической, психологизированной, вобравшей в себя все
романтические импульсы начала XIX в.» [20. C. 641].
На этом водоразделе эстетической и философской рефлексии о новом
художественном синтезе и выросли прозаические циклы Э.Т.А. Гофмана,
может быть, самого великого романтического циклизатора. «Фантазии в манере Калло» (1814–1815), «Ночные произведения» (1817) и, наконец, «Серапионовы братья» (1819–1821) – три книги романтического жизнетворчества
и три этапа творческой эволюции писателя. Именно в них особенно обнаруживается «стремление, свойственное эпохе романтизма, слить жизненные и
художественные тексты воедино» [2. C. 267]. Собирая произведения, созданные в разные годы и существовавшие автономно, в единую книгу, Гофман художественные тексты вписывал в свою творческую биографию, творил свою книгу бытия.
Если два первых цикла напоминали скорее сборник повестей с единым
заглавием, но без других композиционных связей, то «19 разнородных произведений, включенных в «Серапионовы братья», даны не сами по себе
<…>, а нанизаны на чрезвычайно развернутый «рамочный рассказ» (он составляет пятую часть книги) излагающих историю шести литераторов, объединяющихся в общество, читающих и обсуждающих эти 19 произвелдений.
Благодаря чему разнообразный материал приводится к общему знаменателю,
превращается в замкнутое художественное целое, в систему» [11. C. 143].
Сама номинация гофмановской книги, образ серапионовых братьев нарушают традицию новеллистических книг: и «Декамерон» Боккаччо, и
«Гептамерон» Маргариты Наваррской даже в своем хроносе отличны от
«фантастических рассказов» (гофмановский подзаголовок к книге). Атмосфере веселых солнечных дней противопоставлены таинственные вечера,
между которыми пролегают дни, а иногда и месяцы разлуки. Вместо «райских садов» замкнутое пространство городской квартиры. На смену устным рассказам-импровизациям приходят написанные заранее повести. Наконец, вместо во многом случайно и в силу обстоятельств объединившихся
рассказчиков выступает общество единомышленников, профессионально
занимающихся литературой.
Серапионовы братья Гофмана – понятие знаковое, что проявилось, например, в его мифологизации у русских «серапионов» 1920-х гг., где «идея
дружеского союза творческих индивидуальностей, утверждавших независимость и самоценность каждого художественного таланта» [21. C. 223–224],
противостояла идеологическому диктату. Сам образ коллективного творческого братства, некоего «Серапионова ордена», вполне отвечал романтиче-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Три эпохи литературной циклизации: Боккаччо – Гофман – Гоголь
75
ской идее жизнетворчества и особой миссии искусства. В «Декамероне»
Боккаччо творил новый мир; в «Серапионовых братьях» Гофман созидал
новую философию искусства.
Для организации художественного пространства гофмановского произведения образ Серапионовых братьев важен как определенный композиционный стержень. С точки зрения поэтики композиции «рамочный рассказ» в
«Серапионовых братьях» обретает большую органику сопряжения рассказчика и рассказа, фона и рамки [22. C. 204–207].
Восемь вечеров, в течение которых Серапионовы братья читают свои
произведения, – это романтические вечера эстетического энтузиазма. Герои Гофмана активно творят свою эстетическую реальность, переплавляя в
своих сочинениях жизненный опыт и открытия своих современников. Уже
первые слова книги, произнесенные одним из Серапионовых братьев, Лотаром: «Нет, как ни придумывай, а горького убеждения, что прошлое никогда, никогда не вернется, нельзя ничем ни прогнать, ни уничтожить!» [23.
T. 2. C. 5], не только прощание с прошедшей эпохой, но и установка на новое мировосприятие.
12 лет разлуки героев – это целая эпоха и в историческом, и в литературном развитии не только Германии, но и всей Европы. Антинаполеоновские
войны, отзвук которых нашел свое отражение на страницах повестей, расцвет романтического движения – все это те реалии, которые определяют
жизнетворчество Серапионовых братьев.
Перенос акцента в номинации книги с фактора времени на факт личностного и творческого самоопределения принципиален. Гофмановские герои
не заложники обстоятельств (чумы, наводнения и т.д.), а творцы новой реальности. И в этом смысле перенос ситуации рассказывания с устного на
письменный текст показателен. Серапионовы братья Гофмана – художники,
открывающие лабораторию своего творчества.
В структуре гофмановского цикла границы между прочитанными историями и их обсуждением не просто более подвижны и размыты. Они нередко отсутствуют. Потому что кроме читаемых рукописей в тексте присутствуют и устные рассказы – случаи из жизни, которые заполняют паузы,
наполняя риторические рассуждения стилистической материей. «Обрамляющий» и «обрамленный» тексты уравниваются в правах – возникает
единое поле эстетической рефлексии. Риторика становится органической
частью стилистики.
Эту особенность рефлексии очень точно определил автор лучшей в отечественной гофманиане статьи о «Серапионовых братьях» Ф.П. Федоров: «В
конечном итоге, в “рамочном рассказе” демонстрирутся история эстетических и художественных исканий в Германии начала XIX века» [11. C. 163]. И
еще: «”Серапионовы братья” благодаря “рамочному рассказу” приобретают
смысл книги об искусстве и его методах, данных в развитии» [11. C. 168].
Целостность художественной системы гофмановской книги определяется органикой сопряжения творцов, их творчества, их биографии, рефлексии
о творчестве и жизни и синтезирующей роли автора. Сам процесс циклотворения обнаруживает свою эстетическую природу благодаря подвижности
«рамочной конструкции».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
76
А.С. Янушкевич
Уже самый первый вечер – сплошное нарушение традиции новеллистических сборников. Встретившись после долгой разлуки, герои пытаются «завязать новый узел взаимности» [23. T. 1. C. 7], но главным для них оказывается момент самоопределения, выработки новой жизненной и эстетической
позиции. Атмосфера бурных споров сопровождает весь этот процесс. Идея
постоянных еженедельных собраний вызывает неприятие Лотара, который
ратует за свободу регламента и мнений, противопоставляя ее догматике и
декларациям филистерских клубов. Сталкиваются разные точки зрения, которые аргументируются разнообразными историями и случаями. История
пустынника – духовидца Серапиона, рассказанная Киприано, вновь рождает
противоположные суждения, так же как и фантастический рассказ Теодора о
советнике Креспеле и его жертве, прекрасной Антонии.
Две эти истории, имеющие устный характер, лишь точка отсчета для последующей дискуссии о законах искусства и миссии художника. Утверждение сообщества Серапионовых братьев вызывает к жизни две повести, которые уже являются творческим актом и читаются по рукописи. Акт самосознания закрепляется в письменном слове. Повести «Фермата», «Поэт и композитор» объединены проблемой искусства, прежде всего утверждением музыки как души романтизма. Монолог Людвига о дивной силе творчества, о
преображающей роли искусства заканчивается характерными словами:
«…музыка может чувствовать себя дома только в царстве романтизма» [23.
T. 1. C. 73]. Упоминание в контексте этих споров и диалогов имен Тика и
Гоцци, Шекспира, Ариосто и Тассо, Моцарта и Метастазио, Скарлатти и
Марчелло, Байрона и Вальтера Скотта, Новалиса и Шеллинга рождает пространство эстетической рефлексии, в которой главное – поиск оснований
истинно романтического искусства. Вечер заканчивается исполнением ночной песни из Мюллеровой «Геновефы», главные особенности которой –
«сладкое томление, горечь, душевная тоска, таинственное предчувствие,
словом, все, что наполняет растерзанное безнадежною любовью сердце» [23.
T. 1. C. 85] – вполне соответствуют духу Серапионовых братьев.
Вместе с тем финал первого вечера корреспондирует с «рамочной конструкцией» Боккаччо, где песня и гимн любви венчали каждый вечер. И эта
сфера идеального сближает два произведения разных эпох. Ситуация «бездны на краю» и противостояния не чужда и Гофману. Но в отличие от «Декамерона» в «Серапионовых братьях» герои-рассказчики сами творят свой
мир, не просто рассказывая или читая свои истории, но и делая их актом самосознания. Герои «Декамерона» своими рассказами отдаляются от чумы,
оставляя мирозиждительную функцию автору. Герои «Серапионовых братьев» своими повестями приближаются к познанию мира и его отражению в
искусстве. Их процессуальность – еще один шаг к романному герою.
Первый, как и последующий, вечер не просто делает эстетическую рефлексию главенствующей, всепроникающей, но и уравнивает в правах читаемые повести и их обсуждение, придавая им характер жизнетворчества. Повести пронизаны автобиографическими реалиями (так, одним из героев диалога «Поэт и композитор» становится сам рассказчик). Подобные метаморфозы творческого сознания свойственны и другим текстам. История и современность, фантастические сказки и были – своеобразные аргументы в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Три эпохи литературной циклизации: Боккаччо – Гофман – Гоголь
77
спорах о природе комического и трагического, о магнетизме, о взаимоотношениях композитора и поэта, о взаимнозависимости событий в мире, о романтической иронии, о роли и месте фантазии, о соотношении драмы и рассказа, о гарницах общей литературной работы и т.д.
Гофмановский цикл энциклопедичен. Поле эстетической рефлексии в
«Серапионовых братьях» не знает границ. Контекстуальные связи историй
сближают прошлое и настоящее: эпоха антинаполеоновских войн и романтизма легко контактирует с новеллами об искусстве Средневековья и Возрождения («Состязание певцов», «Дож и догаресса», «Мастер Мартин-бочар и
его подмастерья», «Синьор Формика», «Девица Скюдери»), со сказками и
легендами («Фалунские рудники», «Щелкун и Мышиный царь»). Столь же
значимы интертекстуальные связи: переложение сказки Гоцци «Ворон» в
диалоге «Поэт и композитор» или же рассуждения о природе немецкого черта с привлечением примеров из новелл Ф. Ламотт-Фуке и Г. Клейста в прологе к пятому вечеру.
Интегрирующим началом этих связей, точкой пересечения «обрамляющего» и «обрамленного» текстов становится идея романтического искусства
как важнейшего фактора преображения мышления и самой жизни. В этом
смысле духовидец Серапион и образ поэта-романтика глубинно взаимосвязаны. Соответствие рассказанной истории «серапионовой фантазии», «серапионову духу» становится критерием ее высокой оценки.
На глазах читателя, сопрягая читаемые повести и их обсуждение, отыскивая «взаимнозаменяемость событий» (так называется одна из повестей
последнего вечера), Серапионовы братья, а вместе с ними и автор ведут
строительство новой прозы, определяя ее новую архитектонику.
Характеризуя «Фантазус» Людвига Тика, еще один романтический цикл,
который хронологически соотносился с «Фантазиями в манере Калло» и
предшествовал «Серапионовым братьям», А.В. Михайлов писал: «Произведения Тика – это трансформированные в новых условиях риторические упражнения, суть которых заслоняется разрастающимся слоем всего жизненного, житейского», а поэтому Тик «решительно переносит центр тяжести на
рамку-разговор» [24. C. 287–288].
В «Серапионовых братьях» соотношение рамки-разговора и историй более сложно. Эстетическая проблематика бесед-обсуждений и многоголосие
обсуждающих, ведущих постоянные споры, укрупняет не рассказанные, а
написанные истории. Ситуация «текста в тексте» сопрягает риторическое и
стилистическое начала. Вечера Серапионовых братьев осмысляются как
единый творческий процесс, своеобразная лаборатория романтического
творчества. Если у Тика рамочный диалог перетягивал поэтический мир
внутрь себя – «все “книжное” внутрь жизненного» [24. C. 287], то Гофман
делает попытку «растворить» рамку внутри текста, ищет синтез эстетического и поэтического начал.
Эстетическая рефлексия у Гофмана органично входит в саму ткань поэтического; риторическое становится частью общей стилистики текста. Так,
рассуждения и споры о природе фантастического включают в себя анализ
известных произведений («Чары любви» Тика и «Локарнская нищенка»
Г. Клейста), распространяются в сферы философии и психологии, чтобы затем
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
А.С. Янушкевич
войти в устные и письменные истории, демонстрируя свою романтическую
поэтику. Определенная иерархия повествовательной структуры, ее архитектоника (рамочный диалог=рефлексия – устные рассказы на заданную тему –
чтение рукописей произведений, развивающих данную проблему) направлены на сопряжение жизни и поэзии, риторики и стилистики, способствуют
внедрению метафизики в художественный текст.
Гофман «рамочной болтовне», которая в массовом прозаическом цикле
нередко была самоцельной, придал статус метатекстового пространства, сопрягающего разнообразые истории в единый мир становящейся реальности.
Коллективный образ рассказчиков – Серапионовых братьев – не только способствовал этому сопряжению, но и соответствовал представлениям романтиков о новом романе как «сократовских диалогах нашего времени». Как
справедливо заметил исследователь: «Задание “Серапионовых братьев” было
отличным от романного задания и в то же время своеобразным романным
заданием» [11. C. 172]. В недрах прозаического цикла вызревали романный
герой и романная атмосфера бесконечного поиска истины.
Опыт Гофмана-романиста в «Эликсирах сатаны» (1815–1816) и «Житейских воззрениях кота Мурра» (1819–1821), которые создавались параллельно
с «Серапионовыми братьями», отражает путь писателя к созданию романтической книги как некоей целостности. В «Житейских воззрениях кота Мурра» идея «текста в тексте» получает дальнейшее развитие через «пеструю
смесь чужеродных материалов», где «история Мурра прерывается во многих
местах и перемежается с какими-то иными эпизодами, с фрагментами совершенно иной книги, содержащей повествование о жизни капельмейстера
Иоганнеса Крейслера» [25. C. 100].
Диалог двух текстов, точнее, двух романных историй, двух книг, с указанием: «Мак. л.» («Макулатурный лист») и «Мурр пр.» («Мурр продолжает»), выявляет не только столкновение двух героев и их жизненных философий, но и формирует поистине «сократовский диалог» о ложных и истинных
ценностях, о месте и судьбе художника в современном мире. Рудименты
циклообразования в позднем романе Гофмана выявляют его диалогическую
природу, связанную, с одной стороны, с концепцией романтического двоемирия, а с другой – с феноменом циклического нарратива как «текста в тексте».
От «Крейслерианы», сборника, выделившегося из цикла «Фантазий в
манере Калло», в роман «Жизненные воззрения кота Мурра» протянулись
нити эстетической рефлексии. Но рефлексия, насытив роман эстетической
проблематикой, растворилась в его материи, в его стилистике. Две жизненные философии – кота Мурра и музыканта Иоганнеса Крейслера – вбирают в
себя и различные представления об искусстве. «Высокопоэтический», «божественный», «величайший, гениальнейший из всех котов» [25. C. 118–119],
Мурр столь же склонен к эстетической рефлексии, как и его человеческий
антипод. Но эта рефлексия не самоцельна и не риторична. Она определяет
жизненные воззрения героев, их жизнь и судьбу; она событийна.
Рефлексия и ее носители, два диалогизирующих сознания становятся героями общего романного пространства. И хотя образ мистифицированного
издателя включается в процесс комментирования событий, циклическая си-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Три эпохи литературной циклизации: Боккаччо – Гофман – Гоголь
79
туация «текста в тексте» заменяется в романе Гофмана феноменом единого
текста. Рамочное обрамление оказывается излишним.
Проблема соотношения прозаических циклов и романа в каждую историческую эпоху и в каждой национальной культуре решалась по-разному.
Но то, что эта связь существовала и имела свою внутреннюю логику, подсказано самим литературным процессом: соотношением «Декамерона» Боккаччо и романа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Гептамерона» Маргариты
Наваррской и французского психологического романа, прежде всего «Принцессы Клевской» Мари де Лафайет, циклов Гофмана и романа первой половины XIX в. В сотворении «эпоса нового времени» архитектонические процессы, обозначившиеся в прозаических циклах, способствовали более органическому соединению риторического и стилистического начал, выдвижению на первый план самосознающего героя. Русская литература в этом отношении не была исключением.
Вопрос о рецепции в русской словесной культуре классических образцов
европейского прозаического цикла остается открытым. Разумеется, были
свои читатели и у «Декамерона», и у «Серапионовых братьев», и у других,
даже не переведенных на русский язык циклов. История восприятия отдельных сюжетов из «Декамерона», их переложений, переводов новелл из «Серапионовых братьев» может констатировать лишь факт интереса к этим произведениям, но не более того. Можно говорить о случаях прямого подражания или же следования традиции этих образцов.
У истоков русского романтизма два его основоположника – В.А. Жуковский и К.Н. Батюшков – обратились к мотивам и образам «Декамерона». В
рукописях Жуковского, относящихся к началу его поэтической деятельности
(около 1806 г.), сохранился черновой отрывок под заглавием «Сокол. Сказка», восходящий к девятой новелле пятого дня и повествующий о безответной любви флорентинца Федериго, пожертвовавшего своим соколом для
завоевания сердца прекрасной дамы. Эту трогательную историю Жуковский
перелагает в стихи, следуя не столько за Боккаччо, сколько за стихотворными переложениями Лафонтена и Гагедорна [26. C. 491–492]. Однако этот
фрагмент, передающий лишь самое начало новеллы Боккаччо, так и остался
в творческой лаборатории Жуковского, да и его связь с «Декамероном» была
достаточно опосредованной.
Более основательно к передаче духа книги итальянского писателя подошел
«пионер нашей итальяномании» К.Н. Батюшков, который не только опубликовал перевод начала «Декамерона» под заглавием «Моровая язва во Флоренции» (Соревнователь просвещения и благотворения. 1819. Ч. 5. С. 39–50) и
последнюю новеллу «Гризельда» в своих «Опытах в стихах и прозе» (СПб.,
1817. Ч. 1. С. 276–296), но и попытался войти в мир автора «Декамерона». В
письме к Н.И. Гнедичу от марта <1817 г.> он сообщал: «Сказка [“Гризельда”]
интересна: она и отрывок о заразе [имелась в виду “Моровая язва во Флоренции”] – capo d’opera италиянской литературы. <…> Мне хотелось угадать манеру Боккачио» [27. T. 2. C. 431]. Трудно восстановить очертания батюшковского
замысла перевода из Боккаччо, но публикация оригинального по отбору материала, знакомство с литературой о «Декамероне», замысел «Пантеона итальянской словесности» [28. C. 130–132] свидетельствуют о серьезности намерений.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
А.С. Янушкевич
Любопытна история появления сочинения «Русский Декамерон 1831 года» (изд. И. Иванова. СПб., 1836), о котором в рубрике «Новые книги» оповестил даже пушкинский «Современник» (Т. 4. С. 307). Как известно, автором этого произведения был сосланный в Сибирь декабрист В.К. Кюхельбекер, задумавший оригинальное собрание своих прозаических опытов, обрамленных на манер Боккаччо «общей рамкой». Уже во «Введении» к опубликованной части автор прямо обозначил свою связь с Боккаччо: «Первому
[обществу рассказчиков] и чуме Италия обязана славным по всей Европе
“Декамероном”; второму [обществу в русском селе Дворцове] и холере Россия – сею книжицею, которую я, издатель, дерзаю назвать «Российским или
Русским Декамероном», сиречь Десятиглавом, не ради того, что равняю себя
с известным в целом мире, божественным Бокаччио (il divino Bocaccio), издателем италиянского «Декамерона», но единственно ради того, что и в сем
моем «Русском Декамероне» десять глав» [29. C. 509]. В кюхельбекеровском
замысле очевидна установка уже именно на структуру циклической организации «Декамерона» и ее русскую транскрипцию.
Не менее интересно и восприятие «Серапионовых братьев» Гофмана.
Уже сразу же после их появления в Германии на это произведение обратил
внимание В.А. Жуковский, оставив свои пометы в немецком издании [30.
Ч. 2. C. 188–191]. Его заинтересовала прежде всего проблема поэзии и жизни, связанная с историей пустынника Серапиона.
К 1836 г. относится полный перевод цикла, выполненный И.И. Бессомыкиным, который, по мнению Белинского, «исказил его [Гофмана] “Серапионов”…» [31. T. 11. C. 545]. К 1840 г. относится взлет интереса Белинского и
его круга к произведению Гофмана, которое осмысляется как «форма времени». В письме к В.П. Боткину от 16 апреля 1840 г. он сообщает: «Все читал
“Серапионовых братьев” Гофмана. Чудный и великий гений этот Гофман.
<…> Вообще Серапионовский круг напомнил мне наш московский – и много сладких и грустных ощущений прошло по моей душе. <…> Это не художественная поэзия, как Шексп<ира>, Вальт<ер> Ск<отта>, Купера, Пушкина, Гоголя, но и не совсем рефлектированная, а что-то среднее между ними,
и Г<офман> прекрасно вздумал сделать из нее новейшую “Тысячу и одну
ночь”, заставив друзей читать друг другу свои повести и рассуждать о них»
[Там же. C. 508].
