close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

211.Вестник Томского государственного университета. Филология №4 2011

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ВЕСТНИК
ТОМСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО
УНИВЕРСИТЕТА
ФИЛОЛОГИЯ
TOMSK STATE UNIVERSITY JOURNAL OF PHILOLOGY
Научный журнал
2011
№ 4 (16)
Свидетельство о регистрации
ПИ № ФС77-29496 от 27 сентября 2007 г.
Журнал входит в "Перечень российских рецензируемых научных
журналов, в которых должны быть опубликованы основные научные
результаты диссертаций на соискание ученых степеней доктора
и кандидата наук" Высшей аттестационной комиссии
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ ЖУРНАЛА
«ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА.
ФИЛОЛОГИЯ»
Демешкина Т.А., д-р филол. наук, проф., зав. каф. русского языка, декан филологического факультета (председатель); Айзикова И.А., д-р филол. наук,
проф., зав. каф. общего литературоведения, издательского дела и редактирования (зам. председателя); Ершов Ю.М., канд. филол. наук, доц., зав. каф.
телерадиожурналистики, декан факультета журналистики (зам. председателя); Катунин Д.А., канд. филол. наук, доц. каф. общего, славяно-русского
языкознания и классической филологии (отв. секретарь); Каминский П.П.,
канд. филол. наук, доц. каф. теории и практики журналистики (зам. отв. секретаря); Дронова Л.П., д-р филол. наук, проф. каф. общего, славяно-русского
языкознания и классической филологии; Иванцова Е.В., д-р филол. наук,
проф. каф. русского языка; Кручевская Г.В., канд. филол. наук, доц., зав.
каф. теории и практики журналистики; Резанова З.И., д-р филол. наук, проф.,
зав. каф. общего, славяно-русского языкознания и классической филологии;
Рыбальченко Т.Л., канд. филол. наук, доц. каф. истории русской литературы
ХХ века; Суханов В.А., д-р филол. наук, проф., зав. каф. истории русской
литературы ХХ века; Янушкевич А.С., д-р филол. наук, проф., зав. каф. русской и зарубежной литературы.
© Томский государственный университет, 2011
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
ЛИНГВИСТИКА
Демешкина Т.А., Наумов В.Г. Проблема лингвистического обеспечения
Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности» ...............................5
Захарова Л.А. «Словарь народно-разговорной речи г. Томска XVII – начала XVIII в.»
как источник изучения антропонимии............................................................................................13
Мишанкина Н.А. Метафора как инструмент моделирования конфликтного
исторического события в научном дискурсе..................................................................................20
Старикова Г.Н. Современные числительные в аспекте языковой динамики ............................34
Тубалова И.В. Специфика организации дискурсов повседневности ..........................................41
Эмер Ю.А. Праздничный дискурс: когнитивно-дискурсивное исследование............................53
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Айзикова И.А. Сочинения об Отечественной войне 1812 г. в библиотеке
В.А. Жуковского...............................................................................................................................69
Жилякова Э.М. Письма В.А. Жуковского к А.В. Никитенко .....................................................82
Кошечко А.Н. Психофизиологические особенности личности как основа формирования
экзистенциального мирообраза в творчестве Ф.М. Достоевского................................................93
Рытова Т.А. Романы конца 1990-х – 2000-х гг. об изменении поколенческих связей
и передачи опыта ..............................................................................................................................111
ЖУРНАЛИСТИКА
Ярославцева А.Е. «Манифест» политической партии «Правое дело» в интерпретации
российских интернет-СМИ..............................................................................................................126
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА ФИЛОЛОГИЧЕСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ
Петров А.В. Закрытая дидактика литературного образования: постановка проблемы .............137
ИЗ ЗАРУБЕЖНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
Янковски А. Евно Азеф в романе Ю. Давыдова «Соломенная сторожка»: мотив
политического двурушничества ......................................................................................................145
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ ..........................................................................................................150
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ ..........................................................151
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
CONTENTS
LINGUISTICS
Demeshkina T.A., Naumov V.G. The problem of linguistic support of the Russian federal law
“On Resistance to Extremist Activity” ...............................................................................................5
Zakharova L.A. The Dictionary of The Folk Spoken Language of Tomsk of the 17th –
the Beginning of the 18th Centuries as a source of anthroponomy study ...........................................13
Mishankina N.A. Metaphor as a modelling tool of conflict-historical event in scientific
discourse.............................................................................................................................................20
Starikova G.N. Present-day numerals in the aspect of language dynamics .......................................34
Tubalova I.V. Official-business discourse as prototext environment of everyday dialect text ..........41
Emer Yu.A. Festive discourse: a cognitive-discursive study .............................................................53
LITERATURE STUDIES
Aizikova I.A. Essays on Patriotic War of 1812 in V.A. Zhukovsky’s library ....................................69
Zhiliakova E.M. V. Zhukovsky’s letters to A. Nikitenko..................................................................82
Koshechko A.N. Psycho-physiological features as basis of existential consciousness
in F.M. Dostoevsky’s works ...............................................................................................................93
Rytova T.A. Novels of the end of 1990s–2000s on changing inter-generation relations
and experience transfer .......................................................................................................................111
JOURNALISM
Yaroslavtseva A.Ye. The Manifest of the Pravoe Delo political party in the interpretation
of Russian Internet mass media ..........................................................................................................126
THEORY AND PRACTICE OF PHILOLOGICAL EDUCATION
Petrov A.V. Closed didactics of literary education: problem definition.............................................137
FOREIGN STUDIES
Jankowski A. Evno Azef in the novel Solomennaya Storozhka by Yuri Davydov: the motif
of political double-dealing ..................................................................................................................145
INFORMATION ABOUT THE AUTHORS..................................................................................150
ABSTRACTS ....................................................................................................................................151
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
ЛИНГВИСТИКА
УДК 81'272
Т.А. Демешкина, В.Г. Наумов
ПРОБЛЕМА ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ
ФЕДЕРАЛЬНОГО ЗАКОНА «О ПРОТИВОДЕЙСТВИИ
ЭКСТРЕМИСТСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ»
В статье дается обоснование необходимости разработки и внедрения лингвистического обеспечения законодательных актов, в частности Федерального закона «О
противодействии экстремистской деятельности». Приводятся основные составляющие программы лингвистического обеспечения, предлагаются варианты комплексного анализа текста Закона и т.д.
Ключевые слова: лингвистическое обеспечение, экстремистская деятельность, законодательная база, толкование текста.
Современная практика функционирования законодательных документов
государственного уровня предопределяет необходимость уточнения, переосмысления и комментария текстов юридических документов, а также обусловливает насущность решения лингвоюридических проблем, связанных с практическим применением законодательной базы.
Одним из способов разрешения сложившейся ситуации может стать разработка серии специальных, строго ориентированных и целенаправленных
программ, общей задачей которых является лингвистическое обеспечение
законов или других нормативных документов. Под лингвистическим обеспечением в данном случае понимается расширенное толкование текста законодательного документа с учетом всех его составляющих внешней и внутренней структуры. Это такие составляющие, как субъекты, объекты, терминосистема, правовая и обыденная составляющие, история и практика применения
с точки зрения языковых параметров, лингвокультурологическое значение,
дискурсивная характеристика, параметры жанро-речевой структуры и др.
Существующие юридические документы государственного уровня постоянно дополняются с помощью поправок и регулярно комментируются. Лингвистическое обеспечение призвано упорядочить, усовершенствовать, в чемто упростить эти необходимые в законотворчестве процедуры. Кроме того,
следует учитывать противоположную направленность лингвистического и
юридического подходов к интерпретации текста, соответственно совмещение
юридического и лингвистического аспектов анализа не всегда в полной мере
удовлетворяет практические потребности, поскольку «лингвистика предполагает бесконечную глубину анализа, юриспруденция же требует жестко ограниченных оснований, необходимых для вынесения правовых решений» [1.
С. 180],
Одним из законодательных документов, требующих первоочередного
многоаспектного лингвистического осмысления, является Федеральный за-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
6
Проблема лингвистического обеспечения Федерального закона
кон от 25 июля 2002 г. № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» [2].
Актуальность разработки и реализации программы «Лингвистическое
обеспечение Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности» обусловлена следующим.
1. Насущной проблемой является проблема толкования понятий «экстремизм», «экстремистская деятельность». Эти понятия по-разному определяются с позиций юриспруденции, лингвистики, обыденного восприятия и т.д.,
поэтому необходимо упорядочение представлений о соответствующих явлениях и называющих их языковых единицах, приведение в непротиворечивое
соответствие обыденного, научного и практического (в рамках юриспруденции) понимания и толкования экстремизма. В частности, в действующем Законе термины «экстремизм» и «экстремистская деятельность» представлены
как абсолютные синонимы, поэтому остается неясным, как, например, трактовать понятие «экстремистские взгляды», не отражающее собственно деятельность, хотя на практике именно такие взгляды описываются как деятельность со ссылкой на понятие «экстремизм».
2. Особое место должен занять анализ слов, способных актуализировать
как терминологическую, так и нетерминологическую семантику и встречающихся в тексте Закона, в вопросах судебных инстанций, в текстах экспертиз с
целью их собственно лингвистической характеристики. К особым задачам
исследования относятся проблемы языковой формы призыва, однозначность – неоднозначность толкования лексем «факт», «событие», «мнение»,
«оценка», «оскорбление» и т.п.
3. Возросшая в последнее время потребность в лингвистических экспертизах, имеющих отношение к указанному Закону, обусловила необходимость
разработки методики проведения подобных экспертиз, упорядочения формы
составления экспертных заключений, формализации системы вопросов, адресованных экспертам, классификации (классификаций) экспертиз рассматриваемого типа. Принципиальные формально-смысловые отличия имеют, на
наш взгляд, экспертизы, связанные с разжиганием межнациональной розни, с
экстремистскими религиозными организациями и с анализом печатной, аудио- и видеопродукции экстремистского характера.
Так, например, следует определить место лингвистической части экспертизы в рамках комплексной экспертизы в листовках типа «Русский! Тебе не
надоело делить свою страну с ними?». Надпись сопровождает карикатуру с
символическим изображением такого порока, как употребление наркотиков.
В тексте имеются слова марихуана, героин, изображен шприц с надписью
«героин», а также лица-символы восточного, кавказского, негритянского
происхождения, прикрывающиеся, как щитом, российским паспортом. Присутствует персонаж с повязкой на руке с изображением звезды Давида – символа Израиля, сионизма, еврейства в целом.
В данной печатной продукции формируется образ «инородцев», которые
насаждают в России наркоманию, и этот образ направлен на возбуждение
чувства вражды и ненависти к представителям соответствующих национальностей.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.А. Демешкина, В.Г. Наумов
7
В рамках установления принципов процедуры лингвистических экспертиз следует уделить особое внимание изучению моделей, способов, приемов,
средств формирования негативного образа представителя иной национальной, расовой, социальной, религиозной принадлежности, поскольку на базе
такого образа строится унижение, возбуждение розни, пропаганда исключительности или неполноценности – все то, что составляет параметры экстремистской деятельности.
В качестве примера рассмотрим фрагмент текста одного из постов в сети
Интернет. «А те люди, которые «понаехали» в Россию, – приехали из оккупированных Москвой земель. До недавнего времени или до сих пор. Когда русские говорят «придурошные даги понаехали», перед моими глазами встают
картины, как русские карательные отряды заполняют Дагестан. Русские
решали, кто достоин жить из «дагов», а кто нет. Знает человек Коран и
шариатские науки – закопать. Тысячи, десятки тысяч убитых, сгноенных в
тюрьмах... Если подонки вдруг начинали испытывать трудности – русские
помогали своей «милиции» и «народному ополчению», против “головорезовповстанцев”».
В данном фрагменте негативный образ русских создается:
– за счет утверждения о том, что Москва оккупировала некие территории.
Имеются в виду, судя по всему тексту, территории среднеазиатских и кавказских республик, включая входившие в состав СССР, из которых в Москву
приезжают люди («приехали из оккупированных Москвой земель» – негативная семантика слова «оккупированный», «Москва» как символ русских, о чем
свидетельствует весь текст поста и что подтверждают комментарии);
– за счет утверждения о том, что «русские карательные отряды заполняют Дагестан» (негативная семантика слова «карательный» в сочетании с
глаголом «заполняют»);
– за счет утверждения о том, что «русские решали, кто достоин жить», в
отношении дагестанцев («дагов»), т.е. принимали решение о лишении жизни
представителей другого этноса;
– за счет утверждения о том, что русские принимали решение убить («закопать»), если «знает человек Коран и шариатские науки» (скрытое противопоставление мусульман и христиан (в данном контексте – русских) с прямым утверждением о том, что причиной лишения жизни была принадлежность человека к мусульманской религии);
– за счет утверждения о том, что в результате таких решений появились
«тысячи, десятки тысяч убитых, сгноенных в тюрьмах», поскольку данное
предложение следует непосредственно за текстом, содержащим информацию
о наказании в виде лишения жизни за принадлежность к мусульманству, а
причастия «убитый», «сгноенный» передают грамматические признаки соответствующих глаголов, позволяющие сделать вывод о факте или событии, а
именно: русские убили и сгноили в тюрьмах десятки тысяч людей за их приверженность мусульманской религии;
– за счет утверждения о том, что русские помогали своим ставленникам
(«своей «милиции» и «народному ополчению»), которые в посте характеризуются как «подонки», т.е. осуществляли деятельность, негативно воспринимаемую в обществе.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
Проблема лингвистического обеспечения Федерального закона
4. Представляется чрезвычайно важным профессиональный лингвистический анализ заключений комиссий, решений судов в связи с делами, касающимися действия данного Закона, с последующими рекомендациями в адрес
соответствующих органов правосудия по упорядочению лингвистической составляющей текстов решений, постановлений и т.д. Не секрет, что некоторые
подобные документы неадекватно воспринимаются общественным мнением, в
том числе мнением, выраженным в средствах массовой информации, из-за непродуманной, иногда двусмысленной формы подачи решения. Деятельность по
оптимизации лингвистической составляющей судебных решений способна
положительно повлиять на работу СМИ в области освещения принятых решений, что будет способствовать консолидации общества в целом.
5. Важная роль отводится лингвистическому анализу самого текста Закона с целью выработки возможных рекомендаций по улучшению и уточнению
этого текста. Отдавая себе отчет в том, что с данным текстом, как и с подобными, работали соответствующие специалисты высокого профессионального
уровня, не следует забывать, что повседневная практика применения законодательного документа в любой момент способна внести коррективы, требующие соответствующих изменений текста документа, о чем свидетельствует практика внесения поправок в законодательные документы. Думается,
что введение системы соответствующего мониторинга способствовало бы
более эффективному принятию решений в рамках анализируемого Закона.
В частности, необходимо обратить внимание на следующие положения
Закона.
В ст. 1, посвященной характеристике основных понятий, экстремистская
деятельность определяется как «насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации». Остается
неясным, «насильственное» относится только к «изменению» или может относиться и к «нарушению»? В таком определении под «нарушением целостности Российской Федерации» (т.е. под фактом экстремистской деятельности) может пониматься любой возможный законодательный акт, связанный с
предоставлением нации права на самоопределение, например по результатам
соответствующего референдума. С точки зрения логического построения
текста, законов лексической и синтаксической валентности, семантики союза
«и» возможна трактовка данного текста, предполагающая «насильственное
нарушение целостности» как факт экстремизма. Но такая трактовка не заменяет первую, а оказывается лишь возможным вариантом. Таким образом,
данный пункт статьи Закона требует переработки с целью достижения коммуникативной точности, выражающейся в достижении необходимой однозначности трактовок положений Закона.
В приведенной формулировке требует уточнения и понятие, выраженное
лексемой «насильственное». Словарное толкование «осуществляемый путем
насилия, принуждения» [3] оказывается слишком широким и недостаточным
для правовой сферы. В данном случае необходима юридизация этого понятия
с соответствующей дефиницией юридического термина «насильственный».
В следующем разделе Закона под экстремизмом понимается «публичное
оправдание терроризма и иная террористическая деятельность».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.А. Демешкина, В.Г. Наумов
9
В приведенном толковании нарушены логические связи и, соответственно, отсутствует такое коммуникативное качество, как логичность речи. Построение текста, во второй части которого содержится фрагмент «и иная
террористическая деятельность», предполагает, что в первой части назван
другой вид террористической деятельности, а именно «публичное оправдание
терроризма». Таким образом, утверждается, что оправдание терроризма есть
террористическая деятельность (терроризм), что логически неприемлемо.
Кроме того, в анализируемой части Закона был бы вполне уместен список
видов террористической деятельности, а также юридическое толкование собственно террористической деятельности.
Формулировка экстремизма как «пропаганды и публичного демонстрирования нацистской атрибутики или символики либо атрибутики или символики, сходных с нацистской атрибутикой или символикой до степени смешения» также предполагает множество интерпретаций.
Во-первых, данный текст, исходя из семантики союза «и», предполагает
обязательное наличие двух компонентов во фрагменте «пропаганда и публичное демонстрирование» для того, чтобы вынести решение о наличии в
указанных действиях признаков экстремизма. Однако суть этого раздела
предполагает запрет как пропаганды, так и публичного демонстрирования
нацистской или приравниваемой к ней символики и атрибутики. Видимо,
юридизации требуют и понятия, выраженные словами и словосочетаниями
«публичное демонстрирование», «пропаганда», с целью их разграничения
или сближения.
Во-вторых, словосочетание «до степени смешения» предполагает уточнение процедуры установления идентичности или различия разного рода знаков. Такая процедура отражена в законодательных документах, посвященных, в частности, товарным знакам и подобным им единицам. В тексте рассматриваемого Закона необходимы соответствующие ссылки или краткое
описание самой процедуры, направленной на установление фонетической,
графической, семантической и иной идентичности.
Как и при трактовке схожих положений других законодательных документов, продолжает оставаться сложным и трудно доказуемым понятие «заведомо ложный» в части трактовки компонента «заведомо». В рассматриваемом документе оно встречается в формулировке «публичное заведомо ложное обвинение лица, замещающего государственную должность Российской
Федерации или государственную должность субъекта Российской Федерации, в совершении им в период исполнения своих должностных обязанностей
деяний, указанных в настоящей статье и являющихся преступлением». Статья Закона, заранее предполагающая практическую невозможность ее исполнения, вряд ли способствует эффективности соблюдения Закона в целом.
Нарушение качества логичности речи видится в следующих фрагментах
текста Закона. С одной стороны, в ст. 1 Закона утверждается, что экстремизм – это «организация и подготовка указанных деяний». С другой стороны, в ст. 6 сказано: «При наличии достаточных и предварительно подтвержденных сведений о готовящихся противоправных действиях, содержащих
признаки экстремистской деятельности, и при отсутствии оснований для
привлечения к уголовной ответственности Генеральный прокурор Россий-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
Проблема лингвистического обеспечения Федерального закона
ской Федерации или его заместитель либо подчиненный ему соответствующий прокурор или его заместитель направляет руководителю общественного или религиозного объединения либо руководителю иной организации, а
также другим соответствующим лицам предостережение в письменной
форме о недопустимости такой деятельности с указанием конкретных оснований объявления предостережения». В данном случае нелогичным представляется текст ст. 6, в котором в том числе говорится о готовящемся противоправном действии «подготовка» (экстремизм в соответствии со ст. 1) с
конечным смыслом «готовящаяся подготовка».
В характеристике экстремистских материалов необходимо уточнить, что
понимается под словом «документ» в контексте «документы либо информация на иных носителях», если не указаны носители документов.
В этом же разделе в качестве однородных членов предложения используются прилагательные «этнический» и «национальный» в контексте
«…направленных на полное или частичное уничтожение какой-либо этнической, социальной, расовой, национальной или религиозной группы». В разд. 1
ст. 1, посвященном характеристике экстремизма, слово «этнический» отсутствует. Возникает вопрос о характере взаимодействия указанных единиц, что
предполагает уточнение соответствующих понятий через их выражение в
языке с последующей юридизацией.
В этом же разделе вызывает сомнение полнота трактовки «…публикации,
обосновывающие или оправдывающие национальное и (или) расовое превосходство…» в той части, где говорится о национальном превосходстве. Такая
формулировка при расплывчатом толковании слова «национальный» позволяет рассматривать в качестве экстремистских многочисленные публикации,
например, советского периода существования нашего государства, когда
преимущества социалистического образа жизни доказывались путем сопоставления не просто с особенностями жизни в капиталистическом обществе,
но и с национальными особенностями конкретных представителей Запада.
Сравни также: «…мы впереди планеты всей» – указание на превосходство с
предшествующим его обоснованием.
Кроме того, под действие Закона в нынешней интерпретации попадают
некоторые художественные тексты, ставшие классикой русской и зарубежной литературы. Речь идет о произведениях, в которых встречаются фразы
типа «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал…» (М.Ю. Лермонтов).
Сюда же относятся высказывания А.И. Куприна и Ф.М. Достоевского о евреях, Л.Н. Толстого о Русской православной церкви и многое другое. Произведения о Великой Отечественной войне, в которых нередко говорится о моральном, физическом превосходстве русских не только над «фашистами»,
«нацистами», «эсэсовцами», но и над «немцами», также могут быть квалифицированы соответствующим образом. В качестве современного текста приведем «Сатанинские стихи» С. Рушди.
Думается, необходим дополнительный лингвистический анализ текстов,
внесенных по названным признакам в Федеральный список экстремистской
литературы. С одной стороны, это поможет снять некоторые вопросы по поводу оснований решений судов, с другой – более четко провести грань между
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.А. Демешкина, В.Г. Наумов
11
употреблением соответствующей лексики как нарушения Закона и употреблением той же лексики в художественных целях.
Помимо понятий «этнический» и «национальный», требуют уточнения в
разделах Закона понятия «социальная, расовая, национальная, религиозная,
языковая принадлежность»; «рознь», «ненависть», «вражда», «исключительность», «превосходство», «неполноценность»; «призыв», «подстрекательство» и т.д. В частности, в практике применения данного Закона до сих пор нет
однозначной трактовки понятия «социальная группа», «принадлежность». К
социальным объединениям относятся профессиональные по сути образования – органы власти, органы правопорядка (правительство, милиция (полиция) и т.п.).
Необходимо полноценное научное описание терминологической системы, применяемой в рамках данного Федерального закона, и представление ее
в виде лексикографических изданий, справочников различного типа.
До сих пор лингвистические (по нормативным словарям литературного
языка) и юридические толкования некоторых слов и понятий имеют существенные расхождения. Так, например, требует дополнительного лингвистического исследования текст комментариев «Бхагавад-гита»: «Человек, ищущий
изъяны в характере Кришны, не зная Его, – просто глупец» [3. С. 417], где
«глупец» – это неразумный, т.е. неполноценный человек. Возникает вопрос:
достаточно ли здесь оснований для применения Закона в формулировке
«пропаганда… неполноценности человека по признаку его… религиозной…
принадлежности или отношения к религии» [2. Ст. 1] как разновидности экстремизма.
Федеральный закон «О противодействии экстремистской деятельности» –
это один из важнейших законодательных документов, регулирующих жизнь
современного общества, поэтому его текст должен быть максимально приближен к каждому гражданину, максимально понятен представителям разных
кругов современного общества. Естественно, речь идет лишь о стремлении к
идеальному восприятию, однако некоторые положения Закона вполне могут
быть уточнены с целью прояснения идеи авторов. Так, в ст. 17 говорится:
«На территории Российской Федерации запрещается деятельность общественных и религиозных объединений, иных некоммерческих организаций
иностранных государств и их структурных подразделений, деятельность
которых признана экстремистской в соответствии с международноправовыми актами и федеральным законодательством». В тексте названы
некоммерческие организации, из чего следует, что коммерческие организации могут заниматься экстремистской деятельностью, что явно противоречит
духу Закона, либо в слово «некоммерческий» вкладывается другое значение,
не являющееся общеупотребительным.
6. В соответствии со ст. 17 Закона («Международное сотрудничество в
области борьбы с экстремизмом») оказывается актуальным сопоставительный лингвистический анализ текстов Законов, действующих в других, наиболее важных в этом плане государственных образованиях. Это поможет уточнить и упорядочить элементы терминосистем и тексты законодательных документов. Речь идет о сопоставительных исследованиях с привлечением раз-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
Проблема лингвистического обеспечения Федерального закона
ных групп языков: романских, германских, славянских, тюркских, иранских,
кавказских, балтийских и др.
7. Собственно языковедческий интерес представляют историко-лингвистические, этимологические исследования юридической терминологии, истории функционирования терминов и понятий, ими выражаемых. Результаты
исследования будут способствовать созданию дополнительной лингвокультурологической (и шире – культурологической) базы данного Закона. Без такой базы, без такого важного в плане общечеловеческих ценностей культурологического основания Федеральный закон, регулирующий в том числе и
интеллектуальную сферу жизни человека (противодействие должно быть
осознанным), не может идеально выполнять свои функции.
8. В качестве частных тем, требующих собственно лингвистического осмысления, можно назвать следующие: «Экстремизм в лингвоперсонологическом аспекте», «Лексика и фразеология экстремистских текстов», «Речевые
жанры экстремистских выступлений», «Концептосфера экстремизма», «Дискурсивные характеристики экстремистского текста», «Лексикографическая
специфика экстремистской деятельности», «Автоматизация определения экстремистской направленности текста» и т.д. Последняя тема предполагает
важнейшее практическое применение при ограничении доступа к экстремистским материалам и обеспечении свободы пользования неэкстремистской
информацией в сети Интернет.
Подводя итог, отметим, что реализация программы лингвистического
обеспечения Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности» должна способствовать сохранению стабильности и национальной безопасности в процессе модернизации экономики и общества.
Литература
1. Голев Н.Д., Матвеева О.Н. Лингвистическая экспертиза: на стыке языка и права //
Юрислингвистика-7: Язык как феномен правовой коммуникации: межвуз. сб. науч. ст. / под
ред. Н.Д. Голева. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2006. С. 168–185.
2. Федеральный закон от 25 июля 2002 г. № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской
деятельности» // Российская газета. 2002. 30 июля № 138–139.
3. Ожегов С.И. Словарь русского языка: Ок. 53 000 слов / под общ. ред. Л.И. Скворцова.
24-е изд., испр. М.: ООО «Издательский дом «ОНИКС 21 век»: ООО «Мир и образование»,
2004. 896 с.
4. Бхагавад-гита как она есть / А.Ч. Бхактиведанта Свами Прабхупада; пер. с англ.
3-е изд. М.: The Bhaktivedanta Book Trust, 2007. 816 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
УДК 81-112.4
Л.А. Захарова
«СЛОВАРЬ НАРОДНО-РАЗГОВОРНОЙ РЕЧИ Г. ТОМСКА
XVII – НАЧАЛА XVIII В.» КАК ИСТОЧНИК ИЗУЧЕНИЯ
АНТРОПОНИМИИ
Статья посвящена рассмотрению информативных возможностей «Словаря народно-разговорной речи г. Томска XVII – начала XVIII в.». Словарь включает богатый
разножанровый материал сибирского делового письма указанного периода, созданный
в Томском, Кетском, Кузнецком и Нарымском острогах (Западная Сибирь): крестьянские, хлебные, соляные и другие книги, челобитные служилых людей, крестьян,
ясачных, изветы, сыски, воеводские отписки и др. Рассмотренный материал способствует изучению антропонимии Западной Сибири XVII в. в региональном аспекте.
Ключевые слова: антропонимия, модель именования, полные / неполные формы имен,
региональный аспект.
Русская историческая антропонимика до сих пор изучена недостаточно.
Не решена главная задача исторической антропонимики – не представлено
становление общерусской системы именований [1. С. 3], по-прежнему большое внимание уделяется структурному, этимологическому, ономасиологическому аспектам исследования, недостаточно четко решен ряд спорных вопросов (о разграничении в истории языка имен и прозвищ, употреблении в
структурной формуле именования лица полных и неполных личных форм
имен, функционировании двух- или трехчленной модели именования и т.д.).
Наконец, до сих пор не составлен единый общерусский словарь антропонимов. Антропонимические исследования последних лет убедительно доказали,
что антропонимическая система старорусского периода (включая XVII в.) не
была единой, состояла из ряда взаимодействующих систем локального характера, в ней действовали как общерусские процессы и тенденции, так и особенности регионального характера [1. С. 9]. Поэтому изучение региональных
ономастических систем определенных периодов и изыскание новых источников их изучения достаточно актуально.
Одним из таких источников является «Словарь народно-разговорной речи
г. Томска XVII – начала XVIII в.» [2] (в дальнейшем Словарь, СНРРТ), который включает разножанровые материалы делового письма XVII в., созданные
в Томском регионе, в Томском, Кетском, Кузнецком, Нарымском острогах:
крестьянские, хлебные, соляные, переписные, приходные, дозорные, таможенные и другие книги, а также челобитные служилых, ясачных, пашенных
крестьян, изветы, сыски, воеводские отписки и др.
В статье проанализировано свыше 500 словарных статей на буквы А, Б,
В, Г, Д.
Наиболее информативным источник оказывается для изучения личных
собственных имен. Из 97 одиночных личных собственных имен, встреченных
в контекстах Словаря, лишь 14 имен являются древнерусскими нехристиан-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
14
«Словарь народно-разговорной речи г. Томска XVII – начала XVIII в.»
скими: Бажен, Дружина (Дружинка), Завьялка, Любим, Нехорошко, Первушка, Пересвет, Подрез (возможно, прозвище), Семейка, Шестак (Шестачко),
Шумилка и др. Остальные личные имена жителей сибирских острогов – христианские: а) полные официальные: Андрей (Ондрей), Василий, Григорий,
Елисей, Иван, Мирон, Пётр, Роман, Степан, Тимофей, Фёдор, Юрий, Яков и
др.; б) разговорные варианты полных: Василей, Григорей, Гаврило, Самойло
и др.; в) неофициальные, или модификаты (неполные, уменьшительноласкательные, уничижительные и др.), их особенно много – 49 из 97: Амелька, Бориска, Васька, Гришка, Гаврилко, Демка, Еремка, Ивашка (-о), Кирилка, Куземка, Ларька, Лучка, Максимка, Мишка, Никитка, Оська, Пантюшка,
Панфилка, Петрушка, Сава, Самоилко, Сенька, Титко, Тишка, Тренька,
Федька, Филька, Юшка и др. Наиболее частотными личными собственными
именами в Томском регионе XVII в., по данным СНРРТ, являются имена
Иван (Ивашка) – 38, Василий (Васька) – 20 и Фёдор (Федька) – 19.
Так как в основу СНРРТ положены деловые документы сибирских острогов XVII в., достаточно хорошо отражающие живую разговорную речь, то
судить об официальной модели системы именования людей этого региона
трудно. По нашим наблюдениям, основной моделью именования является
двучленная модель, содержащая имя и фамилию (или фамильное прозвание)
для многих категорий простых людей: для служилых людей, крестьян, дьяков, подьячих, посадских и др.
В этих моделях личное имя стоит в подавляющем большинстве в неполной, неофициальной форме с уничижительными суффиксами: Максимка Вологженин, Ивашка Евсеев, Федька Засухин, Матюшка Кутьин, Первушка Макаров, Кирюшка Медведчиков, Ивашка Поспелов, Панфилка Федоров, Трофимка Федоров, Куземка Яшков и многие другие. Однако в нескольких
статьях находим употребление полных личных имен для воевод: воевода
Илья Бунаков, воевода Федор Уваров, Иван Скобельцын, воевода Федор Баскаков, воевода Василий Нелединской и др.; сотников, казачьих голов и атаманов: Иван Белоголов, у Юрья Данилова, Петр Копылов и др.; для дьяков,
подьячих, священников: троецкой поп Андрей Данилов, дьяка Василья Шилкина, подьячий Иван Кинозеров, дьяк Федор Панов и др.; приказчиков: прикащик Матвей Кулаковской; сыновей боярских: томский сын боярской Иван
Лавров, Семен Лавров, сын боярский Петр Сабанской, детей боярских Юрья
Тупальскова и др.; пушкаря и отдельных жильцов: пушкарь Иван Корела,
жилец Иван Гордыдов и др.
Трехкомпонентную модель в анализируемых статьях можно встретить
очень редко. Так именовали князей, воевод, стольников: князь Осип Иванович Щербатой, князь Никита Иванович Егупов-Черкасской, стольник и воевода Никита Андреевич Вельяминов. Но даже в официальных именованиях
высокопоставленных лиц личные имена часто употребляются в неофициальной форме: Осип вместо Иосиф, Микита вместо Никита. Трехкомпонентная
модель со словом «сын» в анализируемом отрезке отмечена один раз: воевода
Данилко Иванов сын Хрущов.
Соотношение полных и неполных форм имени в антропонимической модели именования считается одним из важнейших вопросов антропонимики,
так как именно наличие / отсутствие полных форм имени – показатель сло-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Л.А. Захарова
15
жения / несложения официальных форм именования в том или другом регионе. Соотношение полных и неполных имен и моделей зависит от ряда обстоятельств, в том числе и от территории написания памятника: чем дальше
от центра, тем более архаичными были формы именования. Кроме того, все
официальные документы составлялись по единому образцу московских приказов: именование низших слоев населения последовательно осуществлялось
с помощью неполных личных имен (модификатов) [3. С. 181]. Анализируемый нами источник позволяет поставить употребление полных / неполных
имен, с одной стороны, в прямую зависимость от социального положения
человека, как и на многих других территориях России. С другой стороны,
национальный состав Томска и острогов, расположенных вблизи Томска
(русские, украинцы, белорусы, поляки и др.), позволяет высказать предположение, что причиной отсутствия в именованиях людей отчеств можно считать влияние антропонимической системы так называемой «литвы» [1. С. 18],
которой в этих острогах в разные годы XVII в. насчитывалось, по наблюдениям исследователей [4, 5], более 200 человек.
Изучаемый нами источник свидетельствует о том, что многие фамилии
жителей сибирских острогов произошли от христианских патронимов с помощью суффиксов -ов (-ев): Васильев, Власов, Данилов, Евсеев, Еремеев,
Иванов, Меркульев, Лавров, Семенов, Тимофеев, Федоров и др., реже – с
формантами -ой (-ей), -ий, -ский (-ской), -ин (-ын) от нехристианских имен:
Зубрицкой, Иван Кобыльской, Иван Козловский, Васька Кондинский (-ой),
Матвей Кулаковской, Матвей Ржевской, Старловской, Яков Тухачевский,
князь Микита Черкасский; Парфенко Степной, Еремка Толстой, князь Осип
Иванович Щербатой (-ый); Дмитриенко Батусин, Василий Былин, Иван Галкин, Гришка Коржавин, Матюшка Кутьин, Якушка Осокин, Иван Скобельцын и др. Несколько фамилий найдено оттопонимного / этнонимного образования: Максимко Вологженин, Ондрюшка Вяткин, Василий Вятченин, Иван
Корела, Семейка Мезеня, Васька Тюменец и др. По фамилиям такого типа
можно судить о местах выхода поселенцев сибирских острогов.
Из СНРРТ можно почерпнуть сведения об именах сибирских аборигенов,
которые, без сомнения, окажутся интересными не только для лингвистовтюркологов, но и для историков, и потомков аборигенных народов Сибири
XVII в.: это и Золотой царь Кунганчей (Кунканчей, Кункотчуй, Конкончуй),
и князец Обак, чацкой мурза Бахтоул, Кызлан мурза, мурза Манзи, тайша
Донжин, Табаган Дурала, остяк Нагыча, купил малово Мурмеятка, князец
Мачик, у колмака Палиця, с ясачного татарина Табытая, Юрухтутка, князец
Талай, Елбулдан, Дючина царь, лучший князец Татуш, Шубачин Тархан, Мочин, Чагиркан, остяк Текурма, Юрликай, мунгалец Уран, Исек князь Мелесской, изменники Боскоулко и Иркачко, бухаретин Алмаметка, томской бухаретин Шарып Яриев, приезжий бухаретинишка Кутай-Берды-Мергенко-ОзалМергенев, мурза Бурлак, князец Намак и многие другие.
Анализируемый источник предоставляет в распоряжение исследователя
не только фамилии, но и прозвища: Федька Бурундук, Микита Выходец, Бориска Жила, конный казачий десятничишка Ивашка Коза, Осташка Ляма,
Демка Орлик, Тимошка Серебреник, Митька Тихонов Манжа, Васька Тюме-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
«Словарь народно-разговорной речи г. Томска XVII – начала XVIII в.»
нец, Ондрюшка Щербак и др., хотя разграничение фамильных прозваний и
прозвищ – одна из труднейших проблем в антропонимике.
Имена и фамилии женщин: женка Малашка, с женою ево Парасковею,
девка Устишка, ворожея блядка Анна Еремиха, Маринка, остяцка служащая
старинная девка… а по-русски ей имя Анютка – мало отражены в анализируемом источнике, так как во главе русской семьи XVII в. стоял мужчина и
был юридически ответственным лицом; женщины и дети числились при отцах и мужьях, и потому их имена редко появлялись в документах.
Все рассмотренные выше проблемы, по которым «Словарь народноразговорной речи г. Томска XVII – начала XVIII в.» дает неплохой материал
для их изучения в региональном аспекте, относятся к области антропонимики
ресурсов, давно и плодотворно разрабатываемой русскими исследователями
(В.К. Чичагов, А.М. Селищев, С.И. Зинин, Т.В. Бахвалова, А.Н. Мирославская, Е.Н. Полякова, Ю.И. Чайкина и др.). Но анализируемый источник дает
прекрасный материал и для изучения функциональной специфики старорусского именования лица, в том числе в отдельно взятом регионе, требующей
особого рассмотрения [6. C. 7].
Основными функциями имен собственных являются номинативная, идентифицирующая и дифференцирующая функции, дополнительными – социальная, эмоциональная, дейктическая (указательная), адресная, экспрессивная, стилистическая и некоторые другие. Рассмотрение функционирования
имен собственных в речи не может ограничиваться одной разновидностью
текстов. Большое значение для функциональной антропонимики приобретают комплексы текстов, содержащих именование одних и тех же лиц [6. C. 8],
что в большой степени отражается в изучаемом источнике.
Обозначенная проблема требует специального глубокого рассмотрения.
Не имея на это возможности, ограничимся пока поверхностными наблюдениями одной-двух функций собственных имен. Изучаемый нами источник в
первую очередь предоставляет исследователю материал о том, что все компоненты именования человека практически нигде в чистом виде не выступают в идентифицирующей функции. Этот удивительный в сравнении с современным русским языком факт объясняется как минимум двумя причинами:
во-первых, хотя в СНРРТ и включались выписки из разных жанров письма,
но наиболее репрезентативными оказались всевозможного рода челобитные и
воеводские отписки. Во-вторых, выбор личных имен вообще и календарных в
частности определялся различными внеязыковыми факторами и имел свою
специфику, связанную с особым местом христианских имен в русском языке,
их особой культурной и социальной значимостью [6. С. 65]. По мнению
С.В. Булгакова, система календарных имен воплощала собою идею соборности: «Имена святых возлагаются на нас в знамение союза членов Церкви земной с членами Церкви, торжествующей на небесах. Те и другие составляют
одно тело под единою главою Христом и находятся в живом общении между
собою» (цит. по: [6. С. 65–66]). Именование календарным именем было связано с задачей сотворения духовной сущности в человеке и включалось в обряд крещения. Целью именования было не отразить свойства, присущие человеку, его характеристику, как это было у мирских, языческих имен, имя
вводило человека в круг христиан, указывало на их общность. При этом имя
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Л.А. Захарова
17
не столько выделяло человека среди других христиан, сколько, наоборот,
уподобляло христиан друг другу, объединяло их в одно целое. Особую роль в
этом играла повторяемость одних и тех же имен (излагается по: [6. С. 65–
75]). Таким образом, получается, что антропонимы, имеющие в качестве основных функций номинативную и идентифицирующую, по своим изначальным языковым возможностям были не приспособлены для выполнения идентифицирующей функции.