В этой оценке Белинского показательны два момента. Во-первых, критик
остро почувствовал жизненную подоснову «Серапионовых братьев» – их
связь с русской культурой 1830-х гг., жизнью общественно-литературных
кружков, их спорами, эстетическими и философскими поисками. Во-вторых,
он увидел место гофмановского цикла в развитии прозы, выделив его положение между «художественной» и «рефлектированной» поэзией, определив
его как «новейшую “Тысячу и одну ночь”». «Русские ночи» Одоевского стали ответом на эти вопросы, вобрав в себя и гофмановскую традицию, и историю русской общественной мысли.
История рецепции образцов европейских прозаических циклов в России, разумеется, не исчерпывается этими фактами, хотя и они достаточно
красноречивы. Но, пожалуй, только художественные поиски русских циклизаторов могут отчетливо выявить как связь с европейской традицией, так
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Три эпохи литературной циклизации: Боккаччо – Гофман – Гоголь
81
и отталкивание от нее, обозначить создание национальной модели этой
содержательной формы. И ярчайшим выражением этого процесса стало
творчество Н.В. Гоголя.
Литература
1. Киселев В.С. Метатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII –
первой трети XIX века. Томск, 2006.
2. Лотман Ю.М. Текст как семиотическая проблема // Лотман Ю.М. Избр. статьи. Таллин,
1992. Т. 1.
3. Бахтин М.М. Проблемы творчества / поэтики Достоевского. М., 1963.
4. Иностранная литература. 1997. № 5.
5. Шлегель Фридрих. Эстетика. Философия. Критика. М., 1983. Т. 1, 2.
6. Лебедев Ю.В. У истоков эпоса: Очерковые циклы в русской литературе 1840–1860-х годов: Пособие для слушателей спецкурса. Ярославль, 1975.
7. Эйхенбаум Б. О литературе: Работы разных лет. М., 1987.
8. Ляпина Л.Е. Лирический цикл в русской поэзии 1840–1860-х гг.: Автореф. дис. канд. …
филол. наук. Л., 1977.
9. Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. М., 1973.
10. Хлодовский Р. О жизни Джованни Боккаччо, о его творчестве и о том, как сделан «Декамерон» // Боккаччо Дж. Декамерон / Пер. Н. Любимова. Кишинев, 1979.
11. Федоров Ф.П. О композиции «Серапионовых братьев» Э.Т.А. Гофмана // Вопросы сюжетосложения. Рига, 1974.
12. Андреев М.Л. «Новеллино» в истории итальянской литературы // Новеллино. М., 1984.
(Лит. памятники).
13. Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Возрождения. М., 1990.
14. Бебель Генрих. Фацетии. М., 1970.
15. Шкловский В. Избранное: В 2 т. М., 1983. Т. 1.
16. Гумбольдт А. Картины природы. М., 1959.
17. Гердер И.-Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977.
18. Эстетика немецкого романтизма. М., 1987.
19. Михайлов А.В. «Эстетика» Жан Поля // Жан-Поль. Приготовительная школа эстетики.
М., 1981.
20. Михайлов А.В. «Диван» Гете: Смысл и форма // Гете И.-В. Западно-восточный диван.
М., 1988. (Лит. памятники).
21. Обатнина Е. А.М. Ремизов и «Серапионовы братья» // Новое литературное обозрение.
1997. № 26.
22. Успенский Б.А. Поэтика композиции // Успенский Б.А. Семиотика искусства. М., 1995.
23. Гофман Т. Собрание сочинений / Пер. А. Соколовского. СПб., 1896. Т. 2–4.
24. Тик Людвиг. Странствия Франца Штернбальда. М., 1987. (Лит. памятники).
25. Гофман Э.Т.А. Крейслериана. Житейские воззрения кота Мурра. Дневники. М., 1972.
(Лит. памятники).
26. Резанов В.И. Из разысканий о сочинениях В.А. Жуковского. Пг., 1916. Вып. 2.
27. Батюшков К.Н. Сочинения: В 2 т. М., 1989.
28. Пильщиков И.А. Батюшков и литература Италии: Филологические разыскания. М., 2003.
29. Кюхельбекер В.К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979. (Лит. памятники).
30. Библиотека В.А. Жуковского в Томске. Томск, 1978–1988. Ч. 1–3.
31. Белинский В.Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 1953–1959.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
ЖУРНАЛИСТИКА
УДК 82-92
Ш. Кожамкулова
ФРЕЙМИНГОВЫЕ ЭФФЕКТЫ В НОВОСТЯХ
И ИХ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА КАЗАХСТАНСКОГО ТЕЛЕЗРИТЕЛЯ
Анализируются фрейминговые эффекты в новостях телевизионных каналов Казахстана и влияние данных эффектов на восприятие социальной и политической реальности казахстанскими телезрителями. Опрос фокус-группы и контент-анализ ежедневных вечерних новостных блоков за 2007 г. показали, что различные телеканалы
имеют свои характерные фрейминговые эффекты. Результаты анализа обсуждаются в контексте теории фрейминга.
Многих казахстанских телезрителей нельзя назвать медиа-грамотными.
Они потребляют новости, не задумываясь о том, как, собственно, эти новости делаются. В результате казахстанские зрители не знают, что тем самым
они позволяют медиа влиять на восприятие ими тех или иных политических
и социальных событий в стране.
Однако очень важно, чтобы граждане Казахстана были более информированы о разных феноменах, которые формируют общественное мнение через СМИ. Эффект фрейминга (Framing effect), или эффект обрамления, является одним из такого ряда явлений.
В теории коммуникации фрейминг основывается на утверждении, что
решения людей по отношению к какому-нибудь явлению зависят от того, как
оно (явление) будет преподнесено или презентовано в масс-медиа. Эксперты
утверждают, что «теория фрейминга использовалась в социологии (Goffman,
1974), в экономической науке (Kahneman & Tversy, 1979), в психологии
(Kahneman & Tversy, 1984), в когнитивной лингвистике (Lakoff, 2004) и в
теории коммуникации (Entman, 1991; Iyengar, 1991)» [1. С. 11].
Используя технику фрейминга, масс-медиа могут сфокусировать внимание зрителей в области значения. Фреймы, т.е. обрамления, – это абстрактное понятие, которое служит для организации или структурирования социальных значений. Фреймы влияют на восприятие новостей аудиторией. Данная форма установления повестки дня (agenda-setting) в СМИ не только диктует, ЧТО именно необходимо думать по данному поводу, но и КАК об этом
думать. К примеру, Фрэнк Ланц занимается опросом общественного мнения
для республиканской партии США. Он является первым профессионалом,
который систематически применяет идеи данной теории на практике в политических предвыборных кампаниях. По мнению Ланца, «главное – не то,
чтО ты говоришь (прессе), а то кАк ты это говоришь» [1. С. 9].
Фрейминг – это качество коммуникации, которое заставляет других отдать предпочтение одному значению перед другим. Это процесс, через который источники коммуникации могут сформулировать тот или иной полити-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Фрейминговые эффекты в новостях и их воздействие на казахстанского телезрителя
83
ческий вопрос или спор [2]. Понимание фрейминга является важным, так как
он может оказывать огромное влияние на содержание мыслей людей.
Фрейминг – это не обязательно только негативное являние, это просто
неизбежная часть коммуникации. Свое применение фрейминг нашел и в политике, и в медиа. Фрейминг включает в себя три элемента: язык, мысль и
предусмотрительность. Язык помогает запомнить информацию и служит для
трансформации того, как мы видим различные ситуации.
Например, сторонники абортов называют себя pro-choice (т.е. за свободу
выбора), а оппоненты абортов называют себя pro-life (т.е. за жизнь). Обе
стороны нашли максимально беспроигрышные обрамления данного вопроса:
ведь едва ли найдется человек, который был бы против жизни или против
свободы выбора.
Фрейминг может касаться как текстовой, так и визуальной информации.
На телевидении это комбинация обоих элементов. Политический рекламный
ролик под названием «3 часа ночи» номинантки на президентский пост 2008 г.
Хилари Клинтон может служить ярким примером. После просмотра данного
ролика в сознании зрителя остается только один из всех возможных вариантов (Обама, Маккейн или Клинтон) ответа на вопрос, кого бы вы хотели видеть в качестве президента США. И этот ответ – Хилари Клинтон [4].
Так как телевидение является одним их доминантных среди доступных
средств получения информации в Казахстане, в данном исследовании анализируется содержание и форма подачи телевизионных новостей по двум основным вопросам:
1. Имеют ли казахстанские каналы свое характерное обрамление новостей и как именно они это делают?
2. Способны ли данные характерные обрамления формировать особое восприятие социальной и политической реальности телезрителями Казахстана?
Результаты этого исследования помогут казахстанскому зрителю научиться критически оценивать медиа-сообщения, т.е. стать более разборчивыми в выборе и потреблении новостной информации.
Для получения ответов на вышеупомянутые вопросы в качестве метода
исследования атором были выбраны контент-анализ и опрос фокус-группы.
Материалом для анализа послужили вечерние информационные выпуски
телеканалов Хабар, канал 31 и КТК.
Как и во многих других исследованиях [4], использовалась среднегодичная выборка (sampling) новостных программ, т.е. анализу подверглись новостные выпуски вышеуказанных каналов, записанные в течение одной недели
в мае 2007 г., ноябре 2007 г. и марте 2008 г.
При анализе содержания новостных выпусков были рассмотрены следующие аспекты:
– подача новостной информации – положительный, отрицательный или
нейтральный аспект;
– тема информации (правительство, налоги, здравоохранение, образование, преступность и т.д.);
– значимость новости (что повлияло на то, что данная информация была
освещена, – ее важность, или ее известность, или ее воздействие/влияние на
жизнь людей, или же человеческое любопытство, или же временной фактор);
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
Ш. Кожамкулова
– происходение данной информации (новость международного значения,
республиканского или местного);
– источник информации, если это международная новость (Би-Би-Си,
аль-Джазира, Ассошиэйтед Пресс, ТАСС, Дойче Велле и т.д.);
– географическое место события данной новости (Астана, Атырау, Восточно-Казахстанская область и т.д.);
– порядок появляения новости в информационном выпуске;
– длина новостной информации (в минутах и секундах);
– количество синхронов (number of soundbites) и другие критерии.
Помимо этого, по отдельности были проанализированы видеоряд (т.е.
картинки, кадры, ракурсы) и звукоряд новостной информации (а именно тексты новостных выпусков).
Для выяснения второго вопроса данного исследования (влияют ли характерные или специфичные фреймовые эффекты на восприятие общесвеннополитической реальности телезрителями?) автором был выбран метод интервью с фокус-группой, так как для данного исследования важно выяснение
качественных данных, а не количественных. В состав фокус-группы вошли
мужчины и женщины разных возрастов и разных профессий. Участникам
были заданы следующие вопросы:
1. Какой новостной канал вы смотрите и почему?
2. Какова, на ваш взгляд, политическая ситуация в стране?
3. Какие проблемы, на ваш взгляд, являются важными для Казахстана?
4. Насколько объективен тот или иной канал? и др.
Несмотря на совпадение тем новостных телевизионных сюжетов, контент-анализ показал, что каждый канал по-своему обрамляет (frames the
news) новости. Например, телесюжеты канала Хабар о правительстве и парламенте республики в основном были преподнесены в положительном свете,
тогда как в сюжетах КТК журналистами был подобран такой контекст освещения, который показывает правительство и депутатов в невыгодном свете.
Анализ визуального ряда одних и тех же событий в политической жизни
Казахстана на всех трех каналах выявил, что набор картинок почти совпадает,
что говорит о том, картинки, или визуальная информация, редко подвергаются
обрамлению. Однако анализ аудиоряда, т.е. текстов, показал, что журналисты
каналов Хабар, 31-го и КТК по-разному обрамляют одно и то же событие.
На основе контент-анализа можно сделать следующие выводы:
1. Фреминг, или особое характерное обрамление, проявляется больше в
звукоряде телесюжетов, чем в видеоряде.
2. Обрамление в аудиоряде может выражаться через выбор:
a) источника информации в качестве интервьюируемого;
б) конкретных цитат интервьюируемых источников;
в) акцентирования внимания на конкретном факте или аспекте события.
3. Фрейминговые эффекты больше всего были использованы в казахстанских новостях, касающихся президента, правительства, парламента и
политических партий.
Одной из ключевых находок данного исследования является установление
того факта, что международные новости о стихийных бедствиях (пожары,
наводнения, землетрясения) практически не обрамлялись ни одним каналом.
Результаты опроса фокус-группы выявили, что найденные фрейминговые эффекты действительно формируют особое восприятие реальности.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Фрейминговые эффекты в новостях и их воздействие на казахстанского телезрителя
85
Участники фокус-группы подтвердили результаты контент-анализа, высказав мнение, что новости канала Хабар больше напоминают PR-презентацию
правительства, тогда как на канале КТК портрет реальности Казахстана был
сильно преувеличен в негативную сторону.
В США ученые исследовали различные вопросы в контексте теории
фрейминга. К примеру, Барбара Аллен, Паола О’Лафлин, Эми Джасперсон и
Джон Сулливан подробно объясняют, как СМИ подготовили американских
зрителей к войне в Персидском заливе, используя эффекты фрейминга [5].
Американский ученый Шанто Иенгар (Shanto Iyengar), исследовавший
эффекты фрейминга, изучив реакции зрителей на новостные телесюжеты,
разделил их на две категории:
а) «эпизодические» новостные сюжеты, в которых показывается конкретный случай или конкретное событие в контексте частного случая;
b) «тематические» новостные сюжеты, в которых события или случаи
показываются в общем контексте.
После детального изучения нескольких политических вопросов Иенгар
обнаружил существенное влияние фрейминга на понимание зрителями данных политических тем. Эксперименты Иенгара демонстрируют, что «эпизодическое» обрамление в новостных сюжетах на тему бедности приводит к
тому, что люди считают самих бедных ответственными за свое положение,
тогда как «тематическое» обрамление склоняет людей к мнению, что общество является причиной бедности [6. C. 6].
Среди казахстанских исследований по обрамлению (фреймингу) новостных текстов медиа можно выделить работу Рахили Карымсаковой, в
которой она исследует, каким образом этническая информация интерпретируется и презентуется казахстанскими журналистами при освещении
конфликтов в СМИ [7].
Теория фрейминга способна ответить на многие вопросы политической
коммуникации. Более детальное изучение влияния фреймовых эффектов на
телевизионную аудиторию поможет выяснить механизмы формирования
общественного мнения. В процессе анализа содержания новостей автором
была разработана типология фреймовых эффектов. Однако так как целью
данной статьи было сначала узнать, существуют ли эффекты фрейминга на
казахстанских каналах, а потом выяснить, как данные эффекты влиют на
зрителей, автор считает целесообразным рассмотреть типологию фреймовых
эффектов в отдельной статье.
Литература
1. Scheufele D.A., Tewksbury D. Framing, agenda-setting, and priming: the evolution of three
media effects models // Journal of communication. 2007. 57. Р. 9–20.
2. Aday S. The framesetting effects of news: an experimental test of advocacy versus objectivist
frames // J&MC Quarterly. 2006. Vol. 83, № 4. Р. 767–784.
3. www.youtube.com
4. Fox J.R., Angelina J.R., Goble C. Hype versus substance in network television coverage of
presidential election campaigns // J&MC Quarterly. 2005. Vol. 82, № 1. Р. 97–109.
5. Allen B., O’Loughlin P., Jasperson A., J.L. Sullivan. The media and the Gulf war: framing,
priming and the spiral of silence // Polity. 1994. Vol. 27, № 2. Р. 225–284.
6. Iyengar S. Speaking of values: The framing of American politics // The Forum. 2005. Vol. 3.
Iss. 3, art. 7.
7. Карымсакова Р.Д. Освещай, но не разжигай: Пособие для журналистов. Алматы: «Эдiл
соз», 2007. 52 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
УДК 82-92
Г.В. Кручевская
МИР ПЕРСОН В ЗЕРКАЛЕ «ЖУРНАЛА БИОГРАФИЙ»
В статье представлен обзор и типологический анализ новых для рынка прессы России
журналов «биографического направления».
Типологический «бум» журнальной периодики, отмеченный экспертами
еще десятилетие назад, продолжается. В последние годы российской аудитории предлагается целое семейство журнальных изданий, концентрирующих
читательский интерес вокруг личности, точнее вокруг жизненного пути героя, становления его творческой карьеры, перипетий семейных отношений:
«Отдохни! Имена» (1997), «Караван историй» (1998), «Биография» (2004),
«Story» (октябрь 2007), «Интервью. Люди и события» (декабрь 2007)…
Биографии привлекали людей с древних времен и выступали как средство познания, исследования человеческой сущности: Плутарх рассматривал
биографии для изучения личности, типов поведения. Особый интерес к жизнеописаниям проявляется в XVIII в., когда формируется мемуарная литература, развивается беллетризованная биография, позднее под пером А. Моруа
расцветает этот жанр, позволяющий читателю приоткрыть вечную тайну
таланта. История обращается к биографиям как свидетельствам процессов,
происходивших прежде и развивающихся в обществе сегодня. Литературоведение прибегает к биографическим изысканиям как способу исследования
творчества писателя. Психологи используют биографические сведения, истории людей для познания путей развития психики и способов влияния на
нее, размышляют о человеческом искусстве жить и усматривают в этом умении редкий талант. Наконец, производственная сфера требует биографические сведения о работнике, стремясь вывести заключение о его деловых качествах, нужных при выполнении тех или иных служебных обязанностей.
А что же ищет в биографиях современная читательская аудитория СМИ,
на которую ориентируются журналисты и издатели? Чьи жизненные истории
востребованы современным читателем? Каким образом представлены истории личностей в журналах-«биографах»? Каковы типологические характеристики этого семейства изданий?
Человеку всегда интересен человек. Не случайно темы «человеческого
интереса» (жизни и смерти, семейных и любовных отношений и т.п.) относятся к сфере «социально интересной информации» (в отличие от «социально значимой»), которая занимает значительное место на полосах массовых
изданий. Причем и раскрытие важной общественной проблемы на примере
личной жизненной ситуации реального человека более эффективно для воздействия на аудиторию массовой прессы, нежели сложная логическая аргументация. Также, используя биографический метод при работе над темой,
журналист может получить «данные как об объективных событиях, так и о
субъективных переживаниях личности на разных этапах, в разных жизненных обстоятельствах, в тех или иных социально-исторических ситуациях
(например, кризисах, войнах, массовых миграциях и пр.)» [1].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Мир персон в зеркале «журнала биографий»
87
В СМИ раскрываются различные грани личности и сферы ее деятельности. В советской журналистике это были преимущественно сферы производства, творчества, науки. Сфера лично-интимных отношений была
представлена скудно, в качестве сопутствующей информации: у героя есть
семья, дети, складывается династия. Сегодня в отечественных СМИ, и в
частности в прессе, эта сфера освещается без ограничений, особенно в информационно-развлекательных изданиях – женских, семейных, а также
собственно бульварных.
В журналах, условно назовем их журналами «биографического направления», жизненный путь героя – основной предмет описания и читательского интереса, что подчеркивается названиями либо девизами изданий: «Биография» – «Каждая жизнь – история», «Имена» – «Люди, судьбы, времена»,
«Story» – «Обыкновенные судьбы необыкновенных людей». Также это и
структурообразующий фактор для содержания текста. В интервью, очерках,
как правило, используется биографический сюжет: представлена динамически развивающаяся история героя. Это роднит рассматриваемые издания и
позволяет объединить их в особую группу, отделив от других журналов об
известных людях, которые представляют героев «в разрезе статическом, как
уже готовое и развившееся» [2].
Итак, предмет отображения журналов – один из главных типообразующих факторов [3. C. 19] – это биографии героев. Кто же герои? Известные
широкой массовой аудитории артисты, «звезды» театра и кино, певцы и музыканты, режиссеры, популярные политики и представители сферы бизнеса… В номерах этого года на обложки вынесены фотографии российских
артистов А. Лазарева и С. Немоляевой, А. Збруева («Биография), А. Фрейндлих, А. Абдулова («Имена»), М. Боярского («Интервью»), О. Меньшикова,
Т. Друбич («Story»), А. Семенович («Караван историй»), анонсируются повествования о звездах – отечественных и западных (С. Говорухин, Л. Вайкуле и М. Гибсон, Д. Депп, Ш. Терон, А. Джоли и т.д.), а также о политиках
(Б. Ельцин, М. Тэтчер, М. Олбрайт и др.). Есть и исторические разделы, где
представлены материалы о звездах прошлого (Ф. Раневская, В. Холодная,
Э. Карузо) и об исторических личностях (Жанна Д’Арк, Екатерина Медичи,
Мари Ленорман, Жорж Санд).
Определяющей характеристикой современного героя является его популярность, так как именно она выступает в данном случае притягательным
моментом для читателя, а также выступает незримым, затекстовым, но весьма ощутимым фактором воздействия на стиль повествования. Ибо представленные эпизоды биографии, печальные или забавные случаи частной жизни
становятся для читателя значимыми и особенными именно в свете общественной известности героев, определенной жизненным успехом в творчестве
или карьере. Несколько иначе дело обстоит с историческими очерками, где
главными являются интрига и занимательность повествования.
Журналы обращаются к широкой массовой аудитории, причем хотя
главный предмет описания – биографии известных людей – нельзя назвать
сферой лишь женского интереса, целевая аудитория, определенная издателями, женская. Об этом объявляется в презентациях журналов на сайтах издательских домов, это отчетливо обозначено в рекламе, порой даже пере-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
Г.В. Кручевская
полняющей номер («Караван историй»), в сопутствующих материалах (например, «Платье для «Оскара» – фотографии актрис на знаменитой церемонии вручения кинематографических наград с описанием их туалетов («Имена»); рубрика «Биография вещей» – рассказ об истории губной помады, появлении мини-юбки («Имена) и т.п.). Отражается это и на характере основных материалов, рассчитанных более на женское восприятие, с учетом того,
что, как показывают исследования психологов, женщинам «свойственно развитое чувство эмпатии – сопереживания, душевности, уступчивости, более
оптимистический взгляд на события» [4. C. 158].
Тем не менее изучение аудитории установило, что, например, у «Каравана историй» до 30 процентов читателей – мужчины [5].
Общее функционально-целевое назначение изданий – информационноразвлекательные. Они предлагают занимательное чтение об известных людях, яркоe добротное фотоиллюстрирование. В то же время материалы достаточно информативно наполнены, так как сообщаются биографические сведения, представлены этапы творческого пути героя или карьеры иного рода
и т.п. в противовес обзорам неких сплетен о выходках звезд на сцене или их
похождениях за кулисами, которые предлагаются в собственно развлекательной прессе.
Иллюстративный стиль подачи – также характерная черта журналов.
Выразительные постановочные фото на обложке, фотосессии основных героев номера, использование любительской фотографии, архивных чернобелых снимков (представляющих родителей, детство и юность героев), кадров из фильмов, фото сцен спектаклей позволяют создать мозаичный внешний облик героя. Журнал «Биография» предлагает рубрики «Семейный фотоальбом», «Фотобиография», где основное содержание передается именно
изображениями, запечатлевшими моменты частной и творческой жизни
«персонажа» – Элвиса Пресли, Валерия Золотухина, Бориса Ельцина и т.д.
Все это стимулирует читателя разглядывать снимки, сопоставлять возрастные изменения во внешности, подмечать родственное сходство с родителями и детьми, внуками, оценить возможности преображения в роли или при
концертном выступлении.
Возможности цветного иллюстрирования, достаточно крупного формата
издания своеобразно использует «Караван историй», предлагая целый ряд
фотопроектов Е. Рождественской: «Ассоциации», «Частная коллекция»,
«Рождественская открытка» (январь 2008). Проект «Ассоциации» представляет постановочные художественные фотографии популярных актрис, одна
из работ выносится на обложку. В «Частной коллекции» воссоздается сюжет
какой-либо знаменитой картины, причем в качестве модели выступают известные личности – певцы, актеры, политики. Картина размещена рядом, на
соседней полосе журнала, и читатель имеет возможность не только оценить
мастерство создателей «фотополотна» и артистизм модели, но и с любопытством разглядывать предложенные изображения, искать «десять различий»,
размышлять о неожиданном ракурсе, в котором предстал в общем-то знакомый публичный человек. Проект «Рождественские открытки» также предлагает красивое зрелище – фотографии детей в праздничном антураже, у елки,
в карнавальных костюмах. Однако читатель, вернее читательница – предста-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Мир персон в зеркале «журнала биографий»
89
витель целевой аудитории, – несомненно заинтересуется родословной маленьких моделей, так как они дети популярных певцов, телеведущих, спортсменов и т.п. Сходство со знаменитыми родителями – дополнительная информация, которая передается снимками и извлекается читательницами.
Журнал «Биография» в рубрике «Загранпаспорт» размещает для рассматривания, действительно, фотографию паспортов – артистов, телеведущих. Это аскетичные в изобразительном отношении странички с личными
данными и отметками о пересечении границ. В качестве дополнения – байка
героя о каком-либо случае во время путешествия. Чем интересна такая иллюстрация читателю? Вероятно, лишь тем, что этот бланк – «того самого»
артиста Андрея Деревянко или ведущего «Comedy Club» Тимура Родригеза.
Неотъемлемым элементом журналов являются рекламные иллюстрации. В «Караване историй» рекламные изображения преобладают и не всегда гармонируют с фотоматериалами документальными, вторгаясь в повествование и разрушая его аутентичность (например, соседство документальных черно-белых фотографий 60-х гг., отражающих скромный достаток семьи героев, и роскошных глянцевых рекламных кадров). Впрочем, с
развертыванием биографии героев этот контраст исчезает, так как герой из
когорты «успешных» (потому и попал в этот журнал), он теперь объект
съемок профессиональных фотографов – в сфере своей деятельности, в
жизни и в той же рекламе.
В жанровом аспекте журналы предлагают биографические интервью,
биографические очерки, историко-биографические очерки, зарисовки, интервью – творческие портреты (журнал «Story»). Выбор жанра зависит, конечно, от различных факторов, один из них – характеристики персонажа. В
частности, материалы о западных звездах не подаются в жанре интервью,
как правило, это биографические очерки, составленные на основе «вторичных источников» информации – публикаций в других СМИ, Интернете и т.д.
Они сходны по строению: биографическая схема включает рассказ о родителях, о детстве, о годах школьной учебы (социологизация героя), выделен
этап достижения первого успеха в профессии или творчестве, затем – достижение славы. Эти сведения сопровождаются комментариями о личных отношениях – с друзьями и подругами в школе, с возлюбленными, сведениями
о вступлении в брак, разводах, о детях. Достаточно банальное биографическое повествование необходимо сделать более эмоционально-напряженным.
Интрига развивается уже в лиде, где о герое сообщаются парадоксальные,
нередко контрастирующие с его современным имиджем, сведения. Так, оказывается Анджелина Джоли в детстве мечтала стать организатором похоронных церемоний («Имена», март 2008), роль Анжелики, «маркизы ангелов», стала для актрисы Мишель Мерсье не счастьем, а проклятьем («Биография», апрель 2008), когда Мадлен Олбрайт была еще вашингтонской домохозяйкой, ей снилась «какая-то ерунда» – трибуна ООН, международные
переговоры» («Караван историй», январь 2008). Создается впечатление, что
авторы нередко своеобразно интерпретируют, домысливают истории героев.
Анализируя материалы, можно сделать вывод, что почти все звезды пережили несчастное детство, семейные драмы, к славе и успеху их привел природный дар, который проявился внезапно, в силу случайного стечения обстоя-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
90
Г.В. Кручевская
тельств и т.д. Здесь есть благодатное поле для наблюдений над характерами
психолога, аналогичных тем, которые проводил Г. Олпорт над персонажами
художественной литературы, подмечая несоответствия в личностных чертах
и поступках героев, психологические особенности, не свойственные реальным людям [6. C. 229].
Отечественные звезды представлены в оригинальных интервью, позволяющих читателю получить документальные сведения «из первых уст», а
также составить о них собственное впечатление, так как в оригинальном (а
не вторичном) журналистском тексте создается образ героя, передаются его
эмоции, расставлены адекватные акценты. Правда, хотя повествование, по
существу, автобиографично, степень его документальности не абсолютна.
Память услужливо может подсказывать те или иные случаи и жизненные
ситуации и не напоминать о других, есть возможность дать свое толкование
событий, причин случившегося, время сглаживает остроту обид и конфликтов и т.п. Имеет значение и задача поддержания собственного имиджа (т.е.
сформированного в массовом сознании представления о данном герое). А
далее в субъективное повествование вмешивается журналист, который, преобразуя устную беседу в журнальный текст, проводит свою интерпретацию.
В других жанрах автор текстов еще более свободен в трактовках. Появляются художественные повествования не только о персонажах исторических, но и о современных публичных личностях. В них авторы прибегают к
тому приему, который Ю. Лотман, размышляя о популярности знаменитой
отечественной серии «Жизнь замечательных людей», определил как «сочетание документальности и беллетризации, когда герой вроде бы документальный, а приключения – как в книге» [7].
У человека одна жизнь, но что есть биография? Что должно войти в описание жизни человека? Кто должен определять наполнение и содержание
биографии? Для массовых биографических журналов определяющим, таким
образом, становится интерес читательницы, вернее, то, как издатели этот
интерес себе представляют. Главным является не анализ творческих или
иных профессиональных достижений – статус «звезды» героями уже получен и подтверждения не требует – акценты ставятся на развертывание истории семейно-бытовой, событиях, связанных с достижением успеха, отношениях с друзьями и возлюбленными. Эти «опорные точки» выделяются вопросами журналиста, текстовыми выносками, фотографиями и др.
Так, интервью с Анной Нетребко – звездой отечественной и мировой
оперной сцены, в «Караване историй» (январь 2008) выстраивается по традиционной биографической схеме. Детство боевой девчонки в Краснодаре, в
большой любящей семье, среди подружек, победа в местном конкурсе красоты, затем поступление в консерваторию в Санкт-Петербурге, победа во
всероссийском вокальном конкурсе, поступление в Мариинский театр оперы
и балета, мировая оперная карьера… А далее – вопросы журналиста «о личной жизни», рассказ о влюбленностях, романах, перспективах замужества.
Напряженная творческая жизнь певицы – за рамками повествования, о ней
даются краткие напоминания: «Я пою по пятнадцать серьезных спектаклей в
месяц на лучших сценах мира. А сколько для этого надо репетировать?! У
меня просто нет времени на личную жизнь!»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Мир персон в зеркале «журнала биографий»
91
Таким образом, журналистка И. Зайчук уже провела интерпретацию
жизнеописания своей героини, однако акцентирование продолжается при
размещении материала в номере. Заголовочный комплекс ориентирует на
рассказ «о чувствах»: «Анна Нетребко: «Каждый раз влюбляюсь и теряю
голову…» Далее врезки: «Я носилась по пыльной улице босая, в одних грязных трусах: ноги в ссадинах, руки в волдырях, лицо в саже. Настоящий Маугли!» – «Учительница не кричала, а буквально рычала: «Нетребко!!! Все
артисткой хочешь быть? Да по тебе ПТУ плачет! Твое место на фабрике!» –
«На конкурсе красоты я впервые в жизни встала на высокие каблуки. Так и
вышла, шатаясь, на сцену – в купальнике, на кривых ногах…» – «Мама, узнав о моей влюбленности, пришла в ужас. Как же так! Женатый мужчина, ни
кола ни двора – бедная наша девочка!» – «Думаешь, у тебя есть голос?» –
охладил меня однокурсник, да и педагог «успокаивала» на занятиях: «Ну, мы
не Калласс, конечно…» – «В Мариинке я была уборщицей и два года мыла
полы. Утром – занятия, а вечером тебя ждут сатиновый халат и швабра с ведром». – «Симоне сделал мне предложение и обставил все как в кино. Конечно же, я сразу ответила: «Да!» А потом все как-то сошло на нет…» Вот
представление о содержании интервью, которое выделяется в журнале и которое можно получить, не читая материал, просто пролистывая страницы.
Правда, подразумевается наличие фоновых знаний о мировой известности
звезды, также выразителен фоторяд. Прослеживаются контрастные построения, создающие «миф о Золушке», к которому читательницы столь восприимчивы: некрасивая поначалу девушка, «как-то случайно» отличается на
конкурсе красоты, неожиданно побеждает на конкурсе вокалистов, оказывается «под рукой» у главного дирижера оперного театра, которому нужна молодая певица. А эпизод подработки уборщицей в Мариинском театре в студенческие годы – выгодная художественная деталь в этом мифе, к которой
автор неоднократно возвращается.
Однако рассматривая издания «биографического семейства», необходимо отметить не только объединяющие их черты, но и различия. При сходстве
предмета отражения и аудитории издания вынуждены «отстраиваться» от
конкурентов. В плане выбора персон, жанрового наполнения, стиля повествования и иллюстрирования особых различий нет. Также кроме материалов
биографического плана, издатели вводят в журналы другую информацию
«женского интереса» – рубрики «Мода», «Красота», «Гороскоп», «Биография вещей», тесты и т.п. Различаются журналы форматом (большой А4 «Караван историй» и форматы «Биографии», «Интервью», «Имена»), что предполагает несколько разные способы общения читателя с журналом, а также –
социальной доступностью, которая определяется ценой («Караван историй» –
около 100 руб., «Story» – около 70, остальные – от 35 до 50 руб.).
Особое место все же нужно отвести журналу «Story». Свою аудиторию
издатели видят такой: «Жительницы крупных городов в возрасте 25–40 лет,
со средним и высоким уровнем дохода, читающие книги и тематические
журналы». Эта характеристика читательницы весьма существенна. Обложка
журнала не отливает глянцем, в фотоиллюстрировании чуть ли не преобладают черно-белые снимки: читателю предлагают не любоваться красивой
пестротой кадров, а вникнуть в суть остановленного мгновения. Внимание
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
92
Г.В. Кручевская
концентрируется на тексте публикаций, он представлен крупными блоками,
а не членится мелкими фрагментами, которые легко просматривать. Рекламы
мало. И хотя в номерах присутствуют традиционные для данного журнального семейства герои, жанры (в частности, биографические интервью, «байки» о случаях из жизни звезд, их детей, рассказы об истории вещей, о моде и
т.п.), все же повествование ориентировано на вдумчивое прочтение и осмысление, представлены интервью – творческий портрет, критико-биографический очерк (например, А. Семочкин «Мистер Икс», об О. Меньшикове.).
Итак, журнальный массовый «биограф» предлагает нам жизнь «известных», «необыкновенных» и «замечательных», впрочем, из достаточно четко
выделенных сфер: кино, театр, телевидение, творчество (музыкальное, литературное), политика.
Почему же читательской аудиторией востребованы журналы о знаменитостях? Мотивы могут быть различными. Это и естественное любопытство:
побольше узнать о своем кумире, его жизни и творчестве, разгадать тайну
его успеха. И желание приобщиться к миру знаменитостей.
Включенный в сферу массовой коммуникации, журнал предлагает развлекательное чтение, отдых. В то же время изложенная информация нередко
структурирует и стимулирует межличностное общение женщин: звезды выступают как «общие знакомые», чьи дела и отношения могут обсуждаться
даже людьми, мало знакомыми друг с другом. Бытовые и личные подробности из жизни известных людей притягательны для читательниц и потому,
что знание о них приносит и некое облегчение при оценке проблем собственных: «и в звездных семьях такие же проблемы, как у нас» «и она одна
воспитывает ребенка» и т.д.). Наконец, эмоциональную удовлетворенность
части аудитории дает и процесс «развенчивания кумира», низведение его с
пьедестала успешности на уровень семейно-бытовой. Для молодой аудитории рассказ о том, как «простая девушка из провинции» внезапно обнаруживает талант и добивается успеха, получая все сопутствующие ему жизненные
блага, дает надежду, утешение в сложной жизненной ситуации, может быть,
и воодушевляет.
Думается, выделенные особенности биографического повествования в
данных журналах свидетельствуют о том, что издатели учитывают разнообразие этих запросов, целенаправленно на них работают. И в этом причина
популярности и достаточно высоких тиражей журналов.
Литература
1. Тертычный А. Через призму биографии. URL: http://www.journalist-virt.ru
2. Винокур Г.О. Биография как научная проблема // Биография и культура: Русское сценическое произношение. М., 1997. С. 11–13.
3. Бочаров А. Журнальная периодика России. М., 1996.
4. Типология периодической печати. М., 2007.
5. Аудитория ежемесячного журнала «Караван историй». Данные исследования «TNS
Gallup Media», NRS-Москва (16+), сентябрь 2007 – февраль 2008 (NRS 2008/1). URL:
http://www.7days.ru
6. Олпорт Г. Личность: проблема науки или искусства? // Психология личности: Тексты.
М., 1982. С. 228–230.
7. Лотман Ю. Биография – живое лицо. URL: http://www.gumer.info/bibliotek
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
ВСЕРОССИЙСКАЯ СТУДЕНЧЕСКАЯ ОЛИМПИАДА
ПО ЯЗЫКОЗНАНИЮ: ОПЫТ ПРОВЕДЕНИЯ В ТОМСКОМ
ГОСУДАРСТВЕННОМ УНИВЕРСИТЕТЕ (2001–2007 гг.)
Кафедра общего, славяно-русского языкознания и классической филологии филологического факультета Томского государственного университета с
2001 г. ежегодно проводит Всероссийскую студенческую олимпиаду по языкознанию. Оргкомитет олимпиады твердо убежден, что система олимпиад
активизирует учебный процесс высшей школы, способствует укреплению
связей между студентами и преподавателями российских вузов, повышению
качества филологического образования, привлечению внимания к лингвистике как к социально значимому явлению. В своей деятельности оргкомитет
опирается на значительный учебно-педагогический опыт томских филологических школ в организации научных и научно-педагогических мероприятий.
В олимпиаде принимают участие студенты IV–V курсов вузов РФ, обучающиеся по специальностям (направлениям) 520300, 5205000, 540300,
021700, 032900. С 2003 г. олимпиада проходит в два этапа. Предлагаемые
участникам олимпиады задания разработаны в рамках стандарта базового
высшего образования по указанным специальностям (направлениям). Олимпиадные задания предполагают выявление знаний студентов в рамках вузовской программы. Оргкомитет олимпиады ежегодно в сентябре информирует
все вузы России о сроках проведения олимпиады и о конкретной тематике
конкурсных заданий.
Первый этап Томский государственный университет проводит в режиме
интернет-тестирования. В нем принимают участие команды в составе 3 человек от вуза. Подобная форма выбрана организаторами не случайно: она
позволяет принять участие в олимпиаде командам из разных уголков страны,
не требуя никаких финансовых вложений; задания интернет-тура построены
таким образом, что, с одной стороны, позволяют определить и организаторам, и самим участникам уровень базовых знаний конкурсантов в сфере заявленной тематики, а с другой стороны, помогают студентам сориентироваться в избранной для обсуждения тематической области данного года и
целенаправленно подготовиться ко второму – очному – этапу.
Первый тур выявляет победителей внутри каждого федерального округа.
Студенты, занявшие 1–3-е места в личном первенстве по федеральному округу, приглашаются к участию во втором туре олимпиады, который проводится на базе филологического факультета Томского государственного университета. Очный тур олимпиады состоит из двух этапов.
На первом этапе весь комплекс теоретических и теоретико-практических
вопросов выстраивается на материале текста, сфокусировавшего историколингвистическую и общетеоретическую проблематику. Победителям второ-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
94
З.И. Резанова, Ю.А. Эмер
го тура олимпиады в личном первенстве, занявшим 1–3-е места, присваивается звание лауреата. Победители награждаются дипломами Минобразования России, ценными подарками.
За годы проведения олимпиады на первом этапе участникам были предложены задания по следующей проблематике:
· история языкознания, проблемы рецепции современным языкознанием
классического наследия (историческое основание современных лингвистических теорий); языковая типология (генеалогическая и типологическая
классификация языков) (2001 г.);
· проблемы национальной специфики языкового миромоделирования;
лингвоэкологическая проблематика; диалектное членение современного русского языка (2002 г.);
· методология лингвистических исследований (классические и современные методы в языкознании); компаративистика (принципы классификации языков) (2003 г.);
· теории лингвоконструирования (проекты искусственных языков);
функциональная и структурная лингвистика (2004 г.);
· формы национального языка (стилистическая и жанровая дифференциация); типы письма (2005 г.);
· компаративистика (принципы классификации языков); языковая политика, языковые контакты (2006 г.);
· деятельностный аспект языка (дискурс, стиль, жанр, жанровая дифференциация речи); язык как исторически развивающееся явление (внешние и
внутренние факторы); методы лингвистического анализа (принципы междисциплинарной методологии в лингвистике) (2007 г.).
Содержание заданий принципиально направлено на выявление знаний
теоретических позиций, которые наиболее созвучны установкам языкознания рубежа XX и XXI вв., умение выделять корпус идей, изложенных в тексте, производить их экстраполяцию в современную научную парадигму, на
демонстрацию историко-лингвистической компетенции, на выявление степени ориентации участников соревнования в проблематике (лингвоэкологической, дискурсивной и др.) современного гуманитарного знания. Принципиальное требование, предъявляемое к участникам на данном этапе, – применить имеющиеся теоретические знания в сфере заявленной тематики в
практическом лингвистическом анализе. Конкурсантам предлагаются аутентичные тексты разной дискурсивной природы, с которыми студенты работают в течение трех часов, демонстрируя умение применить методологические установки разных научных школ, навыки лингвистического анализа и
построения теоретических конструктов с опорой на эмпирический материал.