В томском деловом письме, отраженном в анализируемом «Словаре…»,
как и в других деловых памятниках России этого периода, личные имена в
языке выражали самые общие значения: «человек», «мужчина / женщина»,
«русский / нерусский», иногда социальный статус человека «знатный человек
/ незнатный». В речи же календарные имена требовали использования многочисленных сопутствующих средств создания идентификации человека. Уподобление православных людей друг другу при помощи календарных имен
было значимо лишь в момент имянаречения, но при именовании лица в документе выступало причиной, лишающей календарное имя идентифицирующей способности и требовало его употребления в составе более сложной по
структуре номинативной единицы [6. С. 67]. В анализируемом «Словаре…»
этот момент отражен очень хорошо. Сложная номинативная единица может
указывать не только на имя, но и на социальный статус именуемого, например: Рад де я такому Белому государю црю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси самодержцу… служить и прямить (Томск, XVIII в.); на
профессию, род занятий: А твой государев воевода Илья Бунаков ему, Василью, твое гдрво денежное, и хлебное, и соляное жалованье… давал для своей
бездельной корысти (Томск, 1650); …подьячий Захарко Давыдов да Кирюшка Якимов в съезжей избе… меня… лаяли и безчестили многажда всякими
позорными безчестными словами и матерны (Томск, 1650). Ходили они по
следу искать гибельного живота, и в тот день пеший казак Гришка Щербаков
съехал его, Куземку на лесу (Томск, 1673); И июля в 7 день… приехал из
киргиской землицы толмач Афонька Кожевников и в Томском в приказанной
избе подал доезд (Томск, 1700); Пришли из Ачинского острогу служилые
люди Давыдко Девкин с товарыщи пять человек, которые годовали в остроге
(Томск, 1674); А у суднаго дела толмачил городовой татарский толмач Иван
Савинов (Томск. 1673); Да августа в 27 день куплено гостина двора у дворника у Левки Еремеева 20 пуд соли (Томск, 1633) и многие другие; на место
жительства или службы именуемого в сочетании с его родом занятий или
социальным статусом, например: По обыскам и по доезду томсково сына боярскова Осипа Протопопова с товарищи, у подъячева у Ивана Кинозерова
велели ис хлебново ево окладу убавить (Томск, 1670); бьют челом холопи
твои служилые люди из Сибири Томскова городу десятничишко Завьялко
Иванов (Томск, 1632); купил тобольской годовальщик Ивашко Резицкой лошадь мухорту (Томск, 1624); Бьет челом холоп твой… Томсково города головишко татарское Осипко Кокорев (Томск, 1617) и др.
Исследователь антропонимии в деловой письменности Русского Севера
XVI–XVII вв. С.Н. Смольников вслед за В.К. Чичаговым отмечает, что структура сложного именования лица в памятниках деловой письменности XVI–
XVII вв. могла зависеть от того, в первый раз употреблено то или иное имя в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18
«Словарь народно-разговорной речи г. Томска XVII – начала XVIII в.»
документе или нет. И поэтому целесообразно выделять две ситуации использования антропонимов в речи: ситуация введения именования в речь и ситуация его повторного употребления [6. С. 95].
При повторном употреблении антропонима в речи важную роль играли
указательные и личные местоимения 1-го и 2-го лица, замечает С.Н. Смольников. Анализируемый нами источник дает несколько примеров употребления антропонимов с указательным местоимением ТОТ, например: А тот же
Иван Скобельцын всех казачьих купленых людей научал на казаков доводити
в делавую пору (Нарым, 1643); с личными местоимениями 1-го и 2-го лица,
например: А служил, государь я, Офонько, тебе, государю, на Лене три годы
без твоего государева жалованья, голод и нужу многую терпел и душу свою
грешную сквернил: сосну дерева и всякую поганую гадину ел (Томск, 1645);
Князец… Бехтен в ответе своем мне, Петру, говорил (Томск. 1646); Во дворе
у меня, князь Григорья, остяцка служащая старинная девка… а по-руски ей
имя Анютка (Нарым, 1650); И князь Никита почал ему говорити, для чево ты,
Дружина, пришел не в цветном платье (Томск, 1636); И велел де нам, Ваське
и Ивашку, корм и питье давать довольно и нас де, Ваську и Ивашку, отпустил
с великою честию, не задержав (Томск, 1616) и др. Но особенно много примеров анализируемый нами источник дает на употребление антропонимов
при лично-указательном местоимении ОН, что совершенно не отмечено
С.Н. Смольниковым в северных деловых памятниках, например: И он, Иван,
за ним, Назаром, с людьми своими и с племянником гонял с ослопьем за острог (Нарым, 1643); Он же купил, Максимка, теленочка годовово, взял с него
алтын (Томск, 1627); И ему де, Дружине, смертным убойством не граживали
(Томск, 1635); А к нему, к Ондрею, ежегод запасы приходят и советные грамотки от ево родимцов (Томск, 1647); Пришел он, Степан, ко мне, сироте к
твоему, под окошко к моему дворенку, и учал он, Степан, женишку мою бранить и безчестить неподобною бранью (Томск, 1681); И они де, Шестачко
Яковлев с товарищи, в те захребетные волости посылали двою, трою козляшских же ясашных людей (Кузненецк, 1643); А взял де он, Пантюшка, у него,
Василья, девка иноземской остяцкие породы, некрещена, лет семь, а купил де
он, Василий, ту девку в нынешном во 195-м году у кецкого служилого человека у Ивашка Колпашникова (Томск, 1687); И он, Иван, не велел нас в деловую пору из острогу на всякое дело выпускать (Нарым, 1643); И он де, князь
Микита, приговорил… взять за протравной хлеб в гсдрву казну з большие
коровы по полтине, а за подтелки по полуполтине, для того что гсдрва хлеба
потравлено много (Томск, 1627) и др.
Для того чтобы ответить на вопрос, какую функцию выполняет эта сложная номинативная единица «лично-указательное местоимение ОН + антропоним» (а это может быть как дифференцирующая либо указательная функция,
так и выделение двух ситуаций использования антропонимов в речи: ситуация введения именования в речь или ситуация его повторного употребления,
указание на определенность / неопределенность, какие-то региональные особенности, использование в прямой или косвенной речи, в зависимости от
жанровой отнесенности и т.д.), необходимо более тщательное и глубокое исследование приведенного материала в указанных аспектах.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Л.А. Захарова
19
И наконец, в XVII в. не было кодифицированной нормы в антропонимии,
поэтому в речи могли употребляться разные варианты личных имен, патронимов, фамилий и т.д., например: Данилка Хрущов и Данилко Иванов сын
Хрущов; князь Никита Иванович, князь Никита Егупов Черкасский и князь
Микита; толмач Дружина Ермолин и Дружинка Ермолин, князь Осип Иванович Щербатый и князь Осип.
Таким образом, проанализированный антропонимический материал позволяет сделать однозначный вывод: «Словарь народно-разговорной речи
г. Томска XVII – начала XVIII в.» свидетельствует о его хороших информативных возможностях для изучения разных видов антропонимов, для решения ряда дискуссионных проблем антропонимики на региональном материале. Так, наиболее распространенная модель именования в Томском регионе –
двухкомпонентная, и употребление в ней по большей части неполных неофициальных имен свидетельствует о своеобразной, отличительной от других
регионов системе именования человека. Такая двухкомпонентная система
именования поддерживалась в некоторых районах (например, в Кетском остроге) изучаемого региона до начала XIX в.
Литература
1. Королева И.А. Становление русской антропонимической системы: автореф. дис. …. д-ра
филол. наук. М., 2000. 36 с.
2. Словарь народно-разговорной речи г. Томска XVII – начала XVIII в. / под ред.
В.В. Палагиной, Л.А. Захаровой; авт.-сост.: В.В. Палагина, Л.А. Захарова и Г.Н. Старикова.
Томск: Изд-во Том. ун-та, 2002. 336 с.
3. Чайкина Ю.И. Антропонимы в местных документах XVI–XVII вв. (на материале купчих
Двинского уезда) // Проблемы русистики: Материалы Всерос. науч. конф. «Актуальные проблемы русистики», посвящ. 70-летию проф. каф. рус. языка Том. гос. ун-та О.И. Блиновой.
Томск, 2001. С. 178–182.
4. Люцидарская А.А. Старожилы в Сибири: Историко-этнографические очерки XVII – начала XVIII в. Новосибирск, 1992. 195 с.
5. Захарова Л.А. Польский след в сибирской антропонимии // Методика преподавания славянских языков как иностранных с применением диалога культур: материалы конф. Томск,
2004. С. 128–134.
6. Смольников С.Н. Антропонимия в деловой письменности Русского Севера XVI–
XVII вв.: Функциональные категории и модальные отношения. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та,
2005. 254 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
УДК 800
Н.А. Мишанкина
МЕТАФОРА КАК ИНСТРУМЕНТ МОДЕЛИРОВАНИЯ
КОНФЛИКТНОГО ИСТОРИЧЕСКОГО СОБЫТИЯ В НАУЧНОМ
ДИСКУРСЕ1
Статья посвящена процессам метафорического моделирования научного исторического дискурса. Научная метафора рассматривается как гносеологический феномен,
позволяющий смоделировать гипотетическую ситуацию. Специфика научного моделирования проявляется в том, как посредством текстовых метафор в научном тексте формируется целостная метафорическая модель, позволяющая представить новые аспекты исследуемого явления и формирующая отношение к событию, явлению
или феномену.
Ключевые слова: научный дискурс, лингвистические и когнитивные модели, концептуальная метафора, метафорическая модель, историческое событие, картина мира,
внутритекстовая система метафор.
Научная деятельность уже давно спонтанно выделяется исследователями
и носителями языка как целостная система специализированной коммуникации. Она обладает всеми признаками институциональности: особым типом
участников, хронотопом. Основная ее цель – познание и, соответственно,
ценность – научное знание о мире, необходимое для прогрессивного развития
человечества. В рамках этой коммуникации выработаны специфичные стратегии и жанры их текстового воплощения. Тексты научного дискурса обладают целым рядом специфических языковых средств, определяемых как научный стиль. Обязательными и определяющими для научного дискурса являются активная прецедентность, виртуальный диалог автора с учеными, заявившими свою точку зрения ранее, который реализуется как интертекстуальные связи в рамках научного дискурса.
Научная коммуникация получает последовательное отражение в системе
научных текстов, обладающих рядом особенностей, связанных со спецификой коммуникативных взаимодействий в данной сфере. Тексты, в свою очередь, воплощают тип специфичного для науки миропонимания или дискурсивную картину мира, которую, вслед за З.И. Резановой, мы понимаем как
«динамическую подвижную систему смыслов, формируемую в координируемых коммуникативных действиях адресантов и адресатов в соответствии
с системой их ценностей и интересов и включенных в социальные практики»
[1. С. 43]. Эти три составляющие в целом и представляют собой научный
дискурс: систему коммуникативных актов познавательного характера – сис-
1
Исследование выполнено при финансовой поддержке Министерства образования и науки Российской Федерации в рамках ФЦП «Научные и научно-педагогические кадры инновационной России
на 2009–2013 гг. (тема: «Когнитивные модели текстопорождения в коммуникативном существовании
языковой личности»; государственный контракт № 14. 740.11. 0567 от 05.10.2010 г.).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Н.А. Мишанкина
21
тему текстов, порожденных и порождающих эти акты, – систему декларативных и операциональных знаний о мире, а также способов его познания.
Данная модель дискурса является двунаправленной: с одной стороны,
специфика коммуникации и социальные практики определяют построение
текстов и отраженное в них мировидение, с другой – научное мировидение,
транслируемое через массив научных текстов, определяет коммуникативные
правила или порядок дискурса. Подобная замкнутость позволяет обратиться
к любому из элементов для описания всей системы в целом, т.к. все элементы
взаимоопределяемы и взаимообусловлены.
Научная картина мира является органической частью научного дискурса,
и на основании того, каким образом она моделируется, возможно проследить
моделирование научного дискурса в целом. Анализ теоретических работ, посвященных проблематике формирования научного знания, проблемам гносеологии, позволяет говорить о доминировании в этой сфере механизмов
аналогии, метафорических механизмов (см., например, работы [1–10]). Это
заставляет по-новому взглянуть на функции метафоры в познании в целом,
т.к. метафорическая модель позволяет перенести структуры уже имеющегося
знания, опыта на неизвестные фрагменты действительности. Это делает возможным предположение о том, что гносеологическая функция метафоры
очень значима: метафорические механизмы, базирующиеся на интуитивном
поиске аналогии в уже имеющемся опыте индивида, составляют основу гносеологии.
Такое понимание метафоры выдвигается в науке XX в.: семиотика, структурная и когнитивная лингвистика, феноменология, аналитическая философия и теория познания актуализировали эту важнейшую функцию метафоры.
Философская рефлексия рассматривает метафорические механизмы как базовые при формировании абстрактного мышления: метафорическая номинация
активизировала операции сопоставления свойств различных объектов и выявление их сходства и различия, «отрыва» признаков от объектов [4. С. 11,
68–74].
Метафорическая модель, обладающая особой эвристической силой и информационной емкостью, становится основным эпистемологическим инструментом. Познание базируется на метафорическом допущении о сходстве
непознанного и уж известного и моделируется посредством переосмысления
отдельных образов объектов реальной действительности. Метафора основывается на моделях, элементарных с точки зрения разложимости, таких как
фреймовые структуры (описание механизма метафоризации на уровне фреймовых структур см. в работах [11–14]), гештальты, кинестетические образсхемы, которые мы можем назвать идентифицирующими, т.к. они соотносятся с некоторыми фрагментами действительности. Но при этом она выступает
основой для создания синтетичного ментального пространства, как его понимает Ж. Фоконье, объединяющего как минимум две элементарные структуры
и представляющего новый вариант виртуальной реальности или смешанное
(интегративное) пространство в терминологии авторов теории концептуальной интеграции Ж. Фоконье и М. Тернера [15]. Рассматривая метафорическое
взаимодействие понятийных областей, исследователи указывают на то, что в
результате такого взаимодействия появляется независимое метафорическое
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
22
Метафора как инструмент моделирования конфликтного события
пространство с новыми свойствами (по отношению к исходным объектам).
Авторы убедительно демонстрируют формирование такого пространства в
случае образования метафорического астрономического термина черная дыра. Итак, метафора объединяет в своей структуре идентифицирующие модели и участвует в конструировании более сложных ментальных пространств,
связанных с представлением новых сущностей, особенно тех, что не могут
быть познаны путем непосредственного восприятия, занимая таким образом
центральное положение в моделирующей деятельности.
Немаловажным является и то, что метафорическая модель как базовая для
научного дискурса в определенном смысле спонтанно выделяется исследователями. Еще один параметр – количественное доминирование метафорических моделей разного уровня в научном тексте. Все это свидетельствует о
ключевой роли концептуальной метафоры в научном дискурсе.
М. Фуко отмечает еще один значимый параметр научного дискурса, который, с нашей точки зрения, тесно связан с понятием научной парадигмы и
метафорической модели, лежащей в ее основе. Говоря о том, что отдельная
наука никогда не равна системе знания, или научной картине мира, он в качестве ключевого дискурсивного параметра выдвигает сам процесс познания,
т.к. «…ботаника и медицина, как и любая другая дисциплина, составлены не
только из истин, но и из ошибок, причем ошибок, которые не являются какими-то остаточными явлениями или инородными телами, но обладают некоторыми позитивными функциями, некоторой исторической эффективностью,
некоторой ролью, зачастую трудно отделимой от роли истин. Но, кроме того,
чтобы то или иное положение принадлежало ботанике или патологии, оно
должно отвечать условиям в известном смысле более строгим и более сложным, нежели чистая и простая истина; во всяком случае – другим условиям»
[16. С. 66].
Что же представляют собой эти другие условия? По мнению М. Фуко, это
определенный тип объектов, на который обращает внимание исследователь и
относительно которого порождается высказывание, кроме того, должен быть
использован специфичный для определенного этапа развития научной дисциплины концептуальный аппарат. «…Начиная с XIX века высказывание не
являлось уже больше медицинским, вываливалось "за пределы медицины" и
расценивалось либо как индивидуальный фантазм, либо как плод народного
вымысла, если оно пускало в ход одновременно метафорические, качественные и субстанциальные понятия (такие как "закупорка", "разгоряченные
жидкости" или "высохшие твердые тела"). Однако высказывание могло и даже должно было прибегать к понятиям равно метафорическим, но основанным уже на другой модели, на этот раз – функциональной и физиологической
(это могло быть "раздражение", "воспаление" или "перерождение" тканей)»
[16. С. 66]. Как можно убедиться, ученый обращает внимание на условия
принадлежности к определенному типу дискурса как на принадлежность,
соответствие определенной научной парадигме, которая доминирует на определенном этапе развития науки. Нельзя оставить без внимания и тот факт,
что Фуко отмечает метафорическую природу парадигмальных установок.
Эвристичность и информационная емкость метафорической модели напрямую связаны со спецификой метафорического моделирования, включаю-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Н.А. Мишанкина
23
щей следующие аспекты: 1) свойственное именно для механизма метафоризации сочетание двух принципиально отличных друг от друга способов осмысления мира: интуитивного и рационального; 2) синтетичность метафорической модели, включающей как новую, так и уже известную информацию,
при этом выбор опорного знания остается результатом свободного ассоциирования автора метафорического высказывания, что придает метафорической
номинации особую «креативную» силу; 3) метафорическая модель входит в
текст посредством ограниченного количества репрезентантов, содержа в
свернутом виде потенциально бесконечное количество компонентов. Наличие значительного количества имплицитных компонентов, латентной информации ведет к тому, что метафорическая модель, будучи одновременно емкой
и компактной, легко занимает позицию интертекстуального компонента;
4) интеракциональность метафорической модели определяет ее эвристичность, напрямую связаную с гештальтно-фреймовой организацией. Фрейм,
репрезентантами которого выступают языковые единицы, создает схему,
каркас образа, объединяющий коммуникантов, но при этом есть индивидуальное «наполнение» данной схемы, обусловленное личным опытом говорящих. В силу этого метафорическая модель варьируется для автора и читателя
текста и находится в зависимости от фоновых знаний коммуникантов, актуализируя сходные, но не идентичные когнитивные структуры. Об этом свойстве говорят Дж. Лакофф и М. Джонсон в своей известной работе, описывая
такие параметры как «использованные» и «неиспользованные части исходного образа» [17. С. 89]. С.С. Гусев отмечает, что «Д. Пойа, ссылаясь на свой
опыт математических исследований, говорит об эвристичности таких языковых конструкций, как «стиснутые корни», «выбивание корней многочленов»
и пр.» [4. С. 136].
Эффективность механизма метафоризации связана с опорой на все виды
опыта, полученного индивидом в течение жизни. Проблема определения роли метафорической концептуализации в научном познании достаточно актуальна в последнее время, и исследования, проводимые в различных научных
сферах, позволяют говорить о том, что данный вид концептуализации является едва ли не базовым. Понятие метафоры в этом случае значительно трансформируется по отношению к традиционному. В рамках когнитивной концепции метафора представлена не только и не столько как языковой феномен, сколько как феномен психический. Наличие метафорических выражений
в языке – это следствие существования метафорических моделей в психической сфере человека [17].
В этой связи необходимо обозначить наше понимание терминов, активно
функционирующих в сфере гуманитарных наук и являющихся ключевыми
для нашей работы: «концептуальная метафора», «метафорическая модель»,
«тип метафорической модели».
Основополагающим для нашего исследования является понятие «концептуальная метафора», понимаемая нами вслед за целым рядом исследователей (Н.Д. Арутюнова, А.Н. Баранов, Дж. Лакофф, М. Джонсон, З.И. Резанова,
А.П. Чудинов и др.) как базовая когнитивная модель, основанная на аналогии
и позволяющая осмыслять объекты (явления, сущности) на основе знаний о
других объектах (явлениях, сущностях). Эта модель получает регулярное вы-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
24
Метафора как инструмент моделирования конфликтного события
ражение в языке, дискурсе, тексте в виде целостной системы метафорических
выражений. Концептуальная метафора имеет широкие возможности языковой реализации: от традиционного лексико-семантического варьирования до
модели, участвующей в выстраивании целостного текста либо дискурса.
Вследствие того, что концептуальная метафора принадлежит в большей
степени когнитивной сфере, ее реализацию в языке мы будем обозначать как
метафорическую модель, которая объединяет систему речевых репрезентантов – текстовых метафор. При этом текстовая метафора может представлять собой более или менее устойчивую и воспроизводимую структуру, т.е.
является языковой – регулярной, повторяемой, всем известной или окказиональной, в которой привлекаются новые репрезентанты модели, единицы,
ранее не выполнявшие данную функцию. В проводимом анализе мы, таким
образом, учитывали разные варианты реализации метафорических моделей.
В связи с тем, что мы рассматриваем метафорическое моделирование
дискурса как целостный, лингвокогнитивный процесс, для нас значимо единство концептуальных и лингвистических операций, поэтому, рассматривая
систему научных текстов и анализируя текстовые метафоры, мы выявляем
метафорические, а затем и концептуальные модели различного уровня.
В качестве опорной нами принимается типологизация концептуальной
метафоры, представленная в работе Дж. Лакоффа и М. Джонсона [17]. Исследователи выделяют три основных типа концептуальных метафор: онтологические, ориентационные и структурные, исходя из того, что метафоры первого типа представляют результаты концептуальных операций на базе доязыкового опыта и проецируют самые общие параметры некоторых базовых понятий, таких как объект, вещество, живое / неживое, вместилище. Ориентационные (пространственные) метафоры концептуализируют пространственные параметры: ориентацию и направление движения, а также виды пространства (открытое / закрытое), схемы структурирования пространства
(центр – периферия) и маршруты движения (начало движения – путь – цель).
Структурные метафоры проецируют структуру одной понятийной сферы на
другую, представляя детали организации, внутреннее устройство второй понятийной сферы. Следует принять во внимание также то, что одна текстовая
метафора может объединять в себе несколько типов концептуальных метафор, например, структурная метафора обязательно формируется на основе
онтологической, т.к. нельзя представить структуру объекта без допущения,
что нечто является объектом. Это справедливо и по отношению к пространственной метафоре.
Типология метафорических моделей, получающих реализацию в научном
тексте, выстраивается на основе анализа их функционирования. Метафорическая организация научных текстов позволяет говорить о нескольких уровнях
функционирования в нем моделей, связанных с дискурсивной специализацией средств естественного языка, которая напрямую касается отбора метафорических моделей, задействованных в моделировании ментального пространства той или иной научной сферы. Выявление функциональной неоднозначности метафорических моделей, участвующих в моделировании научного
дискурса, позволяет говорить о научном дискурсе как негомогенном феномене: дискурсивно-онтологическая метафора формирует ментальное простран-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Н.А. Мишанкина
25
ство научной деятельности (научная область), гносеологическая – представление о научных феноменах как отдельных явлениях (гносеологический Робинзон) и исследуемом объекте в целом (язык – это организм), коммуникативная – актуализируется в процессах дидактических.
Условно мы можем выделить следующие уровни. На уровне научного
текста функционирует внутритекстовая метафорическая модель. Каждый
текст в рамках научного дискурса создается как воплощение интеллектуальных интенций автора и дискурсивных параметров. Каждый научный текст
включает метафорические модели, выстраивающие ментальное пространство, в котором осуществляются научная деятельность и научная коммуникация. В этом случае из всего спектра общеязыковых метафор выбирается и
используется система устойчивых метафорических моделей, представляющих специфичность организации данного пространства и способов действия
в нем. Эта система является общей для любых научных областей и маркирует
текст как принадлежащий к научному дискурсу, метафорические модели,
привлекаемые для этой цели, мы обозначили как дискурсивноонтологические. Одновременно каждый текст как целостное высказывание
представляет некоторую модель объекта научного познания. Эта модель также выстраивается на основе механизма метафоризации, при этом моделируется как сам объект, так и некоторая система понятий, необходимая для его
представления, отображаемая в системе терминов, репрезентирующих данную модель. Этот тип моделей выполняет собственно гносеологическую
функцию и, соответственно, получает название гносеологических.
На уровне научной парадигмы функционирует интертекстуальная парадигмальная модель. В рамках научной коммуникации гносеологическая метафорическая модель, представленная в одном из научных текстов, приобретает интертекстуальный характер – заимствуется в качестве принимаемой за
основу или критикуемой (отвергаемой). Система научных текстов, реализующих подобные метафорические модели представления объекта научного
описания, образует парадигму – модель, имеющую интертекстуальный и даже интердискурсивный характер, выходящую за рамки отдельного текста.
Одновременно с парадигмальной моделью привлекается и терминологическая система, зачастую имеющая метафорический характер, коррелирующий
с парадигмальной метафорой.
Уровень научного дискурса позволяет выявить функционирование внутридискурсивных моделей: метафорические модели терминологического или
парадигмального характера могут выходить за пределы дискурса отдельной
научной дисциплины и оказываются востребованными в других научных областях, оказывая, таким образом, влияние на модели представления объекта
описания в рамках других дисциплин. С.С. Гусев ссылается на то, что академик И.П. Павлов «…описывал механизм образования временных нервных
замыканий, метафорически отождествляя нервную систему с телефонной
станцией» [4. С. 136]. Привлечение термина приводит к развитию терминологической полисемии и представляет собой еще один уровень метафоризации
уже в рамках научного дискурса. При этом давно функционирующие термины представляют собой своего рода «стершиеся» метафоры и вступают в новые семантические отношения.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Метафора как инструмент моделирования конфликтного события
26
Следующий уровень функционирования – интердискурсивный. Он предполагает еще более существенное расширение сферы функционирования научных метафорических моделей; с одной стороны, они переходят в область
культуры, образования, общих областей знания, с другой – базовые для культуры в целом концептуальные метафоры трансформируются в рамках научного дискурса.
Таким образом, научный дискурс, используя общеязыковые модели, порождает новые метафоры как способы видения, воздействуя на развитие общего фонда знаний, представление о мироустройстве.
Цель формирования научного дискурса – познание мира, и поэтому он
формируется как специфическая ментальная среда, в которой исследователи
предлагают различные гипотетические модели объектов познания в своих
научных текстах. Как правило, научные тексты можно условно разделить на
две основные группы: 1) представляющие новую метафорическую модель
объекта исследования и опровергающие предыдущие; 2) разрабатывающие
детали и аспекты уже предложенной ранее (в другом тексте) модели. Во втором случае происходит частичная переработка модели, рационализация и
уточнение, в некоторых случаях – трансформация. В первом – автор предлагает свою модель, но в рамках «порядка дискурса» он обязан ввести в текст
уже существующие модели и подвергнуть их критической оценке. Обычно
такая критика основана на деконструкции заимствованной метафоры и указании на ее неадекватность объекту. Как правило, модель, представленная в
тексте первого типа, претендует на начало смены научной парадигмы, а тексты второго типа развивают ее. Данную ситуацию может проиллюстрировать
то, каким образом была развита модель «Язык – это система», введенная в
научный оборот Ф. де Соссюром, в работах структуралистов различных
школ.
Однако далеко не все модели, представляемые в научных текстах впервые, становятся парадигмальными и определяют новое понимание объекта
исследования для научного направления в целом. Тем не менее, как уже говорилось выше, каждый научный текст представляет авторское видение объекта либо какой-нибудь из его аспектов как систему текстовых метафор, выступающих репрезентантами целостной метафорической модели гносеологического типа. Различные метафорические модели, используемые автором при
создании научного текста, как правило, формируют целостную метафорическую систему, способствующую реализации основной идеи текста. Текстовая
модель поддерживается и за счет терминологической метафоры, активно
функционирующей в научном тексте и представляющей отдельные детали
метафорической модели объекта исследования.
Хотелось бы отметить еще одну специфическую для гносеологической
метафоры черту: все метафоры, реализующие гносеологическую функцию,
по типу модели являются структурными. Онтологическая и пространственная
метафоры выступают основой для структурной модели. Это связано, по нашему мнению, с процессом онтологизации знания, о чем уже говорилось ранее1. Онтологическая и пространственная метафоры фиксируют наиболее
1
См. также по этому вопросу работу [18].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Н.А. Мишанкина
27
ранние, древние способы осмысления и поэтому редко рефлексируются. Например, метафорическое допущение о том, что язык, война, кризис и т.п. могут являться живым существом или инструментом, предполагает предварительное допущение о том, что он является объектом, а далее происходит
уточнение – какого типа этот объект. Поэтому в данном случае мы подвергаем анализу только структурную метафору, т.к. именно она задает новые
структуры, соотнося новые понятийные области в процессе познания.
В данной работе мы предлагаем рассмотреть формирование внутритекстовой метафорической системы, представляющей объект исследования с
точки зрения автора-исследователя в историческом тексте.
Исторический текст выстраивается как некоторая виртуальная модель, но
специфика ее состоит в том, что в этом случае моделируется ментальное пространство прошлого. В историческом тексте пересоздается ситуация, система
событий, оценок, людских жизней и т.п., и эта модель претендует на статус
реконструкции, т.к. предполагается, что она воссоздает истинное положение
дел в прошлом. Однако, как пишет голландский исследователь Ф. Анкерсмит, невозможно выстраивать репрезентацию прошлого, не имея некоторой
точки зрения, своего образа прошлого: «У самого прошлого нет никакой
«сущности»: в прошлом не существует эпизодов или аспектов, которые к
полному удовлетворению историка помечены ярлыком: «это сущность». Выражение «сущность (фрагмента) прошлого» не является идентифицирующей
дескрипцией фрагмента или аспекта самого прошлого; будь это так, написание истории оказалось бы очень простым занятием… Каждый раз, говоря:
«Это является сущностью (фрагмента) прошлого», мы указываем на интерпретацию прошлого, а не на часть действительного прошлого (хотя, конечно,
эти интерпретации содержат ссылку на само прошлое). «Сущность», если
угодно, всегда есть творение историка» [3. С. 85].
Американский историк Х. Уайт говорит о том, что прошлое представляет
собой хаос данных, из которого историк создает в акте творчества, в поэтическом акте, некоторый целостный образ и только потом формирует нарратив
как описание этой картины [19. С. 30–31]. Поэтому в определенном смысле
нарратив навязывает свою структуру прошлому, не имеющему своей структуры или, вернее, имеющему ее каждый раз новую в новом нарративе [3.
С. 128]. И поэтому «в историографии нет неизменных результатов; нет – и
никогда не будет – такой книги по какой-то общей исторической теме, которую все историки признают выражением окончательного «видения как…» и
которая оставляла бы лишь возможность изучения некоторых подробностей
[3. С. 131]. Ф. Анкерсмит выделяет следующие объекты, моделируемые в
историческом нарративе: нарративные субъекты (образы исторических лиц)
и нарративные субстанции – «связывающие понятия» – «тезисы» об историческом прошлом или его «интерпретации», которые 1) служат историку руководством при построении нарратива и 2) выражают содержание или когнитивное ядро исторических нарративов [3. С. 145].
В рассмотренных нами исторических текстах в качестве нарративной
субстанции может выступать метафора, восходящая к какой-либо метафорической модели и задающая интерпретацию того или иного исторического
события.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
Метафора как инструмент моделирования конфликтного события
Историографический источник создается с целью передачи информации
о прошлом, его автор претендует на непредвзятое изложение событий, научную позицию по отношению к описываемому, что требует привлечения дополнительных средств «объективации» информации. Становление русской
научной историографии связывается с рациональным типом мышления и,
соответственно, текста, его отражающего. Он отвечает определенным критериям, включающим: 1) опору на широкую фактографию; 2) стремление к
объективации знания за счет приведения данных из других научных источников; 3) логическую систему аргументации; 4) отказ от эмоциональной авторской оценки событий [20. С. 52–61]. В целом исторический научный текст
выглядит гораздо более «научным» по отношению к текстам гуманитарного
дискурса в целом в силу того, что в «нормальном» историческом тексте
обычно представлен значительный фактографический материал, включающий разнообразные референтные единицы, позволяющие установить точный
хронотоп события, его участников, единицы, фиксирующие количественные
данные [20]. Однако несмотря на жесткий фактографический каркас, исторический научный текст, как и другие виды гуманитарных текстов, представляет метафорическую систему, репрезентирующую модель объекта.
Для иллюстрации этого положения рассмотрим систему текстовых метафор в работе С.Г. Кара-Мурзы «Гражданская война (1918–1921). Урок для
XXI века» [21].
Уже в самом начале автор указывает на реалистичный, объективный характер собственной научной модели, противопоставляя ее существующим в
этой области, он прибегает к метафоре, основанной на визуальном восприятии: Эта книга — попытка немного сдвинуть пелену «красной» и «белой»
мифологии. Таким образом, автор оценивает существующие точки зрения на
это историческое событие как нечто, затрудняющее нормальное визуальное
восприятие, а следовательно, не позволяющее сделать правильные выводы об
этом событии.
Обращаясь к этому событию, автор предлагает свою метафору для его
понимания, она формируется на основе традиционной для интерпретации
любой войны фреймовой структуры «гражданская война – это конфликт».
Однако здесь же автор прибегает к метафорической оценке этого конфликта,
характеризуя его посредством деструктивной метафоры: Гражданская война – катастрофа более страшная, чем война с внешним врагом. Она раскалывает народ, семьи и даже саму личность человека, она носит тотальный
характер и наносит тяжелые душевные травмы, которые надолго предопределяют жизнь общества.
Далее автор трансформирует модель «гражданская война – дитя классового конфликта» – Гражданская война в России была порождена не только
классовым, но и цивилизационным конфликтом, но в качестве «родителя»
войны автор предлагает рассматривать не классы, а цивилизации. Таким образом, выстраивается модель «гражданская война – дитя конфликта цивилизаций».
Эта модель поддерживается далее системой текстовых метафор, актуализирующих бинарное противопоставление типов государственности: Народ
России в разгар войны был расколот примерно пополам (значит, не по клас-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Н.А. Мишанкина
29
совому признаку). Уникальность русской революции 1917 г. в том, что с первых ее дней в стране стали формироваться два типа государственности –
буржуазная республика и Советская власть. …Они находились на двух разных и расходящихся ветвях цивилизации. То есть их соединение, их «конвергенция» в ходе государственного строительства были невозможны. Для
того чтобы показать глубокое различие между этими типами государственности, автор прибегает к фитоморфной модели: расходящиеся ветви цивилизации.
Октябрьская революция – историческое событие, которое в силу своей
многоаспектности и многофакторности может быть описано посредством
потенциально неограниченного количества параметров, моделируется автором как выбор цивилизации: Суть Октября как цивилизационного выбора
отметили многие левые идеологи России и Европы.
Какие же цивилизации имеются в виду? Как цивилизационный конфликт
исследователь переосмысляет метафорическое противопоставление культур,
разных, но объединенных географически в рамках одного материка: Стоит
обратить внимание на это настойчивое повторение идеи, будто советский
проект и представлявшие его большевики были силой Азии, в то время как
и либералы-кадеты, и даже марксисты-меньшевики считали себя силой
Европы. Они подчеркивали, что их столкновение с большевиками представляет собой войну цивилизаций.
Таким образом, гражданская война в России интерпретируется автором и
метафорически представлена в тексте как «война Европы и Азии».
Эта метафора является ключевой для автора и проходит в различных вариациях через весь текст: Самым судьбоносным результатом войны 1914 года
является не поражение Германии, не распад габсбургской монархии, не рост
колониального могущества Англии и Франции, а зарождение большевизма, с
которым борьба между Азией и Европой вступает в новую фазу...
Для усиления эффекта «различности» автор даже «помещает» Россию на
отдельный континент: Дело идет о мировом историческом столкновении
между континентом Европы и континентом России…
Гражданская война – реальное историческое событие – в тексте становится метафорой, посредством которой осмысляется различие государственных
систем. Один из подзаголовков в тексте выглядит следующим образом: Два
типа государственности, ставших врагами. Эта метафора образована на
основе нескольких моделей: во-первых, метафорическая модель «нечто – это
человек» позволяет представить тип государственности как антропоморфное
существо, способное вступать в отношения, свойственные человеку. Вторая
модель «различие государственных систем – война» заостряет различия, противоречия, присущие определенному государственному строю в сравнении с
другим. Эта модель репрезентируется в тексте лексемой враги, определяя тип
отношений: враг – это тот, с кем воюют и кого нужно победить. Таким образом, фрейм «война» репрезентируется как напрямую, так и метафорически,
усиливая смыслы противостояния.
Основное различие между государственными системами актуализируется
представлением их посредством различных метафорических моделей. Государственная система Советов, поддерживаемая большевиками, интерпрети-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
30
Метафора как инструмент моделирования конфликтного события
руется автором через растительную и анимационную модели: В России Советы вырастали именно из крестьянских представлений об идеальной власти. …Важно то, что эта антибуржуазность органов рабочего самоуправления была порождена не классовой ненавистью, а именно вытекающей из мироощущения общинного человека ненавистью к классовому разделению, категорией не социальной, а цивилизационной. Органическую взаимосвязь мироощущения, представлений о правде и справедливости русского
народа и Советов автор представляет как вырастание, заостряя таким образом внимание на том, что этот тип государственной системы был наиболее
близким, естественным для русского крестьянина. Далее автор соединяет несколько структурных метафорических моделей: «нечто (ненависть к классовому разделению) – природный, стихийный объект (вытекающая)» и «нечто
(ненависть к классовому разделению) – живое существо (порождает)», и
это существо соединено родственной связью с другим живым существом
(антибуржуазность органов рабочего самоуправления). Использование
этих метафорических моделей позволяет, во-первых, представить процесс
формирования нового государственного строя как объективный, протекающий естественным образом, на ход которого человек не оказывает влияния:
Та сила, которая стала складываться после Февраля… была выражением
массового стихийного движения; во-вторых, представить его сквозь призму
категории «свое – чужое»; в-третьих, как конструктивный – связанный с созданием новой жизни.
Другой тип государственной системы – буржуазно-либеральный – интерпретируется в противоположность первому как «чужой», заимствованный и
неорганичный русскому менталитету. Отказ от буржуазно-либерального типа
государственности представлен в тексте через метонимическую модель «несогласие – физическое действие, заставляющее объект двигаться в противоположном от субъекта действия направлении»: Понятно, что попытка отодвинутых в Октябре буржуазно-либеральных движений силой вернуть
Россию на траекторию создания общества и государства по типу западного
капитализма (хотя бы периферийного) не могла не вызвать гражданской
войны. При этом конфликт в сфере мировоззрения представлен как взаимодействие объектов в физическом пространстве и «навязывание» «чужим»
типом государственности направления движения в этом пространстве: Понятно, что попытка отодвинутых в Октябре буржуазно-либеральных
движений силой вернуть Россию на траекторию создания общества и государства по типу западного капитализма (хотя бы периферийного) не могла не вызвать гражданской войны. Эта метафора вносит новый смысловой
нюанс в развитие взаимодействия между «своим» и «чужим» типом государственности и народом: народ, выбрав «свой», имманентный ему тип государственности – траекторию движения, двигается в нужном направлении, а
представители «чужого» типа пытаются силой заставить двигаться в другом,
ненужном направлении, что и вызывает конфликт.
Позитивность образа советского типа государственности усиливается автором за счет обращения еще к одной древнейшей метафорической модели
«созидание – строение», данная модель, кроме гносеологической, выполняет
еще и оценочную функцию. Строительство противопоставляется разруше-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Н.А. Мишанкина
31
нию как позитивное действие негативному. Данная метафорическая модель
представлена в тексте несколькими репрезентантами, актуализирующими
понятийную область «строительство»: Идейной основой его был не марксизм
и вообще не идеология как форма сознания, а народная философия более
фундаментального уровня; В этом и заключается кардинальная разница
между большевиками, которые были частью глубинного народного движения, помогая строить его культурную матрицу, и их противниками и
оппонентами, в том числе в марксизме, которые воспринимали это глубинное движение как своего врага, как бунт, как отрицание революции – как
контрреволюцию; Принимая от большевизма формы и «систему строительства», народная революция, конечно, наполняла их существенно новым
содержанием.
Как можно убедиться, автор использует несколько частей понятийной
сферы «строительство»: 1) актуализация семантического компонента «фундамент» позволяет расставить аксиологические акценты по принципу «более
значимое то, на чем все держится (фундамент), – менее значимое то, что не
существует без фундамента (надземная часть)»; 2) актуализация противоположно направленных действий «строить – разрушать» позволяет реализовать
оценочные смыслы: «тот, кто строит, поступает хорошо», «тот, кто противодействует ему, – плохо»; 3) актуализация семантического компонента «обучение конструктивному действию» также способствует формированию положительной оценки по отношению к большевикам.
Итоговая метафора текста завершает формируемый автором образ, при
этом он использует прием косвенной цитации для усиления эффекта объективности этой модели: Год спустя сам М.М. Пришвин признает, что образ
создаваемого Советского государства зарождался в самых глубинных слоях сознания и был новым воплощением традиционного представления о
самодержавной власти. В данном случае автор опять прибегает к целому
ряду метафорических моделей анимационного типа: «нечто (Советское государство) – живое существо», это существо «зарождается в глубине», так же
как зарождается дитя у матери, и, соответственно, связь между советским
типом государственности и русским менталитетом наиболее близкая и прочная, как между ребенком и матерью. И как ребенок является продолжателем
рода, новым его воплощением, так и Советское государство является продолжением самодержавного типа государственности. Эта модель, выстраиваемая системой текстовых метафор, совершенно по-новому интерпретирует
цепь исторических событий 1917–1918 гг. и формирует иной образ ситуации:
естественное развитие русской государственности было нарушено насильственным воздействием представителей государственности западного типа
(Февральская революция 1917 г.), но эта государственная система была отвергнута, т.к. не являлась органичной для русского народа, что повлекло за
собой резкое обострение ситуации и войну, однако в этом конфликте государственность-агрессор (буржуазно-либеральная) была отвергнута окончательно – народ выбрал большевиков и Советское государство как новое воплощение традиционного типа государственности.