Таким образом, установка организаторов – выявить умение применять полученные теоретические знания в практическом лингвистическом анализе.
Второй этап очного тура проходит в форме теста, включающего преимущественно задания по сопоставительному анализу разноуровневых единиц различных языков в синхронном и диахронном аспекте.
Дифференциализация типов заданий на первом и втором этапах очного тура позволяет студентам продемонстрировать навыки разноаспектно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Всероссийская студенческая олимпиада по языкознанию
95
го анализа языковых и текстовых фрагментов на материале изучаемых
индоевропейских языков, в том числе и древних, а также широту, энциклопедичность знаний.
Работы конкурсантов оцениваются жюри. В его состав входят преподаватели вузов, студенты которых показали лучшие результаты среди
представителей вузов федерального округа. В последние годы в составе
жюри работали преподаватели Амурского, Бурятского, Дагестанского,
Кемеровского, Самарского госуниверситетов и других вузов России. Это
позволяет объективно оценивать знания и компетенции конкурсантов и
способствует расширению научных и научно-методических связей преподавателей российских вузов.
С 2001 г. по настоящее время в олимпиаде приняли участие студенты
52 вузов всех федеральных округов нашей страны. География вузовучастников олимпиады широка. Есть вузы, принимающие активное участие
в соревнованиях на протяжении 7 лет: Амурский госуниверситет, Бурятский
госуниверситет, Дагестанский госуниверситет, Самарский госуниверситет,
Российский университет дружбы народов, вузы Сибирского и Уральского
федеральных округов: Кемеровский госуниверситет, Новосибирский госуниверситет, Новосибирский педагогический государственный университет,
Лесосибирский педагогический институт и др. Со многими из этих вузов у
кафедры сложились дружеские научные связи.
Сотрудники кафедры активно работают над внедрением новых методов
обучения и оптимизацией научной деятельности студентов. С 2005 г. организаторы олимпиады предложили участникам соревнований еще одну форму неофициального общения – круглые столы, посвященные знакомству с
научными школами и аспектами научно-исследовательской деятельности
студентов. Знакомство участников олимпиады начинается с круглого стола
«Научные школы России». После выполнения конкурсных заданий студенты
и преподаватели встречаются на круглом столе «Актуальные проблемы филологии», где каждый участник имеет возможность представить результаты
своего научного исследования. Подобное обсуждение научных проблем позволяет участникам круглого стола в открытом обсуждении сформировать
представление о широте научного кругозора конкурсантов, а также способствует развитию творческого диалога представителей различных лингвистических и литературоведческих школ вузов России.
Победителями Всероссийской студенческой олимпиады
в личном первенстве с 2001 по 2007 г. стали:
2001 г.
Кузеев С.Е. (Челябинский государственный университет) – I место
Самойлова Е.Г. (Новосибирский государственный университет) – II место
Готфрид Ю.П. (Томский государственный университет) – III место
Питина М.В. (Челябинский государственный университет) – III место
2002 г.
Бохонная М.Е. (Томский государственный университет) – I место
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
З.И. Резанова, Ю.А. Эмер
Деревягина Ю.А. (Новосибирский государственный университет) –
II место
Затрутина А.В. (Иркутский государственный университет) – III место
2003 г.
Власов П.Н. (Самарский государственный университет) – I место
Деменева К.А. (Нижегородский государственный университет) – II место
Волошина С.В. (Томский государственный университет) – III место
2004 г.
Власов П.Н. (Самарский государственный университет) – I место
Оленев С.В. (Кемеровский государственный университет) – II место
Фуксон М.Л. (Кемеровский государственный университет) – III место
Смирнов М.А. (Томский государственный университет) – III место
2005 г.
Гашеев В.В. (Омский государственный университет) – I место
Маслова А.В. (Томский государственный университет) – I место
Смирнов М.А. (Томский государственный университет) – II место
Образцова М.Н. (Кемеровский государственный университет) – III место
2006 г.
Костяшина Е.А. (Томский государственный университет) – I место
Образцова М.Н. (Кемеровский государственный университет) – II место
Упоров А.Е. (Новосибирский государственный педагогический университет) – III место
2007 г.
Алексеева Н.А. (Томский государственный педагогический университет) – I место
Изиева А.К. (Дагестанский государственный университет) – II место
Савинкова Д.В. (Томский государственный университет) – III место
З.И. Резанова,
проф., д-р филол. наук,
зав. каф. общего, славяно-русского языкознания
и классической филологии,
Томский государственный университет.
Ю.А. Эмер,
канд. филол. наук,
доц. каф. общего, славяно-русского языкознания
и классической филологии,
Томский государственный университет.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
РЕЦЕНЗИИ, КРИТИКА, БИБЛИОГРАФИЯ
История языкознания (Донаучный период): Очерки и извлечения:
Хрестоматия / Сост. З.И. Резанова. – Томск: Том. гос. ун-т, 2002. – 198 с.
В хрестоматии представлены извлечения репрезентативных произведений собственно языковедческой и лингвофилософской проблематики от Античности до начала XIX в. Материал структурируется по принятому в
практике преподавания «Истории лингвистических учений» членению в соответствии с этапами гражданской истории: Античность, Средние века,
Новое время, XVIII в. Каждый раздел хрестоматии предваряется авторским введением, в котором характеризуются данный этап в развитии языкознания, место представленных фрагментов в общей парадигме знания
соответствующей эпохи.
Хрестоматия адресована студентам, аспирантам филологических специальностей.
История лингвистических учений является одной из важнейших составляющих общетеоретической и лингвистической подготовки студентов филологической направленности. Кроме основной задачи – показать истоки и
эволюцию собственно лингвистических и лингвофилософских идей, переросших в современное понимание природы и сущности языка, преподавание
этой дисциплины способствует формированию общетеоретических основ и
методологии научного мышления, поскольку история языкознания неразрывно связана с историей философии и логики, идеи которых предопределяют многие лингвистические воззрения. Рецензируемая хрестоматия «История языкознания (Донаучный период): Очерки и извлечения», составителем которой является доктор филологических наук, профессор кафедры общего, славяно-русского языкознания и классической филологии Томского
государственного университета З.И. Резанова, отвечает этим требованиям,
поскольку имеет свои особенные черты, выделяющие ее из обычных хрестоматий. Основной отличительной особенностью данного пособия является
то, что оно отвечает как требованиям, предъявляемым к хрестоматиям, так и
критериям вузовского учебника, причем с большой долей самостоятельного
научного исследования. На этом специфическом свойстве книги мы в основном и остановимся в нашей рецензии.
Введение в каждую часть хрестоматии является как бы главой учебника,
близкой по теоретическому уровню к самостоятельному исследованию. Эти
очерки не просто являются «путеводной нитью» по трудным для восприятия
студента текстам различных эпох, различных философских и лингвофилософских направлений, с далеким от современной научной терминологии
языком, – они представляют собой целостный концептуальный сюжет, что,
еще раз заметим, встречается нечасто в научно-методической литературе
этого направления.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
Н.Б. Лебедева
В чем особенность данной работы? За небольшим исключением, обычные вузовские учебники по этой дисциплине в силу объективных (и, частично, субъективных) причин носят оставляющий чувство неудовлетворения
фрагментарный характер. К таким объективным причинам отнесем целый
ряд специфических черт лингвистики: огромный и разнородный теоретический материал, накопленный за 2,5 тысячелетия развития европейской языковедческой мысли (и еще за больший промежуток времени, если включать
в рассмотрение восточные традиции); эмпирический материал – труднообозримый по количеству и неподдающийся описанию на однородных основаниях по качественному многообразию; постоянный поиск языкознанием
границ своего объекта, обусловленный таким онтологическим свойством
языка, как проникновение его во все «поры» бытия, и детерминированная
этим свойством его полифункциональность. Отсюда же участие в разработке
языковедческих проблем не только (и даже не столько) филологов, сколько
представителей других отраслей знания – философов, логиков, даже математиков (с их специальными и общеметодологическими проблемами, соприкасающимися с языковой сферой); определенное своеобразие национальных
лингвистических традиций; постоянная борьба различных лингвистических
и лингвофилософских направлений с нередким «отрицанием отрицания»
взглядов и достижений предшественников и пр. К субъективным причинам
можно отнести затруднительность для человеческого ума в охвате всего этого многообразия и в построении единой эволюционной линии, в создании
единого сюжета развития европейской (не говоря уж о всемирной) лингвистической традиции. Перед авторами работ по истории языкознания стоит
дилемма: пытаться охватить разнообразие подходов и направлений и тогда
неминуемо соглашаться с фрагментарностью и пестротой получаемой картины или же пожертвовать всеохватностью и высветить какие-то единые
линии. Подавляющее большинство авторов книг и хрестоматий по данной
проблематике выбирает первый вариант, и только некоторые, склонные к
концептуальности мышления и системности изложения, выбирают второй,
более трудный, путь. И тогда это учебное произведение поднимается до
уровня научной монографии. Наиболее яркий пример такого подхода среди
современных авторов представляют книги известного российского ученого
Л.Г. Зубковой, последняя работа которой в данном аспекте – «Общая теория
языка в развитии» (М.: Изд-во РУДН, 2002) – представляет блестящий пример того, как, взяв за основу сущностное соотношение (триаду «язык –
мышление – действительность»), автор смог сделать сущностную же классификацию сменяющих друг друга лингвофилософских концепций (названные автором «аспектирующими» и «синтезирующими»), что помогло построить стройную картину эволюции языкознания.
Рецензируемое учебно-методическое пособие может быть отнесено к
этому же типу работ по данному предмету. З.И. Резанова также пошла по
пути некоторого ограничения материала, взяв за основу две стержневые тенденции в эволюции языкознания – эмпирическую (грамматическую) и лингвофилософскую, с некоторым превалированием второй, что составляет определенное своеобразие и авторскую отмеченность пособия: на нем лежит
печать интересов самого составителя. Ведущим принципом автором избрано
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
История языкознания (Донаучный период): Очерки и извлечения: Хрестоматия
99
рассмотрение этапов развития лингвистики как смены научных парадигм,
обусловленной не только имманентной логикой развития самой науки, но и
преобладанием в данную эпоху той или иной общественной (философской,
религиозной, социально-политической и пр.) идеи. Таким образом осуществляется детерминантный подход, при котором выявляются доминантные
черты философской и общенаучной картины эпохи и детерминированная
ими лингвофилософская парадигма. Обычная при преподавании этого предмета опасность фрагментарности и мозаичности изложения преодолевается
постоянными сопоставлениями различных взглядов и отсылками к предыдущим и последующим эпохам, вплоть до наших дней. Этот принцип соблюдается не только в теоретической части, но и в вопросах для обсуждения1, что представляется весьма ценным в воспитательно-образовательном
отношении: такой подход способствует пониманию современных взглядов
на язык как исторически обусловленный и неокончательный этап в эволюции этих взглядов, способствует развитию антидогматического мышления,
знакомит с предыдущими идеями, которые, как и во всякой гуманитарной
науке, никогда не устаревают, продолжая сохранять зерна истинного, но до
конца не познаваемого знания. Более того, такой подход показывает, что
языкознание постоянно разрабатывает по большому счету один и тот же
комплекс вопросов и на каждом этапе предлагаются свои, соответствующие
запросам времени, выражаемым доминирующими «идеологическими» концепциями, ответы. Так идет приближение гуманитарной науки к познанию
своего объекта, его сторон, функций и закономерностей развития.
Стремясь представить целостную картину эволюции науки о языке,
З.И. Резанова в то же время легко избегает упрощений, схематизма и натяжек, более того, вся диалектическая сложность и противоречивость общеязыковедческих идей, вся изощренность лингвофилософских «штудий» различных эпох предлагается студенту в малоадаптированном виде, с большим
доверием к его мыслительным способностям. Этой задаче органично способствует и еще одно отличительное качество научного языка З.И. Резановой, проявившееся и в написании учебного пособия: при большой ясности и
прозрачности, математической точности и выверенности этот язык весьма не
прост для восприятия и по мысли, тонкой и сильной, и по терминологической аранжировке этих мыслей, и по пропозициональной насыщенности
синтаксиса. К такому языку подходят выражения «густо говорит», «словам
тесно, мыслям просторно» и под. Думается, образовательно-воспитательная
ценность такого языка и такой подачи сложных идей в наши дни облегченного оформления любого содержания – несомненна.
В целом значимость рецензируемой работы выходит за рамки просто
хрестоматии: автор явно поскромничал, назвав себя только составителем
хрестоматии, так как теоретическая часть книги («очерки») по типу осмысления общеязыковедческих проблем претендует на самоценность как отдельный учебник, близкий к монографическому типу, что дает все права по1
См. в «Вопросах для обсуждения» к первому разделу: «Сравните позиции Платона и
Аристотеля по проблеме связи имени и вещи. Проведите проекции различных позиций в языкознание ХХ в.» на с. 42.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
Н.Б. Лебедева
ставить свое имя в позицию автора по примеру знаменитого издания
В.А. Звегинцева, сочувственно цитируемого З.И. Резановой и взятого ею в
качестве своеобразного (и удачного) примера.
В этом издании много и более частных достоинств. Остановимся на некоторых из них.
Очень хороши приведенные в самом начале работы выдержки из Ригведы, позволяющие не только наглядно представить общность истоков лингвофилософских традиций европейской и восточной языковедческой мысли
(исходный мифологизм в решении проблемы триадности «имя – вещь – действительность»), но и выявить раннюю тенденцию средиземноморской научной мысли к рационалистическому пути, в частности в преодолении мифа,
показать начальные этапы специфически европейского научного пути. И при
рассмотрении последующих этапов развития науки З.И. Резанова показывает
нарастание рационализма как характерной черты европейской лингвистики.
Далее. Очень ценны приведенные извлечения из знаменитой Грамматики
Пор-Рояля, оказавшей исключительное влияние на всю европейскую лингвистику, в том числе и на нашу, отечественную, но лишь недавно переведенную на русский язык и изданную небольшим тиражом, поэтому малодоступную нашему читателю. Хорошо представлены средневековые языковедческие изыскания, сыгравшие огромную роль в переходный от Античности к
Новому времени период. Работы патристики почти не упоминались в нашей
научной и учебной литературе из-за идеологических препятствий (Средневековье подавалось как сплошное мракобесное, темное и бесплодное в научном отношении время), в результате чего в эволюционном пути гуманитарных наук обнаруживался непонятный провал, разрыв традиции. Введение в
научно-образовательный контекст этих работ восстанавливает органичную
связь между эпохами, делает картину развития языкознания более адекватной и логичной.
Как и всякое живое и интересное дело, учебное пособие «История языкознания (Донаучный период): Очерки и извлечения: Хрестоматия» не оставляет читателя равнодушным, заставляет его размышлять, делать собственные открытия, иногда, занимая позицию критика, предлагать свои пожелания. Такими размышлениями захотел поделиться и автор данной рецензии.
Выход в данной работе за рамки традиционного «европоцентризма», когда были приведены выдержки из индийских Вед, исключительно расширил
и углубил лингвофилософскую картину, сопоставительный анализ позволил
выявить своеобразие европейской традиции, в то же время и показал «естественность», логичность такого начала пути. К тому же сама мысль о «неединственности» европейского пути очень современна и актуальна в общегуманитарном развитии студентов. Если бы сопоставительный анализ с восточными традициями был проведен и далее, то он мог бы дать весьма ценный результат: во-первых, собственно европейский путь развития языкознания был бы более мотивированным лингвистическими и экстралингвистическими факторами через показ иных путей, возможных при иных условиях.
Таким образом, детерминантный подход к историческим явлениям (не заявленный в работе специально, но прослеживаемый фактически) был бы более
органичным и всеохватным. Во-вторых, была бы сделана заявка на анализ не
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
История языкознания (Донаучный период): Очерки и извлечения: Хрестоматия
101
только европейского, но и всемирного процесса эволюции взглядов на язык,
развития филологии, ее национальной специфики при выявлении генеральных общечеловеческих путей. Эта задача также не была эксплицитно сформулирована, следовательно, такое пожелание недостаточно корректно, если
бы не блестящее начало с приведением мандалов из Ригведы и того, что дало
такое сопоставление.
Выше было сказано, что в данном учебном пособии превалирует лингвофилософская струя над эмпирическим языкознанием и делается это
осознанно, о чем и пишет сам автор (с. 5), тем не менее ощущается потребность ближе и конкретнее ознакомить современного студента-филолога со
становлением русского языкознания и русской грамматической мысли, в
частности более подробно познакомиться с «Российской грамматикой»
М.В. Ломоносова.
Название хрестоматии имеет подзаголовок «Донаучный период». Это
уточнение останавливает взгляд и даже завораживает, к тому же индивидуализирует это учебное пособие, выделяет его среди других. Действительно,
имеется такая традиция – весь период до начала победного шествия компаративистики считать еще «не-наукой», «преднаукой», «донаучным периодом». Однако вся рецензируемая работа предъявляет нашему ментальному
зрению такую напряженную работу лучших умов разных эпох, которую
трудно назвать «донаучной». Другое дело, что время до начала XIX в. было
временем поиска лингвистикой своего объекта и его границ, а последующие периоды – сравнительно-исторический и структурализм – позволили,
как казалось, отделить языкознание от других, смежных, наук, разработали
специфически свои, «точные», методы исследования, открыли «свои», собственно лингвистические, законы. Но дальнейшая «история лингвистических учений», вплоть до последнего парадигмального переворота в языкознании конца XX в., убеждает нас в относительности добытых истин, и
объект языкознания опять как бы ускользает от пытающихся его однозначно определить ученых, напоминая в их штудиях Вселенную – то расширяющуюся, то сужающуюся.
В целом же работа получилась очень целостной, органичной и требует
продолжения (что уже и делается – готовится выпуск хрестоматии по следующим хронологическим пластам).
Закончим нашу рецензию дополнительной информацией, что данное
учебное пособие весьма востребовано, так как хотя в последние годы и стали
появляться различные методические произведения в данном направлении, но
работ такого теоретического уровня с публикациями такого редкого и нужного материала не хватает. Востребованность этого пособия проявилась в
том, что оно сразу получило признание у коллег, аспирантов и студентов и
используется в преподавательской практике различных вузов – в Барануле,
Томске, Новосибирске, Кемерове и т.д.
Н.Б. Лебедева,
проф., д-р филол. наук,
зав. каф. теории языка и славяно-русского языкознания,
Кемеровский государственный университет.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
Полный словарь диалектной языковой личности / Авт.-сост. О.И. Гордеева, Л.Г. Гынгазова, Е.В. Иванцова и др.; Под ред. Е.В. Иванцовой. –
Томск: Изд-во Том. ун-та, 2006. – Т. 1: А–З. – 358 с.
Полный словарь диалектной языковой личности / Авт.-сост. Т.Б. Банкова, О.И. Блинова, К.В. Гарганеева и др.; Под ред. Е.В. Иванцовой. – Томск:
Изд-во Том. ун-та, 2007. – Т. 2: И–О. – 336 с.
Словарь представляет собой первый опыт полного лексикографического
описания лексикона одной языковой личности - Веры Прокофьевны Вершининой, носителя традиционного сибирского старожильческого говора с.
Вершинино Томской области. Он включает всю зафиксированную у информанта в течение 23 лет лексику и фразеологию - не только собственно диалектную, но и просторечную и общерусскую, экспрессивную и нейтральную,
новую и устаревающую, отражает её системные связи и особенности словоупотребления, позволяя впервые исследовать в относительно полном объёме лексикон рядового носителя языка ХХ – начала ХХI в.
Для научных работников, студентов, учителей-словесников, писателей,
всех, кто интересуется русской культурой и народной речью.
БАРЫШНИ И КРЕСТЬЯНКА
Нельзя прочитать или услышать какой-либо текст на «языке вообще»:
русский текст, английский и т.д. Всякий текст, всякое проявление языка связано с личностью, язык воплощается только через индивидуально-авторскую
речь. Внимание к конкретной языковой личности формируется в рамках
младограмматизма в XIX в. Эту мысль в русском языкознании разрабатывали И.А. Бодуэн де Куртенэ, А.М. Пешковский, В.В. Виноградов и др. Новый
этап в изучении проблемы «язык и личность» наступает в 70-е гг. XX в. в
связи с формированием антропоцентрической парадигмы в языкознании.
Как пишет Ю.Н. Караулов, «языкознание незаметно для себя вступило в новую полосу своего развития, полосу подавляющего интереса к языковой
личности» [1. С. 48].
В русистике стабильно сложился интерес к изучению языковой личности
в двух направлениях: описание так называемой элитарной языковой личности, которую в большинстве случаев представляют писатели (их язык изучается на материале художественных текстов), и диалектной языковой личности, язык которой описывается на основе записей речи диалектологами.
Особое значение при этом имеет лексикографический аспект исследования: в словаре индивида отражается «жизнь души» человека, круг его
интересов и мировосприятие, через посредство языка высвечивается человеческая личность.