Перед нами смена сюжетов: исходный сюжет «смерть героя (самодержавие) – победа героя-завоевателя (Советское государство)» метафорически
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
Метафора как инструмент моделирования конфликтного события
трансформируется в сюжет «смерть героя (самодержавие) от врагов (западный тип государственности, Февральская революция) – его возрождение (Советское государство) и наказание врагов (победа в гражданской войне)». Имплицитная оценочность реализуется за счет апелляции к моделям, использующим культурно закрепленные оценочные смыслы: «свой – чужой», «креативность – деструкция».
Таким образом, несмотря на особую фактографичность исторического
научного текста, формирование метафорического образа объекта описания
осуществляется здесь примерно по тем же принципам, что и в текстах других
гуманитарных областей. Специфичной является, пожалуй, латентная оценочность, реализуемая за счет апелляции к моделям, неамбивалентным в аксиологическом отношении, имеющим культурно закрепленные оценочные
смыслы: «свой – чужой», «креативность – деструкция». Мысль об особом
типе оценочности исторического текста была высказана в работе Ф. Анкерсмита: «Экспрессивные механизмы естественного языка, используемые в историческом нарративе, заставляют «вращаться шестеренки психологического
механизма в сознании читателя таким образом, чтобы это создавало «образ»
прошлого или «воскрешало» прошлое» [3. С. 31]. При этом исследователь
особо подчеркивает роль языковых механизмов, которыми оперирует историк: «Структура нарратива – это структура, которая придается или навязывается прошлому, она не является результатом рефлексии над родственной
структурой, объективно присутствующей в самом прошлом» [3. С. 128].
Итак, посредством использования различных текстовых метафор в научном гуманитарном тексте формируется целостная метафорическая модель
объекта описания, она носит гносеологический характер – позволяет представить новые аспекты исследуемого явления, но может и формировать отношение к тому или иному событию, явлению или феномену.
Литература
1. Резанова З.И. Дискурсивные картины мира // Картины русского мира: современный медиадискурс / З.И. Резанова, Л.И. Ермоленкина, Е.А. Костяшина и др.; ред. З.И. Резанова. Томск,
2010.
2. Автономова Н.С. Рассудок, разум, рациональность. М.: Наука, 1988.
3. Анкерсмит Ф. Нарративная логика: Семантический анализ языка историков / пер. с
англ. О. Гавришиной, А. Олейникова. М.: Идея. Пресс, 2003.
4. Гусев С.С. Наука и метафора. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1984.
5. Кассирер Э. Сила метафоры // Теория метафоры. М.: Прогресс, 1990. С. 33–44.
6. Манин Ю.И. Математика как метафора. М., 2008.
7. Ортега-и-Гассет Х. Две великие метафоры // Теория метафоры. М., 1990. С. 68–82.
8. Петров В.В. Научные метафоры: природа и механизм функционирования // Философские основания научной теории. Новосибирск: Наука, 1985. С. 196–220.
9. Седов А.Е. Метафоры в генетике // Вестн. Рос. акад. наук. 2000. Т. 70, № 6. С. 526–534.
10. Black М. Models and Metaphors. lthaca: Comell University Press, 1962.
11. Баранов А.Н. Метафорические модели как дискурсивные практики // Изв. АН. Сер.
Лит. и языка. 2004. Т. 63, № 1. С. 33–43.
12. Резанова З.И. Пространственные метафоры в лингвистическом тексте // Картины русского мира: пространственные модели в языке и тексте. Томск, 2007. С. 326–357.
13. Резанова З.И. Метафора в лингвистическом тексте: типы функционирования // Вестн.
Том. гос. ун-та. Филология. 2007. № 1. С. 18–29.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Н.А. Мишанкина
33
14. Чудинов А.П. Россия в метафорическом зеркале: когнитивное исследование политической метафоры (1991–2000). Екатеринбург, 2001.
15. Fauconnier G., Turner M. Conceptual Integration Networks // Cognitive Science. 1998.
№. 2.
16. Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности: Работы разных
лет / пер. с фр. М., 1996. 448 с.
17. Лакофф Д., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем. М.: Едиториал УРСС, 2004.
18. Мишанкина Н.А. Метафора в науке: парадокс или норма? Томск: Изд-во Том. ун-та,
2010.
19. White H. Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe. Baltimore;
London, 1978.
20. Можаева Г.В., Мишанкина Н.А. Контент-анализ историографического источника (к
вопросу о междисциплинарности лингвистических методов) // Вест. Том. гос. ун-та. 2007.
№ 294. С. 52–61.
21. Кара-Мурза С.Г. Гражданская война (1918–1921): Урок для XXI века М.: ЭКСМО,
2003.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
УДК 811.161.1
Г.Н. Старикова
СОВРЕМЕННЫЕ ЧИСЛИТЕЛЬНЫЕ В АСПЕКТЕ ЯЗЫКОВОЙ
ДИНАМИКИ
В статье рассматриваются динамические процессы, характеризующие современные
числительные: лексикализация сочетаний агглютинативного типа, сокращение числа
склоняемых форм, тенденция к двуформности, влияние на отдельные парадигмы
счетных слов форм числительных других структур, а также устанавливается связь
данных процессов с историей формирования этой части речи, делается прогноз о
перспективности изменения норм формообразования нумеративов.
Ключевые слова: числительные, тенденции развития, норма.
Идея счета возникла в праиндоевропейский период, что доказывается
представленностью в современных числительных корнеслова этой эпохи
(*duō, *penke, *dek,mt-, *tūs- и др.). А.А. Реформатский подчеркивал: «Число
и умение мыслить числами – одно из великих и древних достижений человечества» [1. С. 76]. Развиваясь самостоятельными путями в различных языках
мира, счетные слова ярче других частей речи демонстрируют антропоцентризм
языковых систем, поскольку количественно-числовые представления восходят
к человеку, его телу, на что неоднократно указывалось в научной литературе
[2. C. 82]. Поскольку «именно количественые представления и придают окружающему миру пространственную, а также временнýю очерченность и определенность» [2. С. 90], числительные являют собой одну из самых интересных
частей речи в языках разных типов, придающих своеобразие лексикограмматическим системам последних. Так, ряд языков различает формы числительных при конкретном и отвлеченном счете, другие используют разные
счетные системы при исчислении разнородных предметов и т.д. [3].
В грамматических системах славянских языков числительные также заняли особое место, составив своеобразный лексико-грамматический разряд,
обозначающий количество как некую субстанцию, при которой имена исчисляемых предметов стоят в родительном падеже. Это слова, которые в отдельную часть речи выделил, кроме особой семантики, постепенный отказ от
именных категорий: числа, рода и, как показывает современный материал,
склонения – формы типа не менее пятьсот, с триста двадцать пять, к шестьсот тридцать четыре и подобные им весьма частотны в речи сегодняшних носителей языка, причем обычны для разных условий общения.
Несмотря на давность происхождения счетных слов, ни одна часть речи
не вызывала в русистике столь продолжительных горячих дебатов в отношении ряда вопросов: какие единицы включать в данный грамматический класс
имен (одни вводят в него слова типа энный, много, столько, дюжина, другие
исключают лексемы нуль, один, тысяча, миллион), из чего следует проблема
выделения разрядов в его составе (от 2 [4. С. 5] до 7 [5]). Нет единства среди
лингвистов и в определении времени формирования числительных в само-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Г.Н. Старикова
35
стоятельную часть речи, так как наблюдаемые в них активные изменения дают основания некоторым ученым считать этот процесс до сих пор не завершенным.
Со времени выхода в свет в 1986–1987 г. пособия М.А. Михайлова «Имя
числительное как часть речи», представившего обзор данной части речи в
учебной литературе [6], список научных трудов, посвященных счетным словам, пополнился существенным образом. Так, на материале современного
языка выполнены монография Л.Д. Чесноковой [5], диссертации Ю.О. Чернобродовой [7], Е.В. Щениковой [8]. Работа И.Н. Дьячковой содержит комплексный анализ числительных в петровский и послеломоносовский период
истории русского литературного языка [9], в исследовании Е.А. Галинской
представлена подсистема нумеративов на определенном синхронном срезе в
отдельной диалектной зоне [10]. Событием в диахронной русистике стал выход серии трудов, посвященных развитию грамматического строя древнерусского языка (XI–XIV вв.), четвертый том которой посвящен древнеславянским числительным [11]. В нем О.Ф. Жолобовым на материале большого
корпуса источников дано подробное историческое описание счетных слов,
обоснована их частеречная стратификация, приведены новые этимологические версии. Таким образом, интерес современных исследователей к этой в
определенной степени немногочисленной группе слов, обусловленный продолжающимися в ней процессами сложения парадигм, свидетельствует о безусловно своеобразном пути развития нумеративов.
К настоящему моменту числительные представляют собой разнородный
функционально-грамматический класс слов, который А.А. Реформатский
обозначил эпитетом «причудливый» [1. С. 80], а В.В. Виноградов назвал
«кучками лингвистической пыли» [12. С. 247]. Л.Н. Дровникова, исследовательница истории формирования счетных слов, отмечает, что их отличают
«лишь лексические и синтаксические признаки… в морфологическом же отношении слова, объединяемые в часть речи «числительное», очень неоднородны» [13. С. 3]: достаточно вспомнить специфику структуры этих слов,
двенадцать только основных типов их словоизменения, особенности сочетаемости с другими именами: один – одна – одно, два – две – три – четыре,
пять – десять, полтора – полторы, двадцать – тридцать, сорок, пятьдесят – восемьдесят, девяносто, сто, тысяча и др. При этом ни одна из работ
на эту тему не обходится без замечания, аналогичного виноградовскому –
«сама система склонения у имен числительных деформирована сравнительно
со склонением имен существительных и прилагательных» [12. С. 239]. Справедливость данной оценки подтверждается как историей формирования этой
части речи (поздно выделились из состава имен, образованы из сочетаний
различных типов), так и процессами, которые наблюдаются в счетных словах
на наших глазах.
Отмеченная пестрота и разнообразие форм усугубляется нарушением
норм словоизменения, равных которому другие части речи не знают: несмотря на призывы справочной литературы изменять каждый элемент в составе
составных (триста сорок два) и сложных числительных (семьдесят, двести), в обиходе наблюдается стремление говорящих и пишущих упростить
их склонение. И поскольку язык – продукт и орудие развития общества – есть
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
Современные числительные в аспекте языковой динамики
результат длительной эволюции, все сегодняшнее в нем определяется древними закономерностями его развития. Поэтому без исторической ретроспективы современные изменения не могут быть поняты и осмыслены до конца,
определены тенденции этой динамики.
В распоряжении автора статьи оказался материал 315 тестов, предлагаемых абитуриентам Томского государственного университета, одно из десяти
заданий которых требовало в трех разных вариантах образовать: родительный падеж от числительного 257 (106 работ), творительный от 364 (114) и
предложный от 675 (95). Кроме того, в другом задании этих же вариантов
тестируемым предлагалось указать предложения с грамматическими ошибками, где также встречались падежные формы составных числительных.
Анализ этих материалов позволил сделать ряд выводов.
Хотя характер заданий («образуйте падежную форму») предполагал, что
процесс утраты склонения числительными не будет отражен в ответах, эти
ожидания не оправдались, что свидетельствует о его силе и необратимости.
Процесс выразился: в отказе от выполнения этого задания (оно было единственным «отказным» в 11 случаях из 315), в сохранении формы именительного или образовании другого падежа, чаще родительного, создании неверных,
искусственных форм (шестисотстами, трестами, двухсот ста, двухсот
пятьдесяти семи, шестидесятью, шестьюдесяти, шестьдесятью и др.) –
речь идет о грамматике, а не орфографии. Правильные ответы по вариантам
составили: 74,5% (род. п. от 257), 54,7% (предл. п. от 675), 31,6% (тв. п. от
364). И этот уровень представляется завышенным – как установкой задания,
так и условиями его выполнения: думается, что реальные показатели еще
скромнее.
Утрата составными числительными склонения видится результатом действия других тенденций, проявившихся ранее в сложении флексий простых и
сложных числительных. Так, образование таких числительных и их парадигм
стало следствием лексикализации подчинительных сочетаний со связями согласования или управления (одинъ на десяте, три десяте, дъвh сътh,
пять сътъ). То же мы наблюдаем и в составных числительных, представленных в древнерусском языке сочинительными сочетаниями (200 да 70 да
5) или подчинительными с предлогами (200 с 70 с 5), замененных затем на
агглютинацию (в другой терминологии – соположение), которая логично
привела в настоящее время к лексикализации данных форм.
Последняя выразилась в слитном написании числительных, т.е. произошла буквальная лексикализация (о шестистахсемидесятипяти, об шестистасемидесятипяти, двухсотпятидесятисеми). В работах абитуриентов встретились формы, когда отдельно писались только единицы, склонение которых
вызывает у них наименьшие трудности: двухсотпятидесяти семи. Наблюдаемое обратное явление – написание сложных числительных в два слова
(тремя стами шестью десятью четырьмя, шесть сот семи десяти пяти,
шести стах семидесяти пяти, тремя стами шестидесятью четырмя) –
представляется случаем гиперкоррекции того же процесса. Полная лексикализация неизбежно должна приводить к изменению лишь конечного элемента
номинативной единицы, что и наблюдается в формах двести пятьдесят семи, триста шестьдесят четырьмя, шестьсот семьдесят пяти. Но сущест-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Г.Н. Старикова
37
венно чаще встречаются формы, где падежные окончания (нередко неправильные) имеют два последних слова: двесте пятидесяти семи, триста шестьюдесетю четырмя, особенно часто – шестьсот семидесяти пяти.
На сложение форм числительных первого и второго десятков, названий
десятков и сотен большое влияние оказали другие именные и местоименные
парадигмы, в том числе счетных слов. В связи со сказанным представляется
неслучайным образование в 35 работах (11%) форм не от количественных, а
от порядковых числительных (двести пятьдесят седьмого, триста (тристо) шестьдесят четвертым, о шестьсот семьдесят пятом), где совершенно «законно» изменяется только последнее слово. Контаминацию парадигм этих двух типов числительных демонстрируют формы двухсот пятидесяти седьмого, трехсот шестьдесят четвертым, шестьсот семидесяти
пятому (не тот падеж!), шестисотом семьдесят пятом. Взаимовлияние количественных и порядковых нумеративов обусловлено для современных носителей языка их семантической связью, исторически – характером их производности, на что указывает О.Ф. Жолобов: «Поскольку исконные порядковые
числительные *pętъ, *šestъ являются именами, не могут не наследовать
именной природы и деривационно соотносительные с ними праславянские
*pętь и *šestь» [2. C. 88].
Оказывают взаимовлияние и соседние формы числительных в структуре
составных: шестьюдесятью четырьмью, шестидесяти четырми. Отсюда, в
частности, наибольшее количество ошибок в образовании падежной формы
от числительного 364, составленного из счетных слов разных структур (и потому – разных словоизменительных типов). Например, близко к 100 % правильные ответы даны на запрос образовать родительный падеж от 50, предложный от 70, но при образовании творительного от 60 (в составе числа 364)
тестируемые показали максимальный разброс форм (см. выше), обусловленный морфонологическим сближением соседних слов.
В сокращении числа склоняемых форм, ведущем к их утрате, видится еще
одна тенденция, также уже проявившаяся в ранее сформировавшихся числительных, – стремление к двуформности этих имен, к противопоставленности
форм именительного-винительного и косвенных падежей: полтора – полутора, сорок – сорока, девяносто – девяноста. Данная дихотомия поддерживается
в языке чередованиями в основе (дв-а – дву-х, -десят – -десят’-), ударением
(одноударностью – двуударностью, его разноместностью: пятьдесят – пятидесяти), формами существительных при них (два друга – двух друзей) и особыми синтаксическими отношениями с именами: пять столов (исторически –
управление с главным словом числительным, сегодня воспринимаемое как некое нерасторжимое синтаксическое единство идиоматического типа) – пяти
столов – согласование, где числительное – определение. Сближению форм
прямых падежей содействует также непоследовательное отражение подобными сочетаниями категории одушевленности: вижу два коня и двух коней.
Например, двуформность числительного сто (ста) влияет на склонение
названий сотен, вызывая появление форм двухста, двуста, трехста, о шестиста. Таким образом, для многих современных носителей языка выразителем значений любых косвенных падежей явно стала форма родительного –
вероятно, как ближайшая к прямому падежу, к тому же омонимичная формам
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
38
Современные числительные в аспекте языковой динамики
дательного и предложного падежей. Она же и лучше всего усвоена носителями языка (есть проблема, им. п. – нет проблемы, род. п.). На это указывает и
уровень результативности выполнения заданий в тесте. Отсюда частотность
форм трехсот (тв. п.) и шестьсот (предл. п.) – по аналогии с двухсот, а
также трехста и шестиста – под влиянием формы род. п. ста – от сто.
Наиболее многочисленный словоизменительный класс в составе русских
числительных – это слова типа пять, двенадцать, изменяющиеся по 3-му
склонению (древнерусский тип на -ĭ, по женскому роду). В него сейчас активно вливается группа слов, называющих десятки, поскольку в их косвенных формах наблюдается утрата согласования «внутренних» и «внешних»
окончаний: шестидесятью, шестьдесятью, шестьюдесяти (тот же процесс
можно отметить и в группе названий сотен – трестами, тремстами, тристам, трехстам). В названном склонении двуформности противоречит
флексия творительного (окончания других косвенных падежей совпадают),
что ведет к появлению искусственных форм, отмеченных ранее. При этом
обращает на себя внимание то, что неверная для этого падежа форма типа
шестидесяти совпадает именно с родительным.
Исключительный характер форм творительного падежа для количественных числительных обусловил и самое значительное количество ошибок при
образовании его форм. В связи с этим следует отметить еще один факт, выявленный в другом задании теста. В каждой второй работе одного из вариантов
предложение Библиотека располагает двумя тысячами четырьмястами
восьмьюдесятью тремя книгами было отмечено как грамматически неверное.
И хотя задание не требовало корректировки ошибок, абитуриенты иногда
предлагали свои варианты их «исправления»: четыреста или четырехстами,
где один из корней имеет форму родительного падежа. Более того, частота,
типичный характер такого употребления уже век назад дали основание для
«реабилитации» подобных форм – «вполне возможно: пятидесятью и шестидесятью вместо пятьюдесятью и шестьюдесятью» [14. С. 539–540].
В унификации форм числительных В.В. Виноградов усматривал подчинение их математическому мышлению: математические знаки «имеют синтаксис, но лишены морфологии», а в «числительных синтаксис явно преобладает над морфологией» [12. С. 234]. Разговор о разнообразии морфологических форм, гибридном характере парадигм числительных в современном русском языке ученый заключал замечаниями: «Грамматическое строение современных русских числительных ярко отражает приемы приспособления
архаичной морфологии к новым формам мышления. Разрыв употребления и
значения указывает на переходную стадию в истории числительных. Древние
синтетические формы числовых существительных и прилагательных подверглись в категории числительных разрушительному натиску отвлеченного
математического мышления. Старая техника языка вступает в противоречие с
новыми принципами понимания и выражения отвлеченных понятий числа и
количества» [12. С. 254].
Исследовательница Е.А. Брызгунова предлагает видеть в смешении падежных флексий именных частей речи тенденцию к аналитизму, характеризующую язык в целом [15. С. 14–15], что делает актуальным пересмотр строгих норм словоизменения числительных, на которые указывал В.И. Черны-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Г.Н. Старикова
39
шев и изменение которых было закреплено в грамматике Р.И. Кошутича
1914 г. [12. С. 241]. И коль скоро данная грамматическая ошибка имеет вполне объяснимую действием внутренних законов языка природу, то она вполне
перспективна в плане грядущей нормативности: через двуформность к неизменяемости.
Говоря о причинах изменения склонения числительных, не следует забывать, что в грамматическом отношении счетные слова выделились через отказ от именных категорий. Так, с заменой согласования на управление родовые формы некоторых числительных, выражаемые окончаниями (три, четыри жены – трие, четыре мужи), утратились. Семантика количества, свойственная числительным, вполне логично отказала им и в такой категории, как
число, – современные падежные окончания с позиций этой категории обессмыслены: два, три, четыре имеют парадигму множественного, а от пяти и
далее – единственного числа. Ненужность в счетном ряду морфологии вполне закономерно подтверждается и отказом от категории падежа: «В счетной
функции дискурс никаких определенных морфологических форм не требует
и не предполагает... морфологические параметры для счетного ряда являются
индифферентными» [2. С. 86].
Несмотря на то, что русская система числительных в основных своих чертах сложилась уже к концу древнерусского периода, в настоящее время продолжается их грамматическое обособление, выражающееся в сокращении
моделей словоизменения, в стремлении к противопоставленности форм прямых (им. и вин.) и косвенных падежей. Подобная двуформность представляется переходным этапом к превращению количественных числительных в
неизменяемые слова: утрата ими в современной речевой практике склонения
есть закономерный языковой процесс, вызванный комплексом причин. Можно было бы говорить и об упрощении структуры числительных типа шестьдесят, пятьсот (квалифицировать -десят-, -с(о)т- как суффиксы или суффиксоиды), если бы не их еще живые лексические связи с числительными
десять и сто.
Литература
1. Реформатский А.А. Число и грамматика // Реформатский А.А. Лингвистика и поэтика.
М., 1987. С. 76–87.
2. Жолобов О.Ф. Древнеславянские числительные в этимологическом и сопоставительном
аспектах // Сопоставительная филология и полилингвизм: Материалы Всерос. науч.-практ.
конф. в Казанском университете (29–31 октября 2002 г.) / под ред. Н.А. Андрамоновой. Казань,
2003. С. 82–91.
3. Степанов Ю.С. Счет, имена чисел, алфавитные знаки чисел в индоевропейских языках //
Вопросы языкознания. 1989. № 4. С. 46–72; № 5. С. 5–31.
4. Русская грамматика: в 2 т. / гл. ред. Н.Ю. Шведова. Т. 1: Фонетика. Фонология. Ударение. Интонация. Словообразование. Морфология. М.: Наука, 1980.
5. Чеснокова Л.Д. Имя числительное в современном русском языке. Ростов н/Д: Гефест,
1997.
6. Имя числительное как часть речи: в 2 ч. / сост. М.А. Михайлов. Горький, 1986, Ч. 1;
1987. Ч. 2.
7. Чернобородова Ю.О. Функционирование собирательных и количественных числительных при обозначении лиц в современной русской речи: автореф. дис. … канд. филол. наук.
Н. Новгород, 2005.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
40
Современные числительные в аспекте языковой динамики
8. Щеникова Е.В. Факторы выбора количественных и собирательных числительных в современной художественной прозе: автореф. дис. … канд. филол. наук. Н. Новгород, 2006.
9. Дьячкова И.Н. Имена числительные: состав, структура и функционирование в русском
литературном языке XVIII века: автореф. дис. … канд. филол. наук. Петрозаводск, 2009.
10. Галинская Е.А. Количественные числительные в памятниках псковской деловой письменности первой половины XVII в. // Общетеоретические вопросы изучения русского языка:
Материалы III Междунар. конгресса исследователей русского языка «Русский язык: исторические судьбы и современность». М., 2007. С. 47–48. URL: http:// www. philol. msu. ru/
~rlc2007/pdf/2.pdf)
11. Историческая грамматика древнерусского языка / под ред. В.Б. Крысько. Т. 4: Жолобов О.Ф. Числительные. М.: Азбуковник, 2006.
12. Виноградов В.В. Имя числительное // Виноградов В.В. Русский язык: Грамматическое
учение о слове. 2-е изд. М., 1972. С. 233–254.
13. Дровникова Л.Н. История числительных в русском языке. Владивосток: Изд-во ДВГУ,
1985.
14. Чернышев В.И. Правильность и чистота русской речи. СПб., 1914. Т. 1.
15. Брызгунова Е.А. Тенденции к аналитизму в русском языке: современное состояние //
Общетеоретические вопросы изучения русского языка: Материалы III Междунар. конгресса
исследователей русского языка «Русский язык: исторические судьбы и современность». М.,
2007. С. 14–15. URL: http://www.philol.msu.ru/~rlc2007/pdf/2.pdf)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
УДК 811.1/.8
И.В. Тубалова
СПЕЦИФИКА ОРГАНИЗАЦИИ ДИСКУРСОВ ПОВСЕДНЕВНОСТИ1
В статье рассматривается специфика дискурсного пространства повседневности.
Анализ осуществляется на основании таких категорий дискурсообразования, как тип
общности участников дискурса; цель дискурса; ценности дискурса; тематическая
структура дискурса; условия общения; ролевая структура дискурса; дискурсивные
стратегии; жанровая структура; стилистическое оформление; интертекстуальное
взаимодействие. В результате делается вывод о высоком уровне вариативности повседневного дискурса, обеспечивающей негомогенность его структуры, представленной конкретно-ситуативным многообразием отдельных повседневных дискурсов.
Ключевые слова: повседневные дискурсы, категории дискурсообразования.
Современная лингвистика активно исследует структуру дискурсивной
деятельности носителей языка. При этом исследователи преимущественно
ориентируются на некоторую социально-исторически обусловленную систему дискурсов, в основе которой – принцип институциональности.
Повседневность как область социальной реальности на протяжении XX в.
неоднократно становится объектом философской рефлексии (в работах по
философии экзистенциализма М. Хайдеггера, феноменологической социологии А. Щюца, социологии знания П.-Л. Бергера, структурного функционализма Р.-К. Мертона и др.).
Обращение к дискурсивным основам повседневности активно проявилось
в ряде западных направлений гуманитарного знания в 70-е гг. XX в. (см., например, лингвистические исследования в русле конверсационного анализа:
[1–2]), в первую очередь в связи с анализом структуры различных форм повседневного общения.
В эти же годы в русской филологии формируется богатая традиция исследования разговорной речи (см. работы Т.Г. Винокур, В.Д. Девкина,
Е.А. Земской, М.В. Китайгородской, Е.Н. Ширяева, Л.А. Капанадзе, Н.Н. Розановой, Е.В. Красильникова, О.А. Лаптевой, О.Б. Сиротининой и др.). При всей
глобальности анализа русской разговорной речи специфика деятельности, порождающей данный тип речи, не получила целостного описания. Отдельные
специфические характеристики повседневного (=бытового, =обиходного,
=разговорного) дискурса нашли отражение в работах [3–8] и др.
Исследование повседневной деятельности человека сквозь призму его речевой деятельности активно разрабатывалось в социальной психологии и
психолингвистике (см. работы Л.С. Выготского, И.Н. Горелова, К.Ф. Седова,
Т.М. Дридзе, Н.И. Жинкина, А.А. Леонтьева и др.).
1
Исследование выполнено при финансовой поддержке Министерства образования и науки Российской Федерации в рамках ФЦП «Научные и научно-педагогические кадры инновационной России» на 2009–2013 годы (тема: «Когнитивные модели текстопорождения в коммуникативном существовании языковой личности»; государственный контракт № 14.740.11.0567 от 05.10.2010 г.).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
Специфика организации дискурсов повседневности
Повседневный дискурс в рамках социолингвистического подхода
В.И. Карасик определяет как личностно-ориентированный, противопоставленный институциональным дискурсам [3], и это противопоставление является при анализе дискурса данного типа определяющим. Фактор институциональности оказывает стабилизирующее воздействие на дискурсы (часто условия общения в рамках институциональных дискурсов оговариваются специально в различных предписаниях, законах, инструкциях, руководствах и
под.). Повседневность же характеризуется принципиальной открытостью
границ, и главным объединяющим свойством данной сферы общения является установка его участников на возможность не следовать никаким институциональным правилам и нормам. При этом нельзя говорить о том, что повседневное общение не регулируется никакими нормами. В его рамках действуют стереотипные дискурсивные правила, основанные на практическом опыте
участников общения, отработанные в данном национально-культурном сообществе и освоенные индуктивным способом. Важнейшей для понимания
специфики данного дискурса является его характеристика как «наименее
структурированного из всех типов дискурсов» [6. С. 175]. Если институциональные дискурсы образуют типы (дискурсные формации, по М. Фуко) на
основании зависимости от общественных институтов, то дискурсы повседневности не могут быть сведены к определенным типам, выделенным на
основании комплекса параметров – каждый параметр предполагает особый
перечень дискурсивных группировок повседневности. Отсутствие прямой
ориентации на общественные институты определяет негомогенность ее дискурсивной структуры. Границы аналитических сфер дискурс-анализа в первую очередь определяются конкретными коммуникативными ситуациями
(«коммуникативными событиями», по Т.А. ван Дейку [9]), каждая из которых
формирует собственный дискурс. Именно в связи с этим использование термина «повседневный дискурс» в данной работе связано с обращением к двум
взаимообусловленным сущностям: 1) совокупность дискурсивных сфер, свободных от институциональных рамок; 2) конкретный дискурс повседневности, формируемый вокруг отдельной коммуникативной ситуации.
Цель данной работы – анализ специфики дискурсного пространства повседневности, с одной стороны, демонстрирующего единство в своей противопоставленности институциональным сферам общения, а с другой – проявленного как негомогенная палитра конкретных повседневных дискурсов.
Для анализа дискурсного пространства повседневности привлечем разработанные в современных исследованиях [3; 5–11 и др.] категории дискурсообразования, позволяющие, на наш взгляд, наиболее ярко представить специфические признаки рассматриваемого объекта, это: 1) тип общности участников дискурса; 2) цель дискурса; 3) ценности дискурса; 4) тематическая
структура дискурса; 5) условия общения; 6) ролевая структура дискурса;
7) дискурсивные стратегии; 8) жанровая структура; 9) стилистическое оформление; 10) интертекстуальное взаимодействие.
Рассмотрим специфику дискурсивного пространства повседневности в
соответствии с обозначенными категориями дискурсообразования.
1. Тип общности участников повседневных дискурсов
Категория общности участников общения, определяемая И.В. Силантьевым в качестве основной в системе категорий дискурсообразования [8], по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.В. Тубалова
43
зволяет обнаружить универсальный характер повседневного дискурса, демонстрирующего все возможные неинституциональные принципы объединения участников дискурсной деятельности: «повседневный дискурс в
своей доминанте может быть интерперсональным и ситуативным, а также,
как правило, ощутимо проявляется в дискурсных практиках субкультурного
и институционального характера» [8. С. 27]. Рассматриваемую категорию
М.Л. Макаров интерпретирует как фактор формальности группы участников
общения [6], согласно которому повседневный дискурс демонстрирует минимальный уровень формальности в сравнении с институциональными.
По характеру общности участников повседневный дискурс распадается
на множество неинституциональных дискурсов. Доминантой формирования
общностей в указанных типах дискурса, при отсутствии институциональных
установок, могут становиться различные основания – интерперсональные
либо ситуативные [8. С. 27]. Интерперсональные основания связывают участников дискурса независимо от ситуации общения и формируют относительно стабильные общности, характеризующиеся проявленностью ролевой
структуры, отработанностью принципов общения (например, дискурс семейного общения, дискурс непрофессионального общения на работе и под.). Ситуативные основания лежат в основе формирования повседневных дискурсов, объединяющих участников общения, оказавшихся в силу различных обстоятельств в определенном месте в определенное время. Данное объединение можно охарактеризовать как нестабильное, принципы общения в его
рамках формируются ситуативно и в значительной степени определяются
личностными качествами его участников (например, дискурс очереди в магазине или неоднократно упомянутый в литературе дискурс купе поезда).
Доминантно интерперсональные дискурсы повседневности по принципам
внутренней организации имеют целый ряд точек пересечения с институциональными дискурсами. Их объединяет наличие выраженной ролевой структуры и
относительная отработанность принципов общения. При этом цель общения
(подробнее см. далее) выводит данные объединения за пределы институциональных. Доминантно ситуативные дискурсы демонстрируют полную противоположность институциональным по всем заявленным параметрам. Именно их
специфика в первую очередь характеризуется в утверждении О.Г. Ревзиной о
том, что «повседневный дискурс – едва ли не единственный, где не действует
сформулированный М. Фуко принцип “прореживания говорящих субъектов”»
[7. С. 74]: тип субъекта для общностей такого вида не релевантен.
Таким образом, повседневные дискурсы характеризуются ситуативными,
интерперсональными – различного характера неинституциональными объединениями участников, обладающими различной степенью стабильности.
2. Цели повседневных дискурсов
Коммуникативные цели реализации «частного знания» обладают меньшей, чем в других типах дискурсов, степенью социокультурной регламентации. В связи с этим формулирование единой цели повседневного дискурса
представляется возможным только в наиболее общем виде.
В качестве общей цели повседневного дискурса обозначим внеинституциональное общение как таковое, а также оформляющуюся в процессе информативно-эмоционального межличностного обмена самоидентификацию.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
Специфика организации дискурсов повседневности
Формулируя один из значимых признаков повседневного дискурса, отличающих его от дискурса институционального, М.Л. Макаров указывает на то,
что в повседневном дискурсе «целей много, и они обычно имеют локальный
характер» [6. С. 175]. Локальные цели повседневного дискурса устанавливаются в рамках каждой конкретной коммуникативной ситуации («частное знание проступает в режиме реального времени и порционно, информационнопрагматическая ценность этих порций высока, но в повседневной жизни она
в стереотипных ситуациях погашается немедленным действием, в чем, собственно, и проявляется принцип забвения – «дискурсы, которые исчезают вместе с тем актом, в котором они были высказаны» (М. Фуко)» [7. С. 74]). Цели
повседневного дискурса формируются в области акциональной (например,
прокомментировать совместную бытовую деятельность), ментальной (например, передать бытовую информацию) и эмоциональной (например, обсудить события частного или общественного характера) повседневной деятельности человека.
Таким образом, локальность целей повседневных дискурсов является их
ведущим отличительным признаком, определяющим их вариативность в социальном пространстве повседневности.
3. Ценности повседневных дискурсов
Ценности повседневных дискурсов, в соответствии с особенностями их
целей, сложно поддаются целостному описанию. Представляется, что в рамках повседневных дискурсов можно выделить актуальные и потенциальные
ценности, регулирующие дискурсную деятельность.
Актуальной ценностью повседневных дискурсов является ценность внеинституционального единения, реализованная в процессе повседневного общения. Кроме того, для его участников самостоятельной значимостью обладает
осознание своей личностной позиции в мини-группе. Косвенным подтверждением этого является фактор инициирования общения: если в рамках институциональных дискурсов участники общения вступают в коммуникацию согласно
правилам дискурсивной регламентации, то в повседневном общении его инициация осуществляется на основании «доброй воли» коммуникантов.
Потенциальные ценности повседневного дискурса – это ценности, сформированные в рамках культурного сообщества, к которому принадлежат участники общения (например, ценности русской традиционной культуры, профессиональные ценности, ценности определенной субкультуры), а также индивидуально-личностные ценности. Актуализация потенциальных ценностей
осуществляется в зависимости от конкретно-ситуативных условий общения и
темы общения.
4. Тематическая структура повседневных дискурсов
На специфику тематической структуры повседневного дискурса обращает
особое внимание И.В. Силантьев: повседневный дискурс, «как губка, втягивает в себя тематически ориентированные дискурсы, поддерживает и одновременно растворяет их в своем теле. Именно повседневный дискурс проверяет на выживаемость тематические дискурсы, оценивает их значимость и
выстраивает их иерархию» [8. С. 29].
Таким образом, принципиальная неоднородность повседневного дискурса
реализуется не только в свободном варьировании участников дискурсной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.В. Тубалова
45
деятельности, но и в неограниченности тематики их речевого общения. Тематическая структура повседневного дискурса является принципиально открытой.
При всем потенциальном многообразии тем повседневного дискурса статус тематических субдискурсов представляется различным: круг тем, сформированных в рамках собственных дискурсивных практик участников общения, является базовым, а темы, содержательно воспринятые в вербальной
форме из «чужих» дискурсивных практик, включаются в тело повседневного
дискурса на правах тематически инодискурсивных. Так, рассуждения о политике, о деятельности официальных структур, а также о различных общественных событиях для большинства участников повседневного общения не
связаны с ретрансляцией собственного опыта, обсуждаемая информация воспринята ими из различных источников (СМИ, художественная литература,
рассказы очевидцев) вербально. В результате велика вероятность осознанной
или неосознанной ретрансляции «чужих» текстов при их обсуждении.
Тематика речевого общения в рамках любого дискурса, при любом уровне спонтанности ее коммуникативного вхождения вносит в дискурсную деятельность проявления ряда когнитивных установок, связанных с данной темой в данной социокультурной среде. Так, тема войны задает различные
смысловые акценты и формирует различный эмоциональный тон в зависимости от типа участников дискурса, в рамках которого данная тема реализуется
(представители различных поколений, разного уровня образования и под.).
Таким образом, характер тематики речевого общения является одним из
значимых факторов дискурсообразования в повседневных дискурсах.
5. Условия общения в повседневных дискурсах
В связи с ориентацией повседневного дискурса на «примат локальной организации», «на процесс» [6. С. 175] условия общения в ряду категорий дискурсообразования занимают по отношению к данному типу дискурса одну из
ведущих позиций.
Категорию условий общения рассмотрим в виде субкатегорий (1) пространства и (2) времени протекания дискурса, а также (3) психологических
условий общения. Указанные субкатегории в комплексе демонстрируют совокупность «внешних» по отношению к участникам дискурса условий, которые обеспечиваются особенностями хронотопа и психологической атмосферы, сопровождающей общение и оказывающей влияние на процессы текстопорождения.
(1) Отсутствие локативной маркированности – один из признаков данного
дискурса. При этом пространство повседневного дискурса может быть определено как универсальное в том отношении, что наряду с локусами, ориентированными на условия повседневного общения (дом, парк, детская площадка
и под.), в зону его распространения достаточно органично входят локусы,
сформированные на институциональных основаниях (например, в ситуации
«бытовые разговоры на рабочем месте»).
(2) Временной режим протекания исследуемого типа дискурса также является достаточно свободным – это время, свободное от институциональных
процедур, время личной свободы и бытовой самореализации его участников,
ограниченное в основном их собственным волеизъявлением.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
46
Специфика организации дискурсов повседневности
Таким образом, каждый локально организованный повседневный дискурс
протекает в собственных пространственно-временных границах – повседневный дискурс как тип дискурса не характеризуется единством хронотопа.
(3) Важной субкатегорией, характеризующей условия общения в повседневном дискурсе, оказываются психологические условия общения. Атмосфера, в которой протекает общение, складывается из ряда факторов. Во-первых, участники дискурса осознают свободу от институционально-ролевых
принципов общения, в результате процесс текстопорождения контролируется
не на основании институциональных правил и норм, а на основании в первую
очередь этических социальных установок. Во-вторых, в каждой конкретной
коммуникативной ситуации повседневности значительное место занимает
учет участниками возрастных, гендерных, неофициально-статусных (сосед;
лидер в данной микрогруппе; специалист в своем деле и под.) характеристик
собеседника, а также степень знакомства коммуникантов. Тип собеседника в
условиях отсутствия институциональных ролевых рамок актуализирует для
участника повседневного дискурса общения определенный психологический
настрой, связанный с презумпциями уважительности, снисходительности,
поучительности и под., который в условиях институционального общения
поглощается презумпцией официально-статусной ролевой структуры.
6. Ролевая структура повседневных дискурсов
По мнению исследователей, повседневный дискурс характеризует «относительно свободная мена коммуникативных ролей» [6. С. 175]. Если в рамках
институциональных дискурсов типы позиций участников общения формируются в пресуппозиции и статусное общение предлагает его участникам фиксированную схему коммуникативных ролей [6. С. 175], то в повседневном
общении ролевая структура дискурса формируется на уровне каждой конкретной ситуации общения.
Кроме того, если институциональная ролевая структура формируется вокруг требований социального института, то ролевая структура повседневных
дискурсов может формироваться вокруг различных прагматически ориентированных параметров, значимых для протекания конкретного дискурса. Так,
в дискурсах, стратегически ориентированных на сбор информации, проявляются роли вопрошающего и отвечающего (информирующего, обладающего
знанием), в дискурсах, направленных на оценку действительности (например,
современной системы образования), – роли «судей» и «защитников», в бытовых обучающих дискурсах – роли «специалистов» и «учеников» и под.
В организации ролевой структуры повседневных дискурсов активное
участие принимает фактор, связанный с индивидуально-личностными свойствами субъектов общения (например, значимым оказывается наличие лидерских качеств у участника дискурса).
В связи с тем, что контролирующая функция в повседневном дискурсе,
определяемом как личностно-ориентированный [3], выполняется в первую
очередь самими участниками дискурса (в институциональных – социальный
контроль), индивидуально-личностные свойства субъекта общения приобретают особую значимость: «…участники личностного дискурса выступают во
всей полноте своих качеств в отличие от участников институционального
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.В. Тубалова
47
дискурса, системообразующим признаком которого является статусная,
представительская функция человека» [3. С. 203].
Данный фактор оказывает значительное влияние на такие базовые категории дискурсообразования, как цель дискурса (цель, которую ставит участник при инициировании дискурса) и тематическая структура дискурса (тематическая компетенция участника дискурса).
Таким образом, главным признаком ролевой структуры повседневных
дискурсов является свободная мена коммуникативных ролей, их ориентация
на прагматику общения, на индивидуально-личностные свойства участников
общения.
7. Дискурсивные стратегии повседневности
Локальный характер целей повседневного дискурса определяет множественность стратегических решений их реализации.
Понятие «стратегии повседневности», применяемое к типичной авторской интенции в повседневном дискурсе, в наибольшей степени соответствует характеристике содержания обыденного человеческого опыта общения. По
мнению И.В. Силантьева, «применительно к повседневному дискурсу можно
говорить о коммуникативной стратегии обыденного единения людей посредством разнообразных форм прямого обмена текущей информацией, фатических коммуникативных актов и др.» [8. С. 20], и в этом заключается стратегическое единство повседневности, в рамках которого можно выделить – как
более частные – стратегии информирования, оценивания, принуждения и др.
Коммуникативные стратегии повседневного дискурса относятся к соответствующим интенциям институциональных дискурсов так же, как первичные речевые жанры в трактовке М.М. Бахтина к жанрам вторичным. Институциональные дискурсы в данном случае выступают по отношению к повседневным в качестве среды, преломляющей первичные стратегические интенции в соответствии с институциональными правилами (ср.: «частное знание –
это и полигон естественной реализации коммуникативных стратегий и тактик, присутствующих уже в первичных речевых жанрах и транслируемых в
другие дискурсы» [7. С. 75]).
При этом в связи с высоким уровнем интенсивности информационного
взаимообмена в современном обществе каналы распространения стратегических трансформаций институциональных дискурсов, безусловно, имеют и
обратный вектор, направленный в область повседневности, семиотический
код институциональных дискурсов «возвращается» в повседневный дискурс,
привнося особые смыслы [6. С. 57]. Участники общения, включенные одновременно в институциональные и повседневные дискурсивные практики, не
стремятся к их четкой дифференциации в быту, более того, используют некоторые элементы институционального общения в повседневности для решения
локальных коммуникативных задач.
Таким образом, коммуникативные стратегии повседневности, с одной
стороны, обладают свойством первичности по отношению к соответствующим институционально заданным стратегиям, а с другой – подвергаются определенной трансформации под влиянием институциональных видов деятельности.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
Специфика организации дискурсов повседневности
8. Жанровая структура повседневных дискурсов
Коммуникативная стратегия «обыденного единения людей» [8. С. 20] в
повседневном дискурсе, конкретизируясь в типичных авторских интенциях
информирования, оценивания, принуждения и др., реализуется в системе речевых жанров повседневности, «соответственно, мы можем говорить о таких
жанрах повседневного дискурса, как вопрос и ответ, приветствие и прощание, просьба и приказ, поздравление, сожаление и соболезнование и т. д. Сами названия таких жанров суть не что иное, как базовые интенции, сопровождающие высказывания в рамках данных жанровых групп» [8. С. 17–18]. Эти
жанры, согласно классификации М.М. Бахтина, определяются как первичные
речевые жанры.
Утверждение о том, что жанровую структуру повседневного общения составляют первичные речевые жанры (и – соответственно – жанры институциональных дискурсов формируются на основании их прообразов), прослеживается в целом ряде работ [7, 8; 12 и др.]. При этом данное утверждение
относится только к жанровой структуре устных повседневных дискурсов.
Письменные дискурсы повседневности (естественная письменная речь) реализуются в жанровой системе, в основе формирования которой, кроме базовой интенции («функционально-целевой параметр» [13. С. 61]), лежит такой
доминантный признак, как «характер субстрата» [13. С. 61], определяющий
вторичный характер текстовой типологии данных дискурсов (ср.: жанры
«студенческое граффити», «маргинальные страницы тетрадей», «частная записка», рассмотренные в работе [13]).
В связи с вышесказанным представляется необходимым еще раз вернуться к мысли о том, что канал передачи информации при анализе материалов
повседневного дискурса становится значимой дискурсообразующей категорией, в отличие от институционального общения, где категория «устный/письменный канал передачи информации» включается в структуру категории дискурсивно обусловленного жанра. Так, например, в политическом
дискурсе реализуются жанр устного публичного выступления политика, жанр
инаугурационного обращения (устные жанры) и жанр политического плаката, жанр листовки (письменные жанры), в образовательном дискурсе – жанр
лекции, доклада (устные) и жанр сочинения, упражнения (письменные).
Именно максимальный уровень спонтанности, конкретность адресации и
синхронность пространственно-временного взаимодействия участников повседневных дискурсов – как качества устного повседневного общения – определяют дискурсивную жанровую структуру, основу которой составляют
первичные речевые жанры.
9. Стилистическое оформление повседневных дискурсов
Формирование текста в повседневных дискурсах отличается максимальной свободой выбора языковых средств, их характеризует «минимум речевых
ограничений» [6. С. 175].
При рассмотрении вопроса о функционально-стилистическом оформлении повседневных дискурсов следует отметить, что речевая среда повседневности – как совокупности повседневных дискурсов – оформляется речевыми
средствами различных форм национального языка: обиходно-разговорный
стиль литературного языка, диалектная речь, городское просторечие, соци-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.В. Тубалова
49
альные и профессиональные жаргоны. М.Н. Кожина, Л.Р. Дускаева, В.А. Салимовский, определяя экстралингвистические признаки обиходно-разговорного стиля литературного языка, обозначают следующие условия его формирования: «неофициальность и непринужденность общения; непосредственное участие говорящих в разговоре; неподготовленность речи, ее автоматизм; преобладающая устная форма общения, и при этом обычно диалогическая (хотя возможен и устный монолог). Наиболее обычная область такого общения – бытовая,
обиходная» [14. С. 433]. Указанные экстралингвистические условия формирования данного стиля определяют следующие его черты: «непринужденный и даже
фамильярный характер речи (и отдельных языковых единиц), глубокая эллиптичность, конкретизированный (а не понятийный) характер речи, прерывистость
и непоследовательность ее с логической точки зрения, эмоционально-оценочная
информативность и аффективность» [14. С. 433].
Подобная характеристика, акцентирующая внимание на условиях формирования функционального стиля, может быть, безусловно, отнесена к текстам
повседневного общения носителей не только литературного языка, но и других его форм. Таким образом, с точки зрения условий функциональностилистического оформления текстов повседневное общение в социолингвистическом аспекте не дифференцируется. В результате представленное
М.Н. Кожиной, Л.Р. Дускаевой, В.А. Салимовским описание стилистических
признаков текстов обиходно-разговорного стиля литературного языка можно
применить к самым различным в социолингвистическом отношении дискурсам повседневности (участниками которых могут быть носители не только
литературного языка, но и городского просторечия и диалекта).
Л.П. Крысин в своих работах неоднократно отмечает, что в настоящее
время «члены одного и того же языкового сообщества, владея разными коммуникативными подсистемами – языками, диалектами, стилями, – пользуются то одной, то другой подсистемой в зависимости от социальных функций
общения» [15. С. 468]. Так, например, лица, владеющие «диалектом и (в результате образования) литературным языком, редко используют эти формы в
одних и тех же ситуациях» [15. С. 470]. Следовательно, специфические языковые разноуровневые маркеры диалекта и городского просторечия как форм
национального языка приобретают статус стилистических ресурсов.
Понимая функциональный стиль как функционально обусловленную
форму речевого поведения, организованную по принципу речевой системности (по М.Н. Кожиной), отметим, что, при некотором качественном отличии
стилистических ресурсов обиходно-разговорного стиля литературного языка
от соответствующих языковых форм диалекта и городского просторечия закономерности функционирования указанных языковых средств в целом совпадают. Более того, в современном обществе, где всеобщее среднее образование является обязательным для всех его членов, владение литературным
языком перестало быть свойством ограниченной (хотя и значительной по
объему) части социума, и практически все нелитературные формы национального языка подвергаются «нивелирующему воздействию литературного
языка» [16. С. 103]. Таким образом, происходит активное сближение стилистических форм повседневности как в плане их речевой системности, так и в
плане стилистических ресурсов. Все это позволяет говорить о функциональ-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
Специфика организации дискурсов повседневности
но-стилистической общности текстов самых разнообразных повседневных
дискурсов.
Подобный подход, актуализирующий функциональное сходство речевого
оформления различных сфер бытового общения, можно обнаружить в исследованиях, связанных с анализом специфики разговорной речи, понимаемой
как речь разговорного общения носителей национального языка (в том числе
речь диалектная и просторечная, речь отдельных социальных групп общества
и т.д.). Так, Б.И. Осипов, Г.А. Боброва, Н.А. Имедадзе, Г.А. Кривозубова,
М.П. Одинцова, А.А. Юнаковская понимают под разговорной речью «обширный стилистический пласт языкового материала, включающий часть литературной и все нелитературные разновидности национального языка. Другими словами, концептуально разговорная речь – понятие стилистическое, а
онтологически включает в себя все, что бытует в непосредственном общении:
разговорный стиль литературной речи, городское просторечие, сельское просторечие (которое в русском языке, на наш взгляд, еще только формируется),
диалекты, социальные и профессиональные жаргоны» [17. С. 13].
Таким образом, характеризуя стилистическое оформление повседневных
дискурсов, мы исходим из того, что дискурсы повседневного общения носителей различных форм национального языка в современном обществе демонстрируют значительное сходство в стилистическом оформлении текстовой
компоненты; функционально обусловленную форму речевого поведения повседневности можно обозначить как стиль повседневного общения, противопоставленный стилям общения институционального, в функциональной стилистике рассматриваемым как книжные стили литературного языка.
С позиций дискурс-анализа функциональный стиль является носителем
«специфицированного языкового образа знания» [7. С. 73] – в данном случае
бытового знания. По мнению О.Г. Ревзиной, это «наглядно видно при сравнении научного и повседневного дискурса: одни и те же реалии (например,
относящиеся к болезням, погоде, торговле) именуются в этих дискурсах совершенно по-разному, тем самым и указывая участникам дискурсивного существования способ речевого поведения в избираемых ими коммуникативных ситуациях» [7. С. 73]. В целом функционально-стилистическое оформление повседневных дискурсов может быть обозначено как стиль повседневного общения. Данная форма речевого поведения является для носителей языка
своеобразной сигнальной средой, предписывающей определенную форму
дискурсивного поведения, свободную от институциональных рамок.
10. Интертекстуальное взаимодействие в повседневных дискурсах
Данная категория была выделена О.Г. Ревзиной в рамках анализа особенностей функционирования дискурсных формаций в свете теории М. Фуко [7].
В качестве значимого аспекта дифференциации дискурсов О.Г. Ревзина отмечает «степень проявления способности быть интертекстуальным донором
либо восприемником интертекстуального вложения» [7. С. 66]. Подобным
образом предлагает характеризовать типы дискурсов В.И. Карасик, но если
О.Г. Ревзина сосредоточивает внимание на потенциальных возможностях
дискурсов, то В.И. Карасик обращает внимание на корпус специфических
прецедентных текстов дискурса [3], каждый из которых представляет собой в
трактовке О.Г. Ревзиной [7] интертекстуальный знак.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.В. Тубалова
51
Интертекстуальные знаки (интертекстуальные вложения) охватывают, по
О.Г. Ревзиной, три области значения (коннотативного): (1) «индивидуальный
опыт существования человека (индивидуальные, или личностные интертексты)» [7. С. 17] (индивидуальный «цитатный фонд» памяти, по Б.М. Гаспарову [18. С. 106]), (2) «известные интертексты» [7. С. 17] и (3) языковые интертексты, связанные с функциональными стилями. Последние «характеризуются совместным появлением совокупности языковых характеристик, которые
составляют языковой облик функциональных стилей как разновидностей
дискурса» [7].
Текстовая компонента повседневных дискурсов обладает свойством активного использования интертекстуальных знаков – как инодискурсивных,
так и рожденных внутри данного дискурса.
Локальность целей повседневного дискурса, некодифицированный характер моделей общения, а также самоценность общения как такового порождают особую потребность в ретрансляции речевых действий в рамках данного
дискурса: «знание, связанное с «Я» как частным лицом, рассчитано на интертекстуальное распространение (через цитирование, пересказ, представление в
форме слухов, сплетен и пр.) прежде всего внутри того же повседневного
дискурса» [7. С. 68]. Внутри дискурсов повседневности проявляют активность все виды интертекстуальных знаков.
Тексты, рожденные в дискурсах повседневности, характеризуемые «минимумом речевых ограничений» [6. С. 175], легко допускают вторжение инодискурсивных формул и прецедентых текстов. Данное свойство отличает их
от дискурсов институциональных, содержание и текстовая структура которых четко определены социальными установками. Таким образом, одна из
причин интердискурсивной активности повседневных дискурсов – отсутствие институциональных рамок в их текстовой организации.
Другие причины связаны, во-первых, с тематической неограниченностью
повседневного общения и потребностью в использовании инодискурсивных
речевых моделей при обращении к тематике, в них закрепленной (в том числе – при обращении к тематике, порождаемой социальными, профессиональными дискурсивными практиками). Кроме того, интердискурсивная активность повседневности определяется свойствами участников повседневных
дискурсов, где «принцип прореживания говорящих субъектов» (М. Фуко)
нейтрализуется и участники дискурса получают возможность использовать
свой опыт участия в различных дискурсивных практиках, реализуя его в том
числе и при порождении текста.
Таким образом, повседневные дискурсы обладают высоким уровнем интертекстуальной активности, что в первую очередь объясняется свободой от
институциональных рамок, обеспечивающей открытость границ проникновения инотекстовых и инодискурсивных вложений.
Подведем итоги.
1. Повседневный дискурс, как особый тип деятельности, прежде всего,
противопоставляется дискурсам институциональным. В рамках заявленных
категорий дискурсообразования его характеризуют неинституциональные
принципы объединения участников, локальность целей, ценности внеинституционального единения и осознания своей личностной позиции в мини-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
Специфика организации дискурсов повседневности
группе, открытость тематической структуры, универсальность хронотопа,
наличие свободных от институциональных рамок общения психологических
установок участников дискурса, первичность коммуникативных стратегий и
жанров речевого общения, функционально-стилистическое оформление речевой компоненты в форме стиля повседневного общения, а также особая
интертекстуальная активность.
2. Специфика повседневного дискурса заключается в высоком уровне его
вариативности, обеспечивающей негомогенность его структуры, представленной конкретно-ситуативным многообразием отдельных повседневных
дискурсов.
Литература
1. Labov W. The Transformation of Experience in Narrative Syntax // Language in the Inner City.
Philadelphia: University of PA Press, 1972. P. 354–396.
2. Sacks H. Schegloff E.A., Jefferson G. A simplest systematics for the organization of turntalking for conversation // Language. 1974. № 50. P. 696–735.
3. Карасик В.И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. М.: Гнозис, 2004. 390 с.
4. Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации. Воронеж: Воронеж. гос. техн. ун-т,
2000. 175 с.
5. Кибрик А.А. Модус, жанр и другие параметры классификации дискурсов // Вопросы языкознания. 2009. № 2. С. 3–21.
6. Макаров М.Л. Основы теории дискурса. М.: ИТДГК «Гнозис», 2003. 280 с.
7. Ревзина О.Г. Дискурс и дискурсивные формации // Критика и семиотика. 2005. Вып. 8.
С. 66–78.
8. Силантьев И.В. Газета и роман: Риторика дискурсных смешений. М.: Языки славянской
культуры, 2006. 224 с.
9. Дейк Т.А. ван. Вопросы прагматики текста // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 8:
Лингвистика текста. М., 1978. С. 259–336.
10. Halliday M. Current Ideas in Systemic Practice and Theory. London: Pinter, 1991. 173 p.
11. Филлипс Л., Йоргенсен М.В. Дискурс-анализ. Теория и метод. Харьков: Гуманит. центр,
2004. 352 с.
12. Орлова Н.В. Жанры разговорной речи и их «стилистическая обработка»: к вопросу о
соотношении стиля и жанра // Жанры речи. Саратов, 1997. С. 51–56.
13. Лебедева Н.Б., Зырянова Е.Г., Плаксина Н.Ю., Тюкаева Н.И. Жанры естественной
письменной речи: Студенческое граффити, маргинальные страницы тетрадей, частная записка.
М.: КРАСАНД, 2011. 256 с.
14. Кожина М.Н., Дускаева Л.Р., Салимовский В.А. Стилистика русского языка. М.: Флинта: Наука, 2008. 463 с.
15. Крысин Л.П. Владение разными подсистемами языка как явление диглоссии // Русское
слово, свое и чужое: Исследования по современному русскому языку и социолингвистике. М.,
2004. С. 468–474.
16. Крысин Л.П. О перспективах социолингвистических исследований в русистике // Русистика. Берлин, 1992. № 2. С. 96–10.
17. Осипов Б.И., Боброва Г.А., Имедадзе Н.А., Кривозубова Г.А., Одинцова М.П., Юнаковская А.А. Лексикографическое описание народно-разговорной речи современного города: теоретические аспекты. Омск: Ом. гос. ун-т, 1994. 144 с.
18. Гаспаров Б.М. Язык, память, образ: Лингвистика языкового существования. М.: Новое
литературное обозрение, 1996. 352 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
УДК (811.1/.8)
Ю.А. Эмер
ПРАЗДНИЧНЫЙ ДИСКУРС: КОГНИТИВНО-ДИСКУРСИВНОЕ
ИССЛЕДОВАНИЕ1
В статье праздничный дискурс рассматривается как коммуникативно-познавательная система, активно взаимодействующая с другими дискурсами. Предлагаемая многофакторная модель описания, направленная на выявление специфики организации праздничного дискурса, включает описание в качестве базовых социокультурные (условия бытования), коммуникативные (коммуниканты, коммуникативная ситуация и ее жанровое воплощение), когнитивные (ценности и концептуальные
структуры) и языковые характеристики.
Ключевые слова: праздник, дискурс, когнитивно-дискурсивное исследование, коммуникативные стратегии, ценности.
Проблема описания праздничного дискурса к настоящему времени не
решена, несмотря на то, что в современных исследованиях понятие «праздничный дискурс» является частотным, до сих пор не существует его целостного описания. В лингвистических работах предпринимаются попытки дискурсивного описания праздника [1–3 и др.]. Исследователи, описывая отдельные жанры, сосредоточиваются на выявлении особенностей концептуальной системы, реконструируют отдельные фрагменты картины мира, не
представляя модели описания праздничного дискурса.
Цель данной работы – представить модель описания праздника как дискурса.
В нашем понимании дискурс есть речевая практика, способ общения, детерминированный культурно-историческими условиями его функционирования. Праздничный дискурс – особый тип речевой ритуальной групповой деятельности, в которой текстовый континуум предстает как эстетически обработанный и детерминированный социокультурной ситуацией.
Праздничный дискурс как одна из форм существования мира отражает
динамические изменения, происходящие в обществе на разных этапах его
развития [4–7 и др.]. Современный праздничный дискурс реализуется в разных вариантах в отдельных субкультурах, иными словами, общенациональная праздничная модель получает субкультурно детерминированное преломление. Каждая субкультура формирует свой праздничный календарь, в который включаются как официальные праздники (выборочно), так и собственные, порожденные в рамках данной субкультуры. В рамках каждой из субкультур формируются особые модели мира, воплощенные в текстовой со-
1
Исследование выполнено при финансовой поддержке Министерства образования и науки Российской Федерации в рамках ФЦП «Научные и научно-педагогические кадры инновационной России
на 2009–2013 гг. (тема: «Когнитивные модели текстопорождения в коммуникативном существовании
языковой личности»; государственный контракт № 14. 740.11. 0567 от 05.10.2010 г.).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
Праздничный дискурс: когнитивно-дискурсивное исследование
ставляющей дискурса, в системе жанров, обслуживающих праздничный
дискурс.
В основе праздничного дискурса лежит праздничная идея, получающая
воплощение в символико-ритуальной деятельности в вербальных и невербальных формах. Праздничный дискурс упорядочивает жизнь коллектива,
выделяя ценностно значимые события. Он реализуется в ряде устойчивых
коммуникативных ситуаций, спектр которых в культуре ограничен пространством праздника.
Коммуниканты в праздничном дискурсе выступают как представители
одной социальной общности, при этом у каждого есть дискурсивно предписанная роль, которая зависит от возрастной, гендерной, профессиональной и
других характеристик участника празднества, а также спектр речевых жанров. К примеру, субкультурный праздник «Последний звонок» предполагает
распределение ролей по возрастному, гендерному, да и по профессиональному типу. Так, в действии, разворачиваемом на сцене, принимают участие
школьники разных возрастов. Самые младшие в роли преемников (первоклассники – в муниципальных школах, девятиклассники в лицеях) выступают
с поздравлениями, давая наказ выпускникам, обещая быть «не хуже», хранить школьные традиции и под.: В этих стенах вы успели / Очень многое узнать. Мы желаем вам ответить / Все экзамены на «пять»!; Никогда не
расслабляться – это правило двенадцать; Будем школу мы любить и традиции хранить.
Выпускники, проходящие обряд инициации, совершающие переход во
взрослый мир, используют наравне с родителями и педагогами жанр воспоминания: Помните, какими мы пришли в школу? Маленькими, с любопытными глазами, прилежно или не очень выполняющими домашние задания, забывающими вторую обувь, теряющими варежки, шарфы... (подробнее см.:
[8]). В зависимости от адресанта в жанре воспоминания актуализируется разное восприятие ситуации обучения. В фокусе внимания учителя, родителей,
как правило, события, связанные с этапами взросления выпускников: Я помню, как вы опоздали на первый урок математики в 5-м классе, потому что
не могли найти кабинет! (учитель математики), а выпускников – интеллектуальные достижения, анормативные действия, обусловленные психологической незрелостью, что приводит к использованию жанров благодарности и
извинения: Мы узнали, что не «звонишь», а «звонишь», что оксюморон –
это соединение несоединимого; Помните, как мы пришли неподготовленные
всем классом, нам сейчас особенно стыдно, что мы «плавали» в понятиях и
терминах географии…; Когда мы ленились и забывали домашние задания,
прятали дневники, вы стоически переживали наши капризы... Спасибо за
ваше терпенье, за выдержку и понимание.
В выступлениях родителей выпускников статус учителей фиксируется
как более высокий по сравнению с остальными адресатами: Уважаемые
учителя! Дорогие наши дети!; Особо хочется обратиться к учителям! В
фокусе внимания выпускников оказываются как личностные (точнее, псевдоличностные, поскольку они определяются ролью учителя в школьной субкультуре), так и профессиональные качества педагога: Вы долго и упорно искали пути к нашим душам, вы хотели, чтобы мы полюбили русскую литера-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ю.А. Эмер
55
туру, чтобы в любой ситуации мы искали ответы в книгах…; Вы подтягивали отстающих, подталкивали вперед хорошистов, помогали во всех классных делах, заботились о нас, как родная мать, отдавали нам всю себя. Отметим, что в текстах такого типа подчеркивается противопоставленность отношений ученика и учителя в аспекте оппозиции «взрослость/детскость».
Как показал анализ, дискурсные позиции во многом жанрово обусловлены, в зависимости от статуса участника праздничного действия, предписанной роли, коммуникант выбирает определенный жанр. Так, жанр «поздравления» (Праздник «Последний звонок»), как правило, наиболее последовательно реализуется в выступлениях участников праздника, пришедших извне, не
входящих в обязательные для данного праздника ролевые группы, – депутатов, представителей городской и областной администрации и др., поскольку
остальные участники активно используют жанры благодарности, воспоминания, извинения и др.
Праздничный дискурс по своей природе является «дискурсомвосприемником», он открыт другим дискурсам, активно взаимодействует с
фольклорным, бытовым, политическим, педагогическим и другими дискурсами, включая некоторые из жанров в неизменном виде либо наполняя их
праздничным содержанием. Отметим, что любой текст в праздничном дискурсе приобретает особую культурную нагруженность, его содержание определяется публичностью коммуникации, фатической функцией, полиадресностью и т.д. [8].
Предлагаемая далее многофакторная модель описания включает характеристику социокультурных (условия бытования), коммуникативных (коммуникативная ситуация и ее жанровое воплощение), когнитивных (концептуальные структуры) и языковых особенностей.
1. Социокультурные характеристики.
Современный праздничный дискурс представляет переходный этап в
культурном развитии российского общества, где традиционные ценности получают новое оформление, детерминированное современной цивилизацией,
когда на смену онтологической цельности традиционного человека приходит
осознанная деятельность по определению своего места в мозаичном социокультурном пространстве. Праздничный дискурс представляет симбиоз различных жанров, текстов, отражающих содержание праздничного календаря, в
котором сосуществуют светские и религиозные, государственные и корпоративные, общенародные и личностно-ориентированные праздники.
Специфика праздничного текста (как дискурсивно значимого компонента), жанровая палитра праздничного дискурса определяется общественноисторическими факторами: процессом глобализации, социокультурными условиями, достижениями научно-технического прогресса.
Процесс глобализации не может не отразиться в культуре, в организации
дискурсов, тем более праздничного дискурса как эстетически оформленного.
Два разнонаправленных процесса, происходящих в нашей культуре под
влиянием глобализации: унификация (стирание национальных границ) и возрождение национальной культуры – приводят к формированию нового
праздничного календаря, в котором традиционно отмечаемые российские
праздники (Международный женский день, День защитника Отечества, Но-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
Праздничный дискурс: когнитивно-дискурсивное исследование
вый год и др.) соседствуют с «заимствованными» (День святого Валентина,
Хэллоуин), а также новыми национальными праздниками (Всероссийский
День семьи, любви и верности – День Петра и Февронии, День матери). Каждый из праздников в силу своей природы (светский/религиозный, государственный/корпоративный,
общенародный/индивидуальный,
заимствованный/исконный) получает разное жанровое и текстовое наполнение. Так,
фольклорные жанры (частушка, загадка, песня), как правило, присутствующие в жанровой структуре традиционных советско-российских праздников
(Международный женский день, Новый год и др.), не будут использоваться
при оформлении Хэллоуина, имеющего собственную систему жанров.
Итак, процесс глобализации, с одной стороны, приводит к размыванию
границ национально-культурной традиции, формированию универсальных
культурных моделей, приходу новых праздников со своей жанровой, текстовой моделями, с другой – формированию национального, субкультурного
праздничного календаря, когда в жанровых и текстовых моделях отражается
национально-культурная специфика.
Обозначенные тенденции отражаются в праздничных текстах. Например,
в текстах поздравлений политиков разного уровня часто подчеркивается новая государственная роль женщины: «Желаем вам весенней свежести, неиссякаемой энергии, ярких впечатлений, карьерных успехов и полного достатка» (из поздравления с Международным женским днем В. Кресса, губернатора Томской области). Кроме того, в жанре поздравления при адресации к женщине хорошим тоном в настоящее время считается апелляция к ее
профессиональному статусу («Желаем, чтобы ваша карьера и дальше развивалась так же успешно!», «…вы берете на себя большую часть ноши и несете ее наравне с мужчинами» и др.). Причем это свойственно не только политической составляющей праздничного дискурса, но и его личностносоциальной сфере, на юбилеях стало «хорошим тоном» говорить о профессиональных достижениях именинницы, подчеркивая активную жизненную
позицию, успешность в профессиональной сфере деятельности: «Мама для
нас всегда была и есть образец настоящей женщины, все присутствующие
знают об этом, чего стоит только находиться рядом с таким талантливым человеком, как наш папа. Она всегда умело скрывала свой ум, отдавая
пальму первенства ему. Но все всегда знают, что посоветоваться – и не
только в бытовых вопросах – мы идем к маме. Она замечательный специалист, уж поверьте мне, которому пришлось работать с таким количеством бухгалтеров. Мама не просто бухгалтер, она управленец, она одна из
первых, кто освоил в 90-е эту профессию. Не случайно так долго ее не хотели отпускать с работы. Ее профессионализм, умение предсказать ситуацию заранее меня всегда поражали...» (речь на юбилее, Томск). Итак, в
праздничном дискурсе наблюдается тенденция к актуализации двух взаимопротивоположных мотивов: эмансипации и материнства при создании образа
современной деловой женщины.
Таким образом, современный российский праздничный календарь есть
отражение двух разнонаправленных тенденций: с одной стороны, глобализация приводит к тому, что национальный компонент в среде многих «светских» праздников становится периферийным, с другой – интерес к традици-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ю.А. Эмер
57
онным национальным праздникам возрастает и стимулируется обществом
как способ сохранения национальной идентичности, обе тенденции находят
отражение в текстовой составляющей праздника.
С процессом глобализации тесно связан и второй фактор – социокультурные условия, которые обусловливают изменения внутренней структуры традиционного календарного цикла, «ослабляется зависимость человека от природных условий (прежде всего – от смены сезонов), что приводит к забвению календарно-обрядового фольклора. Соответственно, смещаются сроки проведения общественных и семейных торжеств… происходит их десемантизация и
деритуализация, переход в фазу «церемониальную» [9. С. 9], что приводит к
изменению праздничного календаря, в частности появлению корпоративных
праздников (например, День рождения фирмы, День рождения вуза и др.), делает его субкультурно, регионально обусловленным (подробнее см.: [3]).
«Социально-культурно обусловленный календарный цикл задает способы
организации праздника, его ролевую структуру, систему коммуникативных
установок и т.д.» [8. С. 39]. Так, в российском праздничном календаре с советских времен был праздник 1 Мая – День международной солидарности
трудящихся, который имел закрепленный сценарий и стандартную текстовую
составляющую: демонстрации трудящихся и военные парады, лозунги: Мир!
Труд! Май!; Да здравствует Коммунистическая партия Советского Союза!
С 1992 г. праздник был переименован в Праздник весны и труда. Как таковой
общий сценарий проведения праздника в настоящее время отсутствует, политические партии, профсоюзы в этот день проводят политические акции, митинги, выступая под своими лозунгами: Три ребенка в семье – норма!, Россия, вперед! (Единая Россия); Выше красное знамя – знамя Победы. Напугаем
власти образом Сталина; Требуем национализации ключевых отраслей промышленности и природных ресурсов! (КПРФ). В данном случае можно говорить о трансформации праздника: оставаясь официальным российским
праздником, он меняет свое содержание, о чем свидетельствует в первую
очередь текстовая составляющая, в частности лозунги политических партий,
профсоюзов. Лозунги как часть праздничного текста, представляющие интерпретацию политических установок партии, являются важным средством
коммуникации между общественностью и партией (подробнее см.: [10]). Если лозунги последних советских десятилетий демонстрировали непротиворечивую картину мира, где народ и партия представали как единое целое, то в
настоящее время лозунги отражают оппозиционную картину мира: власть
противопоставлена народу, точнее, той или иной политической партии, которая, подстраиваясь под электорат, выражала его чаяния, либо партия выступает как представитель власти, транслируя ее установки. Лозунги КПРФ, например, выстраиваются на оппозиции «мы – они», типичной для политического дискурса (работы Е.И. Шейгал, О.С. Иссерс): рост цен на жилье – «Нет
высоким тарифам!», «Даешь достойное жилье!», празднование победы –
«Выше красное знамя, знамя Победы, напугаем власти образом Сталина!»,
основными жанрами являются обвинение, требование, призыв. Партия «Единая Россия» как партия власти, напротив, выстраивает свои лозунги в основном при помощи жанров утверждения, описания: «Единая Россия» – партия
реальных дел», «Мы с президентом», «План Путина – победа России». Отме-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
Праздничный дискурс: когнитивно-дискурсивное исследование
тим, что в лозунгах всех партий, профсоюзов «эксплуатируются» одни и те
же ценности, приоритетными являются социальная защищенность и экономическая стабильность.
Социокультурная ситуация обусловливает и содержательное наполнение праздника, которое может регионально варьироваться.
Изменения в содержательном наполнении праздника проявляются и на
региональном уровне. Например, в Томске более десяти лет назад губернатор
Томской области выступил с предложением позиционировать 1 мая как День
дружбы народов. Каждый год в городе Томске 1 мая проходит областной
фестиваль национальных культур «Дружба народов», в котором принимают
участие творческие коллективы, национально-культурные объединения и
учреждения Томской области и гости из соседних регионов. Можно говорить
о трансформации содержания праздника, когда политически острые вопросы
уходят на второй план, политическое событие превращается в культурное,
главным становится демонстрация гармонии, стабильности в области: «Томская область является многонациональной, и хорошо, что у нас проходят
такие праздники, как фестиваль «Дружба народов». Это – фактор стабильности. И наша задача, чтобы область не утратила репутации земли
согласия и добрососедства» (губернатор Томской области В. Кресс). В речи
политика моделируется «идеальная» картина мира при помощи лексических
единиц стабильность, согласие, добрососедство. Лексемы не утратила репутации призваны показать устойчивость ситуации. Содержание данного
праздника в зависимости от социокультурных условий, общественнополитической ситуации на протяжении всего своего существования не раз
подвергалось изменениям: от политической акции в досоветской и советской
России к политическому ритуалу в Советском Союзе, от политического акта
до культурного события в постсоветской России. В настоящее время содержание данного праздника размывается: утеряна ритуальная составляющая,
нет единого сценария праздника, большинством населения он воспринимается как внеочередные выходные: «Первомай – народный праздник, все привыкли, что это выходные, которые на даче можно провести. Для меня
праздник, потому что я в детстве с папой на демонстрацию ходил... А для
дочи – нет, Хэллоуин – это для нее праздник, она к нему готовится серьезно...» (Томск); «1 Мая раньше – это праздник, сначала демонстрация, весело,
пока до трибун дойдешь, раз пять отметить успеешь, а потом, после демонстрации, либо с друзьями, либо дома за стол. А сейчас так, спроси, что
отмечаем, так никто и не ответит» (Томск).
Особую роль праздники играют в периоды социокультурных изменений в
жизни группы и отдельного индивида. Праздник отражает смену аксиологических общественных установок, по-новому оформляя их в ритуальных действиях.
Таким образом, праздничный календарь отражает вариативную динамическую модель русской национальной картины мира, социально и культурно
обусловленную.
2. Коммуникативные характеристики.
В качестве дискурсивно значимых параметров выделяем цель дискурса,
коммуникативные стратегии, участников дискурса, ситуацию общения,
жанры.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ю.А. Эмер
59
а) Цель праздничного дискурса. Праздник, являясь первичной формой
культуры, фиксирующей бытийные категории, участвует в интеграции социальной группы, сплачивая людей вокруг идеи, важной, аксиологически значимой для данного социума. Сложная природа данного феномена отражается
в цели праздничного дискурса. Цель праздничного дискурса дуалистична, с
одной стороны, ею является рефлексирование знания, фиксация некоего
идеала, ценности, передача алгоритма решения духовно-идеологической
проблемы последующим поколениям, с другой – выражение социального
самосознания общества, социокультурная интеграция коллектива, социализация индивидуума в данном национально-культурном коллективе, в данной
социальной группе. Праздник предоставляет социальной группе возможность
самоидентификации, самовыражения, позволяет освоить иные, в отличие от
повседневно детерминированных, дискурсивные роли, побывать в иных, небудничных, коммуникативных ситуациях. Роль празднующего предполагает
осмысление ценности, воплощенной в праздничной идее, участие в ритуале,
она способствует созданию праздничного настроения: ощущению сопричастности группе, переживанию гордости, радости. Праздничные эмоции сублимируются и выражаются в жанрах, используемых в праздничном действе.
Одновременно праздник обыгрывает повседневные социальные роли, получающие сакральный смысл. Так, например, в празднике «День матери»
повседневная роль матери приобретает иное звучание: женщину чествуют, ее
социальная роль наполняется «бытийным содержанием», актуализируется
ценность женщины-матери – воплощения любви, добра, милосердия и самопожертвования, в праздничном дискурсе реализуется модель материнства,
присущая конкретной культуре.
б) Основополагающей для жизнеспособности праздника является триада
«ценность – праздничная идея – ритуал» (см.: [11]), определяющая основные
коммуникативные стратегии праздничного дискурса: актуализация коллективного знания о праздничном (неповседневном) событии и оценка этого события. Поскольку существование праздника в культуре невозможно без ценностной составляющей, актуальной для общества, одной из основных задач
коммуникантов является донести эту ценность, воплощенную в праздничной
идее, объяснить ее важность.
Частные коммуникативные стратегии (игровая, развлекательная, фатическая и др.), как правило, жанрово и ситуативно обусловлены.
в) Ситуация общения. Огромное значение для праздничного дискурса
имеют время и место (пространство) осуществления коммуникации, выступающие как дискурсообразущие категории. Тип праздника определяет специфику коммуникативной ситуации: от организации праздничного пространства и закрепленного времени празднования до выбора жанров, используемых в данной ситуации.
Важную роль играет категория времени. В праздничном календаре большая часть праздников имеет жесткую фиксацию (Международный женский
день, Новый год, Рождество и др.), меньшая часть (некоторые из религиозных и профессиональных) не имеют привязки к определенной дате. Время
празднования в зависимости от типа праздника также может быть жестко/нежестко фиксированным. Закрепленность времени, как правило, отмеча-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
Праздничный дискурс: когнитивно-дискурсивное исследование
ется в праздничных текстах: Когда часы двенадцать бьют / И пенится шампанское, / Встречаем Новый год, друзья, / Пусть принесет он радость (ведущий); Двадцать пятого числа отмечает вся страна / Праздник «Последний звонок». / Мы поздравляем выпускников, родителей, учителей / С праздником, виновники торжества! В некоторых случаях, это касается прежде
всего праздников 8 Марта и 23 февраля, актуальным становится время года: с
первым весенним праздником, самым теплым и радостным весенним
праздником, праздником весны и красоты; С праздником весенним! / Льется пусть повсюду / Звонкое веселье! / Пусть сияет солнце! / Пусть уйдут
морозы! / Пусть прогонит зиму / Веточка мимозы; Есть день прекрасный в
феврале, / Когда мужчин мы поздравляем, / Нет «Дня мужчины» на земле, /
Но мы ошибку исправляем и др.).
Праздничное действие разворачивается в реальном пространстве, которое
в каждой ситуации организуется определенным образом. Как правило, есть
фиксированные места празднования: в официальных учреждениях актовый
зал, концертный зал и др., в семье – зал в квартире, кафе и др. Оно маркируется визуально (плакаты, гирлянды, шары) и аудиально (музыка). Если это официальное празднование, то обязательно разделение пространства на зону зрителей и сцену, являющуюся сакральным пространством, попадание в которую
задает определенную парадигму поведения участников праздника, в том числе
и вербального поведения [8]. Зрительный зал и сцена взаимодействуют в течение празднества, связь между ними осуществляют в первую очередь ведущие,
в репликах которых внимание фокусируется на всех участниках действа:
«Уважаемые коллеги, дорогие друзья! Мы рады приветствовать вас на нашем юбилейном концерте. Нам сегодня 30 лет. И все эти годы вы поддерживали нас своей любовью, теплом, мы работали для вас»; «На сцену приглашается народный коллектив, ансамбль танца, руководитель заслуженный
работник культуры РФ И.К. Иткин. “Сибирская круговая”».
Многие официально, публично отмечаемые праздники, помимо официальной части, могут сопровождаться праздничным застольем либо сводятся к
праздничному застолью. В данном случае праздничное пространство структурировано, но нежестко: если в начале принято рассаживаться за столом по структурным подразделениям, то к концу праздника этот принцип нарушается.
Семейный праздник, вне зависимости от места проведения (дом, кафе),
также имеет структурированное праздничное пространство. Обычно семейный праздник сводится к застолью, за столом у каждого члена семьи, гостя
есть фиксированное место, либо пространство каждый раз структурируется
«виновником торжества» в зависимости от ряда условий: близости родства,
гендерных, возрастных и других характеристик.