Имеющиеся прецеденты – четыре словаря: «Диалектный словарь личности» В.П. Тимофеева (Шадринск, 1971), «Словарь диалектной личности»
В.Д. Лютиковой (Тюмень, 2000), «Экспрессивный словарь диалектной личности» Е.А. Нефёдовой (М., 2001), «Словарь языка Агафьи Лыковой» Г.А. Тол-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Полный словарь диалектной языковой личности. Т. 1, 2
103
стовой (под общ. рук. Л.Г. Самотик, Красноярск, 2004) – представляют лексикон личности частично: в словаре Г.А. Толстовой лексикографирована
письменная речь старообрядки, три других словаря являются дифференциальными, так как включают в себя только диалектные слова.
Полный словарь диалектной личности задумывался давно: в 1960-е гг. в
Пермском университете под руководством Ф.Л. Скитовой была начата работа над полным словарём деревни Акчим и таким же словарем Анны Герасимовны Горшковой, жительницы этой деревни. Какие возможности предоставляет подобный проект, трудно заранее просчитать, но что это многое
обещает – совершенно несомненно. К сожалению, словарь языка Анны Герасимовны не опубликован. Но идея создания полного словаря личности на
фоне недифференциального же словаря говора была осуществлена на сибирском материале: сегодня уже изданы при финансовой поддержке РГНФ и
Томского госуниверситета два тома «Полного словаря диалектной языковой
личности» одной жительницы села Вершинино (2 завершающих тома готовятся к публикации) и вышел в свет 7-томный «Вершининский словарь» –
полный словарь одной деревни, итог полувековой работы томских лексикографов (см. рецензию [2]).
Объектом изучения в «Полном словаре диалектной языковой личности»
стала Вера Прокофьевна Вершинина, «1909 г. рождения, русская, коренная
жительница села Вершинино Томского района Томской области. <…> В
этом селе диалектоносительница родилась и прожила всю жизнь, далее областного центра и окрестных деревень никуда не выезжала. <…> Малограмотная (как и многие из её ровесниц, читать и писать выучилась в 20-е гг. на
ликбезе, уже подростком). Детство и юность В.П. пришлись ещё на годы
единоличного хозяйства, сама она всю жизнь проработала в колхозе (позже в
совхозе) и хорошо знакома со всеми занятиями крестьянского населения – от
работы в поле и на огороде до заготовки леса, с многообразными видами
труда в домашнем хозяйстве. Была замужем; вырастила и рано похоронила
единственного сына. <…> Живо интересуется событиями в селе и стране,
обладает хорошей памятью, общительным характером, нестандартной, выразительной речью» [3. С. 22].
Выбор информанта был обусловлен, с одной стороны, его типичностью
для архаической народной культуры, а с другой – ярко выраженной языковой индивидуальностью. Согласно различным типологиям (В.П. Нерознака,
Н.Д. Арутюновой, Н.Л. Чулкиной, Б.Ю. Нормана) выделяются языковая
личность стандартная и нестандартная, подчиняющаяся языку и подчиняющая язык; типичный, рядовой и творческий носитель языка. Однако, как
справедливо отмечает Е.В. Иванцова, в практике лингвистических исследований разграничить типы языковых личностей практически невозможно:
«такое положение дел объясняется не столько методологическими просчётами, сколько сущностью любой языковой личности, в которой органически
переплетаются индивидуальное и типическое» [3. С. 13]. Рецензируемый словарь ярко демонстрирует соединение разнородных начал в языке индивида.
Сколько же слов в идиолекте Вершининой? Количественная оценка индивидуального лексикона (как и национального в целом) чрезвычайно важна. Цифры, приводимые в литературе в качестве среднего словарного запаса
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
Л.Г. Самотик
языковой личности, очень разнородны. Это связано и с разнообразием личностей, и с разным пониманием минимальной единицы в составе лексикона
личности, и с очевидной приблизительностью подсчётов. Так, по данным
В.П. Тимофеева, Макс Мюллер узнал «от достоверного авторитета, деревенского священника, что некоторые работники в его приходе имеют не более
300 слов в своём словаре». Впоследствии эта цифра была ещё раз упомянута
Ж. Вандриесом в книге «Язык» [4. С. 54]. Е.С. Холден утверждал, что словарь многих людей включает в себя 30 000 слов, что существует мало оснований для распространённого мнения, будто обыкновенный человек употребляет от 3 000 до 4 000, образованный писатель – 10 000. Исследователь
XIX – начала XX в. Е.А. Кирпатрик оценивал свой словарь в 70 000 слов
[Там же. С. 55]. Идеалом, к которому должен стремиться образованный человек, долгие годы считался словарный запас А.С. Пушкина, насчитывающий, по данным «Словаря языка Пушкина» (М., 1956–1961), 21 191 слово.
Но все утверждения о количестве единиц индивидуального лексикона носят
гипотетический характер, поскольку они не основаны на данных полных
словарей (пушкинский словарь также нельзя считать полным, так как он
фиксирует только лексику письменной речи).
Первый в русистике «Полный словарь диалектной языковой личности»
составляет около 30 000 слов (два первых тома включают 14 000 единиц).
Итак, малограмотная крестьянка… Разрушая бытующие представления о
деревенском человеке, стереотипный образ которого не отличается привлекательными чертами, словарь демонстрирует богатый внутренний мир диалектной языковой личности, отраженный в языковой форме.
И.А. Бодуэн де Куртенэ наметил два основных подхода к исследованию
лексикона личности: «по отношению к количеству (запас выражений и слов,
употребляемых этим данным индивидуумом)» и «по отношению к качеству
(способ произношения, известные слова, формы и обороты, свойственные
данному индивидууму, и т.п.» [5. С. 77].
Качественные характеристики словарного запаса личности, представленного в словаре, разнообразны. В «Полный словарь…» вошла вся отмеченная
в речи В.П. Вершининой лексика и фразеология – общерусская, диалектная,
диалектно-просторечная, независимо от её частотности, экспрессивной окрашенности, сферы употребления и т.д., представляющая как активный, так
и пассивный словарный запас информанта. Особо важно впервые введенное
в лексикографическую практику отражение языковых единиц, употребляемых диалектоносителем только при передаче чужой речи – фрагменты чужих лексиконов, приведённые с особой пометой. Одной из особенностей
Словаря является включение в его состав сравнений, метафор, прецедентных
текстов, отмеченных в идиолексиконе. Основной корпус Словаря представляет нарицательную лексику и фразеологию, но в приложении планируется
отражение антропонимов и топонимов, пословиц, поговорок и присказок; образцов связных текстов. Система сравнений информанта уже лексикографирована в «Идиолектном словаре сравнений сибирского старожила» Е.В. Иванцовой (Томск, 2005), опубликованы и некоторые его тексты (сборник того же
автора «Живая речь русских старожилов Сибири». Томск, 2007).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Полный словарь диалектной языковой личности. Т. 1, 2
105
Словарь представляет богатейший материал для разноаспектных исследований феномена языковой личности, и уже сейчас перечень работ по типологическим классам единиц идиолексикона, системным связям, тропам,
метаязыковому сознанию, особенностям строения текста, системе речевых
жанров индивида, реконструкции языковой картины мира говорящего (как
на уровне анализа лексических единиц, так и через описание ключевых концептов) и т.д. насчитывает свыше 100 публикаций.
Словарь ценен не только как эмпирическая база для исследования народной речевой культуры через призму языка его конкретного носителя, но
и вносит вклад в теорию и практику словарного дела. Принципы словаря во
многом носят новаторский характер. Под рубрикой «Тип словаря» авторы
указывают: недифференциальный, толковый, хотя после знакомства с изданием хочется сказать не так – это новый тип комплексного словаря. Именно
комплексного, потому что информация в нём значительно выходит за рамки
обычного толкового.
В рецензируемом издании есть сведения, традиционно лексикографируемые, но в словарях других типов: системных (в словарных статьях вводится информация о синонимических, антонимических, вариантных, омонимических связях единиц); частотных (при каждом ЛСВ отмечено количество зафиксированных словоупотреблений), орфоэпических (показаны
некоторые особенности произношения заглавных слов; отдельные фонетические характеристики речи информанта, в том числе интонационные, передаются и в иллюстративных контекстах); фразеологических (отражены
разные типы устойчивых сочетаний, выделены факультативные и варьирующиеся элементы в них).
Но есть и такие сведения, которые в русской лексикографии ранее не
отображались. Наряду с использованием традиционных для толковых словарей помет, в Словарь впервые введен ряд новых. Среди экспрессивных это
пометы о коннотации, связанной с этикетными и прагматическими установками речи данной языковой личности: смягчённое, сочувственное, снисходительное, осудительное, негативная эстетическая оценка, позитивная
эстетическая оценка. К списку диахронических, включающих новое и устаревшее, добавлена помета устаревающее. Впервые в словаре рядового
носителя языка нашли отражение пометы, маркирующие систему индивидуальных выразительных средств идиолекта: в сравнении, переносное, в развернутой метафоре, в прецедентом тексте. Интересным представляется и
введение пометы в чужой речи, отражающей цитатное употребление элементов, нетипичных для лексикона самого информанта, – в составе речи украинцев, детей, официальных лиц и т.д. Малораспространенной в диалектной лексикографии является характеристика слова с позиций соотнесенности
с разными формами национального языка (его кодифицированной разновидностью, городским просторечием и местными говорами), передающаяся через пометы общерусское, диалектно-просторечное и собственно диалектное с их вариантами. Такая характеристика релевантна для словаря полного
типа и впервые представлена в «Вершининском словаре» под ред. О.И. Блиновой. Опираясь на выделенные в нем критерии стратификации лексики по
данному параметру, составители «Полного словаря…» отмечают случаи не-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
Л.Г. Самотик
совпадения показаний в толковых словарях литературного языка и собственной оценки, сопровождая их звёздочкой.
Уровень лексикографической обработки материала достаточно высок. В
этом плане показательными являются использованные в словаре сокращения и
графические обозначения. Все они (общим числом 155) несут лексикографическую информацию. Для сравнения: в академическом 4-хтомном «Словаре
русского языка» (МАС) 234 сокращения, 63 из них – указание на область знания, где используется специальная лексика (авиация, анатомия, антропология
и т.д.), 37 – обозначение языков (английское, венгерское, голландское и т.д.),
7 (?) – обозначение месяцев (август, апрель и т.д.), 6 – общие сокращения, не
являющиеся пометами (главным образом, и так далее, нашей эры) и 5 графических обозначений [6], таким образом, лексикографических помет, используемых в словаре общенационального литературного языка, – 126.
Тонко передана семантика словарных единиц. Она чётко подразделяется
на значения, оттенки значений и употребления; при семантизации единиц
лексикографы стремились к отражению «компонентов смысла, существующих в обыденном сознании рядового носителя языка» [7. С. 17].
Об издании можно сказать еще много хороших слов.
Каждый читающий научный текст прежде всего обращает внимание на
те положения, которые созвучны его собственным наблюдениям.
Мне показалось оригинальным выделение в функционально-стилевой
дифференциации диалекта одной пометы официальное. Как мы знаем, вопрос
о стилистической дифференциации говоров не имеет однозначного ответа:
или существование функциональных стилей отрицается в принципе (в традиционной диалектологии), или их обозначается довольно много (Л.М. Орлов).
Думается, что выделение официального стиля соответствует представлению
о языке в сознании рядового диалектоносителя: всё «правильное», отчуждаемое сознанием от собственного речевого опыта, связывается именно с
официальной речью, исходящей от власти. Такое «народное» отношение к
стилям не соответствует ни истории (исторически долгое время литературный язык в целом репрезентировал художественный стиль), ни современному состоянию стилистики (официально-деловой стиль существует в ней наряду с рядом других). Тем интереснее принятый в словаре вариант стилевой
дифференциации говора. Информативной представляется и помета высокое,
которая маркирует лексику, отражающую «представления о прекрасном,
трагическом, о жизненно важных явлениях и предметах окружающего мира.
Для крестьянина это – отдельные природные явления, солнце, Бог, жизнь и
смерть, хлеб, корова, мать, дети и некоторые другие» [7. С. 16].
Другой заинтересовавший меня момент связан с отражением в словаре
сведений об употреблении в составе лексики чужой речи отдельных украинских слов. В сибирской крестьянской ментальности много своеобразного, в
том числе – отношение к украинцам и украинскому языку. Белорусы и белорусский язык не выделяются в языковом сознании сибирской крестьянки (очевидно, что и национальное самосознание белорусов – процесс более позднего
характера по сравнению со становлением русских старожильческих говоров
Сибири). Украинцы же и украинский язык (а я бы сказала, ещё и украинские
песни, и др.) осознаются в Сибири как инородные, но по сравнению с другими
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Полный словарь диалектной языковой личности. Т. 1, 2
107
нациями и национальными языками чрезвычайно близкие; вследствие этого
элементы речевой культуры украинцев воспроизводимы в речи.
Представляется также значимым для характеристики исследуемой языковой личности соотношение слов с положительной и отрицательной коннотацией. Соотношение между мелиоративной и пейоративной оценкой в языке В.П. Вершининой склоняется явно в сторону мелиоративной: из традиционных помет 9 положительных и 7 отрицательных, дополнительные к традиционным пометы (снисходительное и смягчённое) также несут положительную эмоционально-экспрессивную окрашенность. Для сравнения: в МАС
использовано 10 коннотативных помет (бранное, грубо-просторечное, в
ироническом смысле, ласкательное, неодобрительное, почтительное, презрительное, пренебрежительное, уменьшительно-ласкательное, уничижительное), из них 7– с отрицательной оценкой (что позволяет некоторым
говорить о грубости языка и т.п., хотя это лишь свидетельство асимметрии
языкового знака и соответствует наблюдению Л.Н. Толстого о том, что
«все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастная семья несчастлива по-своему» [8. С. 7]).
Итак, а барышни? Редакторы, составители словарных статей и авторы
полевых записей – преподаватели, аспиранты и студенты в основном Томского государственного университета. Широко известная в стране и за рубежом Томская диалектологическая школа [9, 10, 11] включила в список
своих достижений и этот словарь, который создавался в течение четверти
века. Молоденькие студентки стали маститыми учёными, докторами наук
(так все ступени прошла редактор рецензируемого издания Екатерина Вадимовна Иванцова). Хотя основную работу выполнял относительно небольшой коллектив, в составлении словарных статей принимали участие
40 человек, а в создании картотеки словаря – 188. Таким составом надо
уметь руководить, при таком составе участников «выдать» цельный, непротиворечивый, как теперь выражаются, «конечный продукт». Безусловно, это дело нелёгкое. Но самое главное – диалектологи сумели собрать
легший в основу Словаря уникальный материал редко используемым методом «включения в языковое сознание» (Н.И. Конрад, Т.С. Коготкова), иначе – «сосуществования» (И.А. Оссовецкий), «соучастия» (В.П. Тимофеев),
который базируется на двух основаниях: психологической контактности
между исследователем и информантом и долговременности сроков наблюдения. Для реализации этого метода требуются особые душевные качества
собирателей. Длительное общение с диалектной языковой личностью не
прошло бесследно. В предисловии к Словарю читаем: «Давняя встреча с
Верой Прокофьевной Вершининой была тем счастливым событием, которое оставило глубокий след в жизни каждого из нас. Мы учились у неё
доброте, душевной мудрости, терпимости, умению выстоять под ударами
судьбы и жизнелюбию» [12. С. 7].
«Полный словарь диалектной личности» – далеко не ординарное явление
в русской лексикографии. Значение его понятно нам уже сегодня, но со временем оно будет открываться перед исследователями и всеми, кто интересуется русской языковой культурой, всё новыми и новыми гранями.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
108
Л.Г. Самотик
Литература
1. Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М.: Наука, 1987. 262 с.
2. Самотик Л.Г. В селе Вершинино живут Вершинины… и говорят по-вершинински // Речевое общение: специализированный вестник / Красноярск. гос. ун-т; Под ред. А.П. Сковородникова. Красноярск, 2006. Вып. 8–9 (16–17). С. 254–262.
3. Иванцова Е.В. Феномен диалектной языковой личности. Томск: Изд-во Том. ун-та,
2002. 312 с.
4. Тимофеев В.П. Личность и языковая среда: Учеб. пособие. Шадринск, 1971. 120 с.
5. Бодуэн де Куртенэ И.А. Избранные труды по общему языкознанию. М.: Изд-во АН
СССР, 1963. Т. 1–2.
6. Словарь русского языка / Под ред. А.П. Евгеньевой. М.: Рус. яз., 1981–1984. Т. 1–4.
7. Иванцова Е.В. Введение // Полный словарь диалектной языковой личности / Под ред.
Е.В. Иванцовой. Томск: Изд-во Том. ун-та. 2006. Т. 1. С. 9–20.
8. Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 12 т. Т. 8: Анна Каренина. М.: ГИХЛ, 1958. 478 с.
9. Томская диалектологическая школа в лицах: Биогр. словарь / Под ред. О.И. Блиновой.
Томск: Изд-во Том. ун-та, 2005. Вып. 1. 150 с.; 2006. Вып. 2. 130 с.
10. Томская диалектологическая школа: Историогр. очерк / Под ред. О.И. Блиновой.
Томск: Изд-во Том. ун-та, 2006. 392 с.
11. Труды Томской диалектологической школы: Библиогр. указ. / Под ред. О.И. Блиновой.
Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. 142 с.
12. Гынгазова Л.Г., Иванцова Е.В. Предисловие // Полный словарь диалектной языковой
личности / Под ред. Е.В. Иванцовой. Томск: Изд-во Том. ун-та. 2006. Т. 1. С. 3–7.
Л.Г. Самотик,
канд. филол. наук,
зав. каф. русского языка и культуры речи,
Красноярский государственный педагогический университет им. В.П. Астафьева.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
УДК 821.161.1
БРОДСКИЙ ПО-ИТАЛЬЯНСКИ
С. Паван
Автор, профессор русской литературы университета Флоренции, изучающий
творчество Бродского в течение многих лет, представляет все итальянские переводы его поэзии и прозы. Дается полный перечень всех работ, переведенных на
итальянский язык с 1954 г. по нынешнее время: собрания стихотворений и прозы,
предисловия к поэзии и прозе различных авторов и пр., где имя Бродского возникает помимо других имен.
Издательский успех Иосифа Александровича Бродского в Италии начался еще в 1964 г. и продолжается поныне – свидетельство его теплого приема
у итальянских читателей. Отметим, что его творчество было достаточно известно здесь давно: уже в 1979 г. поэт получил «Premio Letterario
Internazionale Mondello-Città di Palermo», однако это знакомство происходило постепенно, вместе с публикуемыми переводами.
О Бродском, поэте и мыслителе, написано уже много, и этот литератор,
быстро ставший «классиком», продолжает давать богатейшую пищу для нашего с ним диалога, укорененного и в диалогической структуре его поэзии.
В нашу задачу не входит анализ его творчества: мы рассмотрим его переводы на итальянский язык, отметив как многочисленные их достоинства, так и
изъяны, достаточно редкие. Сама инициатива издания Бродского заслуживает только похвал, ибо дает возможность широкому кругу итальянцев обогатиться его мыслями и чувствами.
В настоящее время в Италии опубликованы следующие книги Иосифа
Бродского:
– Fermata nel deserto (Остановка в пустыне, под ред. Дж. Буттафавы). Milano: Mondadori, 1979. 154 p.
– Poesie (1972–1985), a cura di G. Buttafava (Стихотворения (1972–1985),
под ред. Дж. Буттафавы). Milano: Adelphi,1986. 223 р.
– Fuga da Bisanzio (Бегство из Византии). Milano: Adelphi, 1987. 243 р.
– Il canto del pendolo (Песнь маятника). Milano: Adelphi, 1987. 292 р.
– Fuga da Bisanzio (Бегство из Византии. Сборник стихотворений и прозы, под ред. С. Де Видович). Milano: Edizione CDE, 1988. 363 p.
– Dall’ esilio (Из изгнания). Milano: Adelphi, 1988. 68 р.1
– Le opere. Poesie 1972–1985. Prose scelte (Сочинения. Стихотворения
1972–1985. Избранная проза, под ред. Дж. Буттафавы). Milano: UTET, 1989.
XXVII + 419 p.
– Fondamenta degli incurabili (Набережная неисцелимых). Milanо: Adelphi, 1991. 108 р.
1
В 1988 г. «Адельфи» опубликовало и нумерованное издание из 399 экземпляров на английском языке «The Nobel Lecture and Acceptance Speech».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
110
С. Паван
– Fondamenta degli incurabili (Набережная неисцелимых). Venezia:
Comune di Venezia, 1991. 139 p.
– Quattro poesie per Natale (Четыре стихотворения к Рождеству, под ред.
С. Витале). Milano: Adelphi, 19941.