Таким образом, праздничное пространство закрепляет ролевую структуру, детерминированную моделью праздника, в соответствии с этой моделью
у каждого участника празднества есть собственный набор акциональных и
речевых проявлений. Так, в репертуар жанров руководителей организации
помимо ядерных жанров «поздравления» и «пожелания» входят жанры «отчета», «благодарности», «напутствия» и др.: «...Хочу поблагодарить весь коллектив. Мы много сделали в этом году. Год был не из легких, да легких у нас
давно и не было, несмотря на переструктурирование, изменения, мы смогли,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ю.А. Эмер
61
как говорится, «выполнить и перевыполнить план». Надеюсь, что в следующем году мы будем работать так же и даже лучше...» (поздравление с Новым годом на корпоративном празднике руководителя подразделения,
Томск). В силу занимаемого положения говорящий использует оценочные
конструкции: много сделали, год не из легких, будем работать так же и
лучше. Итак, социально-коммуникативные условия, задачи коммуниканта
определяют выбор жанра, используемого в конкретной коммуникативной
ситуации праздничного дискурса.
Праздничные коммуникативные ситуации могут обслуживаться разными
жанрами, принадлежащими не только праздничному дискурсу, но и фольклорному, рекламному и др., при этом жанры праздничного дискурса могут
аккумулировать содержание других дискурсов: 1. «Наши женщины – рукодельницы, хозяйки, работницы. А еще они поют, да так, что Галина Вишневская позавидует. Не верите? Сейчас убедитесь. Итак, конкурс частушек о
милом (ведущий); 2. Уважаемые ветераны войны и труда, представители
старшего поколения! От имени Российской либерально-демократической
партии сердечно поздравляю вас с днем старшего поколения! ЛДПР свято
ценит Родину и ее оплот, первый эшелон – наших дорогих стариков… ЛДПР
всегда стояла и стоит за справедливость и порядок, за благополучие народа... (Поздравление А. Диденко, координатора Томского регионального отделения ЛДПР).
В первом примере фольклорный жанр функционирует в праздничном
дискурсе как самостоятельная единица, для частушки праздничный дискурс
является одним из основных способов бытования. Во втором – жанр поздравления политиков предстает как политический текст (деятельность), направленный на привлечение сторонников, закрепление результатов, пропаганду
взглядов, идей партии.
г) Участники праздничного дискурса. Вопрос об участниках праздничного дискурса возможно решить, обратившись к характеристике дискурсивной
роли коммуниканта, отраженной в праздничных текстах. Общее для всех
коммуникантов – стремление выразить личностное отношение к праздничному событию, а также дискурсивная роль празднующего, противопоставленная дискурсивным ролям повседневности.
Участник действа в зависимости от занимаемой коммуникативной позиции выступает как адресантом, так и адресатом в разных коммуникативных
ситуациях праздничного дискурса.
Адресантом выступает субъект, принадлежащий к данному социуму, позиционирующий себя как часть коллектива, знающий и владеющий дискурсивными практиками и знаниями. Заметим, что адресант представляет сложное образование: автор – говорящий – субъект. Центральное положение в
праздничном дискурсе в названной триаде занимает говорящий, который одновременно может являться «воспроизводителем», автором, интерпретатором
текста в зависимости от коммуникативной ситуации, выбранного жанра и
личностных установок. Так, в ситуации поздравления говорящий использует
жанр «поздравление», автором текста может быть он сам (1-й текст), он может заимствовать понравившийся текст из Интернета, сборника поздравлений и других источников в неадаптированном варианте (2-й текст), поздрав-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
62
Праздничный дискурс: когнитивно-дискурсивное исследование
ление может быть выстроено на интерпретации фрагмента «чужого» текста
(3-й текст): 1. Поздравляю, дорогая, с этим праздником! Наконец-то ты догнала меня, и мы стали ровесниками хотя бы на полгода. Желаю тебе самого
главного – наслаждайся тем, что у тебя есть... (Томск); 2. Юрочка, пожеланий наших не счесть, но зачем их делить на части, если все они, сколько
есть, заключаются в слове «счастье»... (Томск); 3. Однажды Сальвадор Дали открыл дневник и записал: «Сегодня понял, что я гениален». Желаю, чтобы у каждого из вас наступил день, когда вы сможете сказать: «Я гениален». Поздравляю! (Томск).
Проблема «говорящий-субъект» (как часть триады «автор-говорящийсубъект») в праздничном дискурсе получает своеобразное разрешение. Субъект праздничного дискурса – это человек-личность, «я-часть социума». Говорящий при выборе текста, его исполнении выступает как отдельная личность,
проявляя индивидуальные особенности, обозначая статусную принадлежность, транслируя личный опыт, оценку, которая созвучна коллективной, он
демонстрирует приверженность коллективным ценностям и установкам, принимая участие в праздничном действии.
Значимой является количественная характеристика говорящего. В зависимости от типа праздника, жанра, установок социальной группы, личностных особенностей можно говорить о коллективном/индивидуальном адресате.
Адресатом праздничных текстов являются участники праздничного действа – члены социума. Адресат имеет ряд характеристик, дискурсивно, жанрово обусловленных (цель жанра, коллективное/сольное исполнение и т.д.).
Адресат, в зависимости от типа праздника, может количественно различаться: от индивидуума до страны. Характеристики адресата во многом определяют как содержание, так и форму создаваемого говорящим праздничного
текста: 1. Сегодня мы поздравляем нашего друга с юбилеем. У него есть много достоинств, мы их обязательно перечислим. А начнем с того, что он прекрасно умеет составлять словари. Его фамилия – в списке составителей
практически всех кафедральных словарей. Давайте полистаем. Буква В...
(Томск); 2. 28 мая 2010 года исполнится 132 года со дня подписания Александром II указа об учреждении Императорского Томского университета.
Основанный в 1878 году, первый за Уралом университет стал колыбелью
просвещения и одним из национальных центров образования, науки и культуры. Эта историческая миссия актуальна для нас и ныне. Университет с честью проходит через все испытания и остается одним из ведущих вузов
страны.... День рождения – это время не только подводить итоги, но и заглядывать в будущее. Мы верим, что первый в Сибири университет будет
высоко нести свое знамя и навсегда останется Первым – в сердцах студентов, выпускников и преподавателей. От души поздравляю всех студентов,
аспирантов, выпускников и сотрудников ТГУ с наступающей 132-й годовщиной университета и желаю здоровья, творческих успехов, исполнения всех
замыслов (Томск, ректор ТГУ Г.В. Майер). В первом тексте индивидуальные
характеристики адресата (профессиональные, личностные) отражены в поздравлении при помощи лексических единиц друг, достоинства, прекрасно
умеет, в комплементарной форме (установка поздравления) подчеркиваются
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ю.А. Эмер
63
достоинства юбиляра, лексемы кафедральные, словари актуализируют профессиональные характеристики «виновника торжества».
Адресатом второго текста выступает коллектив Томского госуниверситета, в тексте называются все участники коллектива: преподаватели, аспиранты студенты, сотрудники, выпускники, что позволяет сделать поздравление
адресным, обращенным к каждому члену коллектива. Все эти группы имеют
общее коллективное знание об Alma mater, информация, которая приводится
в тексте, призвана актуализировать эти знания для формирования гордости
своим вузом, создать эффект общности у коллектива, поэтому перечисляются
брендовые, отличительные характеристики университета первый в Сибири, за
Уралом, одним из ведущих вузов страны, один из национальных центров образования и др.
Статусно-ролевые отношения участников праздничного дискурса при
общности дискурсивной роли празднующего зависят от типа коммуникативной ситуации. В каждой коммуникативной ситуации коммуниканты играют
разные роли соответственно занимаемой позиции, обладают правом транслировать определенные жанры, определенное содержание. Та или иная социальная роль повседневного дискурса может определять роль коммуниканта в
праздничном дискурсе, а может быть диаметрально противоположной ей.
Так, индивидуум в ситуации официального празднования может занимать
пассивную позицию как зритель праздничного действа, а на семейном празднике как хозяин дома играть активную роль: 1. – Ну, как отметили? – Все
как обычно, сели, Кабеева поздравила, выпили, потом Макаров с Мельниковым заезжали, поздравили, потом конкурсы, танцы – все как всегда. – А тыто что-нибудь говорил? – Нет, сколько можно из года в год... (Томск)
2. Предлагаю первый тост за жену. Как говорил один философ: «Если женишься удачно – станешь счастливым, если неудачно – станешь философом». Мне повезло, я не философ, в этом заслуга жены. За нее... (Томск).
Совмещение институциональности и традиционности, характерное для
праздничного дискурса, создает условие для актуализации в праздничном
дискурсе других дискурсов, в том числе и фольклорного. Как правило, коммуникант, занимающий руководящую должность, во многом сохраняет свои
полномочия и в ситуации официального/неофициального празднования, определяя его логику (приветствие-поздравление, первый тост и т.д.), что находит отражения и в праздничных текстах, им транслируемых: Дорогие друзья,
сегодня мы собрались здесь, чтобы отметить замечательный праздник –
Новый год. Он считается семейным праздником, который принято отмечать с близкими. Наша фирма – это тоже семья, в которой царит, надеюсь,
что так будет и дальше, мир и покой. Я рад, что мы собрались здесь сегодня
не узким кругом, а с нашими вторыми половинами, которые тоже составляют часть нашего коллектива. Поздравляю всех с наступающим, желаю
нам процветания и стабильности... (Томск). В ситуации празднования коммуникант-руководитель, сохраняя институциональные позиции, достаточно
активно пользуется субкультурными фольклорными текстами, демонстрируя
единство с аудиторией, актуализируя общность знания, ценностных установок. Подобное речевое поведение помогает «уйти» от официальности, позиционировать себя как члена коллектива: ...И как гласит старая пословица,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64
Праздничный дискурс: когнитивно-дискурсивное исследование
которой пользуемся мы, агрономы: «Смотри погоду не по утру, а по вечеру...
(Томск).
Отметим, что в сложившихся коллективах дискурсивные роли во многом
обусловливаются личностными характеристиками, закрепляются за отдельными участниками коллектива: А теперь по нашей давней традиции говорит
муж филолога. Он у нас самый красноречивый (Томск); Люблю с Леной выпивать, у нее всегда, на все случаи жизни есть тост (Новосибирская обл.,
Решеты); А теперь наш бессменный массовик-затейник, давай, дорогой...
(Томск). В целом праздничный дискурс предполагает активное участие коммуникантов в общении, владение участниками праздничного действия основными жанрами праздничного дискурса.
Общение может быть непосредственным/опосредованным (газета, памятный адрес, открытки, смс-сообщения), публичным, межличностным.
д) Жанры праздничного дискурса. Ядерными жанрами праздничного дискурса являются эстетически оформленные жанры «поздравление», «пожелание», «тост», поскольку практически каждый праздник сопровождается застольем. Содержание и форма данных жанров обусловлены социокультурными традициями этноса, данной социальной группы, этикетными нормами,
личностными особенностями говорящего (работы В.В. Дементьева, К.Ф. Седова, Т.В. Тарасенко и др.): Я предлагаю тост за тех, кто дает нам работу,
не дает расслабляться, зовет к трудовым подвигам – за наших учеников
(Томск); Я поздравляю тебя с юбилеем! Ты прожила эту часть жизни хорошо, вырастила двух детей, внука, дом, хозяйство – все как надо... (Новосибирская обл., Решеты). «Жизненная идеология» (термин К.Ф. Седова) социальной группы определяет не только востребованность, использование того
или иного жанра, но и содержательное наполнение жанровой модели. Отметим, что жанровые модели могут трансформироваться в связи с социокультурными изменениями (например, развитие развлекательной индустрии привело к появлению открыток с готовым поздравительным текстом, шуточными фразами «на все случаи жизни», заменившими адресные поздравления).
Взаимодействие праздничного дискурса, в силу природной сложности,
полифоничности тесно сотрудничающего с другими дискурсами, позволяет
поставить проблему полидискурсивности, активно разрабатываемую в науке
на материале институциональных и повседневных дискурсов [12–14 и др.].
Праздничный дискурс привлекает другие дискурсы для выполнения собственных задач. Так, жанровое пространство праздничного дискурса разнообразно. Как правило, данные жанры претерпевают содержательные изменения,
становясь «праздничным» жанром. Плакаты, листовки, лозунги – жанры политического дискурса, рекламные ролики, слоганы, буклеты – жанры рекламного дискурса активно используются в праздничном дискурсе: «Вы чувствуете себя усталым, ничего не радует Ваш взгляд, Ваши волосы стали
сухими и ломкими... Поруководите танцевальным коллективом 25 лет. И Вы
будете выглядеть на все сто» (Томск). В данном случае поздравительный
текст выстроен как рекламный. Содержание рекламного текста трансформируется (реклама превращается в поздравление именинника), сохраняется его
стилистика: противопоставление частей текста, императив: поруководите,
лексические единицы: выглядеть на все сто, сухие и ломкие волосы. При пе-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ю.А. Эмер
65
ресечении праздничного дискурса с другими дискурсами происходит наложение всех языковых элементов, структур, отношений, характеризующих эти
дискурсы.
Полижанровость позволяет создать палитру интерпретаций мира в разных эстетических системах.
Особые отношения связывают праздничный и фольклорный дискурсы.
Последний выступает «донором» для праздничного дискурса, сохраняя собственную «независимость». Фольклорные жанры (песни, частушки, куплеты,
загадки) активно функционируют в праздничном дискурсе, который является
средой их бытования, поэтому их содержание, как правило, не претерпевает
изменений. Хотя, конечно, эти жанры могут быть связаны с праздничными
темами. Поскольку в фокусе нашего внимания фольклорные жанры «частушка» и «куплеты», кратко охарактеризуем их.
Частушка в ХХ в. активно функционировала не только в деревенском, но
и в городском фольклоре. Она исполнялась с летней эстрады наравне с куплетами. Куплеты по способу функционирования, форме очень близки частушке. Они, как и частушка, передают актуальную для настоящего времени
информацию, оперативно реагируя на действительность. Однако основное
назначение куплетов – обличение анормативных социальных действий, событий. Они призваны дать оценку действительности с точки зрения коллективных норм, поэтому индивидуальное (авторское) начало выражает аксиологические установки социума.
Куплеты как жанр городского фольклора, разновидность частушки оказываются востребованы в разных субкультурах, получая распространение
при помощи технических средств. Авторство куплетов может сохраняться
или забываться, но в любом случае они функционируют по принципу фольклорных жанров, отражая субкультурно обусловленную картину мира.
Фольклорные жанры участвуют в моделировании дискурсивной праздничной картины мира, при этом способ моделирования, роль жанра в моделировании картины мира оказываются разными в зависимости от специфики
жанра. Так, частушка и куплеты, в большинстве случаев не трансформируя
содержание, выполняя развлекательную функцию, воспроизводят жанрово
детерминированную фольклорную картину мира, выполняя «поздравительную» функцию, они моделируют праздничную картину мира по фольклорным принципам.
Сравним куплеты: 1. Борьба идёт у нас кругом, / С алкоголизмом и вином.
/ Чтобы купить бутылку, нужна резвость. / Не отстаем мы в этот раз, /
Как можем, боремся сейчас, / За трезвость, блин, за трезвость, блин, за
трезвость; 2. Обещанного долго ждут, / Когда же званья раздают, / Последним в списке – самый неугодный. / Ты столько ждал, Всё – «Нет» – в
ответ. / А с нами ровно двадцать лет – / Народный, блин, народный, блин,
народный! (Томск). В первом тексте отражено ироничное отношение к введенному в стране в 1986 г. «сухому» закону. Первые строки – описание ситуации в целом, лексемы борьба, кругом, алкоголизм, трезвость, характерные для официального дискурса, способствуют достижению комического
эффекта в сочетании с языковыми единицами резвость, боремся как можем,
блин, отражающими народное отношение к развернувшейся антиалкогольной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
Праздничный дискурс: когнитивно-дискурсивное исследование
кампании. Данный текст характерен для фольклора, отражает противоположный официальному взгляд на социальные события. Он исполнялся на праздниках, отмечаемых в танцевальном коллективе, выполняя развлекательную
функцию. Второй текст был сочинен и исполнялся на дне рождении руководителя коллектива. Личностная ориентированность: обращение (ты), положительная оценка личностных характеристик адресата (с нами двадцать лет;
народный) – отвечает одной из задач праздничного дискурса: создать приподнятое эмоциональное настроение у адресата. При этом текст выстраивается по
законам куплета на противопоставлении в данном случае официальных структур, оцениваемых отрицательно (раздают, неугодный в списке), и адресата.
Итак, в праздничном дискурсе представлено многообразие жанровых
форм разных дискурсов, в силу динамичности развития праздничного дискурса сложно говорить о полной систематизации его жанрового состава.
3. Когнитивные характеристики.
а) Ценностные установки праздничного дискурса. В праздничном дискурсе отражаются ценностные ориентации общества. Ценностные установки
дискурса определяются целью праздничного дискурса: отрефлексировать,
оценить знание, выражающее культурное и социальное самосознание социума, возможность этнической/социальной идентификации. К ценностям
праздничного дискурса мы относим коллективность знания и оценки, идеальность модели мира, ритуальность. Будучи приоритетными в праздничном
дискурсе, данные ценностные установки определяют особенности содержательной, языковой организации текстов.
б) Концепты праздничного дискурса. Полная характеристика дискурса
как речемыслительного процесса невозможна без описания концептов, определяющих миропонимание коллектива в ситуации праздника. Праздничный
концепт, сохраняя аксиологические установки этноса, социальной группы,
представляет вариант общекультурного концепта в дискурсивном варианте.
В качестве когнитивной единицы праздничный концепт представляет дифференцированное знание об экстралингвистических явлениях, которое обусловлено типом праздника, а также выбранным жанром. Основным дискурсообразующим концептом в праздничном дискурсе выступает концепт «праздник». Общекультурные концепты в праздничном дискурсе есть совокупность
культурно значимых смыслов, представлений, формирующихся под влиянием праздничного дискурса. Их содержание отражает то, что является важным
и актуальным для данного социума, с одной стороны, с другой – его содержание обусловливает содержание праздничного дискурса.
Концепты праздника получает вербальную реализацию в тексте. Языковое своеобразие воплощения концепта обусловлено спецификой этнокультурного эстетического кода.
4. Язык праздничного дискурса
Вышерассмотренные характеристики обусловливают особенности языкового воплощения праздничного дискурса.
Язык праздника не был предметом отдельного описания, ряд наблюдений
связан с описанием некоторых праздничных жанров: поздравление, пожелание, тост [15–16], а также текстовой составляющей отдельных праздников:
Последний звонок, Посвящение в студенты, День рождения города, День ро-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ю.А. Эмер
67
ждения вуза [2–3, 8]. Исследователи описывали устойчивые формулы, выразительные средства, ключевые для того или иного жанра лексемы, текстовую
реализацию отдельных концептов.
Как показал анализ, языковые единицы праздничного дискурса отличает
от их «бытового двойника» (В.В. Виноградов) эстетическая направленность,
которая обусловлена дискурсивной спецификой. Ядерную часть праздничной
лексики составляют единицы с абстрактным значением, тематически связанные с конкретным праздником, а также жанром. Так, жанр поздравления
предполагает использование лексики, отражающей систему ценностей данной социальной группы. Как правило, это здоровье, счастье, любовь, удача,
благополучие, веселье, богатство и др.: С Новым годом Кролика и Кота!!!
Желаю, чтобы этот год был более продуктивный во всех начинаниях, чем
предыдущий!!! Ну и самого основного: Любви крепкой и взаимной, дружбы
преданной и бескорыстной, денег, больше счатья и всё самого наилучшего!!!
С Новым годом!!!! (смс-поздравление), Уважаемые коллеги, сотрудники и
студенты Томского государственного университета! Настроение в предчувствии Нового 2011 года у меня оптимистичное. Есть повод гордиться
успехами и надеяться на разрешение многих проблем. Хочу поблагодарить
весь коллектив Томского государственного университета, потому что все
достижения и победы – это наш общий труд и наше общее достояние. Желаю всем удачи, благополучия, здоровья, счастья, исполнения самых заветных желаний в будущем году! (Ректор ТГУ, профессор Г.В. Майер). Приведенные выше тексты обращены к разным адресатам, что обусловливает выбор «желаемого». Если в первом тексте в ряду ценностей присутствуют любовь, дружба, получающие развернутую характеристику, а также деньги, то
во втором – «нейтральные» ценности, не касающиеся личной, закрытой для
коллективного обсуждения сферы жизнедеятельности человека: удача, благополучие, здоровье, счастье. Неофициальный характер поздравления (первый пример) не предполагает строгого соответствия содержательным и формальным требованиям жанра: эллиптичность конструкций (ну и самого основного), отсутствие обращения к адресату (объясняется как индивидуальной
рассылкой смс-сообщения, так и, напротив, возможностью массовой рассылки смс-поздравления), свобода обращения с лексическими и грамматическими нормами (был более продуктивный во всех начинаниях). Во втором тексте
наличие адресного обращения, благодарности принципиальны для официального поздравления. Официальность обусловливает и выбор языковых
единиц: уважаемые коллеги, сотрудники, студенты, гордиться успехами,
разрешение проблем и др.
В языке праздника присутствуют клишированные выражения, связанные
с праздничным действом: Я поднимаю бокал, а давайте нашу, когда горячее
подавать, клишированные праздничные формулы: поздравляю и желаю радости, счастья, здоровья и др. Отметим, что ситуация праздника способствует выстраиванию «теплых» отношений между коммуникантами, поэтому
использование любых единиц с положительной коннотацией может выступать эквивалентом поздравительных выражений: Мы знакомы 38 лет, столько не живут, а мы до сих пор дружим, чему я безумно рада и чем горжусь.
Поздравляю! (Томск).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
Праздничный дискурс: когнитивно-дискурсивное исследование
В праздничном слове обязательно присутствует положительная оценочная компонента, что обусловлено требованиями праздничного дискурса: оценить нерядовое событие, создать положительное эмоциональное состояние у
участников праздничного действа.
Итак, выявление специфики организации праздничного дискурса в когнитивно-дискурсивном аспекте позволяет исследовать не только специфику
праздничной коммуникации, но и соотношение когнитивных структур народного сознания и репрезентирующих их языковых единиц, выявить наличие в сознании модели дискурса, структур репрезентации знаний, обусловливающих его бытие.
Литература
1. Карасик В.И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. М.: Гнозис, 2004. 390 с.
2. Тубалова И.В., Эмер Ю.А. Студенческий праздник в вузовском городе как лингвокультурная модель // Человек – текст – эпоха: сб. науч. ст. и материалов. Вып. 3: Социокультурные
аспекты освоения Сибири. Томск, 2008. С. 209–222.
3. Тубалова И.В., Эмер Ю.А. Текстовое пространство Дня города и Дня рождения вуза: к
проблеме праздничного миромоделирования // Вестн. Том. гос. ун-та. Филология. 2009. № 2 (6).
С. 11–22.
4. Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М.: Худож. лит., 1990. 543 с.
5. Лихачев Д.С., Панченко А.М. Смеховой мир Древней Руси М., 1976. 204 с.
6. Мазаев А.И. Праздник как социально-художественное явление. М.: Наука, 1978. 591 с.
7. Пропп В.Я. Русские аграрные праздники. Л.: Изд-вo ЛГУ, 1963. 335 с.
8. Тубалова И.В., Эмер Ю.А. Пространственная организация праздничного дискурса // Картины русского мира: пространственные модели в языке и тексте / Л.П. Дронова, Л.И. Ермоленкина, Д.А. Катунин и др; отв. ред. З.И. Резанова. Томск, 2007. С. 152–187.
9. Неклюдов С.Ю. Фольклор современного города // Современный городской фольклор. М.,
2003.
10. Якобсон С., Лассвелл Г.Д. Первомайские лозунги в Советской России (1918–1943) //
Политическая лингвистика. Вып. 21. Екатеринбург, 2007. С. 123–141.
11. Гужова И.В. Праздник как феномен культуры в контексте целостного подхода: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Томск, 2006. 18 с.
12. Серио П. Квадратура смысла. Французская школа анализа дискурса М.: Прогресс, 1999.
415 с.
13. Силантьев И.В. Газета и роман: риторика дискурсных смешений. М.: Языки славянской
культуры, 2006. 222 с.
14. Чернявская В.Е. Дискурс как объект лингвистических исследований // Текст и дискурс:
Проблемы экономического дискурса: сб. науч. ст. СПб., 2001. С. 11–23.
15. Вдовина Е.В. Поздравление и пожелание в речевом этикете: концептуальный и коммуникативный анализ: автореф. дис. ... канд. филол. наук. М., 2007. 22 с.
16 Дудкина Н.В. Речевой жанр «поздравления» в русской и американской лингвокультурах:
автореф. дис. ... канд. филол. наук. Ростов н/Д, 2011. 20 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УДК 882 Жуковский
И.А. Айзикова
СОЧИНЕНИЯ ОБ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ 1812 г.
В БИБЛИОТЕКЕ В.А. ЖУКОВСКОГО1
Статья построена на неизученном материале библиотеки В.А. Жуковского, рассматриваемом в тесной связи с его творческим наследием. Делается попытка реконструкции восприятия писателем книг о войне 1812 г. и определения смысла этой рецепции. Уточняются аспекты философии истории Жуковского 1830-х гг., а также
его представление о проблеме историзма в литературе данного периода.
Ключевые слова: библиотека В.А. Жуковского, Отечественная война 1812 г., рецепция, историзм, философия истории.
Как было показано томскими исследователями творчества В.А. Жуковского, оно неотделимо от материалов его библиотеки, которая расширяет наши представления об эволюции мировоззрения поэта и его эстетическом развитии (см.: [1]). Большой интерес, в частности, представляют сочинения об
Отечественной войне 1812 г., находящиеся в книжном собрании Жуковского.
Они свидетельствуют о его глубоком и длительном внимании к этому историческому событию, восприятие которого определялось не только его принципиальным значением для России и Европы, но и непосредственным участием в нем самого поэта. Как известно, в конце июля 1812 г. Жуковский в
составе первого пехотного полка Московского ополчения отправился к боевым позициям.
Можно говорить о двух пиках интереса русского и европейского общества к Отечественной войне в первой половине XIX в., что нашло отражение и
в библиотеке Жуковского. В ней – книги, опубликованные в первые послевоенные и в 1830–40-е гг. Книг о войне 1812 г. набралось в библиотеке поэта
немного, чуть более десятка. Помет в большинстве изданий нет или они сводятся к нескольким записям, но все книги разрезаны (полностью или частично), у некоторых из-за активного пользования испорчены переплеты и обложки.
Самым ранним по выходу в свет в библиотеке поэта является «Слово похвальное всемилостивейшему государю императору Александру Первому,
августейшему избавителю и миротворцу Европы» профессора Московского
университета А.Ф. Мерзлякова [2], сблизившегося с Жуковским еще в Московском университетском благородном пансионе. «Слово похвальное…» было произнесено им на одном из публичных годовых собраний университета –
10 июля 1814 г. Оно написано в строгом соответствии с традициями классицистических хвалебно-торжественных од Ломоносова, культивировавшихся
1
Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ, грант № 11-04-00022а.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
70
Сочинения об Отечественной войне 1812 г. в библиотеке В.А. Жуковского
Мерзляковым еще в Благородном пансионе, а потом в «Дружеском литературном обществе». Всем этим (личность Мерзлякова, память о пансионе и
«Дружеском литературном обществе»), конечно, можно объяснять интерес
Жуковского к данному сочинению, но, скорее всего, его привлекла тема и
проблематика «Слова похвального…». Эстетика и поэтика сочинения Мерзлякова, может быть, шла вразрез с художественными поисками Жуковскогоромантика, но проблемы, затрагиваемые в «Слове…», были весьма актуальны для него в это время – в период рождения замысла послания «Императору
Александру» и окончания работы над «Собранием стихотворений, относящихся к незабвенному 1812 году», где образ русского царя занимал одно из
центральных мест1.
Выраженная самим заглавием и разлитая по всему тексту мысль Мерзлякова об Александре-избавителе и миротворце Европы, о том, что его победа
над Наполеоном – это «торжество всех народов, всех добродетелей… торжество Неба… самого Бога» [2. С. 3], лейтмотивом проходит через метатекст
антологии Жуковского, собравшей стихотворения о 1812 г. Мотив избавления русским царем Европы «от потрясения междоусобий и раздоров, от потопа воинств, двадцать лет ее наводнявших, от опустошительной язвы разврата, безбожия, переворотов, от позорных цепей рабства» [2. С. 5] был глубоко личным для Жуковского, об этом он писал в послании «Императору
Александру». Естественно, что «Слово…» Мерзлякова, посвященное этим
идеям, не могло не привлечь внимания Жуковского.
Речь Мерзлякова, являясь довольно пространной, освещает фигуру Александра I с разных сторон. Например, автор уподобляет его Моисею, «вождю
Израиля», перешедшему невредимым «посреди моря в землю, праотцам его
обетованную», «тако Александр, с самого начала царствования искушаемый
беспрерывно новым фараоном, провел наконец своего Росса ко благу и славе… сквозь кровавое и бурное море войны и соблазнов» [2. С. 10]. В деятельности русского царя Мерзляков видит непременно «намерение высокое:
жертвовать собою, чтобы искупить спасение и независимость человечества»
[2. С. 13]. Основные характеристики личности Александра I в «Слове…»
Мерзлякова – смиренный, кроткий, мудрый, милосердный, великодушный.
Многое из сказанного об Александре I Мерзляковым повторяет в своих сочинениях и Жуковский (кроме ранних стихотворений: «Русскому царю», «Молитва русского народа», «Императору Александру», назовем и поздние сочинения: «Бородинская годовщина» (стихотворение и статья), «Воспоминание о
торжестве 30-го августа 1834 года», «Пожар Зимнего дворца», «О происшествиях 1848 года», о которых подробнее см.: [6. С. 310–322, 349]) .
Одновременно, по контрасту с Александром I, Наполеон называется
Мерзляковым «попирающим стопами законы и веру… не знающим предела
своему властолюбию», «предерзким чудовищем» [2. С. 16, 18]. Это – ведущие мотивы стихотворений, вошедших в антологию о 1812 г. Жуковского
(например, «Ода на бегство Наполеона от Малоярославца чрез Можайск,
Гжатск и Вязьму, беспрерывными поражениями его армии сопровождаемое»
1
Аргументы, доказывающие, что составителем антологии являлся В.А. Жуковский, см. в работах: [3, 4, 5].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.А. Айзикова
71
И. Кованько, «Песнь на поражение Галльского фараона» А. Урываева, «На
бегство Наполеона с остатком войск его» Ф. Кокошкина, «Исповедь Наполеона французам (Русский перевод хвастливых Наполеоновых бюллетеней или
военных известий)» (не подписано), «Возвращение тирана Наполеона во
Францию» Н. Николева, «Побег Наполеона Карловича из земли Русской.
Шутливое стихотворение» (не подписано), «Надпись короновавшемуся железной короной» (без подписи) и др.) [7]. И в более позднем своем творчестве
Жуковский не раз будет возвращаться к фигуре Наполеона (см.: [6. С. 314–
319, 342–346; 8, 9, 10]).
Обрисовка образа Александра I в «Слове…» Мерзлякова перекликается с
трактовкой войны 1812 г., которая, по мнению автора, не просто носила
«оборонительный характер», но этим соответствовала характеру русского
царя, «которого нежное сердце до последней необходимости мечтало о мире»
[2. C. 31]. В своих размышлениях о ходе войны Мерзляков приходит к выводу о его предопределенности проницательностью Александра I и Провидением, которые, в частности, выбрали «местом для мщения» не Бородинское поле, а Москву. Именно Москве суждено было восстать из пепла для воскресения всей Европы. Тема оставления Москвы и ее освобождения также становится одной из центральных в антологии Жуковского. Она развивается в
«Освобождении Москвы» Д. Хвостова, в «Оде на освобождение Москвы»
И. Ламанского, в стихотворении Ф. Иванова «На разрушение Москвы», в
«Радостном гласе первопрестольного града Москвы при вожделенном прибытии Монарха и Отца, Александра Первого, Июля 11 дня 1812 года»
П.Г. Кутузова и др.
***
Большая часть сочинений о 1812 г. из книжного собрания поэта издана в
30-е гг. XIX в., в связи с празднованием 25-летия победы России над наполеоновской армией. Это – знаменитые «Записки о 1812 годе» С.Н. Глинки
(СПб., 1836), его же «Записки о Москве и о заграничных происшествиях от
исхода 1812 до половины 1815 года, с присовокуплением статей: 1) Александр Первый и Наполеон. 2) Наполеон и Москва» (СПб., 1837), «Очерки
Бородинского сражения. Воспоминания о 1812 годе» в двух частях
Ф.Н. Глинки (М., 1839), «Рассказ артиллериста о деле Бородинском» Н. Любенкова (СПб., 1837), «Благоговеющая Европа пред мавзолеем Александра I
Благословенного» Н.И. Фомина (СПб., 1833), «Москва и Париж в 1812–
1814 годах. Воспоминания, в разностопных стихах» А.А. Шаховского (СПб.,
1830). Как видно из приведенного списка, в 1830-е гг. библиотека Жуковского пополнилась рядом мемуарных сочинений о войне 1812 г., оформленных в
жанр записок, очерка, рассказа, и центральное место во многих из них занимает осмысление Бородинского сражения.
Эта тема оказывается главной в воспоминаниях Ф.Н. Глинки, адъютанта
М.А. Милорадовича в 1812 г., участника всех главных сражений Отечественной войны, в том числе и Бородинского. «Очерки Бородинского сражения»
были прочитаны Жуковским с большим вниманием. Об этом свидетельствует
характер его помет: исправлены опечатки (на с. 64, 107), примечание на
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
72
Сочинения об Отечественной войне 1812 г. в библиотеке В.А. Жуковского
с. 34 – «Последние слова раненого полковника» к фразе в основном тексте
«Наши дрались как львы: это был ад, а не сражение» уточнено Жуковским:
на полях подписана фамилия командира Московского полка Ф.Ф. Монахтина, ставшего прототипом героя стихотворения М.Ю. Лермонтова «Бородино». На с. 46 напротив описания генерала Ермолова на полях сделана запись:
«отсюда читать примечание 5-ое».
В «Собрание стихотворений, относящихся к незабвенному 1812 году»
Жуковский включил 3 стихотворения Ф. Глинки, одно из них – знаменитая
«Солдатская песня, сочиненная и петая во время соединения войск у города
Смоленска в июле 1812 г.». «Очерки Бородинского сражения» Ф. Глинки начинаются именно этой темой: «Cмоленск сгорел, Смоленск уступлен неприятелю». Чуть ниже дается яркая зарисовка, по-своему, в сравнении с «Солдатской песней», передающая настроение русских солдат, собравшихся под
стенами Смоленска: «Солдаты наши желали, просили боя! Подходя к Смоленску, они кричали: «Мы видим бороды наших отцов! пора драться!» [11.
Ч. 1. С. 8]. Описание в целом французской оккупации автор строит на ярком
образе «страшной занозы», проникающей «в здоровое тело России». Далее
Глинка сравнивает события, происходившие в России летом 1812 г., с Апокалипсисом, с «каким-то особенным временем» «всеобщего перемещения»,
«смешения языков»: «Неаполь, Италия и Польша очутились среди России!
Люди, которых колыбель освещалась заревом Везувия… люди с берегов
Вислы, Варты и Немана шли, тянулись по нашей столбовой дороге в Москву,
ночевали в наших русских избах, грелись нашими объемистыми русскими
печами» [11. Ч. 1. С. 6].
Одной из центральных фигур очерков Глинки является М.И. Кутузов.
Мемуарист последовательно подчеркивает, что нравственную силу великому
полководцу давали всенародная поддержка и доверие. Образ Кутузова, его
масштаб, сложившийся в воспоминаниях Глинки, очень близок тому, что
встречаем в творчестве Жуковского. Показательно, например, что в «Собрании стихотворений, относящихся к незабвенному 1812 году» Кутузову посвящено более двух десятков произведений, которые складываются в летопись жизни полководца, начиная с избрания его в июле 1812 г. на Собрании
дворянства и купечества начальником Петербургского, а потом и Московского ополчения.
Центральное место в первой части очерков Глинки занимает подробнейшее описание «Бородинской позиции», какой ее запомнил автор 22–23 августа 1812 г. Эта картина уводит автора в рассуждения об истории общей и частной, о той, что моложе современности, и о современности, которая всегда
моложе истории. Вторая часть очерков полностью посвящена описанию самой битвы, которая, по словам Глинки, «не должна идти в разряд ни с какою
другою». Интересно сравнить воспоминания Глинки с тем, что примерно в
одно время с ним вспоминал о Бородинском сражении Жуковский в письме к
великой княгине Марии Николаевне, которое впоследствии было опубликовано в «Современнике» в виде статьи под названием «Бородинская годовщина». Он тоже пишет о ночи накануне сражения, «овладевшей небом, которое
было темно и ясно, и звезды ярко горели; зажглись костры, армия заснула вся
с мыслью, что на другой день быть великому бою». Жуковский вспоминает
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.А. Айзикова
73
тишину, воцарившуюся тогда повсюду, распростершуюся «над двумя армиями, где столь многие обречены были на другой день погибнуть», в этом, по
мнению поэта, «было что-то роковое и несказанное». И далее описывает сам
бой, запомнившийся ему как «кровавая свалка» [12. Т. 12. С. 53]. А в стихотворении «Бородинская годовщина», написанном в августе 1839 г., Жуковский назовет поименно многих отличившихся в сражении: М.И Кутузова,
М.Б. Барклая де Толли, П.П. Коновницына, Н.Н. Раевского, М.И. Платова,
М.А. Милорадовича, Д.С. Дохтурова, П.А. Строганова, Э.Ф. Сен-При,
С.Н. Ланского, А.П. Тормасова, Д.П. Неверовского, А.Ф. Ланжерона,
Л.Л. Бенигсона, Д.В. Давыдова, П.И. Багратиона. Эти же имена перечисляет
Глинка в своих очерках. Он вспоминает, например, Коновницына, «истого
представителя тех коренных русских, которые с виду кажутся простаками, а
на деле являются героями» (ср. у Жуковского: «Дерзкой бодростью дививший… Коновницын, ратных честь» [13. C. 318]), описывает военную операцию, проведенную под командой Платова, о которой вспоминает и Жуковский, пишет о батарее Дохтурова и т.д. Называет в своих очерках Глинка и
имя Жуковского: «В числе молодых людей, воспитанников Московского
университета, чиновников присутственных мест и дворян, детей первых сановников России, пришел в стан русских воинов молодой певец, который
спел нам песнь, песнь великую, святую, песнь, которая с быстротою струи
электрической перелетала из уст в уста, из сердца в сердце; песнь, которую
лелеяли, которою так тешились, любовались, гордились люди XII года! Этот
певец в стане русских был наш Кернер, В.А. Жуковский. Кто не знает его
песни, в которой отразилась высокая поэзия Бородинского поля?» [11. Ч. 1.
C. 20]. В «Подробном отчете о луне» (1820) Жуковский сам описывает вечер,
когда в лагере под Тарутином он читал свои стихи: «В рядах отечественной
рати, / Певец, по слуху знавший бой, / Стоял и с лирой боевой / И мщенье пел
для ратных братий»[13. C. 197].
В «Собрание стихотворений, относящихся к незабвенному 1812 году»
тема Бородинского сражения непосредственно вошла тремя стихотворениями: это «Сражение при Бородине, эпическая песня, посвященная храброму
российскому воинству» участника войны 1812 г. Д.П. Глебова, «Надпись на
поле Бородинском» Н.Д. Иванчина-Писарева и «Ода на парение орла над
российскими войсками при селе Бородине в Августе 1812 года» Г.Р. Державина. Историю, которая легла в основу державинской оды и о которой упоминает в своей «Надписи…» Иванчин-Писарев («Здесь бился Божий меч,
князь русский Михаил. / Я помню, как он шёл украшен сединами, / Как он
пред битвою с полками говорил. / Он страшен был, когда сражался со врагами. / Тогда на месте сем парил над ним орел; / В час сечи роковой над старцем опустился; / Вождь обнажил чело и духом ополчился» [7. Ч. 1. С. 120]),
рассказывает и Глинка в своих очерках.
Заботясь об исторической достоверности своих очерков, Ф. Глинка приводит фронтовые записи, сделанные им в дни сражения, ссылается на документы, в частности на донесения Кутузова императору, на собственные
«Письма русского офицера», созданные «по горячим следам» событий, а
также предлагает «взглянуть в книгу Любенкова», имея в виду «Рассказ артиллериста о деле Бородинском» Николая Любенкова. Он цитирует эпизод из
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
Сочинения об Отечественной войне 1812 г. в библиотеке В.А. Жуковского
этой книги, где рассказывается о безымянном тяжело раненном солдате, который вырывался «из рук перевязчика и кричал без памяти: “Второе и третье
орудие по правой колонне... пли! ”», а далее пересказывает ряд сцен, в одной
из которых поручик Давыдов, «раненный (под грозою разрушения), сидел в
стороне и читал свою любимую книгу: “Юнговы ночи”, а картечь вихрилась
над спокойным чтецом. На вопрос: “Что ты делаешь?” – “Надобно успокоить
душу. Я исполнил свой долг и жду смерти!” – отвечал раненый», а в другой
описываются последние минуты жизни поручика Норова, едва успевшего
сказать боевым товарищам: «”Не оставляйте, братцы, места и поклонитесь
родным!” Проговоря это, умер!» [11. Ч. 2. С. 67–68].
Упоминаемый Ф. Глинкой «Рассказ артиллериста о деле Бородинском»
Н. Любенкова есть в библиотеке В.А. Жуковского. Содержание его и сам
принцип изображения истории («передадим, как чувствуем») не могли не
привлечь внимания Жуковского. Примечательно в этом плане, что в свою
антологию, посвященную войне 1812 г., Жуковский включил целый ряд произведений-откликов о военных событиях непосредственных их участников
(«Песня к русским воинам, написанная отставным из Фанагорийского гренадерского полку солдатом Никанором Остафьевым Июля дня 1812 (Вологда)»,
уже упоминавшаяся выше «Авангардная песня» Ф. Глинки, с ее красноречивым подзаголовком «Сочинена во время командования авангардом главной
армии Графом Михаилом Андреевичем Милорадовичем в Бунцлау марта 16
1813 (В главной квартире российской армии)», «Песня ратников Санктпетербургского ополчения» М. Щулепникова). Поразительно также совпадение общего пафоса «Рассказа…» Н. Любенкова с главной идеей воспоминаний о Бородинском сражении Жуковского: оба пронизывают воспоминания, с
одной стороны, мыслью о войне как обреченности множества людей на гибель, с другой – воспеванием мирной жизни.
Тема Бородинского сражения рассмотрена в контексте событий 1812 г. в
целом в еще одной книге из библиотеки Жуковского – в «Записках о
1812 годе С. Глинки, первого ратника Московского ополчения» (СПб., 1836),
которые по праву можно считать русской мемуарной классикой, во многом
опередившей отечественную прозу. Представляя массу исторически достоверных материалов, записки Глинки тоже отличались личностным взглядом
на картину войны, в фокус которого вошли и конкретные факты, и поведение
человека на войне, и мир его переживаний, что, по-видимому, больше всего
ценилось Жуковским. Записки С. Глинки запечатлели голос штатского человека, вступившего в военные действия по зову совести и гражданского долга,
и в силу этого они, конечно, отличаются от офицерских записок его брата.
Хотя в главном С. и Ф. Глинки в своих записках о войне 1812 г. сходятся: они
одинаково остро ощущают величие происходящих на их глазах событий. Оба
безошибочно затрагивают наиболее значительные детали, даты, лица, душевные движения, общественные настроения.
Расширяя хронологический диапазон своих записок, по сравнению с воспоминаниями брата, С. Глинка почти без пропусков, иногда чуть ли не по
часам, запечатлел весь ход 1812 г., начиная с трех часов утра 11 июля, когда
он прочитал воззвание Александра I «Первопрестольной столице нашей
Москве», содержащее призыв к москвичам организовать ополчение. Этому
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.А. Айзикова
75
событию было посвящено немало произведений, ряд из них вошел в «Собрание стихотворений, относящихся к незабвенному 1812 году» (в том числе
стихотворение С. Глинки «Голос русского народа по случаю прибытия Государя Императора в первопрестольный град Москву», а также «Радостный
глас первопрестольного града Москвы при вожделенном прибытии Монарха
и Отца, Александра Первого, Июля 11 дня 1812 года» П.Г. Кутузова, «Стихи,
писанные по прочтении в Московских Ведомостях Высочайшего Рескрипта
на имя графа Н.П. Салтыкова, от 13 июля 1812, о буйном вторжении французских войск в российские пределы» Гр. Волкова, «Чувствования верноподданного, возродившиеся по прочтении призывания к защите Отечества, обнародованного в 10 день июля 1812 года» И. Ламанского и др.).
Заметное место в записках Глинки занимает еще одна дата – 15 июля
1812 г., день собрания московского купечества и дворянства по случаю приезда в Москву императора, состоявшегося в Слободском дворце и ставшего
исходной точкой сбора народного ополчения. Эта дата также была отмечена
рядом литературных произведений, одно из которых вошло в поэтическую
антологию Жуковского, «Стихи, по случаю Собрания дворянства и купечества в Слободском дворце Июля 15, 1812 года», перепечатанные Жуковским из
«Русского вестника» С. Глинки. Еще одна веха Отечественной войны 1812 г.,
запечатленная С. Глинкой в записках, связана с взятием французами Смоленска и с партизанским движением, развернувшимся на территории оккупированной России. В «Собрании…» Жуковского это событие также нашло свое
отражение, оно передано глазами Ф. Глинки, автора стихотворения «На соединение армии под стенами Смоленска 1812 года 22 Июля».
Однако центральное место отводится мемуаристом Бородинскому сражению. Он называет день 23 августа 1812 г. «достопамятным днем двух эпох»,
имея в виду перекличку августовских событий русской истории 1812 и
1612 гг., когда русские ополченцы поднялись на борьбу с польскими интервентами под Москвой. Само сражение под Бородином описывается С. Глинкой со слов полковника Ф.Ф. Монахтина, которого он случайно встретил тяжело раненным в Москве 30 августа. Имя этого человека Жуковский, как было отмечено выше, вписал на полях, читая записки Ф. Глинки. Одно из самых
трагических событий 1812 г. – оставление Москвы в записках С. Глинки передано через взгляд на него М.И. Кутузова, сказавшего в момент въезда Наполеона в столицу России: «Слава богу, это последнее их торжество».
Подчеркивая народный характер войны 1812 г., ряд глав своих записок
Глинка посвящает подвигам русских крестьян и горожан, боровшихся с врагом, называя имена звенигородских мещан Николая Овчинникова и Ивана
Горяинова, воскресенского купца Пентюхова, дворового человека князя Голицына Алексея Абросимова, вотчинного старосты графа Остермана села
Ильинского Егора Яковлева и др. (ср. в антологии Жуковского «Стихи на
подвиги двух смоленских помещиков Энгельгарда и Шубина, и на монаршие
щедроты, излиянные на них» А. Писарева, посвященные организаторам и
руководителям партизанского отряда, подполковнику в отставке, проживавшему в своём родовом имении – селе Дягилеве Поречского уезда Смоленской
губернии П.И. Энгельгардту и коллежскому асессору С.И. Шубину, которые
были расстреляны по приказанию Наполеона).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
76
Сочинения об Отечественной войне 1812 г. в библиотеке В.А. Жуковского
Интересно, что С. Глинка в своих записках вспоминает образ Жуковского, очень близкий к созданному Ф. Глинкой. В главе «Московские выходцы в
Нижнем» он пишет: «С пламенной душой поспешил он к развевающимся
знаменам русским. Парение духа его усиливалось полетом необычайных событий. Он видел сподвижников новой, небывалой дотоле войны на лице земли. Он вник в душу каждого из них и в песнях своих передал им блеск их
доблестей, в тех песнях, которые сливались с громами пушечными. Пылкая
душа окрылялась, видя сотоварищей юных дней своих, летевших на смерть
или к победе».
Несколько книг из библиотеки Жуковского посвящены послебородинским событиям. Прежде всего, обратимся еще к одному сочинению С. Глинки – знаменитым «Запискам о Москве». Книга пришла к Жуковскому по подписке. Среди подписавшихся на нее, кроме Жуковского, были императрица
Александра Федоровна, великий князь Александр Николаевич, великая княгиня Мария Николаевна, князья А.Н. Голицын, П.М. Волконский, П.А. Вяземский, а также митрополит Филарет, А.А. Вельяминов, Н.М. Лонгинов,
П.А. Плетнев, М.Ю. Вьельгорский, Н.И. Греч, А.Ф. Воейков, Ф.Н. Глинка,
И.В. Киреевский, Н.А. Полевой и др. Сам круг названных имен показателен
для понимания рецепции книги С. Глинки в России. Она открывается эпиграфами: из стихотворений Г.Р. Державина и М.В. Ломоносова, объединенных взглядом на Россию как защитницу Европы. «Записки о событиях заграничных и происшествиях московских 1813, 14 и до половины 15 года», передающие концепцию истории Глинки, открываются предисловием, в котором
он утверждает, что его записки вышли «из незабвенного времени, ему и
должны принадлежать». И далее это «незабвенное время» характеризуется
через категорию «духа самоотречения, восставшего тогда за жизнь отечества», который «будет переходить из века в век до тех дней, доколе не исчезнет
в душе сила нравственная, охраняющая народы и человечество» [14. С. II,
III]. Здесь обозначен краеугольный камень романтического понимания истории, полностью разделяемый Жуковским: ее нравственный смысл и важнейший, в представлении Глинки, двигатель исторического развития – народный
«дух», народное единство в достижении высоких целей истории.
В предисловии же автор отвечает на замечания рецензентов об отсутствии в записках «порядка систематического». Именно в этом Глинка видит
достоинство своего сочинения, имеющего, с его точки зрения, большую ценность, чем стройная картина событий, – «жар своего времени», отражающий
живой исторический процесс в восприятии включенной в него личности. Содержательно книга распадается на две части, первая описывает Европу в конце 1812 – начале 1813 г., а вторая представляет «частные записки», касающиеся въезда Глинки «с семейством» в Москву после изгнания Наполеона.
Кроме того, заданная в предисловии идея исторических сопоставлений разворачивается в сравнение русской истории 1713 и 1813 гг. и выливается в
«общий взгляд на события от исхода 1812 до половины 1815 года». Он заключается в идее объективной связи Отечественной войны и заграничных
походов русской армии, расценивающихся как необходимое продолжение и
завершение событий 1812 г., произошедших на территории России, что, в
общем, отражает русскую мемуарную традицию.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.А. Айзикова
77
Особый интерес в «Записках о Москве» представляют «дополнительные
статьи». Среди них – статья о Наполеоне, генерале и императоре, гении и тиране. Ее пафос можно выразить риторическим вопросом самого автора: «Отчего в лице одного человека как будто бы явилось несколько завоевателей?»
[14. С. 222]. Книга II «Записок о Москве» представляет собой еще одну «дополнительную статью», которая тоже посвящена Наполеону – «Наполеон и
Москва». Она, в свою очередь, входит в диалог с другой «дополнительной
статьей», посвященной «замечаниям на суждения в «Библиотеке для чтения»
о двух «главных современниках» первой четверти XIX в. – об Александре I и
Наполеоне. Рассуждая о напечатанном в «Библиотеке для чтения» в 1837 г.
разборе сочинения А.И. Михайловского-Данилевского о походе 1814 г., где
Наполеон как великий полководец противопоставляется Александру I как
«величайшему уму своего века» [14. C. 226], Глинка, в соответствии со своей
концепцией истории, близкой Жуковскому, выстраивает оппозицию. Он
считает, что в годы Отечественной войны боролись «сила и доверие человечества к любви к человечеству», что гений Наполеона «в полете» сбился с
«настоящего поприща» и что «венец победы предстоял тому, кто лучше понял свой век» [14. C. 227, 251]. Александр I, на которого изначально была
возложена миссия спасителя, готовился к 1812 г. с самого начала наполеоновских походов. Свое видение «главных современников» начала XIX в.
Глинка представляет как выражение единой точки зрения русской литературы на Александра I и Наполеона, приводя в подтверждение тому цитаты из
стихотворений Карамзина («Освобождение Европы и слава Александра I») и
Жуковского («К императору Александру»).
Еще одна книга о Москве военной поры из библиотеки Жуковского –
вышедшая из печати в 1830 г. поэма «Москва и Париж в 1812 и 1814 годах»
А.А. Шаховского – могла привлечь пристальное внимание поэта по ряду
причин. Прежде всего, его не мог не заинтересовать сам замысел художественного произведения об исторических событиях, которые еще не ушли в
прошлое. В этом отношении очень интересно письмо Жуковского М.Н. Загоскину от 12 января 1830 г., в котором поэт высказывает свои сомнения и
опасения по поводу задуманного Загоскиным нового романа – о 1812 г.:
«…боюсь великих предстоящих Вам трудностей. Исторические лица
1612 года были в Вашей власти, Вы могли выставлять их по произволу; исторические лица 1812 года Вам не дадутся! С первыми Вы легко могли познакомить воображение читателя, и он, благодаря Вашему таланту, уверен с Вами, что они точно были такими, какими Ваше воображение их представило
ему; с последними этого сделать нельзя: мы знаем их; мы слишком к ним
близки; мы уже предупреждены на счет их, и существенность для нас загородит вымысел» [15. С. 371–372].
Привлекает внимание и авторский подзаголовок к сочинению – «Воспоминания». Желание Шаховского передать дух недавних, но уже прошедших
событий сказывается и в посвящении поэмы лейб-гвардии Преображенскому
полку, которое сопровождается еще и прозаическим авторским комментарием, где читателю сообщается, что Шаховской был записан на службу в этот
полк в 16 лет, что лейб-гвардии Преображенский полк издавна славен «любовью к просвещению», что многие «словесники наши в нем начали службу
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
Сочинения об Отечественной войне 1812 г. в библиотеке В.А. Жуковского
свою», и далее перечисляются имена Хилкова, Сумарокова, Державина, Болтина, Соймонова. В следующем далее «Предисловии» автор утверждает, что
«дивные происшествия 1812 и 1814 годов», само сближение этих дат всегда
казались ему «достоянием вдохновенной поэзии» [16. C. 4, 5].
Предисловие в целом носит программный эстетический характер. Подчеркивая масштаб описываемых событий, Шаховской пишет, что они достойны «Псалтири псалмопевца», соотносятся с высокими целями древнегреческих поэтов, «как зрелище страстей и бедствий, приводящих в трепет человечество, должны были возбудить бурю в мрачном духе Байрона» [16. C. 5].
Перечислив все художественные традиции, сосуществовавшие в русской литературе 1830-х гг., от классицизма до романтизма, Шаховской сообщает, что
он «писал, как чувствовал… Начав в минуту восторга, порожденного воспоминаниями… я не думал ни о форме, ни о заглавии моего сочинения, и еще
не знаю точно, принадлежит ли оно к классическому или романтическому
роду» [16. C. 6]. Как видим, предмет изображения в поэме (живая история в
художественном тексте – об этой проблеме писал и Жуковский Загоскину)
напрямую связывается Шаховским с художественным методом и, по сути,
выводит сочинение о «дивных происшествиях 1812 и 1814 годов» за пределы
и классицизма, и романтизма, тем самым чрезвычайно красноречиво характеризуя произведение Шаховского как продукт русской литературы
1830-х гг., повернувшейся к конкретным фактам, событиям, деталям, лицам.
Кроме того, очень показательно еще одно замечание в «Предисловии» к поэме: «…я желаю душевно, чтобы сведущие словесники признали разностопное стихосложение красивым свойством нашего рифмического стиха» [16.
C. 6]. Указание на особенный размер своего стихотворного сочинения, который гармонично сочетается, в представлении автора, в особенностью мемуарного нарратива, Шаховской внес и в его подзаголовок: «Воспоминания, в
разностопных стихах».
Итак, поэма Шаховского входила в эпицентр литературной борьбы
1830-х гг., которая, как известно, во многом была связана с проблемами
взаимодействия поэзии и прозы, эпоса и лирики, с ролью и возможностями
гекзаметра, с принципами историзма художественного повествования, с утверждением в литературе эпических тенденций. Все эти вопросы определяли
в 1830-е гг. и художественные поиски Жуковского.
Наконец, поэма Шаховского могла быть интересна Жуковскому синтезом
лирических отступлений и эпических картин, а также обширными прозаическими примечаниями к стихотворному тексту, где автор восторженно рассуждает о политике Петра I, по контрасту с которым характеризует Наполеона,
приводит множество конкретных деталей, представляющих вступление русской армии в Париж, размышляет об «Энциклопедии» Дидро и ее роли в подготовке революции и т.д.
Образ Александра I как милосердного и мудрого освободителя Европы,
сформировавшийся в русском общественном сознании в первые послевоенные годы, сохранял свою актуальность и в 1830-е гг., что мы встречаем еще в
одном сочинении, хранящемся в составе личной библиотеки Жуковского –
«Благоговеющая Европа пред мавзолеем Александра I Благословенного»
Н.И. Фомина, ныне забытого автора, который начал писать во второй поло-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.А. Айзикова
79
вине 1820-х гг. Его перу принадлежит довольно длинный ряд сочинений,
восхваляющих русских императоров и особ царской фамилии.
«Благоговеющая Европа пред мавзолеем Александра I Благословенного»
органично входит в ту волну интереса русского общества к войне 1812 г.,
которая возникла в 1830-е гг., отражая перекличку эпох. Брошюра открывается вклейкой с изображением Александровской колонны, воздвигнутой в
центре Дворцовой площади Санкт-Петербурга по указу императора
Николая I в память о победе его старшего брата Александра I над
Наполеоном, о торжественном открытии которой Жуковский написал «Воспоминание о торжестве 30-го августа 1834 года». «Благоговеющая Европа» Фомина, посвященная А.А. Аракчееву, призванному в 1812 г. Александром I к
управлению военными делами, начинается двумя эпиграфами, восхваляющими
славу русского царя, освободителя Европы. Гимн Александру I строится автором, во-первых, на противопоставлении его Наполеону, «тирану, ослепленному гордостью», «по рекам крови человеческой, по трупам жертв своего честолюбия вторгшемуся в пределы российские» [17. С. 9], и, во-вторых, на идее
«удара рока», которым называется война 1812 г. и под которым Россия не
только не потеряла своего величия, но и спасла от рабства Европу.
Особый интерес представляет последняя по времени публикации книга о
войне 1812 г. из библиотеки Жуковского – «Разговор Неаполитанского короля Мюрата с генералом графом М.А. Милорадовичем на аванпостах армии
14 октября 1812 года. (Отрывок из воспоминаний 1812 года)» А.Я. Булгакова.
Если быть точным, в собрании Жуковского находится оттиск опубликованного в «Москвитянине» отрывка из «Воспоминаний 1812 года» А.Я. Булгакова [18]. Он открывается рассуждением автора о роли воображения в описании
исторических событий, о соотношении в историческом нарративе занимательности и исторической правды: «Кажется, что писатели нашего времени…
приняли правилом отвергать по произволу исторические и достоверные материалы и пользоваться сомнительными документами, лишь бы сходны были
они с духом и чувствами, коими руководствуется перо их» [18. С. 2].
Осмысливая исторический факт как предмет изображения, Булгаков переводит разговор к воспоминаниям о 1812 г. Он очень подробно описывает
свою службу у Ростопчина, свои визиты к нему на дачу, разговор о необходимости оставить Москву, в котором принимал участие и Н.М. Карамзин.
Его имя, думается, не случайно введено Булгаковым в повествование. Карамзин представляется читателем великим историографом, которому глубокие
знания прошлого позволяли быть пророком, провидящим будущее: «Казалось, что прозорливый глаз Карамзина открывал уже вдали убийственную
скалу Св. Елены!» [18. C. 5]. На сомнение Ростопчина: «Вы увидите, что он
вывернется!» (в котором Жуковским зачеркнуто местоимение «он» и на
верхнем поле вписано: «Эта бестия были слова, графом Р. сказанные, но цензура не пропустила») Карамзин «с каким-то твердым убеждением возразил:
“Нет, граф! Тучи, накопляющиеся над главою его, вряд ли разойдутся!.. У
Наполеона всё движется страхом, насилием, отчаянием; у нас всё дышит преданностью, любовью, единодушием» [18. C. 7].
Центром воспоминаний Булгакова является рассказ о том, как он случайно услышал в Андреевском историю о встрече Мюрата и Милорадовича, ко-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
Сочинения об Отечественной войне 1812 г. в библиотеке В.А. Жуковского
торый объезжал свои передовые посты, о том, как, узнавши друг друга, они
«перекланялись и обменялись несколькими фразами» [18. C. 15]. И далее
Булгаков посвящает читателя в процесс перерождения исторического факта в
художественный вымысел, который был организован им лично. Желая позабавить больного графа Ростопчина, Булгаков придумал разговор, якобы состоявшийся между «любимцем Наполеона и любимцем Суворова», в котором
Ростопчин без труда разглядел вымысел. Однако, дослушав историю до конца, он предложил автору опубликовать ее: «Пусть басенка эта ходит по рукам; пусть читают ее; у нас и у французов она произведет действие хорошее»
[18. C. 17]. С благословения Ростопчина Булгаков отправил свой рассказ
А.И. Тургеневу, презентировав его как «новость, только что из армии полученную», и «не прошло двух недель, как разговор короля Мюрата с графом
Милорадовичем был напечатан в “Сыне Отечества”» [18. C. 17]. Спустя ряд
лет, читая историческое сочинение «L’Europe pendant le Consulat et l’Empire
de Napoléon par Capefige», Булгаков обнаружил в XI главе 9-го тома весь этот
вымышленный им разговор уже на французском языке, передаваемый Капфигом «довольно верно», но как реальный исторический факт. Причем Капфиг указывал, что он заимствовал этот разговор из депеши лорда Каткарта,
бывшего в то время английским послом в Петербурге. Так замыкается круг:
исторический факт – его художественное восприятие и воспроизведение, базирующееся на принципе достоверности, – рецепция художественного вымысла как реального факта. В этом плане весьма примечательно, что Булгаков заканчивает свои воспоминания об описанном им случае именно художественным текстом: разговором Мюрата и Милорадовича, переданным по законам драматургического произведения (с диалогом участников действия и
ремарками автора). «Et voila comme on écrit l’histoire!» – этой французской
пословицей Булгаков начал и закончил свои воспоминания, оформив их, повидимому, в значимую для него кольцевую композицию.
Таким образом, включив рецепцию мемуаров о войне 1812 г. в контекст
мировоззренческих и творческих поисков Жуковского 1830-х гг., можно сделать вывод о том, что проблема историзма художественного сознания являлась для поэта-романтика важнейшей в осмыслении русско-европейской истории и ее изображения в литературе. Все сочинения об Отечественной войне, имевшиеся в книжном собрании Жуковского, воспитывают отношение к
современности (или к недалекому прошлому, которое все еще хорошо помнят) как к истории, являющей собой непрерывный процесс, движимый вечным столкновением добра и зла, мира и войны, смысл которой – нравственное восхождение человека и общества к идеалу.
Литература
1. Библиотека В.А. Жуковского в Томске. Ч. 1–3. Томск, 1978–1988.
2. Слово похвальное Всемилостивейшему Государю Императору Александру Первому, августейшему избавителю и миротворцу Европы, произнесенное в публичном годовом собрании
Императорского Московского университета Июля 10 дня 1814 года профессором Алексеем
Мерзляковым. М., 1814.
3. Базанов В.Г. Очерки декабристской литературы. Поэзия. М.; Л., 1961. С. 36.
4. Пухов В.В. Жуковский – составитель и издатель сборника стихотворений русских поэтов // Русская литература. 1959. № 3. С. 186–187.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.А. Айзикова
81
5. Янушкевич А.С. Жанровый состав лирики Отечественной войны 1812 года и «Певец во
стане русских воинов» В.А. Жуковского // Проблемы метода и жанра. Вып. 9. Томск, 1983.
С. 13–14.
6. Айзикова И.А. Жанрово-стилевая система В.А. Жуковского. Томск, 2004.
7. Собрание стихотворений, относящихся к незабвенному 1812 году / под ред. В.А. Жуковского: в 2 ч. М., 1814.
8. Канунова Ф.З. Оппозиция наполеонизма и христианства // Канунова Ф.З., Айзикова И.А.
Нравственно-эстетические искания русского романтизма и религия. Новосибирск, 2001. С. 99–
116.
9. Янушкевич А.С. В.А. Жуковский и Великая французская революция // Русская литература и Великая французская революция. Л., 1990. С. 106–141.
10. Жилякова Э.М. Книга В. Скотта «Жизнь Наполеона Бонапарте» и ее русские читатели
// Феномен русской классики. Томск, 2004. С. 139–154.
11. Очерки Бородинского сражения: (Воспоминания о 1812 годе). Сочинение Ф. Глинки,
автора «Писем русского офицера». Ч. 1, 2. М., 1839.
12. Жуковский В.А. Полное собрание сочинений: в 12 т. СПб., 1902.
13. Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем: в 20 т. Т. 2. М., 2000.
14. Глинка С.Н. Записки о Москве и о заграничных происшествиях от исхода 1812 до половины 1815 года. СПб., 1837.
15. В.А. Жуковский: Эстетика и критика. М., 1985.
16. Шаховской А.А. Москва и Париж в 1812 и 1814 годах. СПб., 1830.
17. Благоговеющая Европа пред мавзолеем Александра I Благословенного. Сочинение
Н. Фомина. СПб., 1833.
18. Булгаков А.Я. Разговор Неаполитанского короля Мюрата с генералом графом
М.А. Милорадовичем на аванпостах армии 14 октября 1812 года: (Отрывок из воспоминаний
1812 года). [М., 1843].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
УДК 882 Жуковский
Э.М. Жилякова
ПИСЬМА В.А. ЖУКОВСКОГО К А.В. НИКИТЕНКО
Впервые публикуются девять писем В.А. Жуковского к А.В. Никитенко, хранящиеся в
Отделе рукописей Пушкинского Дома. Письма связаны с историей посмертного издания сочинений А.С. Пушкина, с созданием антологии «Библиотека сказок» в переводе
А.П. Елагиной и А.П. Зонтаг, а также с участием Жуковского в освобождении родственников Никитенко из крепостного состояния. В статье дается историкокультурный комментарий писем.
Ключевые слова: эпистолярий В.А. Жуковского, А.В. Никитенко, посмертное издание
сочинений А.С. Пушкина.
Девять ранее не публиковавшихся писем В.А. Жуковского к А.В. Никитенко, ныне хранящихся в Отделе рукописей Института русской литературы
[1], охватывают период с весны 1837 г. по весну 1841 г. Содержание писем,
по форме более напоминающих деловые записки, дополняет уже известный
по «Дневнику» Никитенко [2] материал о взаимоотношениях двух деятелей
русской культуры и дает представление о напряженном и ответственном характере их сотрудничества, связанного с важнейшими вопросами как русской
литературы, так и личной жизни.
Александр Васильевич Никитенко (1804–1877) – ученик А.И. Галича, литературный критик, профессор русской словесности Петербургского университета, академик, цензор (с 1833 г.), автор «Дневника», запечатлевшего эпоху
развития русской культуры 1830–1870-х гг. Его перу принадлежат теоретические работы по эстетике и истории русской литературы, в том числе статьи о
К.Н. Батюшкове и В.А. Жуковском.
Шесть из девяти писем связаны с посмертным изданием сочинений
А.С. Пушкина, осуществлявшемся в 1837–1842 гг. при непосредственном
участии и руководстве Жуковского. Цензором этого издания по желанию и
инициативе Жуковского был назначен Никитенко. Об этом свидетельствуют
материалы переписки Жуковского с императором Николаем I, с главой
С.-Петербургского цензурного комитета кн. М.А. Дундуковым-Корсаковым,
а также дневниковые записи Никитенко.
Материалы «Дневника» показывают, насколько глубоко Никитенко осознавал масштаб личности А.С. Пушкина и его значение для русской культуры
и общества. Сообщение о смерти поэта отодвинуло в сторону все ранее обсуждавшиеся Никитенко вопросы, включая и критическое замечание в адрес
Пушкина, когда отказ от назначения цензором пушкинского «Современника»
он объяснил тем, что «с Пушкиным слишком тяжело иметь дело» [2. Т. 1.
С. 180]. Страницы «Дневника» с 29 января по 14 февраля 1837 г. заполнены
исключительно информацией о дуэли и гибели Пушкина. 21 января 1837 г.
Никитенко записывает, что вечером этого дня видел Пушкина у П.А. Плетнева; приводит слова, сказанные поэтом о том, «что историю Петра пока нельзя
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Э.М. Жилякова
83
писать, то есть ее не позволят печатать» [2. Т. 1. С. 193]. А через 8 дней,
29 января, Никитенко пишет о «важном и в высшей степени печальном происшествии для нашей литературы: Пушкин умер сегодня от раны, полученной на дуэли» [2. Т. 1. С. 194]. Записи последующих дней исполнены скорбью и посвящены описанию обстоятельств гибели «бедного Пушкина» от
руки «пустого человека» [2. Т. 1. С. 194], о «народных похоронах», о поведении министра народного просвещения С.С. Уварова, санкционировавшего
«предписание председателю цензурного комитета не позволять ничего печатать о Пушкине, не предоставив сначала статьи ему или министру» [2. Т. 1
С. 195]. 12 февраля Никитенко со скорбью записывает «сведения о последних
минутах Пушкина» и о «тайком» отправленном из Петербурга гробе с телом
поэта в сопровождении трех жандармов [2. Т. 1. С. 197].
Записью от 22 февраля (понедельник) 1837 г. в «Дневнике» начинается
большая тема, ставшая историей посмертного издания сочинений Пушкина:
«Был у Жуковского. Он показывал мне «Бориса Годунова» Пушкина в рукописи, с цензурою Государя. Многое им вычеркнуто. Вот почему печатный
«Годунов» кажется неполным, почему в нем столько пробелов, заставляющих иных критиков говорить, что пьеса эта – только собрание отрывков. Видел я также резолюцию Государя насчет нового издания сочинений Пушкина.
Там сказано: «Согласен, но с тем, чтобы все найденное мною неприличным в
изданных уже сочинениях было исключено, а чтобы не напечатанные еще
сочинения были строго рассмотрены» [2. Т. 1. С. 198].
Судя по этой записи, Жуковский относился к Никитенко с большим доверием, поскольку еще до окончания разбора пушкинских бумаг (т.е. до
25 февраля) и до официального решения государя и указаний министра просвещения С.С. Уварова он по всем вопросам издания вводил будущего цензора в святая святых – показывал Никитенко пушкинские рукописи и тем самым готовил его к гражданскому подвигу – работе над изданием сочинений
поэта. Последующие события показали единодушие Жуковского и Никитенко в вопросах сохранения пушкинского наследия. 24 марта председатель
С.-Петербургского цензурного комитета кн. М.А. Дундуков-Корсаков отправил донесение Уварову о назначении А.В. Никитенко цензором издания. Однако Уваров 27 марта предписал «для рассмотрения полного издания сочинений покойного Пушкина назначить двух цензоров, т.е. гг. Никитенко и Крылова», которого Никитенко в своем Дневнике называет «самым трусливым, а
следовательно, и самым строгим из нашей братии» [2. Т. 1. С. 180]. Это распоряжение с требованием подвергнуть строгой цензуре «и все доселе уже
напечатанные сочинения поэта» [2. Т. 1. С. 198] было зачитано кн. Дундуковым-Корсаковым на заседании Комитета и вызвало сопротивление со стороны Никитенко: «Март 30. Сегодня держал крепкий бой с председателем цензурного комитета, князем Дундуковым-Корсаковым, за сочинения Пушкина,
цензором которых я назначен»» [2. Т. 1. С. 198].
Никитенко высказался в защиту неприкосновенности со стороны цензуры
уже опубликованных пушкинских сочинений и в качестве аргумента привел
довод: «Вся Россия знает наизусть сочинения Пушкина, которые выдержали
несколько изданий и все напечатаны с высочайшего соизволения. Не значит
ли это обратить особенное внимание публики на те места, которые будут вы-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
Письма В.А. Жуковского к А.В. Никитенко
пущены: она вознегодует и тем усерднее станет твердить их наизусть» [2.
Т. 1. С. 198].
Жуковский, в свою очередь, получив от кн. Дондукова-Корсакова письмо
(от 30 марта 1837 г.) о назначении двух цензоров, в письме к Николаю I высказывает тревогу о предполагаемом цензурном пересмотре напечатанных
сочинений Пушкина, поскольку, как пишет Жуковский, «узнал, что к цензору
Никитенко, коему передан был доставленный мною экземпляр для одобрения, присоединен другой цензор Крылов и с тем, чтобы все напечатанные
сочинения Пушкина, уже Вашим Величеством одобренные, он бы пересмотрел снова <…>» [3. С. 430]. В своем послании Жуковский приводит аргументы, совпадающие с доводами Никитенко. Жуковский пишет: «<…> если новый пересмотр сочинений Пушкина будет сделан с тем, чтобы в новом издан<ии> исключить некоторые места, могущие показаться цензорам, несмотря на Ваше одобрение, непозволенными, то эта мера (вот ее неприличие)
произведет действие совершенно противное тому, какое произвести бы ей
следовало. Пушкина сочинения у всех в руках; публика узнает о сделанных
исключениях, если такие найдутся, теперь устарелые и незаметные в числе
прочих, получат вдруг цену новости, на них особенно обратится любопытство читателей с злорадностью превратных толков <…>» [3. С. 430].
31 марта, как пишет в «Дневнике» Никитенко, «В.А. Жуковский мне объявил приятную новость: Государь велел напечатать уже изданные сочинения
Пушкина без всяких изменений. Это сделано по ходатайству Жуковского»
[(2. Т. 1. С. 199].
Итак, Никитенко был активным участником важного этапа работы, когда
определялась стратегия цензуры в отношении посмертного издания сочинений Пушкина.
По всей вероятности, письмо № 1 было написано Жуковским Никитенко
29 марта 1837 года, после назначения Никитенко цензором издания (24 марта), но до получения письма от кн. Дондукова-Корсакова (от 30 марта 1837 г.)
с сообщением о назначении второго цензора. Считая вопрос о цензорстве
благополучно решенным, Жуковский, по всей видимости, 29 марта (понедельник) пишет письмо Никитенко с приглашением посетить его.
№1
Милостивый Государь
Александр Васильевич.
Прошу вас оказать мне честь ко мне пожаловать. Имею необходимость переговорить с вами о весьма важном для меня деле. Вы очень
меня обяжете, если пожалуете ко мне или завтра (вторник) или послезавтра в исходе десятого часа по утру.
Честь имею быть с совершенным почтением,
Милостивый Государь,
Вашим
покорным слугою
Жуковский.
Понедельник (1. Л. 5).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Э.М. Жилякова
85
На обратной стороне листа (1. Л. 5 об.) адрес: «Его Высокоблагородию
Александру Васильевичу Никитенко В Хлебном Переулке у Владимирской, в доме Храповицкой». Бумага – темно-голубая, 10,5 х 12. Письмо заклеено маркой темно-голубого цвета, печатка – красный сургуч в виде «фонаря». Вверху листа сделана помета, вероятно, рукою Никитенко: «Быть в
середу».
Стиль письма, характер обращения отличаются торжественностью и важностью официального тона, означавшего приглашение по чрезвычайно важному делу. На возможность датировать письмо 1837 г. предположительно
указывает адрес, по которому Жуковский отправляет письмо: Хлебный переулок в районе Владимирской площади – место проживания бедной петербургской интеллигенции, в том числе молодых писателей. В 1840–1841 гг.,
когда Жуковский снова обратится к Никитенко, тот будет жить на Малой
Итальянской улице, в более престижном районе Петербурга. Отметка на
письме: «Быть в середу» соотносится с записью в Дневнике Никитенко от 31
марта (среда) 1837 г. о встрече и разговоре с Жуковским: «31. В.А. Жуковский мне объявил приятную новость: государь велел напечатать уже изданные сочинения Пушкина без всяких изменений. Это сделано по ходатайству
Жуковского. Как это взбесит кое-кого. Мне жаль князя, который добрый и
хороший человек: министр Уваров употребляет его как орудие» [2. Т. 1.
C. 199].
Следующие два письма (№ 2 и 3), в которых упоминается имя Моро де
Бразе, можно датировать апрелем 1837 г.
Оба письма написаны непосредственно перед отъездом Жуковского в путешествие с великим князем по России.
№2
Уведомьте, прошу вас, меня о судьбе Моро де Бразе. Не забудьте, что
я через неделю уезжаю; мне надобно кончить с этим отрывком для «Современника». Попросите Крылова, чтобы также его пересмотрел, ибо он
будет помещен во II или III № журнала.
Преданный вам
Жуковский (1. Л. 9).
В письме речь идет об ожидаемом Жуковским цензорском разрешении печатать пушкинские «Записки бригадира Моро де Бразé», написанные в 1835 г.,
представленные государю и тогда получившие отказ на просьбу о печатании.
«Записки Моро де Бразé» – перевод отрывка о неудачном Прутском походе Петра I из мемуаров гр. Моро де Бразé, находившегося на службе в русской армии и
принимавшего участие в этом походе. Свой перевод Пушкин предварил Предисловием, в котором назвал мемуары Моро де Бразе «важным историческим документом, который не должно смешивать с нелепыми повествованиями иностранцев о нашем отечестве» [4. Т. 8. С. 349], и сопроводил примечаниями.
Пушкинские «Записки Моро де Бразé» как художественно-публицистическое
произведение вносило в характеристику Петра I новые, критического содержа-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
86
Письма В.А. Жуковского к А.В. Никитенко
ния оценки, в частности касающиеся вопросов недостаточной подготовленности и продуманности в проведении Прутского похода [5].
В конце марта 1837 г. Жуковский обратился с просьбой к государю
«взглянуть на манускрипт» и получил в ответ резолюцию: «Записки» «любопытны, но, может быть, цензура кое-что не пропустит, почему полагаю, нужно туда и препроводить» [3. С. 436]. 2 апреля Жуковский обратился по поводу этих «Записок» к председателю С.-Петербургского цензурного комитета с
просьбой «манускрипт» «отдать для прочтения цензору Никитенко» [3.
С. 436], на что получил ответ 4 апреля (воскресенье), что «рассмотрение их
(«Записок». – Э.Ж.), согласно желанию вашему, поручено мною цензору Никитенко» [3. С. 436].
Указанное в письме № 2 путешествие по России («через неделю уезжаю»)
начиналось 2 мая, хотя первоначально отъезд намечался на 3 мая. Таким образом, письмо, написанное за неделю до отъезда, можно датировать 25 апреля 1837 г.
В следующем письме, ввиду приближающегося отъезда, сказалось обеспокоенность Жуковского затягиванием цензурного разрешения.
№3
Что же сделалось с Моро де Бразе, любезный Александр Васильевич.
Я послезавтра еду. Нельзя ли мне получить его завтра? Часов в двенадцать утра? или в десять лучше бы еще?
Преданный вам
Жуковский.
Суббота (1. Л. 15).
«Суббота» накануне отъезда («послезавтра») – это 1 мая 1837 г., следовательно, письмо № 3 можно датировать этим числом.
1837 г. был периодом особенно интенсивных отношений Жуковского и
Никитенко. В 1837 г. Жуковский дарит ему «Ундину», цензором которой был
А.В. Никитенко (ценз. разр. 5 сентября 1835 г., напеч. в 1837 г.). Эта книга с
дарственной надписью «Александру Васильевичу Никитенко от автора» хранится в библиотеке А.В. Никитенко, находящейся в фонде редких книг Томского государственного университета.
Второй этап участия Никитенко в издании сочинений Пушкина представлен письмами (№ 4 и 5), относящимися к февралю 1840 г.
№4
Очень сожалею, что вы нездоровы, любезнейший Александр Васильевич. Прошу вас, как скоро будет возможно, сделать мне честь со мною
повидаться; хорошо, когда бы это могло быть поскорее и не позже, чем в
9 часов утра, чтобы вернее застать меня. Буду вас ожидать. Я уезжаю во
вторник на второй неделе.
С искренним почтением преданный вам
Жуковский (1. Л. 11).
(Адрес: «Его Высокоблагородию Милостивому Государю Александру
Васильевичу Никитенко» (1. Л. 12 об.).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Э.М. Жилякова
87
№5
Вы сделаете мне большое одолжение, почтеннейший Александр Васильевич, если возьмете на себя труд пожаловать ко мне в понедельник
часов в девять утра. Надобно о некоторых вещах переговорить с вами.
Прошу вас между тем прислать мне и те тома манускриптов сочинений
Пушкина, кот[орые] теперь у вас; я их вам возвращу в понедельник.
Преданный вам
Жуковский (1. Л. 16).
Зимой 1839–1840 гг., возвратившись из путешествия по России и Европе,
Жуковский был занят подготовкой издания новых томов пушкинских сочинений, в том числе ранее не публиковавшихся.
Датировку писем подсказывают дневниковые записи Никитенко. 11 января 1840 г. он делает краткую запись: «Я болен» [2. Т. 1. С. 219]. Повидимому, болезнь была длительной, потому что и в записи более чем через
месяц (24 февраля) сохраняются отзвуки этого состояния: «Всё это время жилось вяло и хило, а следовательно, и бесполезно» [2. Т. 1. С. 219].