– Gli anni di Venezia. Testo di Iosif Brodskij. Fotografie di Gianni Berengo
Gardin (Венецианские годы. Текст Иосифа Бродского. Фотографии Дж. Беренга Гардина). Milano: Federico Motta Editore, 1994. IX p. 25 p.
– La freccia persiana (Персидская стрела). Verona: Gibralfaro & E.C.M.,
1994.
– Marmi, a cura di F. Malcovati (Мрамор, под ред. Ф. Мальковати). Milano:
Adelphi, 1995. 109 р.
– Poesie italiane, a cura di S. Vitale (Итальянские стихотворения, под ред.
С. Витале). Milano: Adelphi, 1996. 125 р.
– Dolore e ragione (О скорби и разуме). Milano: Adelphi,1998. 267 р.
– La fotografia vista da Josif Brodskij. L’ altra ego dei poeti da Baudelaire a
Pasolini, a cura di D. Palazzoli (Фотография глазами Иосифа Бродского. Второе «я» поэтов от Бодлера до Пазолини, под ред. Д. Палаццоли). Milano:
Bompiani, 1998. 162 р.
– Discovery, ill. di Vl. Radunskij, trad. e postfaz. di A. Molesini (Открытие
(англ.), ил. Вл. Радунского, пер. и послесловие А. Молезини). Milano:
Mondadori, 1999. 59 р.
– Profilo di Clio, a cura di A. Cattaneo (Профиль Клио, под ред. А. Каттанео). Milano: Adelphi, 2003. 289 р.
– Poesie di Natale, a cura di A. Raffetto (Рождественские стихи, под ред.
А. Раффетто). Milano: Adelphi, 2004. 97 р.
Нельзя не заметить, что читающей публике представлено больше прозаических, нежели поэтических, произведений автора, переведенных, вдобавок, с английского – за исключением пьесы «Мрамор», переведенной с русского миланским русистом Фаусто Мальковати (знавшим, кстати, Бродского
лично). Это обстоятельство можно понять – переводить стихи с русского
весьма сложно, но не оправдать, так как именно поэзия всегда занимала центральное место в жизни и творчестве литератора. Впрочем, на обложке последней книги стихов «Poesie di Natale» стоит анонс: «Издательство “Адельфи” готовит полное собрание сочинений Нобелевского лауреата», и это дает
надежду, что в будущем диспропорция в переводах исчезнет.
Всего же на итальянский переведено достаточно немного стихотворений
(многие из них были опубликованы издательством «Adelphi» дважды). Обращает на себя внимание, что итальянские книги не следуют ни русским или
американским сборникам (см.: [1–5]), ни хронологическим критериям, а соответствуют некоей заданной публикаторами теме.
Книга на итальянском языке «Fermata nel deserto» является и интересной,
и достаточно исчерпывающей; в нее включены стихотворения, предисловие
и маленький комментарий Дж. Буттафавы, краткое послесловие самого поэта. Подборка стихотворений – «Рождественский романс», «Я обнял эти
1
Жаль, что не удалось найти эту книгу в публичных библиотеках, что этой книги нет и в
каталоге итальянского издательства.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Бродский по-итальянски
111
плечи и взглянул...», «Загадка ангелу», «С грустью и с нежностью...», «Новые стансы к Августе», «1 января 1965 года», «Вечером (Снег сено запорошил...)», «Пророчество», «Остановка в пустыне», «Прощайте, мадемуазель
Вероника», «Сонет (Как жаль, что тем, чем стало для меня...)», «Фонтан»,
«Почти элегия», «Стихи в апреле (В эту зиму с ума...)», «Зимним вечером в
Ялте», «Разговор с небожителем», «Эней и Дидона», «Из школьной антологии», «Конец прекрасной эпохи», «Октябрьская песня», «Натюрморт»,
«Одиссей Телемаку», «Это – ряд наблюдений. В углу – тепло...», «В озерном
краю», «1972 год», «Осенний вечер в скромном городке», «На смерть друга»,
«Лагуна», «Двадцать сонетов Марии Стюарт», «Письма (Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря...)». В сборнике из цикла «Из школьной антологии»
переведены «Олег Поддобрый» и «А. Фролов»; из «Двадцати сонетов Марии
Стюарт» переведены II «В конце большой войны не на живот...», III «Земной
свой путь пройдя до середины...», V «Число твоих любовников, Мари...»,
VII «Париж не изменился. Плас де Вож...», VIII «На склоне лет, в стране за
океаном...», XII «Что делает Историю? – Тела...», XV «Не то тебя, скажу
тебе, сгубило…».
Только книга «Poesie (1972–1985)» явно претендует на хронологичность:
в 1972 г. поэт был вынужден покинуть родину. Эта книга была целиком подготовлена Джованни (Джанни) Буттафава, что придает ей целостность и гармоничность в презентации поэтического мира Бродского. Вне сомнения, работе Буттафавы способствовала долгая дружба с автором и соответствующая
ценная возможность проникновения в его «творческую лабораторию». На
обложке стоит многозначительная фраза: «В этой книге собраны, по согласованию с автором, стихотворения 1972–1985 годов – годов изгнания, уже
существовавшего и до отъезда и одновременно никогда не существующее,
ибо настоящая родина Бродского – это русский язык. Таким образом, его
стихи, после Мандельштама, Цветаевой, Ахматовой – это часть единой истории». Сам Бродский ценил переводческий талант итальянского друга и
одобрил следующую подборку: «24 декабря 1971 года», «Набросок», «Сретенье», «Бабочка», «Торс», «Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря…»,
«Север крошит металл, но щадит стекло…», «Это – ряд наблюдений. В углу –
тепло…», «Потому что каблук оставляет следы – зима…», «Я родился и вырос в балтийских болотах...», «Что касается звезд, то они всегда…», «В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте…», «Около
океана, при свете свечи…», «Время подсчета цыплят ястребом…», «Дни
расплетают тряпочку, сотканную Тобою…», «Восходящее желтое солнце
следит…», «Ты забыла деревню, затерянную в болотах…», «Темно-синее
утро в заиндевевшей раме...», «Всегда остается возможность выйти из дому…», «Итак, пригревает…», «Если что-нибудь петь, то перемену ветра...»,
«...и при слове “грядущее”», «Я не то что схожу с ума, но устал за лето…»,
«Колыбельная трескового мыса», «Осенний крик ястреба», «Полярный исследователь», «Северный Кенсингтон», «Ист-Финчли», «Йорк», «Пятая годовщина (4 июня 1977)», «Стихи о зимней кампании 1980-го года», «Письма
династии Минь», «Сан-Пьетро», «Квинтет», «Новый Жюль Верн», «Я был
только тем, чего...», «Римские элегии», «Венецианские строфы (1)», «Венецианские строфы (2)», «Резиденция», «Келломяки», «К Урании», «Прилив»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С. Паван
112
и «В Италии». Подробная «Библиографическая справка» (на 223) указывает,
из какого конкретного издания взято для перевода то или иное стихотворение. Книга снабжена компактными, но интересными комментариями, разъясняющими в том числе межъязыковые соответствия. Например, латинский
титул «Nunc dimittis» взят для перевода церковно-славянского «Сретение»:
третьего февраля, согласно «старому» календарному стилю, празднуется
Сретение Господне, а также память праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, и в этот день Анна Ахматова отмечала свои именины. Именно словами Nunc dimittis (Ныне отпускаешь (раба Твоего) начинается, согласно Евангелию от Луки, речь Симеона в момент принесения ИисусаМладенца в Храм (Лк. II : 29). Еще один комментарий сообщает, что стихотворения «È tempo per lo sparviero» (Время подсчета цыплят ястребом), «I
giorni disfano l’abitino» (Дни расплетают тряпочку, сотканную Тобою), «Il
sole giallo sorgente segue con gli occhi» (Восходящее желтое солнце следит)
первоначально не входили в цикл «Часть речи», однако были включены теперь согласно авторской воле: о таком внедрении филологу можно было бы
и порассуждать. Примечание к стихотворению «Квинтет» сообщает, что в
английской его версии, переведенной самим поэтом, появляется шестая
часть, написанная непосредственно по-английски: это стало поводом для
нового названия «Секстет» (тут не обошлось без полемической аллюзии на
«Four Quartets» /Четыре квартета/ Т.С. Элиота). Мы не будем анализировать
все комментарии и пояснения Буттафавы, дающие в целом ценный инструмент для познания поэтики Бродского и ее диахронической, тончайшей мутации, столь же полезные, как и краткое Предисловие (11–14), написанное
тем же переводчиком. Добавим, что эта книга, как и две последующие,
снабжена и русским текстом. Подобное решение, смелое для издателей, несомненно крайне важно для владеющих русским (или его изучающих): читатель сам может провести компаративное исследование текстов. Такой подход позволяет еще более оценить труд Буттафавы, с максимальным уважением следующего лексике, ритму и рифме автора (конечно, в рамках иного
языка): несомненно влияние позиций самого Бродского по отношению к переводу, выраженных в различных интервью и эссе. Известно, что Нобелевский лауреат посвятил своему другу-переводчику большую поэму в 16 частях «Вертумн, памяти Джанни Буттафавы» (декабрь 1990, Милан). Она стала
художественным некрологом преждевременно ушедшему из жизни Дж. Буттафаве, известному в Италии более в качестве кинокритика (он сотрудничал
и с режиссером Никитой Михалковым). Со значительным тактом и остротой
восприятия Серена Витале включила поэму в следующую итальянскую книгу поэзии Бродского.
Книга «Le opere. Poesie 1972–1985. Prose scelte» представляет большое
предисловие Дж. Буттафавы (с. IX–XXVII), под заглавием «Иосиф Бродский»; она содержит стихотворения и избранную прозу. Часть, посвященная
стихотворениям, носит заглавие «Poesie 1972–1985» потому, что сюда включено третье издание книги Адельфи 1986 г.1; основное отличие – здесь нет
русского текста. Тексты избранной прозы основаны на «Fuga da Bisanzio» и
1
Книга эта выдержала четыре издания – три в 1986 г. и одно в 1998 г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Бродский по-итальянски
113
на «Il canto del pendolo», Аdelphi, 1987: «Песнь маятника», «Меньше единицы», «В тени Данте», «Путеводитель по переименованному городу», «О тирании», «Власть стихий», «Катастрофы в воздухе», «Об одном стихотворении», «Путешествие в Стамбул» и «Полторы комнаты». Биобиблиографические примечания (с. 409–414) заканчивают книгу.
В сборник «Poesie italiane» вошли: «Торс», «Лагуна», «Деревянный Лаокоон, сбросив на время гору с...», «Декабрь во Флоренции», «San Pietro»,
«Пьяцца Маттеи», «Римские элегии», «Венецианские строфы (1)», «Венецианские строфы (2)», «В Италии», «Бюст Тиберия», «Ночь, одержимая белизной...», «На виа Джулиа», «Пчелы не улетели, всадник не ускакал. В кофейне...», «Вертумн», «Presepio», «Иския в октябре»1, «Посвящается Джироламо
Марчелло», «Остров Прочида»2, «На виа Фунари», «Корнелию Долабелле» и
«С натуры». Произведения, взятые из первого сборника, даны в том же переводе Буттафавы, с прибавлением «Лагуны», все остальные переведены Сереной Витале. «Лагуна» сочинена в 1973 г., во время первого путешествия
Бродского в Венецию, в первую зиму его изгнания. В тот момент поэт был
свободен от своих университетских дел и совершил поездку в Венецию (за
ней последовали многие другие), наиболее любимый им город после Ленинграда – Петербурга, «переименованного города». Ранняя смерть Буттафавы в
1990 г. оборвала проекты одного из самых интересных исследователей русской культуры, а также и поэта, «слишком ясного, дабы быть понятым современниками», по горькому замечанию самого Буттафавы.
На обложке книги читаем: «Во время своего последнего посещения в
Италии, в октябре 1995 г., Иосиф Бродский составил список стихотворений,
из которых должна составиться эта книга, которую он считал для себя особо
ценной. Книга содержит стихотворения, связанные с Италией и написанные
в 1972–1995 гг.». Существует и указание: «Оригинальное название: Итальянские стихотворения». Врочем, ни в каких библиографиях Бродского, в
том числе в обширной библиографии, составленной Аллой Лапидус под научной редакцией К.М. Азадовского и вышедшей в 1999 г. (см.: [1]), нельзя
найти сборник стихов с таким названием. Можем предположить, что сам
Бродский выбрал это название, что он сам выдумал этот проект вместе со
своим другом Роберто Калассо и что поэтому издательство решило сохранить заглавие.
Сборник полезен и тем, что дает возможность представить творческую
позицию Бродского по отношению к Италии, к ее культуре, опосредованной
им с помощью конкретных «трехмерных» образов тщательно избранных
мест и предметов. Через Уранию поэт приводит читателя к Клио: ячейки
пространства наполняются сегментами времени. Жаль, что стихов не так
1
Стихотворение включено также в любопытную антологию cтихотворений иностранных
поэтов об Искии [6].
2
В рассказе о посещении поэтом острова предложен новый перевод его восьмистишия
«Остров Прочида» (1994) (см.: [7]). Русский оригинал и его перевод напечатаны также в буклете фотовыставки А.А. Китаева, посвященной о. Прочида, с названием «Отдаленная бухта»
(цитата из стихотворения Бродского), прошедшей в Петербурге во время 4-го фестиваля «Италия на Итальянской улице», Шуваловский дворец, 29.05 – 06.06.2002 и повторенной на о. Прочида, Сады Эльсы Моранте, 23–25.08.2002.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
С. Паван
много, пусть их число, в диахронической последовательности, и определено
самим поэтом (к тому же из двадцати двух стихов шесть было уже опубликовано в предыдущей книге).
Переводы и Джанни Буттафавы, и Серены Витале превосходны, хотя отчетливо ощущается их разный подход к своему ремеслу, и это различие особенно наглядно, так как тексты принадлежат одному и тому же поэту. Быть
может, сборник выглядел бы более однородным, если бы Витале заново перевела публикуемые ею вещи: подобное решение приняла позднее Анна
Раффетто в случае со стихотворениями «24 декабря 1971 года» и «Лагуна».
Однако это замечание не снижает общей высокой оценки книги; к тому же,
возможно, Бродский желал видеть еще раз переводы своего покойного друга.
Чего действительно ей не хватает, так это подробного введения, где была бы
разъяснена роль Италии в поэтике (и в жизни) автора: скромный текст на
обложке таковым считаться не может [8–13; 14. С. 524–529]. Не менее важными были бы и комментарии – по типу тех, что сделал ранее Буттафава.
Последняя поэтическая книга (надеемся, что не самая последняя) – это
«Poesie di Natale» («Рождественские стихи»), вышедшая в канун Рождества
2004/05 г., т.е. согласно коммерческой тактике. Однако это отходит на второй план, ибо у читателя появилась возможность продолжить знакомство с
Бродским и узнать 18 стихотворений из Рождественского цикла (как его любят называть литературоведы [15]): «Рождественский романс», «1 января
1965 года», «Речь о пролитом молоке», «Anno Domini», «Второе Рождество
на берегу...», «24 декабря 1971 года», «Лагуна», «Замерзший кисельный берег...», «Снег идет...», «Рождественская звезда», «Бегство в Египет», «Представь, чиркнув спичкой...», «Неважно, что было вокруг...», «Presepio», «Колыбельная», «25.XII.1993», «В воздухе – сильный мороз...», «Бегство в Египет (2)». Две страницы с научными и библиографическими справками завершают публикацию.
Даже и этот небольшой сборник указывает титул «Рождественские стихи» в качестве оригинального названия. Действительно, существует сборник
с таким заглавием, опубликованный московским издательством «Независимая газета» в 1993 г. по инициативе П.Л. Вайля, где есть и статья «Рождество: точка отсчета. Беседа Иoсифа Бродского с П. Вайлем», второе дополненное издание – в 1996 г. Цикл «Рождественские стихи» был опубликован и в
собственно «Независимой газете» годом раньше (но только шесть стихотворений) [16. С. 6].
Новая итальянская книга знакомит с прославленной традицией поэта,
начатой в 1961 г., – писать в каждое Рождество стихотворение, подводя итог
прошедшему году и предугадывая грядущий. Это еще один limen (лат. порог,
предел) среди множества других пространственных и временных, важных
для восприятия поэтики Бродского (limen – это место и/или момент, имеющий преимущественное значение для состояния отрешенности, необходимой
для истинной поэзии). Отдавая дань обычаю Бродского, упомянутому и на
обложке, представляется тем более странным пропуск двух вещей: «Рождество 1963 года» (1963–1964) и «Рождество 1963» (январь 1964), присутствующих в т. 1 (с. 282) и т. 2 (с. 20) «Сочинений Иосифа Бродского» (СПб.:
Пушкинский фонд). Стихотворение «Рождественский романс» неточно да-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Бродский по-итальянски
115
тировано как 1962 г., в то время как в т. 1 (с. 134) стоит дата 28 декабря 1961 г.,
и та же самая дата стоит и в биографии Лосева (см.: [17. С. 330]). По поводу
этого стихотворения надо бы отметить, что оно посвящено Евгению Рейну.
И это важно: в октябре 1959 г. на квартире у Славинских в НовоБлагодатном переулке состоялось знакомство Бродского с Евгением Рейном
[15. С. 286], и «Рождественский романс» стал частью корпуса стихов 1961 г.
Деталь заслуживающая внимания, так как означает границу отхода от абстракции первых стихов к появлению личного времени собственной жизни
поэта: «Личное время становится сюжетообразующим и композиционным
принципом стиха. Одновременно Бродский начинает разрабатывать просодические возможности четырех- и пятистопного ямба» [15. С. 287]. Это было
время больших стихотворений, на которые обращал внимание и Яков Гордин [18, 19], а по замечанию Льва Лосева, «юный Бродский словно бы выталкивал чистую лирику из своего поэтического обихода. Он предпочитал
разворачивать скромный лирический сюжет в поэму, перегруженную барочными описаниями или литературно-философским цитированием» (см.: [20,
21]). Виктор Куллэ переименовал стихи Бродского 1961 г. в «поэтический
дневник», где создано зимнее время «Рождественского романса», в качестве
первого проявления связей между личным собственным временем поэта и
временем христианской культуры.
Самый значительный личный факт жизни Бродского в 1961 г. – его знакомство с Анной Ахматовой: началось не только личное общение с Ахматовой и ее поэзией, но и общение с путеводной этической звездой, с духовным
наставником; Бродский учился у Анны Ахматовой языку высокой христианской культуры (последующая внеконфессиональность поэта тем не менее
подчеркивает его принадлежность к христианской культуре). Знакомство с
Ахматовой означает для Бродского и конкретность деталей, и точность психологических мотивировок; все это – знаки акмеизма, как подчеркнул
В. Куллэ [15. С. 288]. Все больше укрепляется склонность к точности времени, к «календарности»; даты оказываются конкретными часами, определенными месяцами. Тем не менее время сохраняет свою символику и воплощается поэтическими образами. «Календарность» станет постоянным мотивом
поэтики Бродского и будет иметь большое значение в развертывании того
биографического интертекста и той автореференциальности, весьма часто
угадываемых в его творчестве.
Также и у стихотворения «Аnno Domini» (1968) опущено посвящение –
М.Б. М.Б. – это инициалы горячо им любимой Марины Басмановой, матери
его сына, Андрея Осиповича Басманова. Ей Бродский посвятил и целый цикл
«Новые стансы к Августе: стихи к М.Б. (1962–1982)».
Отметим и другие несоответствия итальянской книги по отношению к
петербургским томам и первого и второго изданий Пушкинского фонда.
«Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве…» – стихотворение написано
в 1980 г. и включено в сборник «Урания», а не в 1986 г. Русский текст стихотворения: «Не важно, что было вокруг, и не важно…», а не «Неважно, что
было вокруг, и неважно…» (этот вариант можно найти в издании «Независимой газеты»). Первая строка последнего четверостишия стихотворения
«Колыбельная»: «будто лампу жжет, о сыне», вместо «точно лампу жжет, о
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
116
С. Паван
сыне». Было бы уместно, чтобы сам итальянский публикатор отметил бы и
объяснил такие разночтения.
Что касается перевода Анны Раффетто, то он более чем хорош. Других
переводов стихотворений Бродского на настоящий момент не вышло. Многочисленные прозаические его вещи, как отмечалось выше, переведены преимущественно с английского, и это накладывает свой отпечаток: переводы
поэзии и переводы прозы относятся к разным литературным категориям, так
же как и переводы с русского и переводы с английского.
Две первые прозаические книги Бродского вышли в Италии в 1987 г.
(«Fuga da Bisanzio» и «Il canto del pendolo»), открыв широкую дорогу его
публикациям. Впрочем, в действительности они включают в себя эссе одной-единственной книги «Less than One. Selected Essays», изданной в 1986 г.
«Farrar, Straus & Giroux» и получившей в США теплый прием критики, в том
числе премию от «National Book Critics Circle».