Ситуация изменилась 26 февраля (понедельник): «Мне лучше. Я еще не
мог читать лекции, но ездил к Жуковскому, который на будущей неделе отправляется с наследником за границу и просил меня побывать у него поскорее. Он отдал мне на цензуру сочинения Пушкина, которые должны служить
дополнением к изданным уже семи томам. Этих новых сочинений три тома.
Многие стихотворения уже были напечатаны в «Современнике». Жуковский
просит просмотреть все это к субботе. Тяжелая работа. Но надо ее исполнить» [2. Т. 1. С. 219]. Предположительно письмо № 4 могло быть написано
25 февраля 1840 г., т.е. до понедельника, 26 февраля, когда резко изменилось
настроение Никитенко в связи со встречей с Жуковским. Никитенко, судя по
сказанному в «Дневнике», должен был прочитать материалы к субботе, т.е.
ко 2 марта. В письме № 5 Жуковский уточняет время встречи – «понедельник» (т.е. 4 марта, день накануне отъезда), но просит заранее передать ему
«те тома манускриптов Пушкина», которые были переданы ранее Никитенко.
Возможно, желая исполнить просьбу Жуковского, цензор сам доставил «манускрипты», т.е. посетил Жуковского в среду 28 февраля, о чем написано в
«Дневнике»: «28. Опять был у Василия Андреевича. Застал его больным. Разговор о литературе. Он прочел мою характеристику Батюшкова и очень хвалил ее. «Вы успели сжато и метко выразить в ней всю суть поэзии Батюшкова, – сказал он» [2. Т. 1. С. 219]. В записи от 28 февраля Никитенко передал
слова Жуковского по поводу того, что «Отечественные записки», которые
«превозносят до небес, но так неловко, что это уже становится нелестным», а
также замечание поэта относительно того, что многие его считают «поэтом
уныния», между тем как он «очень склонен к веселости, шутливости и даже
карикатуре». Записал Никитенко и сетования Жуковского относительно
«торгового направления нашей литературы» [2. Т. 1. С. 220]. Таким образом,
письмо № 5 могло быть написано 27 февраля 1840 г.
Содержание писем Жуковского, доверительный тон беседы на важные
для поэта и цензора темы позволяют говорить о близости и взаимопонимании
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
Письма В.А. Жуковского к А.В. Никитенко
их в вопросах современного состояния русской литературы, в отношении к
А.С. Пушкину, во взглядах на цензуру, в неприятии С.С. Уварова. Жуковский
ценил в Никитенко образованного профессионала-цензора, профессора словесности, честного человека, преданного русской литературе. И при первой
нужде в цензорской поддержке при издании сочинений близких Жуковскому
людей в конце 1840 г. он обратился к Никитенко.
В 1839–1840-х гг. по инициативе В.А. Жуковского его племянницы – Авдотья Петровна Елагина и Анна Петровна Зонтаг (урожденные Юшковы) –
приступили к осуществлению проекта переводов и издания «Библиотеки сказок», которая должна была открываться «Тысячью и одной ночью» [6.
С. 457–479]. Жуковский взял на себя организацию издания этой «Библиотеки» и 2 марта 1840 г. заключил договор с А.Ф. Смирдиным, по условиям которого Жуковский «обязуется до окончания издания доставлять ему (Смирдину. – Э.Ж.) переводы, избирая для них переводчиков. «Библиотека сказок»
должна состоять: 1-е. Из русских сказок. 2-е. Из сказок европейских народов.
3-е. Из сказок восточных народов: Тысяча одной ночи, Тысяча одного дня и
других» [7. Л. 1–1 об.]
Собираясь в заграничное путешествие (5 марта 1840 г.), Жуковский перед
отъездом снабдил А.П. Елагину русскими и иностранными книгами, связанными с «Тысячью и одной ночью», а также выслал «Русские сказки», которые были им «отысканы в оставшихся после Пушкина бумагах» [6. С. 465].
Ведение издательских дел «сказок» со Смирдиным Жуковский попросил
осуществлять в Петербурге П.А. Плетнева.
Письма к Никитенко по поводу «Библиотеки сказок» относятся к ноябрю–декабрю 1840 г., когда Жуковский, готовясь к поездке в Германию, где
его ждала невеста, собирался в январе 1841 г. съездить в Москву, чтобы проститься с родными и друзьями.
Еще в августе 1840 г. Плетнев писал Жуковскому в Дюссельдорф о неисполнении Смирдиным условий договора: «Смирдин ужасный негодяй. Увидев, что я денег Анны Петровны ему не подарил, он, против заключенного с
вами контракта, не берет от меня рукописи ни Анны Петровны, ни Авдотьи
Петровны, так что я не знаю, уж не напрасно ли они трудятся. Он чувствует,
что я не допущу его печатать их переводов, пока он каждой из них по условию не выдаст по тысяче рублей, чего ему и не хочется» [8. Т. 3. С. 535]. Жалобы на Смирдина П.А. Плетнев повторил и в письме от 3 сентября 1840 г.:
«Смирдин не принял от меня рукописи Авдотьи Петровны и Анны Петровны.
Он желает приступить к их изданию только при вашем возвращении. Дело в
том: приняв рукописи, надобно взнести тотчас же две тысячи рублей. Он же
по опыту знает, что чужими деньгами я не шучу. Вас же он надеется умаслить» [8. Т. 3. С. 537].
Возвратившийся в Петербург Жуковский пишет Плетневу в конце ноября
(26 числа): «Смирдин не отказывается от сказок, только требует, чтобы они
были отданы в цензуру. Пришлите мне оригиналы поскорее. Да где живет
Никитенко и как его именуют» [8. Т. 3. С. 537].
Вероятно, получив ответ с указанием адреса, Жуковский отправляет Никитенко письмо (№ 6) с просьбой о встрече по поводу «некоего дела»:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Э.М. Жилякова
89
№6
Милостивый государь Александр Васильевич.
Не можете ли сделать мне большого одолжения повидаться со мной?
Нужно опять попросить вас о некоем деле. Я всегда дома до 10 ти часов
утра. Не рано ли это для вас? В таком случае скажите, когда могу застать вас. Сам к вам заеду. Живу в доме Таля или доктора Фольборта на
Невском проспекте против Малой Морской.
С совершенным почтением
Искренне преданный вам
Жуковский (1. Л. 5)
На конверте: «Его Высокоблагородию Александру Васильевичу Никитенко
<1 нрзб.>. на Итальянской улице в доме Щелкунова (1. Л. 6 об.).
Свой новый адрес называет Жуковский в письме 1839 г. А.А. Краевскому: «<…> живу уже поближе к земле [«Ранее Жуковский жил в верхнем этаже Зимнего Дворца» [примеч. ред.], в доме доктора Фольборта, бывшем Таля,
на Невском проспекте, против Малой Морской» [9. С. 105].
В «Дневнике» Жуковского 30 ноября (суббота) 1840 г. сделана запись: «У
меня Никитенко. Печальные вести об университете» [10. Т. 14. С. 229]. В
своем «Дневнике» в записи от 30 ноября 1840 г. Никитенко рассказывает о
«смуте» в студенческой среде, в частности о безобразном поведении студентов на лекциях профессора М.С. Куторги [2. Т. 1. С. 225–226]. По-видимому,
при этой встрече Жуковский передает Никитенко рукописи «сказок» для получения цензурного разрешения. Таким образом, письмо № 6 можно датировать промежутком между 26 и 30 ноября 1840 г.
Два следующих письма (№ 7 и 8) – это напоминание Жуковским Никитенко о «сказках» и просьба ускорить их продвижение в цензуре.
№7
Любезнейший Александр Васильевич, прошу вас покорнейше вспомнить о моих манускриптах сказок.
Я должен ехать к новому году в Москву и хотел бы иметь их до отъезда заблаговременно в руках, дабы успеть кончить с Смирдиным. Прошу вас, как это возможно, поспешить их мне возвратить с добрым паспортом.
С совершенным почтением
преданный вам
Жуковский (1. Л. 13).
Следующее письмо написано непосредственно перед отъездом в Москву,
который состоялся 8 января 1841.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
90
Письма В.А. Жуковского к А.В. Никитенко
№8
Я опять к вам с просьбою, любезнейший Александр Васильевич. Не
могли <бы> поскорее освободить мои манускрипты от интереса цензурного?
Кажется, в них не может ничего встретиться, что могло попасть цензуре на зубок. Я еду на днях в Москву и желал бы кончить судьбу этих
манускриптов с Смирдиным до отъезда.
С совершенным почтением
преданный вам
Жуковский (1. Л. 3).
Таким образом, учитывая дату отъезда – 8 января 1841 г., письмо № 7
следует датировать декабрем 1840 г., а письмо № 8 – началом января (до 8
января) 1841 г.
Последнее из писем Жуковского к Никитенко (№ 9) написано 12 апреля
1841 г. – этим письмом завершается драматическая история освобождения
матери (Екатерины Михайловны) и брата (Григория Васильевича) Никитенко
из крепостного состояния. Решающее значение в освобождении родственников Никитенко сыграло участие Жуковского.
№9
Любезнейший Александр Васильевич.
Посылаю вам ответ, полученный мною несколько дней назад от графа Шереметева. Недолго теперь это дело докончить и, кажется, нельзя
иначе как мне обратиться к Апрелеву. На это надобно наставление от
вас.
Прошу ко мне заглянуть. Теперь я живу у гр. Виельгорского в доме
Кутузова близ Михайловского театра. Всего вернее застать меня в 10 часов утра. Возвращаю письмо графа Шереметева; сие надобно будет послать к Апрелеву.
Преданный вам
Жуковский.
12 апреля (1. Л. 1–1 об.).
В записи от 11 марта 1841 г. Никитенко почти с отчаянием пишет о неудачах, преследующих его в деле освобождения матери и брата из крепостной неволи гр. Д.Н. Шереметева. Надежда у него остается только на Жуковского: «Жду с нетерпением приезда из Москвы Жуковского: может быть, его
влияние в состоянии будет что-нибудь сделать…» [2. Т. 1. С. 230]. Визит к
Жуковскому дает ему надежду, о чем Никитенко пишет 23 марта: «Сегодня
был у Жуковского и просил его содействия по делу о моей матери и брате.
Он с негодованием слушал мой рассказ о моих неудачных попытках по этому
случаю и открыто выражал свое отвращение к образу действий графа и обусловливающему их порядку вещей. Василий Андреевич обещался пустить в
ход весь свой кредит» [2. Т. 1. С. 230]. В дневнике Жуковского 24 марта
1841 г. сделана запись: «Заезжал к Канкрину, к Шереметеву» (10. Т. 14.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Э.М. Жилякова
91
С. 251). Возможно, во время этого визита поэт обращался с просьбой о родственниках Никитенко к графине А.С. Шереметевой, о чем он упоминает в
письме к гр. Шереметеву от 5 апреля 1841 г. [11. С. 347].
В письме к графу Шереметеву Жуковский характеризует А.В. Никитенко
как «заслуженного профессора, пользующегося всеобщим уважением и уже
имеющего имя в литературе», как «своего приятеля», «человека, достойного
уважения и полезного Отечеству», а потому просит «о даровании свободы и
матери, и брату профессора»[11. С. 347–348].
После получения благоприятного ответа Жуковский 12 апреля отправляет
Никитенко письмо (№ 9), а 14 апреля Никитенко записывает в «Дневнике»:
«Дело о матери моей и брате кончилось так хорошо только благодаря вмешательству Жуковского. Да благословит его Бог! Сегодня я был у него и благодарил его» [2. Т. 1. С. 231]. В свою очередь Жуковский делает запись в своем
дневнике: «13(25). Воскресение. <…> Утром у меня <…> Никитенко, которого родные получили свободу» [10. Т. 14. С. 255].
Это последнее из известных писем Жуковского к Никитенко. «Дневник»
Никитенко сохранил информацию о продолжающейся связи поэта и цензора
после 1841 г. Так, запись от 10 мая 1843 г. касается издания «Наля и Дамаянти»: «Жуковский передал мне на цензуру свою новую пьесу «Наль и Дамаянти», эпизод из индейской поэмы «Магабараты». Что сказать о ней? Гекзаметры прекрасны; свежий, роскошно благоухающий язык. Но фантастическое
здание поэмы не сразу может прийтись по вкусу нашим европейским требованиям» [2. Т. 1. С. 266]. В «Дневнике» запечатлены факты участия Никитенко в посмертной судьбе Жуковского: с 1855 г. он был членом комитета под
председательством графа Д.Н. Блудова для рассмотрения посмертных сочинений поэта, принимал участие в обсуждении примечаний Блудова к поэме
«Агасфер», присутствовал при открытии памятника Жуковскому (2. Т. 1.
С. 423, 443).
Наиболее полно отношение Никитенко к Жуковскому выражено в написанной им в 1852 г. и опубликованной в 1853 г. статье «Василий Андреевич
Жуковский, со стороны его поэтического характера и деятельности» [12].
Статья получила положительные оценки современников. Так, по словам Никитенко, с благодарностью о статье отозвался П.А. Плетнев: «Вы попали
прямо в суть дела, – сказал он мне, – и превосходно определили Жуковского
со всех сторон. Особенно хорошо определены у вас отношение его к обществу. Я сам старался везде показывать, что деятельность писателя есть гражданская заслуга» [2. Т. 1. С. 357–358].
В своей статье Никитенко определял деятельность Жуковского как «полувековой подвиг во имя благороднейших и драгоценнейших польз и стремлений человеческого духа» [12. С. 1] и подчеркивал значение эстетического
воздействия его поэзии на нравственное состояние русского общества: «Творения Жуковского были школою вкуса, в которой вместе с чистыми понятиями о прекрасном мы все, в лучшую, плодотворнейшую пору жизни, почерпали светлые идеи о достоинстве и назначении жизни» [12. C. 36]. На основе анализа «поэтической идеальности» Жуковского, сказавшейся в выборе
нравственно и общественно значимых тем, в языке, в своеобразии лиризма,
Никитенко раскрыл творческий и созидательный характер сочинений поэта,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
92
Письма В.А. Жуковского к А.В. Никитенко
рассмотрев их в большом контексте русской литературы от Ломоносова и
Державина до Пушкина и Гоголя. В статье наряду с теоретическими размышлениями и академическим разбором художественных достоинств поэзии
сказалось глубоко личное, взволнованное отношение Никитенко к Жуковскому, продиктованное памятью сердца о совместной деятельности, где на
первом плане значилась история посмертного издания сочинений А.С. Пушкина. Знаменательно, что статья Никитенко открывалась эпиграфом – пушкинскими стихами, посвященными В.А. Жуковскому:
Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль;
И внемля им, вздохнет о славе Младость,
Утешится безмолвная Печаль
И резвая задумается Радость [12. С. 1].
Литература
1. ОР ИРЛИ. №. 18529. Л. 1–17 с об.
2. Никитенко А.В. Дневники: в 3 т. М., 1955–1956.
3. Цит. по статье: Березкина С.В. Жуковский в делах Опеки над детьми и имуществом
Пушкина // Жуковский: Исследования и материалы. Вып. 1. Томск, 2010. С. 414–441.
4. Пушкин А.С. Собрание сочинений: в 10 т. М., 1977.
5. Карпов А.А. «Записки бригадира Моро де Бразé» как произведение Пушкина // Болдинские чтения. Горький, 1980. С. 103–114.
6. Переписка В.А. Жуковского и А.П. Елагиной, 1813–1852. М., 2009.
7. ОР ИРЛИ. №. 16005. Л. 1–1 об.
8. Плетнев П.А. Сочинения и переписка: в 3 т. СПб., 1885.
9. Русская старина. 1901. № 7.
10. Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем: в 20 т. М., 1999–2011.
11. Русский архив. 1883. № 2.
12. Никитенко А.В. Василий Андреевич Жуковский, со стороны его поэтического характера и деятельности // Отечественные записки. 1853. Т. 86, отд. 2. С. 1–36.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
УДК: 821.161.1.0
А.Н. Кошечко
ПСИХОФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ЛИЧНОСТИ КАК
ОСНОВА ФОРМИРОВАНИЯ ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОГО
МИРООБРАЗА В ТВОРЧЕСТВЕ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО
Статья посвящена исследованию проблемы генезиса экзистенциального сознания как
философски-художественного феномена и способов его репрезентации в формах художественного письма в творчестве Ф.М. Достоевского. Анализ доминантных, формирующих характер психофизиологических особенностей личности писателя позволяет выявить уникальные черты экзистенциального сознания Достоевского, отличающие его от других авторов экзистенциальной мироориентации (эпилептическая
конституция психики, «тоннельное сознание», механизмы творческого переживания
«пограничных ситуаций», парадоксальность мышления, стиль торможения, смысловая многоуровневость текстов, «пограничные жанры», экзистенциальный диалог
и т.д.).
Ключевые слова: экзистенциальное сознание, рефлексия, генезис, диалог, творческий
метод, жанр.
Исследование творчества Ф.М. Достоевского, носителя и репрезентанта
экзистенциального сознания в русской и мировой литературе, предполагает
качественно новый взгляд на созданные им тексты во всем многообразии их
сюжетно-тематического и жанрового воплощения. Сознание в данном случае – это метакатегория [1], реализующая себя в различных формах художественного письма как способах объективации в слове, самоописания и самоструктурирования. Феноменологически целостный характер сознания определяется в первую очередь его системностью, в основе которой лежат психогенетические и ментально-мировоззренческие особенности личности писателя.
Все сказанное выше определяет цель настоящей статьи – исследование
вопроса о генезисе уникальных черт экзистенциального сознания Достоевского, принципиально отличающих его от других авторов экзистенциальной
мироориентации, через анализ доминантных, формирующих характер психофизиологических особенностей личности писателя. К числу таких особенностей мы относим эпилептическую конституцию психики, определяющую
формы реакции личности на окружающий мир, механизмы переживания «пограничных ситуаций» и способы их художественного выражения. Нам представляется принципиально важным разделить, что является в экзистенциальном мышлении Достоевского универсальным (присутствует и у других авторов), а что определяет уникальный авторский мирообраз, своеобразие форм
словесного воплощения экзистенциального сознания.
Заявленная проблема исследования предполагает четкое терминологическое и методологическое самоопределение для избежания в дальнейшем неудобств, связанных с выбранной стратегией анализа.
Экзистенциальное сознание понимается нами как философски-художественный феномен, существующий одновременно в двух ипостасях: как
индивидуальный поведенческий текст писателя (повседневно-экзи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
94
Психофизиологические особенности личности как основа мирообраза
стенциальное сознание) и как тип художественного мышления, реализующий
себя в различных формах художественного письма (художественное сознание). Подобное определение позволяет нам акцентировать бытийный статус
экзистенциального сознания, его незакрепленность за конкретной литературной эпохой и национальной культурой1. Поэтому русское художественное
сознание пореформенной эпохи может быть обозначено как сознание экзистенциальное, несмотря на то, что ни в философской мысли, ни в языке
XIX в. подобного термина не существовало. Используя терминологию
У. Эко, можно сказать, что экзистенциализм – это «не фиксированное хронологически явление, а некое духовное состояние» [3. С. 635], поэтому и рассматривать экзистенциальное сознание русских писателей XIX в. (Ф.М. Достоевского, Ф.И. Тютчева, Л.Н. Толстого, А.П. Чехова) и формы его воплощения необходимо не как пролегомены к западноевропейскому экзистенциализму ХХ в., а как особую фазу развития экзистенциального сознания, обладающую специфическими чертами.
Доминантными особенностями экзистенциального сознания являются
субъективная переживаемость человеком себя в мире и мира в себе; интегративный характер (экзистенциальное сознание отражает представление о характере эпохи и мироощущении человека в ней, соединяет философские,
культурно-исторические и литературно-художественные пласты). Экзистенциальное сознание, как указывалось выше, является метакатегорией, что позволяет говорить о его синтетичесмком характере, включающем в себя сферу
традиционного психологического сознания как способность человека к рефлексии и саморегуляции, подсознание (в терминологии З. Фрейда и К.-Г. Юнга – «бессознательное») и собственно художественное сознание как присущей художникам слова еще одной формы объективации виртуальных мыслительных и эмоциональных процессов (которыми деятельность сознания, конечно же, не исчерпывается). Специфическая природа экзистенциального
сознания позволяет нам говорить о его диалектичности, дающей возможность
воспринимать любое явление, попавшее в его сферу, многоуровнево, в его
многосмысловых связях с другими фактами и явлениями.
Сделанные нами замечания требуют постановки вопроса о методологии
изучения экзистенциального сознания, имеющего сложную природу. По
мысли М.М. Бахтина, «чужие сознания нельзя созерцать, анализировать, определять как объекты, как вещи, с ними можно только диалогически общаться. Думать о них – значит говорить с ними, иначе они тотчас же поворачиваются своей объектной стороной: они замолкают, закрываются и застывают в
завершенные объектные образы» [4. С. 80].
В данном случае мы можем говорить о том, что через текст происходит
открытие уже названных нами двух ипостасей экзистенциального сознания –
повседневно-экзистенциальной и художественной, которые обладают как
рядом сходных типологических черт, поскольку относятся к сфере сознания
(«свидетельство о жизни», структурность, системность, символический ха1
Ср.: «Экзистенциальное сознание по своим истокам и возможностям философского и эстетического познания человека и бытия – феномен общечеловеческий и в значительной мере надысторический. Оно выразило различные типы сознания русского и европейского и явилось константной основой литературы разных периодов» [2. С. 26].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Н. Кошечко
95
рактер и т.д.), так и специфических. Повседневно-экзистенциальное сознание – это проявление сугубо индивидуальных реакций личности на реальные
события окружающего мира и духовной жизни, это предельно заостренная
сфера человеческого Я во всем многообразии его субъективных проявлений
(жизненный опыт, факты биографии, привычки, болезни, речь, жестикуляция, особенности мышления и т.д.). Художественное сознание – это «идеальная реальность (курсив мой. – А.К.) различных образов <…> сознаниерезультат, сознание-продукт духовного (идеального) освоения мира (курсив
мой. – А.К.)», включающее в себя «различные виды духовной деятельности, в
которых происходит целенаправленная <…> идеальная переработка и перевоссоздание (освоение) отражаемой субъектом действительности», это «система идеальных структур, порождающих, программирующих и регулирующих художественную (творческую и воспринимательскую) деятельность и ее
продукты» [5. С. 5–7]. Повседневно-экзистенциальное и художественное сознания обладают целым рядом функциональных и мирообразных подсистем,
позволяющих осмыслить одно и то же явление одновременно с разных позиций: мироотношение, мироощущение, миромоделирование. Данный постулат
определяет стратегию диалогического взаимодействия исследователя с творческим универсумом Достоевского: от психофизиологических особенностей
и жизненных впечатлений как основы формирования экзистенциального мирообраза в сознании писателя – к миромоделирующим началам собственно
творчества, к исследованию экзистенциальных доминант в эстетике писателя
и формам их воплощения в его художественной практике.
Системность экзистенциального сознания предполагает акцентирование в
методологии исследования следующих смысловых доминант:
1) системообразующих начал экзистенциального сознания (психогенетические особенности личности писателя и их реализация в его поведенческом
тексте, повседневно-экзистенциальном сознании);
2) атрибутивных характеристик экзистенциального сознания;
3) формально-содержательных элементов системы.
Анализ психофизиологических особенностей личности позволяет поставить проблему генезиса экзистенциального сознания и исследовать, как происходит открытие сознания в различных формах художественного письма
(художественные тексты, публицистика, письма, дневники и т.д.) и в литературном процессе, исследовать феномен экзистенциального сознания как
творческой, динамической системы, отражающей важнейшие эстетические
открытия времени.
Отправной точкой наших размышлений о специфике воплощения экзистенциального сознания в творческой системе Достоевского является вопрос
о системообразующих началах экзистенциального сознания, ответ на который невозможен без исследования источников формирования экзистенциального мирообраза. Невозможно игнорировать физиологические аспекты во
взгляде на эту проблему, поскольку картина мира формируется в сознании
художника на пересечении общечеловеческих и индивидуальных особенностей личности. В данном аспекте психогенетические особенности представляются универсальным базисом, присущим человеку независимо от этнической принадлежности, вероисповедания и социального статуса, в то время
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
Психофизиологические особенности личности как основа мирообраза
как жизненный опыт писателя формирует уникальную манеру выражения
универсального содержания. Повседневно-экзистенциальное сознание писателя определяется в первую очередь универсальной особенностью устройства
нервной системы человека – функциональной асимметрей головного мозга
[6]: специфика организации психических функций a priori определяет диалогичность мышления человека, постоянную потребность в собеседнике, в выражении своих мыслей вслух, адресно. Диалог с Другим или самим собой как
Другим – органичная черта личности Достоевского, обусловленная его психогенетическими свойствами. Думается, что явление диалога в художественной форме отражает процесс постижения этих особенностей как способов
выражения собственного «я», своеобразного кода к пониманию феномена
межличностной коммуникации и вовлечения в процесс диалога экзистенциальных смыслов. Универсальные психогенетические свойства определяют
мировосприятие Достоевского с поправкой на индивидуальные особенности
личности писателя, в числе которых доминантными, по нашему убеждению,
являются эпилептическая конституция психики и опыт проживания «пограничных ситуаций» собственной жизни, сопряженный с опытом проживания
«пограничности» самой эпохи 1860–1870-х гг.
Вопрос об эпилепсии как психофизиологическом и психоментальном источнике экзистенциального сознания Достоевского требует целого ряда существенных уточнений. Сам факт наличия эпилепсии не становился предметом исследовательской рефлексии в аспекте генезиса художественного сознания. В работах, посвященных «знаменитым эпилептикам» Достоевскому,
Флоберу, Джорджу Гордону Байрону, диагноз которых подтвержден наблюдениями психологов, психиатров, психофизиологов и т.д., кроме указания,
что болезнь не повлияла на их гениальность и интеллектуальные способности, нет собственно исследования специфики художественного мышления
писателя-эпилептика. В случае Достоевского принципиально важно, что он
не просто страдал эпилепсией, а осознавал себя эпилептиком, болезнь была
неотъемлемой частью его повседневного опыта, фактом его экзистенциального сознания, определяющим и его индивидуальный поведенческий текст, и
особенности художественного мышления: «В последние годы она (болезнь. –
А.К.) как будто ослабела, сделалась реже, но была постоянно в зависимости
от напряжения в труде, от огорчений, от жизненных неудач, от той беспощадности, которой так много в нравах русской жизни и русской литературы.
Приступы ее он чувствовал и начинал страдать невыразимо; невольно закрадывался в душу страх смерти во время припадка, болезненный, тупой страх,
тот дамоклов меч, который висит над такими несчастными на самой тончайшей волосинке. Конечно, мы все знаем, что когда-нибудь умрем, что, может
быть, завтра умрем, но это общее положение: оно не страшит нас или страшит только во время какой-нибудь опасности. У Достоевского эта опасность
всегда присутствовала, он постоянно был как бы накануне смерти (курсив
мой – А.К.): каждое дело, которое он затевал, каждый труд, любимая идея,
любимый образ, выстраданный и совсем сложившийся в голове, – все это
могло прерваться одним ударом. Сверх обыкновенных болезней, сверх обыкновенных случаев смерти у него был еще свой случай, своя специальная болезнь; привыкнуть к ней почти невозможно – так ужасны ее припадки. Уме-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Н. Кошечко
97
реть в судорогах, в беспамятстве, умереть в пять минут – надобна большая
воля, чтоб под этой постоянной угрозой так работать, как работал он» [7.
С. 465–466].
Все сказанное выше позволяет утверждать, что исследование вопроса о
генезисе экзистенциального сознания и о том, какое место занимает в нем
болезнь, позволит нам выявить специфические черты экзистенциального сознания Достоевского через анализ «свободных ассоциаций», используемых в
психоанализе, как репрезентантов сознания: «…скрытое значение высказывания может быть выявлено только путем анализа так называемых
″свободных ассоциаций″ – не подвергнутых цензуре свободных высказываний, спонтанно произносимых говорящим в связи с определенной темой» [8.
С. 129]. Исповедальный характер творчества Достоевского дает возможность
исследователю принимать в качестве «свободных ассоциаций» текстовые
репрезентации сознания писателя в «пограничных жанрах», в которых объектом осмысления наряду с прочими темами становится Я самого писателя, а
его глубинные стороны проявляют себя в содержательной и структурной организации самого высказывания («Припадки», «Дневник лечения в Эмсе»,
«Дневник писателя» и т.д.). Стратегия работы с текстом, который является
намного сложнее «свободных ассоциаций» пациента-психоаналитика, поскольку объектом интереса здесь становится сама личность автора, должна
включать в себя анализ «фонологических, морфологических, синтаксических,
подтекстуальных, повествовательных, риторических и контекстных» сторон
литературного высказывания: «Осознание этих моментов позволяет понять
суть бессознательных мотиваций литературных персонажей, подобно тому,
как наличие клинической карты со свободными ассоциациями пациента приводит психоаналитика к успеху» [8. С. 130–131]. Проблема анализа репрезентации экзистенциального сознания – это проблема рецептивная, включающая
в свою орбиту и восприятие читателя, шире – адресата высказывания, поскольку в опыт рефлексии болезни Достоевского входят воспоминания близких ему людей и современников.
В то же время все перечисленные нами источники не являются равнозначными, обладающими одинаковой смысловой и аналитической ценностью
с точки зрения обнаружения особенностей текстовой репрезентации экзистенциального сознания. Критерием, выстраивающим иерархию этих источников, является приближенность к Я писателя:
1) устные и письменные свидетельства самого Достоевского, которые позволяют максимально приблизиться к сознанию писателя, являются выражением собственной правды о себе и о мире;
2) «Воспоминания» А.Г. Достоевской;
3) воспоминания, устные и письменные свидетельства близких людей и
современников писателя.
В отдельную группу источников мы намеренно не включаем наблюдения
специалистов-психиатров, психофизиологов, поскольку большинство из них
оперируют преимущественно косвенными свидетельствами (в связи с невозможностью личного общения с Достоевским) и эпилепсия интересует их исключительно как явление медицинское, а не как феномен, способный продуцировать эстетическую реальность. Исключение составляют работы З. Фрейда, в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
Психофизиологические особенности личности как основа мирообраза
которых предпринимается попытка выявить связь эпилептической конституции психики Достоевского с особенностями его художественного письма.
Анализ автобиографических источников показывает, что припадки были для
Достоевского неотъемлемой частью его жизни, при этом причина их возникновения до сих пор остается невыясненной. Эпилепсия – заболевание, в проявлении которого огромную роль играет наследственная предрасположенность к судорогам. Часто эта болезнь прослеживается не в одном, а в нескольких поколениях одной семьи, как было в семьях Достоевского, Тургенева и др.
Тот факт, что Достоевский серьезно относился к своим припадкам, подтверждают его записи, в которых он вербализирует осознание себя эпилептиком, сам говорит о своей болезни. Писатель не дает прямых указаний на причину своей болезни, первичный травмирующий импульс, за исключением
воспоминаний об одном детском потрясении: в 11 лет его преследовали звуковые галлюцинации – крики о приближении диких зверей (например, «Волк
бежит!»), ставшие основой одной из фобий Достоевского. К числу травмирующих факторов можно отнести и сложные отношения с отцом, о которых
Достоевский, как правило, говорит очень осторожно и не дает подробных
комментариев. Например, в письме к А.Е. Врангелю от 9 марта 1857 г. он
пишет: «Более всего беспокоят меня за вас, друг мой, отношения ваши с отцом. Я знаю, чрезвычайно хорошо знаю (по опыту), что подобные неприятности нестерпимы. <…> Характеры, как у вашего отца, – странная смесь подозрительности самой мрачной, болезненной чувствительности и великодушия. Не зная его лично, я так заключаю о нем; ибо знал в жизни, два раза,
точно такие же отношения, как у вас с ним» [9. С. 127].
Ценным материалом самоанализа болезни являются «эго-тексты» Достоевского. Среди них особо выделяются «Припадки» (1869) и «Дневник лечения в Эмсе», представляющие собой уникальное средство самоописания,
дающее представление о срезе сознания человека в момент фиксации своего
психологического и физиологического состояния. Эти тексты своей формально-содержательной структурой реализуют идею незавершенности и открытости (неготовости), что наиболее соответствует природе человеческого
сознания. «Припадки» и «Дневник лечения в Эмсе» интересны еще и тем, что
являются примером экстравертной рефлексии человека, который никогда не
вел личных, интимных дневников, практически не оставил прямых свидетельств о своей внутренней жизни1, реализуя принципиальную установку на
неприкосновенность частной жизни. В этих текстах он говорит именно о себе, об отчетливо осознаваемых им самим свойствах собственной личности, о
собственном экзистенциальном опыте, которым становится болезнь.
«Дневник лечения в Эмсе» – уникальный текст, в котором Достоевский
подробно описывает свое физическое и эмоциональное состояние до, во вре1
Опытом своих интимных переживаний в молодости Достоевский делился только с одним человеком – старшим братом Михаилом Достоевским как человеком, предельно близким ему по духовным и мировоззренческим установкам. При этом «исповедальность» в письмах к брату тоже совершенно особая: многие идеи не проговариваются, а только намечаются, поскольку диалог идет преимущественно на уровне сознаний, диалог с единомышленником, который понимает и чувствует
своего адресанта. Для зрелого Достоевского характерна предельная закрытость внутреннего мира и
творческих задач от посторонних. Даже если в письмах он говорит о замыслах своих произведений
или фактах общественной жизни, поразивших его, он акцентирует не личное, а общечеловеческое
содержание событий.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Н. Кошечко
99
мя и после припадков. Уникальность этого текста заключается еще и в том,
что он не попадал в орбиту пристального исследовательского интереса и не
рассматривался как текст сознания, предметом рефлексии которого становится
собственная болезнь. Критическое отношение к болезни, своему характеру
проявляется в том, что Достоевский фиксирует не только факты физического
самочувствия, но и собственные эмоциональные реакции. Болезнь максимально усиливает переживание «пограничной ситуации» (1874 г.), актуализирует
двойственность характера писателя, которую он сам в эти моменты предельно
остро осознает. В связи с этим перед исследователем возникает задача осмыслить значение болезни в общей сумме экзистенциального опыта личности, в
духовном опыте человека. Болезнь рассматривается писателем как источник
положительного духовного опыта, поскольку сам факт рефлексии является
знаком успешности преодоления личностью «пограничной ситуации».
В записных книжках и рабочих тетрадях писателя 1860–1880-х гг. зафиксировано около восьмидесяти приступов болезни. Даты еще примерно двадцати припадков можно установить по другим источникам (в частности, по воспоминаниям А.Г. Достоевской). Но и в этом случае картина будет не полной.
Если принять во внимание свидетельство Н. Страхова, который утверждал, что
обыкновенно припадки у Достоевского случались один раз в месяц, иногда –
по два припадка в неделю, то окажется, что общее количество припадков исчисляется несколькими сотнями. При этом важен сам факт тяжелейшего физического, эмоционального и душевного потрясения писателя, необходимость в
реабилитации, которая занимала в среднем от трех до пяти дней1.
Эпилептическая конституция психики, резкие перемены настроения во
многом определяют и реакцию Достоевского на события внешнего мира.
Жизненный опыт писателя является уникальным примером переживания целого ряда «пограничных ситуаций»: детство в Московской больнице для бедных, смерть матери, Инженерное училище, трагическая гибель отца, следствие
по делу петрашевцев, пребывание в Алексеевском равелине, ожидание исполнения смертного приговора на эшафоте, каторга, ссылка, опыт добровольного изгнанника в Европе в 1867–1871 годы в период своего вынужденного четырехлетнего пребывания за границей, смерть дочери и т.д. Это далеко не весь спектр
ситуаций самоопределения Достоевского перед лицом смерти. Но для нас в данном случае важны не столько количественные, сколько качественные характеристики. Непрерывное смещение ценностных ориентиров, наслоение одних нормативных принципов на другие, нахождение в «пограничных ситуациях», угрожавших ему нравственной смертью, – все это определило основную мировоззренческую задачу Достоевского – самоопределиться идеологически, философски, устоять духовно, нравственно, не ожесточиться, не стать человеконенавистником, рассчитывать только на себя.
Среди широкого спектра биографических источников особое место занимают «Воспоминания» А.Г. Достоевской, которые представляют очень своеобразный источник наблюдений. Это эстетизированный вариант воспомина1
Ср.: «…удрученное и подавленное настроение, которое всегда наступало после припадка, продолжалось более недели. "Как будто я потерял самое дорогое для меня существо в мире, точно я схоронил кого, – таково мое настроение", – так всегда определял Федор Михайлович свое послеприпадочное состояние» [10. С. 133].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
Психофизиологические особенности личности как основа мирообраза
ний, художественно обработанные свидетельства о реально произошедших
событиях (в отличие, скажем, от ее стенографического дневника, который
отражает реальную картину). Текст дневника супруги писателя реализует не
только задачу дать объективное свидетельство о фактах биографии Достоевского, но и создает, если можно так выразиться, облик писателя как творца,
издателя, публициста, мужа, отца, друга, человека. Несмотря на то, что «Воспоминания» – это не собственно биография, не документальные материалы,
тем не менее мы можем принимать свидетельства А.Г. Достоевской, поскольку она довольно точно описывает факты, характеризующие отношение
Достоевского к своей болезни и достаточно много внимания в тексте уделяет
припадкам, их влиянию на психоэмоциональное состояние писателя и творческий процесс.
Показательна в «Воспоминаниях» первая встреча Анны Григорьевны с
Достоевским, в описании которой предельно остро проявляет себя позиция
внимательного наблюдателя, стремящегося зафиксировать все детали первого впечатления: «…что меня поразило, так это его глаза; они были разные:
один – карий, в другом зрачок расширен во весь глаз и радужины незаметно.
Эта двойственность глаз придавала взгляду Достоевского какое-то загадочное выражение» [10. С. 68–69]. Эта особенность глаз является свидетельством недуга Достоевского, оставившего в его внешнем облике неоспоримое
доказательство своего постоянного присутствия: «Во время приступа эпилепсии Федор Михайлович, падая, наткнулся на какой-то острый предмет и
сильно поранил свой правый глаз. Он стал лечиться у профессора Юнге, и
тот предписал впускать в глаз капли атропина, благодаря чему зрачок сильно
расширился» [10. С. 68]. Интересно, что при первой встрече с абсолютно незнакомым ему человеком Достоевский сразу же обозначает себя эпилептиком: «Он имел разбитый и больной вид. Чуть ли не с первых фраз заявил он,
что у него эпилепсия и на днях был припадок, и эта откровенность меня удивила» [10. С. 69]. Особенности речи1, забывчивость, раздражительность, нарушение концентрации внимания, впечатлительность, открытая демонстрация своего физического и эмоционального состояния2 являются подтверждением того, что сам Достоевский не просто не делал тайны из своей болезни, а
постоянно, каждое мгновение своей жизни осознавал себя больным, причем
это осознание было не констатацией факта, не элементом манипуляции другими людьми (что достаточно часто наблюдается у больных, страдающих
серьезными хроническими заболеваниями), а сознательной экзистенциальной
позицией, способом обнаружения своего Я во внешнем мире.
Вязкость сознания, фиксированность на мелочах, «прилипчивость» к деталям – эти черты, свойственные людям с эпилептической конституцией психики, проявляют себя в рассказах Достоевского тем людям, «в которых ему
чудилось доброе и внимательное отношение» [10. С. 73]. Но думается, что
1
«Разговор шел отрывочный, причем Достоевский то и дело переходил на новую тему» [10.
С. 69].
2
«Просматривая переписанное, Достоевский нашел, что я пропустила точку и неясно поставила
твердый знак, и резко мне об этом заметил. Он был видимо раздражен и не мог собраться с мыслями.
То спрашивал, как меня зовут, и тотчас забывал, то принимался ходить по комнате, ходил долго, как
бы забыв о моем присутствии. Я сидела не шевелясь, боясь нарушить его раздумье» [10. С. 70].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Н. Кошечко
101
эти психофизиологические особенности, предельно точно зафиксированные
Анной Григорьевной, отражают не столько последствия болезни, сколько
специфику проживания Достоевским целого ряда «пограничных ситуаций»,
среди которых эпилепсия занимает одну из центральных, но не единственную позицию. Подробный рассказ о «печальных картинах своей жизни» – это
органическая потребность сознания Достоевского как рефлектирующей личности, для которой анализ болезни и рассказ о ней является своеобразной
формой терапии: перевод ситуации из плана реального, бытового в план эстетический (даже устный рассказ о своей собственной судьбе у Достоевского
становится эстетизированным вариантом действительности) позволяет выстроить дистанцию по отношению к происходящему или произошедшему,
причем давность событий для экзистенциального сознания не имеет значения, если событие продолжает оставаться таковым и активно переживаться
личностью. Эта дистанция необходима ей для осознания, поскольку позволяет образоваться некоему промежутку между собственно жизнью и ее пониманием, дает Достоевскому возможность стать наблюдателем по отношению
к собственной судьбе, к собственному экзистенциальному опыту, открывает,
соответственно, возможность преодоления болезни, пусть не физического
излечения, но возможность сопротивления разрушительным, в первую очередь для сознания и самосознания, последствиям.
Показательным является тот факт, что для сознания Достоевского эстетизация «пограничных ситуаций» является атрибутивным свойством. Об этом
свидетельствует целый ряд фактов его биографии. Например, Сибирские тетради фиксируют опыт проживания «пограничной ситуации» каторги, которая
дробится на целый ряд локальных ситуаций экзистенциального выбора и
ценностного самоопределения. Предложение, которое писатель делает Анне
Григорьевне, оформляется в виде «замысла» будущего романа: «И вот в ответ на мою просьбу полилась блестящая импровизация. Никогда, ни прежде,
ни после, не слыхала я от Федора Михайловича такого вдохновенного рассказа, как в этот раз. <…> В новом романе было тоже суровое детство, ранняя потеря любимого отца, какие-то роковые обстоятельства (тяжкая болезнь), которые оторвали художника на десяток лет от жизни и любимого
искусства. Тут было и возвращение к жизни (выздоровление художника),
встреча с женщиною, которую он полюбил: муки, доставленные ему этою
любовью, смерть жены и близких людей (любимой сестры), бедность, долги... <…> На обрисовку своего героя Федор Михайлович не пожалел темных
красок. По его словам, герой был преждевременно состарившийся человек,
больной неизлечимой болезнью (паралич руки), хмурый, подозрительный;
правда, с нежным сердцем, но не умеющий высказывать свои чувства; художник, может быть, и талантливый, но неудачник, не успевший ни разу в
жизни воплотить свои идеи в тех формах, о которых мечтал, и этим всегда
мучающийся» [10. С. 95].
Специфика этой «импровизации» заключается в том, что Достоевский не
искажает и не приукрашивает фактов своего прошлого: «суровое детство»,
«бедность», «долги», «состарившийся человек», «больной неизлечимой болезнью» и т.д. Заметим, что и здесь факт болезни акцентируется как значимый для определения характера «художника» за счет повторного словоупот-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
Психофизиологические особенности личности как основа мирообраза
ребления: в первый раз болезнь определяется как «роковое обстоятельство»,
возникшее в раннем возрасте (показательно, что в перечислительном ряду
болезнь идет после упоминания о смерти отца!) и отнявшее «десяток лет
жизни», во втором случае – как паралич руки. Интересно, что в этой «импровизации» Достоевский только два раза допускает отход от реальной биографической канвы своей жизни: в первый раз, когда говорит о смерти «близких
людей», выделяя особо смерть «любимой сестры», и второй раз, когда говорит о «параличе руки». Но этот отход только видимый. Традиционно принято
считать, что из всех детей в семье Достоевский был близок только с братом
Михаилом, в то время как в воспоминаниях А.Г. Достоевской зафиксирован
факт внутренней близости писателя со старшей сестрой Варенькой [10.
С. 107]. Необходимости в обозначении реального диагноза нет, поскольку,
как уже говорилось выше, Достоевский не делал тайны из своей болезни, и,
желая понять отношение к нему Анны Григорьевны, он намеренно опускает
указание на эпилепсию. В то же время, поскольку мы имеем дело с эстетизированным вариантом реальности, паралич руки для «художника» – это предельное заострение «пограничной ситуации», лишающее его возможности
творить, реализовывать свою личность.
Чуть позже, когда Анна Григорьевна озвучивает свое решение, он уже
говорит от себя, от имени своего Я, которому не нужна защитная маска
«импровизации». Достоевский поступает в этой ситуации как личность экзистенциальной мироориентации – он не лжет, не приукрашивает свое физическое и эмоциональное состояние, давая своей избраннице возможность
выбора: «Знаешь, голубчик мой Аня, – говорил растроганным голосом Федор Михайлович, – когда я почувствовал, что ты для меня значишь, то пришел в отчаяние, и намерение жениться на тебе показалось мне чистым безумием! Подумай только, какие мы с тобою разные люди! Одно неравенство лет чего стоит! Ведь я почти старик, а ты – чуть не ребенок. Я болен неизлечимою болезнью, угрюм и раздражителен (курсив мой. – А.К.); ты же
здорова, бодра и жизнерадостна. Я почти прожил свой век, и в моей жизни
много было горя. Тебе же всегда жилось хорошо, и вся твоя жизнь еще впереди. Наконец, я беден и обременен долгами. Чего же можно ожидать при
всем этом неравенстве? Или мы будем несчастны и, промучившись несколько лет, разойдемся, или же сойдемся на всю остальную жизнь и будем
счастливы» [10. С. 113].
В «Воспоминаниях» А.Г. Достоевской представлен и подробный анализ
припадков, внешний взгляд на то, что Достоевский переживал, но не мог наблюдать со стороны. Интересен первый опыт, когда Анна Григорьевна присутствует при всех стадиях болезни, фиксируя их с тщательностью профессионального психоаналитика: «Федор Михайлович был чрезвычайно оживлен и что-то интересное рассказывал моей сестре. Вдруг он прервал на полуслове свою речь, побледнел, привстал с дивана и начал наклоняться в мою
сторону. Я с изумлением смотрела на его изменившееся лицо. Но вдруг раздался ужасный, нечеловеческий крик, вернее, вопль, и Федор Михайлович
начал склоняться вперед. <…> Впоследствии мне десятки раз приходилось
слышать этот "нечеловеческий" вопль, обычный у эпилептика в начале приступа. И этот вопль меня всегда потрясал и пугал. Но тогда, к моему удивле-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Н. Кошечко
103
нию, я в эту минуту нисколько не испугалась, хотя видела припадок эпилепсии в первый раз в жизни. Я обхватила Федора Михайловича за плечи и силою посадила на диван. Но каков же был мой ужас, когда я увидела, что бесчувственное тело моего мужа сползает с дивана, а у меня нет сил его удержать. Отодвинув стул сгоревшей лампой, я дала возможность Федору Михайловичу опуститься на пол; сама я тоже опустилась и все время судорог
держала его голову на своих коленях. <…> Мало-помалу судороги прекратились, и Федор Михайлович стал приходить в себя; но сначала он не сознавал,
где находится, и даже потерял свободу речи: он все хотел что-то сказать, но
вместо одного слова произносил другое, и понять его было невозможно.
Только, может быть, через полчаса нам удалось поднять Федора Михайловича и уложить его на диван. Решено было дать ему успокоиться, прежде чем
нам ехать домой. Но, к моему чрезвычайному горю, припадок повторился
через час после первого, и на этот раз с такой силою, что Федор Михайлович
более двух часов, уже придя в сознание, в голос кричал от боли. Это было
что-то ужасное! <…> Тут я впервые увидела, какою страшною болезнью
страдает Федор Михайлович» [10. С. 131–133].
Детальное описание припадков, анализ эмоционального состояния Достоевского после них1, хотя и является косвенным свидетельством, сообщающим факты и наблюдения не от имени Я Достоевского, тем не менее дает
ценный материал, позволяющий увидеть ту глубину, непреодолимость и повторяемость страданий, которые был вынужден в силу болезни переносить
писатель. Глубокое сострадание к боли любимого человека делает припадки
не посторонним фактом, а знаком экзистенциального опыта уже самой Анны
Григорьевны, проживающей вместе с мужем каждый приступ как собственную «пограничную ситуацию».
На самом отдаленном от Я писателя уровне находятся свидетельства его
современников, поскольку каждое из них, независимо от того, как человек
относился к Достоевскому, является внешним взглядом, отношением к болезни, а не фактическим свидетельством. В то же время воспоминания современников являются дополнительными аргументами, подтверждающими
достоверность свидетельств писателя о своей болезни.
Центральное место в воспоминаниях современников занимает полемика
об истоках болезни Достоевского2, которая обнаруживает две полярные точки зрения по этой проблеме. Официально первый приступ болезни был зафиксирован в свидетельстве о состоянии здоровья Достоевского в 1850 г., в
период ссылки. Андрей Михайлович Достоевский отрицает раннее проявление эпилепсии у своего брата («падучую болезнь брат Федор приобрел не в
1
Ср.: «Мысли о том, что с Федором Михайловичем случится припадок, что он, еще не придя в
себя, пойдет по гостинице отыскивать меня [Еще не вполне придя в себя от приступа эпилепсии,
всегда шел ко мне, так как в эти минуты испытывал мистический ужас и присутствие близкого лица
приносило ему успокоение. (Прим. А.Г. Достоевской.)], что там его примут за помешанного и ославят
по Москве, как сумасшедшего; что некому будет оберегать его спокойствие после припадка, что его
могут раздражить, довести его до какого-нибудь безумного поступка, – все эти мысли бесконечно
меня мучили» [10. С. 384].
2
Необходимо отметить, что проблема этиологии эпилепсии Достоевского не решена до настоящего времени. Полемика в современном достоевсковедении ведется относительно того, страдал ли
Достоевский эпилепсией или особым типом нервного расстройства.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
Психофизиологические особенности личности как основа мирообраза
отцовском доме, а в Сибири»), но в то же время сообщает о фобии преждевременного погребения (которая мучила Н.В. Гоголя, Э. По) и связанной с
нею «какою-то нервною болезнью». Доктор Ризенкампф, наблюдавший Достоевского до 1845 г., в письме к А.М. Достоевскому от 16 февраля 1881 г.
соглашается с версией возникновения у писателя эпилепсии в Омске из-за
телесного наказания, которому он подвергся в остроге: «Вы не представляете
себе ужас друзей покойного, бывших свидетелями, как, вследствие экзекуции
в присутствии личного его врага Кривцова, Федор Михайлович, при его
нервном темпераменте, при его самолюбии, в 1851 году в первый раз поражен был припадком эпилепсии, повторявшимся потом ежемесячно» [11.
С. 548–549].
Альтернативную точку зрения высказывает дочь писателя Любовь Федоровна Достоевская в своей книге «Достоевский в изображении своей дочери». Она говорит о семейном предании, согласно которому припадки у писателя начались с момента получения писателем известия о смерти отца летом
1839 г. [12]. Первый посмертный биограф Достоевского Орест Миллер считал, что причины эпилепсии кроются в детстве Достоевского (в частности, он
говорит о событии в личной жизни родителей, которое стало толчком к первым припадкам) [13]. Д.В. Григорович описывает в своих мемуарах один из
ранних припадков писателя, случившийся с ним в 1844 г., отмечая при этом,
что подобные припадки случались с ним и раньше: «Усиленная работа и
упорное сиденье дома крайне вредно действовали на его здоровье; они усиливали его болезнь, проявлявшуюся несколько раз еще в юности, в бытность
его в училище. Несколько раз во время наших редких прогулок с ним случались припадки. Раз, проходя вместе с ним по Троицкому переулку, мы встретили похоронную процессию. Достоевский быстро отвернулся, хотел вернуться назад, но прежде чем успели мы отойти несколько шагов, с ним сделался припадок настолько сильный, что я с помощью прохожих принужден
был перенести его в ближайшую мелочную лавку; насилу могли привести его
в чувство. После таких припадков наступало обыкновенно угнетенное состояние духа, продолжавшееся дня два или три» [14. С. 207]. После смерти
Достоевского в «Новом времени» появилась статья А. Суворина «О покойном», который утверждал, что Достоевский страдал эпилепсией еще в детстве: «Нечто страшное, незабываемое, мучающее случилось с ним в детстве,
результатом чего явилась падучая болезнь» [7. С. 465]. Доктор Яновский в
своей заметке «Болезнь Достоевского», опубликованной в «Новом времени»,
отмечает, что его пациент страдал эпилепсией еще до ареста и ссылки, но
припадки, за исключением отдельных случаев, были легкими [15].
В воспоминаниях современников неоднократно анализируется проблема
взаимоотношения Достоевского с незнакомыми или малознакомыми людьми.
Типографский наборщик М.А. Александров отмечает, что «<…> Федор Михайлович перед незнакомыми ему людьми любил выказать себя бодрым, физически здоровым человеком, напрягая для этого звучность и выразительность своего голоса» [16. С. 252]. Можно с уверенностью говорить о том, что
для Достоевского проблема взаимоотношения Я с чужими сознаниями, с
внешним взглядом является проблемой экзистенциальной: «…Федор Михайлович считал нужным быть строго-серьезным в обращении с субъектами,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Н. Кошечко
105
образ мыслей которых был ему совершенно неизвестен (курсив мой. – А.К.),
и только уже потом, вполне убедившись в отсутствии грубого предубеждения
к себе, начинал относиться к исследованному таким образом субъекту с доверием, степени которого бывали, однако ж, различны» [16. С. 257].
Как и Анна Григорьевна, современники обращают внимание на особенности взгляда Достоевского: «Между прочим, под влиянием первых впечатлений (курсив мой. – А.К.), я находил, что Федор Михайлович был человек
мнительный, недоверчивый. Так, например, я заметил, что он, говоря со
мною, пытливо смотрел мне прямо в глаза или вообще в физиономию и, нисколько не стесняясь встречных взглядов, не спешил отрывать своего взгляда
или переводить его на что-либо другое; становилось неловко под влиянием
этого спокойно-пытливого взгляда. Впоследствии, когда Федор Михайлович
узнал меня короче, он уже не употреблял этого приема в разговоре со мною,
и хотя по-прежнему смотрел прямо в лицо, но это уже был взгляд просто
спокойный, а отнюдь не испытующий» [16. С. 256]. Аналогичными впечатлениями о специфике взгляда Достоевского делится в своих воспоминаниях и
Х.Д. Алчевская: «Он <…> все время разговора так же пристально, точно какой-то неодушевленный предмет, рассматривал меня, но вот какая разница
была в моем и в его пристальном взгляде: в моем – было благоговение и поклонение, он же, вероятно, привык на каждого человека смотреть как на
материал, пригодный для изучения» [17. С. 335].
Л.Х Симонова-Хохрякова говорит о полярности эмоциональных реакций
Достоевского1, его доверчивости к «лицам, искренне преданным ему», откровенности, но доминантным и поражающим воображение собеседника являлось, по ее мнению, отношение писателя к своей болезни. Во время одной из
встреч он предельно четко формулирует свое отношение к болезни как форме
жизни, способу преодоления себя, страха смерти: «Пусть борьба. Мне трудно
взбираться, а я нарочно буду – значит, я борюсь. Мне вот нынче трудно выходить, да я почти никуда и не хожу, а вот что – это, должно быть, годы старости подходят – все хочется прилечь, отдохнуть, а после обеда и соснуть, а я
борюсь и нарочно, в это-то самое время, вот эти самые ноги, которые не хотят двигаться, заставляю ходить <…> Эти фразы звучали болезненнораздражительно и производили тяжкое впечатление. <…> Я поняла, что, идя
таким путем, он мучает себя, издевается» [18. С. 347]. Отношение к болезни
как преодолению страха смерти, как к форме существования особенно показательно для таких заболеваний, как эпилепсия, хронических, определяющих
образ жизни человека, неизлечимых. Эта «неизлечимость» отчетливо осознается самим Достоевским – он постоянно находится в многоуровневой «пограничной ситуации»: сам припадок – реальное переживание границы, нахождение в ней, до и после припадка – фазы ожидания и фазы переживания
опыта болезни тоже «пограничны» по своей сути. Само отношение к болезни
активизирует работу экзистенциального сознания писателя, находящегося
1
«Федор Михайлович был человек до чрезвычайности впечатлительный, нервный, крайне раздражительный, но добрый, чистосердечный и отзывчивый на каждое искреннее чувство. Быстрые
переходы от чрезвычайной ласковости и дружелюбия к взрывам раздражения объясняются его болезненно-потрясенным организмом (вследствие каторги и припадков падучей болезни)» [18. С. 343].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
Психофизиологические особенности личности как основа мирообраза
одновременно в двух ценностных позициях: внутри ситуации и над ней – в
попытке ее осмыслить.
Среди работ психоаналитического характера выделяется исследование
Зигмунда Фрейда «Достоевский и отцеубийство» (1928), которое, с одной
стороны, является свидетельством глубокого понимания творчества писателя,
с другой стороны, имеет целый ряд серьезных фактических ошибок (в частности, касающихся биографии писателя), которые ведут к определенным нарушениям в интерпретации мировоззрения и творчества Достоевского.
Болезнь Достоевского, по мысли З. Фрейда, не «органическая эпилепсия», а истерический психосоматический симптом невроза писателя. При
этом анализ клинической картины (в том числе свидетельства самого Достоевского) показывает, что Достоевский страдал височной лобной эпилепсией:
«Припадки у Достоевского чаще всего сменялись не чувством эмоционального облегчения, а дезориентацией и депрессией. Это случалось и во сне, и во
время бодрствования. Иногда Достоевский наносил себе нешуточные увечья»
[8. С. 134]. При этом нестабильность клинической картины говорит о том,
что отдельные припадки Достоевского могут быть квалифицированы как истерические (в частности, припадок после сообщения Достоевскому о смерти
его отца). И сама история отношений писателя с отцом, и неоднозначность
оценок биографов и литературоведов, свидетельства самого Достоевского,
указывают на одну из характернейших особенностей мышления писателя:
«Достоевский не всегда однозначен в своих рассказах – то ли от действительной неуверенности, то ли по преднамеренному расчету <…>. Но при
всех вариациях рассказа и последующих превратностях недуга писателя история смерти его отца, как травматическая причина патологии, сохраняет
свою значимость, поскольку всегда остается психологический смысл, в соответствии с которым эта легенда правдоподобна именно в силу убежденности
в этом самого Достоевского. В загадочной и внезапной смерти отца (официально – в результате апоплексического удара, но, скорее всего, это было
убийство) лежала неразрешимая загадка наследственности Федора Михайловича [в первую очередь для него самого], постоянная тайна его творческой и
экзистенциальной судьбы» [19. С. 53].
Как отмечают биографы писателя, припадки начались у писателя еще в
детстве, но носили скрытый, латентный характер, и только после потрясшего
его на восемнадцатом году жизни трагического события – убийства отца –
приняли форму эпилепсии. Связь между этими событиями послужила
З. Фрейду основанием для утверждения, что припадок является самонаказанием за пожелание смерти отцу. Постоянная потребность в наказании, каре
была, по мысли Фрейда, органической потребностью личности Достоевского,
при этом наказание могло быть в виде припадков, страсти к игре либо юридически налагаемого наказания: «Если правда, что Достоевский в Сибири не
был подвержен припадкам, то это лишь подтверждает то, что его припадки
были его карой. Он более в них не нуждался, когда был караем иным образом» [20. С. 107]. Отсюда, как полагает Фрейд, особая симпатия Достоевского к преступникам, с которыми его объединяет понятие вины и наличие общих импульсов к совершению преступления.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Н. Кошечко
107
Свидетельства о припадках, которые мы находим в воспоминаниях
А.Г. Достоевской, у современников и биографов Достоевского, позволяют
говорить об особом влиянии, которое они оказывали на его творчество. При
всей спорности и неоднозначности наблюдений над особенностями эпилепсии Достоевского нельзя не отметить ряд принципиально важных моментов:
причины возникновения эпилепсии кроются в глубинах подсознания и возникают вследствие перенесенных психоэмоциональных травм; эпилептические припадки накладывают определенный отпечаток на образ мыслей и поведение человека. Это подтверждается и современными исследованиями, посвященными Достоевскому. Психогенетические особенности определяют
уникальность экзистенциального сознания Достоевского, доминантными
чертами которого являются следующие:
1. Эпилептоидный тип патологии характера: крайняя раздражительность
с приступами тоски, гнева и страха, нетерпеливость и упрямство, обидчивость и склонность к скандалам, резкая смена настроения от сентиментальности до немотивированной злобности. К необратимым изменениям личности
специалисты относят аффективную «вязкость» мышления с застреванием на
деталях и фиксацией «сверхценных идей» (этот термин обозначает суждения
и мысли, занимающие в сознании больных не соответствующее их значению
преобладающее положение и являющиеся патологической трансформацией
естественной реакции на реальные события). Нам думается, что в этом случае
будет более правильно говорить о так называемом «тоннельном сознании»,
зафиксированном на одной идее, которая в определенный момент времени
определяет мысли, поступки, переживания человека. В контексте творчества
Достоевского эта особенность становится фундаментом построения образов
героев-идеологов, «мучеников идеи», делает «мучеником идеи» самого Достоевского (об этом свидетельствуют подготовительные материалы и черновые редакции романов, «Дневник писателя» как текст «пограничного жанра»,
подвергавшийся тщательной редакторской правке самим автором).
2. С одной стороны, Достоевский как человек с эпилептической конституцией психики (и его герои-эпилептики, в частности князь Мышкин) руководствуется, прежде всего, субъективными переживаниями и настроением,
нежели критическим, разумным сознанием объективно воспринимаемой действительности, более проблесками выявляющихся из подсознательной сферы
его внутреннего мира оригинальных, часто глубоких и верных, идей, нежели
из обдуманных и сколько-нибудь обоснованных убеждений.
3. С другой стороны, Достоевского, как и его героев, отличает полярность
аффектов, при которой наблюдается резкая перемена настроения от оптимизма, жизнелюбия, радости и воодушевления к мрачности, пессимизму,
скрытой или явной агрессии: «Такое совершенно неконтролируемое раздвоение чувств, раздвоение, при котором «изменяются все впечатления» – сладость на боль, сопричастность на отчуждение, смех на слезы, радость на
уныние – преследовало Достоевского всю жизнь» [21. С. 32].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
108
Психофизиологические особенности личности как основа мирообраза
4. «Выстраданность» каждого утверждения, являющегося результатом экзистенциального опыта автора1.
5. Парадоксальность мышления писателя (по определению Д. РанкураЛаферьера, это «парадокс разоблачений и сокрытий»): «он раскрывает читателю то, что тот уже знает, но при этом не делает для него явным сам процесс
раскрытия» [8. С. 132].
6. Специфический для Достоевского стиль торможения, который реализует основную задачу – детально, с разных сторон обрисовать ситуацию, дать
ее целостную картину и тем самым достучаться до сознания собеседника.
7. Тексты Достоевского (и художественные, и публицистические) не сводятся к сумме тех или иных мыслей, а существуют одновременно в нескольких смысловых измерениях. Экзистенциальная традиция предполагает использование слова многозначного, поливалентного, «не равного себе». Для
понимания того, что хотел сказать автор, важен не только сам текст как таковой, но и смысловые обрывы, пропуски, пробелы – «значимое отсутствие».
Текст экзистенциального сознания рассчитан не на поверхностное формальное прочтение, а на целостное переживание. В процессе чтения происходит
«дешифровка чувств»: человеку необходимо ощутить чувства (радость, печаль, отчаяние, восторг и т.д.), понять, что они означают. Человеку необходимо занять определенную позицию по отношению к самому себе и к окружающему миру. Поэтому тексты Достоевского представляют собой не «сумму идеологии», а единое художественное целое, что определяет главные
идеологические акценты произведений. Рождение смысла и его обретение
через рефлексию происходит в процессе «переживания» текста и поставленных в нем «болевых» вопросов о смысле его личной жизни, о ценностях мира, в котором ему приходится жить, о духовном выживании человека, о смерти души человека через «обезбоживание мира», о поиске смысла жизни. Реальные жизненные впечатления писателя, его индивидуальная экзистенциальная практика реализуют себя в производстве смыслов, апеллируют к опыту конкретного субъекта, воспринимающего текст. Нравственный вывод выявляется опосредованно через ситуацию выбора, вытекает из поведения персонажей, а не дается в виде готовой сентенции. Следовательно, минимальной
формально-содержательной единицей воплощения экзистенциального сознания является рефлексема2 – текстовый репрезентант амбивалентной сущности философски-художественного феномена (и как повседневно-экзистенциального сознания, и как типа художественного мышления). Содержательные рефлексемы в творчестве Достоевского соответствуют атрибутивным характеристикам экзистенциального сознания и проявляют себя в тематически-проблемном поле текстов, в деонтологических и аксиологических
парадигмах художественного мышления писателя (проблема должного и недолжного существования, проблема выбора, проблема ценностного самоопределения в «пограничной ситуации» и т.д.). Формальные рефлексемы обна1
Ср.: «Душевное состояние героя, его одиночество, разочарование в близких людях, жажда новой жизни, потребность любить, страстное желание вновь найти счастье были так живо и талантливо
обрисованы, что, видимо, были выстраданы самим автором, а не были одним лишь плодом его художественной фантазии» [10. С. 95].
2
Термин «рефлексема» вводится в научный оборот впервые.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Н. Кошечко
109
руживают себя в выборе приемов, которые делают зримой методологию описания внутренней жизни человека, философско-эстетическую стратегию автора: использование личного местоимения «Я» как знака вхождения в сферу
экзистенциального опыта экзистенциальной личности, не претендующей на
сообщение одной, одинаковой для всех, истины.
8. Постоянное нахождение по причине болезни в «пограничной ситуации» требует поиска и оптимальной жанровой структуры репрезентации экзистенциального сознания в творчестве Достоевского. Этой структурой являются «пограничные жанры», лежащие за пределами традиционной эстетики: «В промежуточных, например автобиографических и биографических,
жанрах в середине и во второй половине XIX в. порой особенно обнаженно
выступают принципы понимания человека и связь этих принципов с современными политическими, историческими, психологическими, этическими
воззрениями» [22. С. 8]. «Пограничный жанр» представляет собой полифункциональную структуру, синтезирующую как собственно художественные, так
и публицистические, философские, нехудожественные элементы. Несмотря
на то, что в творчестве Достоевского представлены художественная и нехудожественная формы рефлексии, Достоевский в первую очередь писатель, а
не философ. Идеология в произведениях Достоевского не существует в чистом виде. Целевая установка произведений Достоевского актуализируется
исключительно в собственной художественной стихии и не может быть воспринята и интерпретирована вне ее. В то же время синтез художественного и
философского начал обнаруживает перед исследователем методологические
трудности: логика понятий, суждений и логика образов – противоположны по
своей сути. Строгие логические категории наполняются в текстах Достоевского (особенно репрезентативен в этом отношении «Дневник писателя»)
живым образным смыслом.
9. Воплощением доминант экзистенциального сознания является и художественный метод Достоевского, предполагающий установку на экзистенциальный диалог с читателем: писатель ставит перед собой задачу привести
личность читателя на те позиции, где она сможет самостоятельно переоценить личностную картину мира, отрефлексировать собственные духовные
потребности и стремления, сможет сформулировать уникальный смысл собственной жизни, т.е. в результате экзистенциального диалога происходит
развитие смысловой сферы личности как самого автора, так и читателя. Писатель стремился к живому диалогу, направленному на индивидуальный и
коллективный поиск истины, пытался научить своих читателей самостоятельности мышления и ответственности за свои воззрения, услышать их живые голоса и замечания по поводу поставленных проблем. Экзистенциальный
диалог Достоевского предполагает взаимопроникновение субъектов, «событие бытия» (М.М. Бахтин); открытость новому содержанию без однозначной, заранее определенной установки; проявление эмпатических реакций
(поддержка, сочувствие, сопереживание) к идеологическим моделям собеседника (собеседников); допустимость альтернативных авторской идеологических позиций; двунаправленность – обращенность на себя и вовне одновременно; момент полемики; в отдельных случаях – переход к прямой авторской оценке.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
110
Психофизиологические особенности личности как основа мирообраза
Таким образом, анализ системообразующих начал экзистенциального
сознания показывает, что психогенетические особенности личности Достоевского играют ведущую роль в генезисе экзистенциального сознания писателя
как динамичной философско-художественной системы. Предельно точно эту
глубинную взаимосвязь выразил А. Белый в своей работе «Трагедия творчества. Достоевский и Толстой»: «Достоевский, если бы не страдал эпилепсией,
не был бы Достоевским» [23. С. 14].
Литература
1. Мамардашвили М.К., Пятигорский А.М. Символ и сознание: Метафизические рассуждения о сознании, символике, языке / под общ. ред. Ю.П. Сенокосова. М.: Школа «Языки русской
культуры», 1997. 224 с.
2. Заманская В.В. Экзистенциальная традиция в русской литературе ХХ века: Диалоги на
страницах столетий: учеб. пособие. М.: Флинта: Наука, 2002.
3. Эко У. Заметки на полях «Имени Розы» // Эко У. Имя Розы: роман. Заметки на полях
«Имени Розы»: Эссе / пер. с ит. Е. Костюкович; послеслов. Е. Костюкович, Ю. Лотмана. СПб.,
1998. С. 596–644.
4. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Сов. Россия, 1979.
5. Закс Л.А. Художественное сознание. Свердловск, 1990.
6. Николаенко Н.Н., Деглин В.Л. Семиотика пространства и функциональная асимметрия
мозга // Учен. зап. Тарт. ун-та. Труды по знаковым системам. Структура диалога как принцип
работы семиотического механизма. Тарту, 1984. Вып. 641. С. 48–67.
7. Суворин А.С. О покойном // Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников. М.,
1990. Т. 2. С. 465–473.
8. Ранкур-Лаферьер Д. Русская литература и психоанализ: четыре способа взаимосвязи //
Ранкур-Лаферьер Д. Русская литература и психоанализ. М., 2004. С. 128–160.
9. Письма Ф.М. Достоевского к барону А.Е. Врангелю // Две любви Ф.М. Достоевского.
СПб., 1992. С. 102–173.
10. Достоевская А.Г. Воспоминания. М.: Правда, 1987.
11. Ланской Л.Р. Достоевский в неизданной переписке современников // Лит. наследство.
М., 1973. Т. 86.
12. Достоевская Л.Ф. Достоевский в изображении своей дочери. СПб.: Андреев и сыновья,
1992.
13. Миллер О. Материалы для жизнеописания Ф.М. Достоевского // Достоевский Ф.М.
Полн. собр. соч. Т. 1: Биография, письма и заметки из записной книжки. СПб., 1883.
14. Григорович Д.В. Из «Литературных воспоминаний» // Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников. М., 1990. Т. 1. С. 192–213.
15. Яновский С.Д. Болезнь Достоевского // Новое время. 1881. № 1793.
16. Александров М.А. Федор Михайлович Достоевский в воспоминаниях типографского
наборщика в 1872–1881 годах // Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников. М., 1990.
Т. 2. С. 251–322.
17. Алчевская Х.Д. Достоевский // Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников. М.,
1990. Т. 2. С. 325–342.
18. Симонова-Хохрякова Л.Х. Из воспоминаний о Федоре Михайловиче Достоевском //
Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников. М., 1990. Т. 2. С. 343–355.
19. Rice J. Dostoevsky and the Healing Art. Ann Arbor (MI): Ardis, 1985.
20. Фрейд З. Достоевский и отцеубийство // Фрейд З. Художник и фантазирование. М.,
1995.
21. Накамура К. Восприятие природы в «Преступлении и наказании» // Накамура К. Чувство жизни и смерти у Достоевского. СПб., 1997.
22. Гинзбург Л. О психологической прозе. Л.: Сов. писатель, 1971.
23. Белый А. Трагедия творчества. Достоевский и Толстой. М.: Мусагет, 1911.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
УДК 82.09
Т.А. Рытова
РОМАНЫ КОНЦА 1990-х–2000-х гг. ОБ ИЗМЕНЕНИИ
ПОКОЛЕНЧЕСКИХ СВЯЗЕЙ И ПЕРЕДАЧИ ОПЫТА
Русская литература 1990–2000-х гг. акцентирует кризис связей «дедов», «отцов» и
«детей». Однако авторы пытаются осмыслить передачу поколенческого опыта в условиях разрыва опыта цивилизационного. В романах 1990-х гг. подчеркиваются «непрямые» поколенческие контакты (дядя / племянник, соседи), которые обусловливают нестандартные формы связи (преемственность внутри одного поколения, передача опыта от младших к старшим и т.д.). Романы 2000-х гг. проявляют интерес
молодых героев к «дедам», их текстам и опыту обживания хаоса жизни (преемственность «через поколение»).
Ключевые слова: русская литература 1990–2000-х гг., поколение, проблема преемственности, романы А. Уткина, В. Маканина, А. Чудакова, П. Алешковского, И. Кочергина.
В контексте апокалиптических настроений рубежа веков и тысячелетий,
грандиозных социокультурных изменений в России 1990–2000-х гг. возникла
ситуация, «которая резко отличается от предшествующего и последующего
исторического процесса. Смысл этой ситуации состоит в беспрецедентном
разрыве, в исключительном нарушении преемственности» [1. C. 19]. Сюжетные коллизии постсоветской цивилизации связаны в большей степени с обнажением «противостояния частного и коллективного, человеческого Я и
массы, между которыми нет спасительной прослойки рода» [2. C. 189]. В
конце XX в. разрыв связей между доперестроечными и постперестроечными
поколениями прошел по всем сферам жизни вплоть до языка, так как эти поколения усвоили разный цивилизационный опыт.
Традиционно «опыт – совокупность знаний и практически усвоенных навыков, умений» [3], поколенческая преемственность – «нисходящий, по времени, порядок последования людей одного за другим» [4. C. 1021]. В рамках
данной статьи мы воспользуемся уточняющим эти определения наблюдением
К. Мангейма: «Единство эпохи состоит прежде всего в общности средств,
которыми пользуется каждое поколение для выполнения тех или иных исторических задач своего периода» [5. С. 13]. Общность средств, длительно
формирующих поколенческий опыт, обусловливала традиционное функционирование, преемственность и сменяемость поколений. Однако «когда-то
насчитывалось по три поколения на век», а «теперь регистрируют новое поколение чуть не каждый день, акцент новизны переместился на микрособытия технических инноваций» [6. С. 56], «скорость отправки в традицию всё
новых и новых форм жизни такова, что для их характеристики не хватает
языка» [7. С. 180].
В результате нарушаются традиционные схемы преемственности. Поколенческие коммуникации, сшибка стереотипов и ценностей поколений – вечный (архетипический) процесс – слишком часты в эпоху техноса, активизируют открытия современным человеком неконтролируемой и неописуемой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
112
Романы конца 1990-х – 2000-х гг. об изменении поколенческих связей
актуальной реальности. Литература 1990–2000-х гг. зафиксировала, что
«смысловые скрепы между эпохами из очевидности превратились в тайну,
<…> именно понимание <прошлого> требует наибольших усилий» [2.
C. 189–190]. Поэтому в переходную эпоху в новейшей русской литературе
осмысляется не только нарушение преемственности, но и адаптация постперестроечных поколений к ситуации «между», а также вопрошание молодых о
смысле истории, которое всегда в культуре является вопрошанием о непрерывности (включая проблему преемственности, проблему передачи опыта).
Объясняя то, как новейшая литература пытается изобразить передачу поколенческого опыта в условиях полного разрыва опыта цивилизационного,
следует искать литературоведческие подходы, адекватные современным социологическим и культурологическим концепциям. Так, по словам социологов, интерпретация не связей, а сбоев поколенческой коммуникации дает
возможность исследователю уловить ускользающую картину настоящего,
ведь «реальное» настоящее проявляется в момент сбоя уже усвоенных (от
«старших») жизненных программ: «О поколении как реальности мы можем
говорить лишь в том случае, если представители определенного поколения
связаны друг с другом тем, что все они испытали на себе воздействие социальных и интеллектуальных симптомов процесса динамической дестабилизации» [5. С. 28]. Кроме того, нужно учитывать, что изображенные в новейшей
русской литературе ситуации хранения и передачи опыта (как и многие прочие) «генерируют пограничные социокультурные явления», так как «культура перестала быть стабильной и неизменной сущностью, а общество рассматривается не как коллективный и единый концепт, а как динамическое образование, в котором постоянно происходят процессы закрепления коллективных
и личных идентичностей в зависимости от контекста, ситуации и исходных
условий» [8. C. 26].
Представление о неоднородности, динамичности культуры принципиально меняет идею о последовательности и продуктивности хранения поколенческого (семейного и индивидульного) опыта. Ссылаясь на фрейдовскую
теорию эдипова комплекса, утверждающую «драматический характер любого
становления и амбивалентное отношение к фигуре отца, вокруг которого и
организуется процесс развития» [9. C. 65], И. Калинин отмечает, что фундаментальное предпочтение модели борьбы в противовес традиционной модели
внутренне непротиворечивой линейной преемственности натолкнуло формалистов (разрабатывавших теорию литературной преемственности) на мысль о
«непрямом» наследовании. На примере истории литературы формалисты говорили о том, что в хронологии «нет однонаправленного развития», а только
«полицентрическое движение нескольких традиций, внутри которых разворачивается драматический процесс… борьбы детей с отцами» [9. C. 68]1.
1
Это можно соотнести с актуальной в современную «коммуникативную» эпоху идеей «ризомы»:
термин «ризома» был заимствован Ж. Делезом и Ф. Гваттари из ботаники, где он означал такое
строение корневой системы, в которой отсутствует центральный стержневой корень. Его место занимает множество хаотически переплетающихся корешков. «В самом широком смысле «ризома» может
служить образом мира, в котором отсутствует централизация, упорядоченность и симметрия. Он и
становится образом коммуницирующих друг с другом центров» [10. С. 159].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.А. Рытова
113
И. Калинин ссылается на Ю. Тынянова, который объяснял недостаточность традиционного толкования преемственности так: «Когда говорят о…
преемственности, обычно представляют некоторую прямую линию, соединяющую младшего представителя известной литературной ветви со старшим.
Между тем дело много сложнее. Нет продолжения прямой линии, есть скорее… борьба. А по отношению к представителям другой ветви такой борьбы
нет: их просто обходят, отрицая или преклоняясь, с ними борются одним
фактом существования» [11. C. 198]. В. Шкловский тоже делал акцент на
эволюционных эффектх, возникающих благодаря генеалогическим контактам
между различными литературными традициями – перспективным кажется
его наблюдение: «…наследование при смене литературных школ идет не от
отца к сыну, а от дяди к племяннику» [12. C. 120].
Литература 1990–2000-х гг. показывает, что это наблюдение можно перенести и на передачу традиций в частном бытовом круге, т.е. союзником в
борьбе младших со старшими оказываются «забытые и прежде не актуализированные “побочные линии”, существующие на периферии по отношению к
доминирующей “отцовской линии”, но исторически зачастую представляющие по отношению к ней еще более ранние традиции» [11. C. 79]. Актуализация этого потенциала переживается внезапно объявившимся наследником не
в терминах борьбы и «отцеубийства», а в терминах «возвращения» или «воскрешения мертвых» (Х. Блум).
Не стоит забывать и то, что в 1990-е гг. возвращение литературы к «человекоцентризму» и к поиску механизмов преемственности/самоидентификации было реакцией на постмодернизм и вышло из недр этой, в то время уже «саморазрушающейся системы» [13. C. 25]. Описывая общекультурный фон постмодерна, различные авторы не раз обращались к понятию семиотического кода как формы передачи информации (например, в интерпретации К. Леви-Стросса система кровного родства является всего лишь языком социального кода, обеспечивающего биологическое здоровье рода путем
запрещения кровосмешения [14. С. 59]). Семиотический код (совокупность
ожиданий, тождественная идеологии) «доносится до получателя не информативностью, но избыточностью сообщения» [15. С. 52]. Избыточность – это то,
что неоднородно, нелинейно, способно порождать многоуровневые ассоциативные ряды, т.е. семиотический код – «аналог ризоморфной среды» [15.
C. 53]. По мнению психологов, избыточные по отношению к практическим
целям и задачам образы, смыслы, ассоциации (которые М. Мамардашвили
назвал «третьи вещи») «преобразуются в новые, сверхопытные … диссипативные структуры… и выступают в качестве одного из гарантов способности
к принятию нестандартных решений» [15. C. 53]. Эти новейшие акценты соотносимы с открытиями формалистов и позволяют по-новому взглянуть на
изображение моделей преемственности в известных литературных произведениях 1990–2000-х гг.
В русской литературе 1990-х, в прозе, еще остается историческая рефлексия, заложенная в жанровую программу семейной саги: «Московская сага»
В. Аксенова (1992), «Приложение к фотоальбому» В. Отрошенко (1994),
«Медея и ее дети» Л. Улицкой (1996), «Крепость» Вл. Кантора (1996) и др.
Однако XX в. научил человека жить в повседневности разлома: ощущение
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
Романы конца 1990-х – 2000-х гг. об изменении поколенческих связей
«распалась связь времен» из потрясения