Книга, получившая название по английской версии очерка 1985 г. «Flight
from Byzantium», содержит: «Меньше единицы», «Путеводитель по переименованному городу», «Сын цивилизации», «Надежда Мандельштам (18991981)», «Поклониться тени», «Путешествие в Стамбул» и «Полторы комнаты» (русские тексты см.: [22]).
В композиции отражается хронологическая последовательность – за исключением второго и третьего эссе. «Путеводитель по переименованному
городу» датирован 1979 г. и впервые опубликован под названием «Leningrad:
The City of Mistery» («Ленинград: город тайны») в журнале «Vogue» в сентябре 1979 г. [23]. С названием «A Guide to a Renamed City» оно вошло в
сборник «Less than One» (эпиграф, взятый из Сюзанны Зонтаг, «Овладеть
миром в форме образов – значит вновь испытать чувство нереальности и отдаленности реального», отсутствующий в первой журнальной публикации,
поставлен в американском сборнике). Следующее по порядку эссе, «Сын
цивилизации», написано раньше, в 1977 г. Впервые опубликованное как
Предисловие к сборнику стихотворений Мандельштама [24], под названием
«The Child of Civilization» оно вошло в американскую книгу «Less than One».
Структура итальянского сборника не соответствует последовательности
американского издания. Думается, это обусловлено желанием издательства
«Adelphi» отразить главные для Бродского темы – от «безнадежности» всех
попыток воскресить прошлое до размышлений о творчестве и жизни таких
поэтов, как Мандельштам, Цветаева и Оден (с последним Бродский особенно
связывал утверждение нейтральности своих стихов; в свою очередь, нейтральность, удаленность, отстранение, как говорила Бродскому Анна Ахматова еще в шестидесятых годах, нужны любому поэту).
Все статьи переведены (и переведены превосходно) с английского
Джильберто Форти. Тут, однако, возникает противоречие, касающееся самого титула книги: «Fuga da Bisanzio» («Бегство из Византии») буквально переводит английское название эссе, в то время как Бродский написал его порусски в июне 1985 г. под названием «Путешествие в Стамбул» [25, 26]. Перевод на английский самого автора, совместно с Аланом Майерсом, «Flight
from Byzantium» был опубликован в том же году в журнале «The New
Yorker», и именно на эту английскую версию ориентировался, естественно,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Бродский по-итальянски
117
Дж. Форти. Однако английский текст демонстрирует значительные расхождения с русским. Следовало бы объяснить, что читателям предлагается переработанная версия, причем сделанная не только одним лишь автором.
Второй итальянский сборник, завершающий полный перевод книги «Less
than One», опубликован в том же году и тем же издательством. В него вошли: «Актовая речь», «Муза плача», «В тени Данте», «Власть стихий»,
«Шум прибоя», «Катастрофы в воздухе», «“1 сентября 1939 года” У.Х. Одена», «Поэт и проза», «Об одном стихотворении», «О тирании» и «Песнь маятника» (композиция второго сборника не следует ни хронологии, ни последовательности нью-йоркского издания).
Все эссе представляют огромный интерес и для самой широкой публики.
Бродский уделяет внимание разным темам: в «Актовой речи» он пишет, например, о роли Зла и о человеческой реакции на него; в других статьях – о
жизни и творчестве Анны Ахматовой, Эудженио Монтале, Дерека Уолкотта,
Уистана Одена, Марины Цветаевой, а также Константиноса Кавафиса (в поразительной «Песне маятника»). В книге как автор переводов указан Дж. Форти, из чего можно сделать вывод, что все переводы осуществлены с английского (единственное исключение составляет «Nota in calce a una poesia» /Об
одном стихотворении/, переведенное с русского оригинала Сереной Витале).
И в данном случае надо отметить некоторую непоследовательность. Все
эти эссе опубликованы на английском, кроме двух: «Об одном стихотворении» и «Поэт и проза». Эссе «Об одном стихотворении (Вместо предисловия)» написано по-русски в 1980 г. в качестве предисловия к нью-йоркской
книге стихотворений Марины Цветаевой [27]. Английский перевод Барри
Рабина под названием «Footnote to a Poem» («Сноска к одному стихотворению») и с ошибочной датировкой 1981 г. вошел в сборник «Less than One».
На самом деле эссе «Поэт и проза» написано по-русски в 1979 г. в качестве
предисловия к книге избранной прозы Марины Цветаевой [28]. Английский
перевод Барри Рабина, под буквальным названием «A Poet and Prose» опубликован в журнале «Parnassus» в 1981 г. [29]. Именно этот английский перевод тоже вошел в книгу «Less than One». Итак, трудно понять, по какой причине, будучи раз правильно переведено на итальянский язык с русского оригинала эссе «Об одном стихотворении», иначе поступили с переводом эссе
«Поэт и проза», сделанным с английского, тем более что оба эссе оказываются
предисловиями к сборникам стихотворений и прозы Марины Цветаевой.
Еще две неточности: эссе «О тирании» датировано 1980 г., хотя оно вышло годом раньше [30], а эссе «Песнь маятника» датировано 1975 г., в то
время как было написано в 1977 г. и под названием «On Cavafy's Side» («На
стороне Кавафиса»), в краткой версии опубликовано в журнале «The New
York Review of Books» [31] (с ошибочной датировкой 1975 г. и под другим
названием – «Pendulum's Song» /Песнь маятника/ расширенное эссе вошло в
американский сборник [32]). Авторизованный перевод А. Лосева (Л.В. Лосева) «На стороне Кавафиса» вышел в Париже в журнале «Эхо» еще в 1978 г.
(перепечатан в Петербурге в альманахе «Петрополь» в 1992 г., а после значительной переработки – в журнале «Иностранная литература») (см.: [33–
35]). Если бы издательство «Adelphi» сверило перевод с лосевским текстом,
неточностей можно было бы избежать.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С. Паван
118
Остается только посетовать, что обе в целом хорошо изданные книги не
имеют ни предисловий, ни комментариев. Вероятно, издатели не желали
утяжелять изысканную прозу Бродского критическим аппаратом, но смеем
думать, что литератор такого калибра в нем все-таки нуждается, да и само
«Adelphi» обычно отличается выверенным филологическим подходом.
Второй американский том эссе «On Grief and Reason», выпущенный в
Нью-Йорке в 1995 г. издательством «The Noonday Press» (оно – подразделение «Farrar, Straus & Giroux»), также был разделен в Италии на две самостоятельные части: «Dolore e ragione» (1998) и «Profilo di Clio» (2003).
Сборник «Dolore e ragione» («О скорби и разуме») coдержит: «Трофейное», «Нескромное предложение», «Письмо Горацию», «О скорби и разуме»,
«С любовью к неодушевленному. Четыре стихотворения Томаса Гарди» и
«Девяносто лет спустя». Автор всех переводов с оригиналов на английском
языке – Дж. Форти.
Книга «Profilo di Cliо» («Профиль Клио») включила в себя: «После путешествия, или Посвящается позвоночнику», «Место не хуже любого», «Состояние, которое мы называем изгнанием», «Лица необщим выраженьем.
Нобелевская лекция», «Речь в Шведской Королевской Академии при получении Нобелевской премии», «Как читать книгу», «Похвала скуке», «Altra
ego», «Профиль Клио», «Коллекционный экзкемпляр», «Письмо президенту», «Дань Марку Аврелию», «Кошачье “Мяу”» и «Памяти Стивена Спендера». Переводчиками тут указаны: Джованни Буттафава (перевод с русского
Нобелевской лекции); Джильберто Форти (с английского «Состояние, которое мы называем изгнанием», «Речь в Шведской Королевской Академии при
получении Нобелевской премии» и «Коллекционный экзкемпляр) и Артуро
Каттанео (все остальные переводы – с английского). Почему переводчиков –
трое? Это объясняется тем, что еще в 1988 г. «Adelphi» опубликовало книжку «Dall'esilio» («Из изгнания»), где уже были собраны итальянские переводы с русского – «“Un volto non comune”1. Discorso per il Premio Nobel» («Лица необщим выраженьем. Нобелевская лекция») и с английского – «La
condizione che chiamiamo esilio» («Состояние, которое мы называем изгнанием») и «Discorso di accettazione» («Речь в Шведской Королевской Академии
при получении Нобелевской премии»).
Отметим и недостатки. Дж. Форти, переводчик эссе «Коллекционный экземпляр», опять-таки не учел русский перевод – публикацию в «Новом журнале» в 1994 г. Александра Сумеркина «с обширной авторской правкой»
[36]. Очень важный перевод, перепечатанный в журнале «Звезда» в 1995 г. и
вошедший в четвертый том «Собрания сочинений» [37, 38] с большой правкой самого Бродского должен был быть отмечен в издании 2003 г. Увы, отсутствие общего критического аппарата и в этот раз выражается в некоторых
ошибочных датировках и иных неточностях.
Особняком стоит книжка «Fondamenta degli incurabili» («Набережная неисцелимых»). Ее название сразу отсылает к Венеции – это название набе1
Следовало бы уточнить, что авторское название первого эссе, здесь восстановленное, –
цитата из стихотворения Баратынского «Не ослеплен я музою моею…»; важная цитата для
правильного понимания Нобелевской речи Бродского.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Бродский по-итальянски
119
режной, идущей вдоль берега одноименного протока и впадающего в канал
Джудекки. Она так именуется потому, что здесь собирали неизлечимо больных, отправлявшихся потом в госпиталь на дальний остров. Недалеко от
этой набережной, кстати, стоит пансион «Calcina», где Джон Раскин писал
свои знаменитые «Stones of Venice» («Венецианские камни»). «Fondamenta
degli incurabili» переведено с английского на итальянский Дж. Форти – превосходно, как и в остальных случаях.
Эссе Бродского написано по-английски по просьбе «Consorzio Venezia
Nuova» («Общество “Новая Венеция”») в ноябре 1989 г. и впервые опубликовано в итальянском переводе в декабре 1989 г. самим Обществом (двуязычное издание и не для продажи). В феврале 1991 г. итальянское издательство «Adelphi» опубликовало тот же самый перевод, – этим объясняется
причина того, что «Fondamenta degli incurabili» указано как оригинальное
название. Отрывки из английского текста печатались под названием «In the
Light of Venice» («При свете Венеции») в «The New York Review of Books»
[39]. Тогда же, в июне 1992 г., эссе вышло отдельным, расширенным и переработанным изданием под названием «Watermark» («Водяной знак») [40].
Любовь Бродского к Венеции оправдывает итальянский, а не английский
титул: без всякого сомнения, поэт хорошо знал названия многих венецианских площадей, переулков и набережных. Такая любовь выражает ясную
параллель между итальянским городом и родным; наблюдается и некая автореференциальность.
«Marmi» («Мрамор») – пьеса, впервые вышедшая отдельным изданием
на русском в 1984 г.; в следующем году сам Бродский опубликовал ее перевод на английский [41–43]. В 1996 г. она была поставлена режиссером Григорием Дитытковским в Петербурге в помещении арт-галереи «Борей».
Итальянский перевод, опубликованный в 1995 г., исполнил Фаусто Мальковати: этот случай особенно интересен, так как переводчик не только сведущ
в русском языке, но и является одним из лучших специалистов по русскому
театру ХХ в. Следовательно, итальянский читатель имеет в распоряжении
удачный межлингвистический перевод, с продуманной передачей театральных диалогов. Именно поэтому жаль, что итальянское издание не представило нам особую, пусть и краткую статью ученого-русиста. Кроме того, странно, что на обложке книги стоит следующее: «“Мрамор”, начатый в России в
шестидесятых годах и законченный на Западе в 1984 г., на сегодняшний день –
единственный театральный текст Бродского». В 1970 г. Бродский, действительно, пишет свою длинную поэму в двенадцати частьях «Post aetatem
nostram»: ее седьмая часть, «Башня», считается первоначальным ядром пьесы «Мрамор», начатой еще в 1982 г.; однако пьеса «Мрамор» вовсе не являлась к моменту итальянской публикации «единственным театральным текстом Бродского» – одноактная пьеса «Демократия!» была завершена литератором еще в 1990 г. и тогда же опубликована [44]. Также в 1990 г. в Париже
появилась и двуязычная, на французском и русском языках, книга«перевертыш» [45], а в октябре того же года премьеры пьесы с успехом
прошли в Лондоне и Гамбурге. В России пьеса была опубликована в журнале «Современная драматургия» и в таком же виде перепечатана во втором
томе «Формы времени» и в четвертом томе «Сочинений» [46–48]. Вся эта
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
120
С. Паван
библиография не учтена в итальянском издании. Кроме того, сам Бродский
не прекращал работы над пьесой, что показывают некоторые разночтения в
английском переводе самого автора в 1993 г. [49, 50] – это издание представляет собой двухактную пьесу (оригинальный русский текст второго акта
хранился в нью-йоркском архиве поэта, а полностью пьеса опубликована на
русском только в 2001 г. в журнале «Звезда» [51]).
Впервые стихотворение «Персидская стрела» вышло в Вероне в 1994 г.,
вместе с двумя акватинтами Эдика Штейнберга; здесь – и итальянский перевод, и английская версия самого поэта, и французский перевод Вероники
Шильц. То же самое стихотворение можно прочитать в итальянском переводе Катерины Грациадеи в сборнике «Iosif Brodskij. Un crocevia fra culture»
(Иосиф Бродский: на перекрестке культур) [52].
Свою историю имеет публикация «Discovery» (Открытие), на обложке
которой можно прочитать: «“Discovery”, т.е. “Открытие” – это неизданная (в
Италии) поэма для детей, сочиненная Нобелевским лауреатом. В ней представлена бескрайняя и молчаливая Америка, полная нераскрытых тайн».
Книга выпущена в 1999 г., после кончины поэта, издательством
«Mondadori», а не «Adelphi», издающим весь corpus сочинений Бродского.
Итальянское издание буквально повторяет английский оригинал – Joseph
Brodsky, Vladimir Radunsky, «Discovery», Farrar, Straus & Giroux, 1999; и обложка та же самая.
Представляется сомнительным выход этого произведения в качестве детского, в серии «Piccola contemporanea» («Малышка-современница»). Его поэтический размер и рифма, действительно, могут понравиться ребенку, так
же как и блестящие, полные фантазии иллюстрации Владимира Радунского,
но в целом философическую, полную этических, религиозных и исторических аллюзий поэзию Бродского никак нельзя отнести к разряду детского
чтения (как и объемное послесловие переводчика Андреа Молезини, снабженное обширной биобиблиографией).
В 1989 г. в Турине вышел каталог фотовыставки с эссе Бродского «Alter
ego» (в переводе с английского Дж. Форти), опубликованным тут в качестве
предисловия [53]. Вторая версия эссе (на английском языке) самого поэта,
основательно переработанная, вошла в сборник «On Grief and Reason» [54–
56], а ее перевод – в книгу «Profilo di Clio» (переводчик Артуро Каттанео). В
названии книги («Фотография глазами Иосифа Бродского») отражена основная роль поэта в проекте фотовыставки. Отметим и ошибку, увы, распространенную: имя поэта неправильно транслитерировано латинскими буквами (Josif). Существуют только два верных варианта: научная транслитерация
«Iosif Brodskij» и американское паспортное написание «Joseph Brodsky»; все
остальные формы следует считать неприемлемыми.
Бродский способствовал организации фотовыставки, полагая, что она
поможет разгадке тайны вдохновения. Она должна была представить взаимоотношения поэта с его музой-вдохновительницей. Читатель имеет возможность найти в книге фотографии поэтов (Бодлер, Гарди, Кавафис, Ахматова, Цветаева, Пастернак, Маяковский, Оден, Пазолини и др.) и их «муз»;
краткая справка, объясняющая сочетание портретов, и одно многозначительное стихотворение сопровождают каждое имя.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Бродский по-итальянски
121
В книгу «Lezioni di poesia» («Уроки поэзии»), Firenze, Le Lettere, 2000,
включены две статьи Бродского – «Sulla poesia di W.H. Auden» («О поэзии
У.Х. Одена») и «Sulla poesia di Robert Frost» («О поэзии Роберта Фроста»).
Это лекции, прочитанные Бродским во Флоренции в марте 1985 г. по приглашению и Флорентийского университета, и флорентийского филиала
американского Сиракузского университета. Эти лекции расширяют два
предыдущих эссе об американских поэтах, их перевела с английского Антонелла Франчини.
Напомним и издания, в которых Бродский указан как автор предисловия.
Эссе «Il suono della marea» («Звук прилива») опубликовано в качестве введения к книге Дерека Уолкотта «Mappa del nuovo mondo» («Карта нового мира») [57]. Это переиздание уже опубликованного эссе в сборнике «Il canto del
pendolo». От издателей в нем заявлено: «Это – первый сборник стихотворений Дерека Уолкотта, публикуемый в Италии. Он должен стать путеводным
началом сборника большего масштаба под редакцией Иосифа Бродского,
еще готовящегося, а также поэмы “Omeros” (1990) и театральных текстов». К
сожалению, смерть Бродского оборвала редактирование итальянского издания произведений Уолкотта.
«Lettera al lettore italiano» («Письмо итальянскому читателю»), написанное Бродским по-английски, переведено Дж. Форти и опубликовано в качестве предисловия к книге стихотворений польского поэта Збигнева Херберта
[58]. Нобелевский лауреат пишет о поэте, подчеркивая нейтральность и
сдержанность его языка и используя эпистолярный жанр, которому Бродский, как настоящий наследник классиков, придал новое звучание.
Сборник «Scrittori dal carcere» («Писатели из тюрьмы»), изд. Фельтринелли, Милан, 1998, открывается маленьким предисловием Иосифа Бродского. Сборник – перевод с английского оригинала «The Prison Where We Live.
The PEN Anthology of Imprisoned Writers » («Тюрьма, где мы живем. ПЕН
антология заключенных писателей»), International PEN 1996, first published
by Cassell, London («Международный ПЕН 1996, первое издание Кассел,
Лондон»). Текст предисловия из 7 страниц и датирован «Нью Йорк, декабрь
1995». Бродский расширил ту же самую тему в третьей главе «Диалогов»
С. Волкова (переводчик Дамиано Абени).
В 2005 г. издательство «Adelphi» опубликовало: Danilo Kiš (Данило
Киш), «Una tomba per Boris Davidovič» («Одна могила за Бориса Давидовича»), под ред. Анны Раффеттo – перевод из сербского языка «Grobnica za
Borisa Davidoviča». В книге включены переводы c английского Франчески
Сальтарелли двух статей Иосифа Бродского: «Introduzione all’edizione
americana di Una tomba per Boris Davidovič» («Введение к американскому
изданию “Одной могилы за Бориса Давидовича”»), 1980 г. и «Un contributo al
simposio su Danilo Kiš» («Один вклад в симпозиум о Даниле Кише»), 1991 г.
Большое значение имеют и переводы, опубликованные в итальянской
периодике.
В журнале «La fiera letteraria» («Литературная ярмарка») представлены
переводы Дж. Буттафавы «Памятник», 1964, № 37; «Камни на земле», «Сре-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С. Паван
122
ди зимы»1 и «Загадка ангелу», 1964, № 41; «Большая элегия Джонну Донну»,
1965, № 10; «Все это было, было, было...» и «В деревне никто не сходит с
ума...», 1965, № 14.
Тот же самый Дж. Буттафава перевел «С грустью и нежностью» («На
ужин вновь была лапша, и ты...»), «Почти элегия» («В былые дни и я переживал...»), «Стихи в апреле» («В эту зиму с ума...»), «Шесть лет спустья»
(«Так долго вместе прожили, что вновь...»), «Остановка в пустыне» («Теперь
так мало греков в Ленинграде...»), «Einem alten architecten in Rom» («В коляску, если только тень...») для толстого журнала «Almanacco dello specchio»
(«Альманах зеркала»), 1974, № 3.
В журнале «Nuovi argomenti» («Новые аргументы»), 1979, № 62, апрель –
июнь, появились «Это – ряд наблюдений. В углу – тепло...», «Потому что каблук оставляет следы – зима...», «...и при слове “грядущее” из русского языка...», «Я не то что схожу с ума, но устал за лето...» в переводе Карло Риччио.
Переводы стихотворений «Узнаю этот ветер, налетающий на траву…» и
«Север крошит металл, но щадит стекло...» были опубликованы в еженедельном журнале «Il male» («Зло»), 1980, № 101, 28 июля. Этот номер оказался авторизованным переизданием «Правды», сделанным итальянским «Il
male» специально для московских олимпийских игр в 1980 г. тиражом 10 000
экземпляров – 8 000 в Советском Союзе и 2 000 за границей2.
Аннелиза Аллева еще в 1984 г. в № 9 толстого журнала «Nuovi argomenti»
(«Новые аргументы») перевела три из «Римских элегий» – III «Черепица
холмов, раскаленная летним полднем...», XI «Лесбия, Юлия, Цинтия, Ливия,
Микелина...», XII «Наклонись, я шепну Тебе на ухо что-то: я...» Кроме переводов читаются и русские оригинальные тексты в транслитерации.
«Nuovi argomenti» в 16-м номере за 1985 г. опубликовал стихотворения
«Венецианские строфы (1)» («Мокрая коновязь пристани. Понурая ездовая...») и «Венецианские строфы (2)» («Смятое за ночь облако расправляет
мучнистый парус...») снова в переводе Аннелизы Аллевой.
19 мая 1988 г. газета «Corriere della sera» («Вечерний курьер») опубликовала «La mia bussola nell’oceano dei libri», статью переведенную с английского.
В газете «La Repubblica» («Республика») за 5 января 1993 г. Оттавио Фатика перевел c английского «Frankenstein è il mio modello» («Мой образец –
Франкенштейн»), на границе между интервью и эссе.
Газета «La Repubblica» 22 марта 1995 г. опубликовала перевод стихотворения «Декабрь во Флоренции» под заглавием «Una poesia inedita per
Firenze» («Неопубликованное стихотворение для Флоренции»), фамилия переводчика не указана. Итальянская газета сделала все это по случаю вручения поэту награды «Il fiorino d’oro» («Золотой фиорин») (см.: [11]).
В феврале 1996 г. Серджио Тромбетта отредактирoвал для газеты «La
stampa» («Печать») тогда еще не изданные воспоминания «La mia musa
Achmatova» («Ахматова – моя муза»).
1
Опубликовано в журнале «Костер» (1966. № 1) под названием «Январь» (см.: [59. С. 333]).
К сожалению, выпуск сатирического журнала «Il male» прекратился в 1982 г., и найти
его в публичных библиотеках достаточно трудно.
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Бродский по-итальянски
123
В добавление «Specchio della Stampa» («Зеркало печати») газеты «La
Stampa», 1998 г., № 115, 4 апреля, читается стихотворение «Я слышу не то,
что ты мне говоришь, а голос...» снова в переводе Аннелизы Аллевой.
Не меньшего внимания требуют и публикации текстов Иосифа Бродского в итальянских литературных антологиях, посвященных русской культуре.
Миланское издательство «Даль Ольио» в 1967 г. включило в антологию
«Poesia russa contemporanea. Da Evtušenko a Brodskij» («Русская современная поэзия: от Евтушенко до Бродского») переводы стихотворений Бродского: «Все это было, было...», «Сонет. (Я снова слышу голос твой тоскливый...)», «Загадка ангелу. (Мир одеял разрушен сном...)» и «Зимним вечером на сеновале. (Снег сено запорошил...)» и «Новые стансы к Августе».
Целая антология опубликована под редакцией Джанни Буттафавы, который
пишет и общее предисловие, и самую краткую презентацию – две страницы – Иосифа Бродского. К сожалению, нет ни параллельного русского текста, ни дат стихотворений.
В 1968 г. «Centro studi e ricerche su problemi economico-sociali» («Научноисследовательский центр общественно-экономических проблем») издал пятое дополнение к журналу «Documentazione sui Paesi dell’Est» («Документация о восточных странах») – «La protesta intellettuale nell’URSS» («Протест
интеллигенции в СССР»). В этом пятом дополнении можно найти переводы
стихотворений «Памятник (Поставим памятник...)» и «Пилигримы (Мимо
ристалищ, капищ...)», но без указания имени переводчика.
В 1971 г. миланское издательство «Мондадори» опубликовало антологию «Poesia sovietica degli anni 60» («Советская поэзия 60-х гг.») под редакцией Чезаре Дж. Де Микелиса и с переводами Джиованни Джиудичи, Иоанны Спендел и Джилиолы Вентуры. Там содержатся переводы Джилиолы
Вентури девяти стихотворений Бродского, а именно: «Прощай, / позабудь / и
не обессудь...», «Стихи о слепых музыкантах. (Слепые блуждают ночью...)»,
«Проплывают облака... (Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение...)», «Письмо к А.Д. (Все равно ты не слышишь, все равно не услышишь
ни слова...)», «Покинул во тьме постель...», «Большая элегия Джону Донну
(Джон Донн уснул, уснуло все вокруг...)», «K северному краю. (Северный
край, укрой...)», «В одиночке желание спать...», «Без фонаря. (В ночи, когда
ты смотришь из окна...)», «В деревне бог живет не по углам...», «Памяти
Т.С. Элиота (Он умер в январе, в начале года...)». Предисловие Ч. Дж. Де
Микелиса, датировка всех стихотворений и двуязычные тексты добавляют
ценности этой антологии.
В книгу «La preghiera di Solzenitsin e le voci clandestine in Russia» («Молитва Солженицына и подпольные голоса в России»), 1971 г., включены в
итальянском переводе «В деревне Бог живет не по углам...» и снова «Остановка в пустыне. (Теперь так мало греков в Ленинграде...)».
Наконец, в журнале «Smerilliana» («Смериллиана»), 2007, № 7, вышли
следующие стихотворения, переведенные Аннелизой Аллевой: «Римские
элегии», «Венецианские строфы», «Ночь, одержимая белизной...», «Ария.
(Что-нибудь из другой...)», «Элегия. (Прошло что-то около года. Я вернулся
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
124
С. Паван
на место битвы...)», «Цветы. (Цветы с их с ума сводящим принципом очертаний...)», «Надпись на книге. (Когда ветер стихает и листья пастушьей сумки...)», «Я слышу не то, что ты мне говоришь, а голос...», «Подруга, дурнея
лицом, поселись в деревне...», «Воспоминание. (Дом был прыжком геометрии в глухонемую зелень...)»; Аннелиза Аллева добавляет и перевод с французского целого стихотворения Шарля Бодлера «Je n’ai pas oublié, voisine de
la ville, / Notre blanche maison, petite mais tranquille…» («Я не забыл наш белый дом в предместье, / Маленький, но безмятежный...»), чьи две первоначальные строки Бродский выбрал как эпиграф к «Воспоминанию»1.
Литература
1. Иосиф Бродский: Указатель литературы на русском языке за 1962–1995 гг. 2-е изд.,
испр. и доп. СПб.: Российская национальная библиотека, 1999.
2. Куллэ В. Иосиф Бродский: библиографический обзор // Литературное обозрение. 1996.
№ 3. С. 53–56.
3. Комментарии // Сочинения Иосифа Бродского. СПб.: Пушкинский фонд, 1999. Т. 5.
С. 355–374.
4. Комментарии // Сочинения Иосифа Бродского. СПб.: Пушкинский фонд, 2000. Т. 6.
С. 408–454.
5. Библиографическая справка // Сочинения Иосифа Бродского. СПб.: Пушкинский фонд,
2001. Т. 7. С. 336–342.
6. Da Lamertin a Brodskij. Ischia, 2000.
7. Talalay M. Iosif Brodskij visitò Procida // Procida oggi. 2000. Dec.
8. Losev L. La Venezia di Iosif Brodskij // I Russi e l' Italia. Milano, 1995. Р. 217–226.
9. Loseff L. Brodskij in Florence // Firenze e San Pietroburgo: Due culture si confrontano e dialogano tra loro. Firenze, 2003. Р. 121–130.
10. Polukhina V. Pleasing the Shadow (Brodsky's Debts to Puškin i Dante) // Firenze e San
Pietroburgo: Due culture si confrontano e dialogano tra loro. Firenze, 2003. P. 131–158.
11. Pavan S. Посещения: Иосиф Бродский во Флорениции // Firenze e San Pietroburgo: Due
culture si confrontano e dialogano tra loro. Firenze, 2003. P. 159–186.
12. Нива Ж. Путь к Риму: «Римские элегии» Иосифа Бродского // Иосиф Бродский и мир.
СПб.: Звезда, 2000. С. 88–93.
13. Atti del Convegno «Pietroburgo capitale della cultura russa», a cura di A. D' Amelia, Collana
di Europa Orientalis. Salerno, 2004. Vol. 2.
14. Хождение во Флоренцию. Флоренция и флорентийцы в русской культуре. М.: Рудомино, 2003.
15. Куллэ В. Иосиф Бродский: новая Одиссея // Сочинения Иосифа Бродского. СПб.: Пушкинский фонд, 1997. Т. 1. С. 283–297.
16. Бродский И. Рождественские стихи // Независимая газета. 1991. 21 дек.
17. Лосев Л. Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии. М., 2006.
18. Гордин Я.А. Странник // Бродский И. Избранное. М., 1993. С. 5–18
19. Гордин Я.А. Странник // Russian Literature. 1995. Vol. 37, № 2/3. Р. 227–246.
20. Лосев Л. Ниоткуда с любовью: Заметки о стихах Иосифа Бродского // Континент. 1977.
№ 4. С. 307–331.
21. Лосев Л. Жизнь как метафора // Петербургский журнал. 1993. № 1–2. С. 322–330.
1
В этой статье не принимаются во внимание ни переводы сочинений Иосифа Бродского,
которые можно найти в Интернете, ни интервью с Иосифом Бродским, которые можно найти в
итальянской периодике, ни дипломные работы о поэте. Можно и указать на оборотную сторону темы, т.е. научный специализированный журнал «Testo a fronte» («Параллельный текст»),
который опубликовал переводы И. Бродского из У. Сабы с итальянского на русский (см.: [60]).
Автор благодарит В. Полухину, Л. Лосева и А. Аллеву за помощь и поддержку.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Бродский по-итальянски
125
22. Бродский И. Сочинения. СПб.: Пушкинский фонд. 1999. Т. 5.
23. Brodsky J. Leningrad: The City of Mistery // Vogue. 1979. September. P. 494–499, 543–547.
24. Brodsky J. Introduction // Osip Mandelstam: 50 Poems / Transl. by B. Myers. New York:
Persea Books, 1977. P. 7–17.
25. Бродский И. Путешествие в Стамбул // Континент. 1985. № 46. С. 67–111.
26. Brodsky J. Flight from Byzantium // Less than One: Selected Essays. New York: Viking
Penguin. 1986. P. 393–446.
27. Бродский И. Предисловие // Цветаева М. Стихотворения и поэмы: В 5 т. New York:
Russica Publishers, 1980–1983. Т. 1. С. 39–80.
28. Бродский И. Предисловие // Цветаева М. Избранная проза: В 2 т. New York: Russica
Publishers, 1979. Т. 1. С. 7–17.
29. Brodsky J. A Poet and Prose // Parnassus. 1981. Vol. 9, № 1, spring/summer. P. 4–16.
30. Brodsky J. On Tiranny // Parnassus. 1979. Vol. 8, № 1, fall/winter. P. 123–129.
31. Brodsky J. On Cavafy's Side // The New York Review of Books. 1977. Vol. 24, № 2. Р. 32–34.
32. Brodsky J. Pendulum's Song // Less than One: Selected Essays. New York: Viking Penguin,
1986. P. 53–68.
33. Бродский И. На стороне Кавафиса (перевод А. Лосева) // Эхо. 1978. № 2. С. 142–151.
34. Бродский И. На стороне Кавафиса (перевод А. Лосева) // Петрополь. 1992. № 4. С. 165–177.
35. Бродский И. На стороне Кавафиса (перевод А. Лосева) // Иностранная литература.
1995. № 12. С. 208–215.
36. Бродский И. Коллекционный экземпляр // Новый журнал. 1994. № 195. С. 75–121.
37. Бродский И. Коллекционный экземпляр // Звезда. 1995. № 4. С. 3–23.
38. Бродский И. Собрание сочинений: В 4 т. СПб.: Пушкинский фонд, 1995. Т. 4. С. 202–246.
39. Brodsky J. In the Light of Venice // The New York Review of Books. 1992. Vol. 49, № 11.
11 june P. 30–32.
40. Brodsky J. Watermark. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1992.
41. Бродский И. Мрамор. Ardis: Ann Arbor, 1984.
42. Brodsky J. Marbles. A Play in Three Acts, transl. A. Myers with the author // Comparative
Criticism. Cambridge, 1985. Vol. 7. P. 199–243.
43. Brodsky J. Marbles. A Play in Three Acts / Тransl. A. Myers with the author. New York:
Farrar, Straus & Girox, 1989.
44. Бродский И. Демократия! // Континент. 1990. № 62. С. 14–42.
45. Бродский И. Демократия!: Одноактная пьеса // Brodsky J. Democratie! Pièce en un acte /
Тr. française V. Schiltz. Paris: A Die, 1990.
46. Бродский И. Демократия! // Современная драматургия. 1992. № 3. С. 2–115.
47. Бродский И. Демократия! // Форма времени: Стихотворения, эссе, пьесы: В 2 т. Т. 2 /
Сост. В. Уфлянд. Минск: Эридан, 1992. С. 288–312.
48. Бродский И. Демократия! // Собрание сочинений: В 4 т. СПб.: Пушкинский фонд, 1995.
Т. 4. С. 309–333.
49. Brodsky J. Democracy! / Тransl. by the аuthor. Act I // Granta Magazine. London & New
York, 1991. Vol. 30.
50. Brodsky J. Democracy! / Тransl. by the аuthor. Act II // Partisan Review. 1993. Spring, vol. 60
(revised version published as offprint).
51. Бродский И. Демократия! // Звезда. 2001. № 5. С. 43–81.
52. Graziadei C. In margine a «La freccia persiana» di Iosif Brodskij // Iosif Brodskij. Un crocevia fra culture. Milano, 2002. Р. 183–196.
53. Brodsky J. Alter ego // La fotografia vista da Josif Brodskij. L' altra ego dei poeti da Baudelaire a Pisolini. Torino: Bompiani, 1989. С. 7–13.
54. Brodsky J. The Poet, the Loved One and the Muse // Times Literary Supplement. 1990.
№ 4569. Р. 1150–1160;
55. Brodsky J. The Muse is Feminine and Continuous // Literary Half-Yearly. 1991. Vol. 32.
Р. 21–33.
56. Brodsky J. Altra Ego // On Grief and Reason. New York: Farrar, Straus & Giroux,
1995. P. 81–95.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
126
С. Паван
57. Brodskij I. Il suono della marea // Walcott Dereck, Mappa del nuovo mondo. Milano: Adelphi, 1992. Р. 9–24.
58. Brodskij I. Lettera al lettore italiano // Herbert Zbigniew, Rapporto dalla città assediata, a
cura di P. Marchesani. Milano: Adelphi, 1993. P. 11–21.
59. Хронология жизни и творчества И.А. Бродского / Сост. В.П. Полухиной при участии
Л.В. Лосева // Лосев Л. Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии. М., 2006.
60. Iosif Brodskij traduttore di Saba // Иосиф Бродский переводит Сабу / Под ред. А. Ниеро //
Testo a fronte. 2003. № 29. С. 115–141.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
АНТИПОВ Александр Геннадьевич – проф., д-р филол. наук, проф. каф. стилистики и
риторики, Кемеровский государственный университет. E-mail: kafritor2005@yandex.ru
БЛИНОВА Ольга Иосифовна – проф., д-р филол. наук, проф. каф. русского языка, Томский
государственный университет. E-mail: eugen@lmtc.tsu.ru
БОЛОТНОВА Нина Сергеевна – проф., д-р филол. наук, зав. каф. современного русского
языка и стилистики, Томский государственный педагогический университет. E-mail:
nisb@sibmail.com
ДАШЕВСКАЯ Ольга Анатольевна – доц., д-р филол. наук, проф. каф. истории русской литературы ХХ века, Томский государственный университет. E-mail: doa.sony@mail.ru
КИСЕЛЕВ Виталий Сергеевич – доц., д-р филол. наук, доц. каф. русской и зарубежной
литературы, Томский государственный университет. E-mail: kv uliss@mail.ru
КОЖАМКУЛОВА Шолпан – канд. полит. коммуникаций и журналистики, ст. преподаватель
каф. международной журналистики и массовых коммуникаций, Казахстанский институт менеджмента, экономики и прогнозирования (КИМЭП), Алма-Ата, Казахстан. E-mail: sholpan_@mail.ru, sholpank@kimep.kz
КРУЧЕВСКАЯ Галина Владимировна – доц., канд. филол. наук, зав. каф. теории и практики
журналистики, Томский государственный университет. E-mail: gvkg@yandex.ru
ПАВАН Стефания – профессор кафедры современной литературы факультета литературы и
философии, Университет Флоренции (Università degli Studi di Firenze, UNIFI), Италия. E-mail:
stefania.pavan@unifi.it
ЯНУШКЕВИЧ Александр Сергеевич – проф., д-р филол. наук, зав. каф. русской и зарубежной литературы, Томский государственный университет. E-mail: asl@mail.tsu.ru
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Филология
№ 2(3)
ABSTRACTS
LINGUISTICS
Antipov Alexander G. MORPHONOLOGICAL STRUCTURE OF THE DERIVED WORD
AND ITS MOTIVATION FUNCTIONS. The article describes one of the topical problems of modern
simultaneous word-formation – the problem of the functional load of derivational morphology phenomenon. The role of morphonology in semiotic processes representation is being discussed on the
material of experimental studies of interlocutors’ meta-linguistic associations on perceiving and realizing morphonologically motivated Russian language symbols.
Blinova Olga I. «THE MID-OB PHYTONYMS DICTIONARY» AS A SOURCE OF DIALECTAL MOTIVOLOGY. The article describes the source research of the opportunities to use «The MidOb Phytonyms Dictionary» for the needs of the Dialectal Motivology. Informative potential of the
dictionary is analysed to solve the tasks of descriptive, functional, and lexicographic aspects of motivology.
Bolotnova Nina S. CONNECTION OF REGULATIVE THEORY OF A TEXT WITH PRAGMATICS. The article deals with lingvopragmatic base of regulative theory of a text, which was
worked out in the sphere of communicative stylistics. Generality and differences of pragmatics and
regulative theory are revealed. The obtained results are correlated with complex model of level text
organization, which includes allocation of informative-semantic and pragmatiс levels of a text and its
units.
LITERATURE STUDIES
Dashevskaya Olga A. SEARCH OF A UNIVERSAL PERSONALITY AND GENRE
DYNAMICS IN M.BULGAKOV’S PLAYS OF 1930s. The article presents a new opinion on M.
Bulgakov’s plays of 1930s. The analysis of «Adam and Eve» and «The Last Days» plays shows how
evolution of the creative personality concept determines the change of genre forms: from anti-utopia
of the beginning of 1930s to social and philosophic drama in the author’s latest works.
Kiselev Vitaliy S. TELEOLOGY OF «CREATIVE WORKS BY DUKE V.F. ODOEVSKIY»
(1844): PRINCIPLES OF COMBINATION, COMPOSITION, GENRE. Subject of the research is
narrative organization of «Creative works by duke V.F. Odoevskiy» (1844). A genre of «creative
works» in the early XIX century literature and special attitude to it of author is discovered in the article. The structure, composition and genre model are described. Semantic plot of «Creative works» is
reconstructed.
Yanushkevich Alexander S. THREE EPOCHS OF LITERARY CYCLISATION: BOCCACCIO–
HOFFMANN–GOGOL. ARTICLE ONE. The research is focused on the study of a prosaic cycle
history. Boccaccio’s «Decameron», Hoffmann’s «Serapion Brothers», Gogol’s tales are viewed as
three stages of literary cyclisation, called forth by Renaissance philosophy and aesthetics. The cyclisation phenomenon reflects considerable progress in verbal culture on its way to epic forms.
JOURNALISM
Kozhamkulova Sholpan. FRAMING EFFECTS IN TELEVISION NEWS AND THEIR
INFLUENCE OVER KAZAKHSTANI AUDIENCE. This is analysis of framing effects in television
news of Kazakh TV-channels and impact of these effects on social and political awareness of Kazakhstani audience. Focused group interview and content analysis of daily evening news for 2007 made it
clear that TV-programs possess own characteristic framing effects. Interdisciplinary approach of this
article will be interest in journalism theory, communications, political science and social psychology.
Kroochevskaya Galina G. WORLD OF PERSONS IN MIRROR OF «MAGAZINE OF BIOGRAPHIES». The article presents a review and typological analysis of the new for the Russian press
market magazines of the «biographic type».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Abstracts
129
REVIEWS, CRITICS, BIBLIOGRAPHY
Pavan Stefania. ITALIAN BRODSKY. In this critical bibliographic essay the author, who is
professor of Russian literature at the University of Florence, and has been studying Brodsky's work
for many years, presents all Italian translations of his poetry and prose. The essay gives a clear and
complete outline of each work, translated into Italian from 1964 till now: collections of poems and
prose, miscellanies, where Brodsky's name appears among other names, introductions for poetry and
prose of different writers. As to Joseph Brodsky's publishing success in Italy, dating back to 1964 and
going on up till now, it is a proof of Italian readers' admiration of his artistic genius. Joseph Brodsky's
aesthetics and poetics stand out against Italian culture, with which the poet has hold a dialogue during
all his lifetime.
Документ
Категория
Научные
Просмотров
306
Размер файла
1 745 Кб
Теги
2008, университета, государственного, 157, филология, вестник, томского
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа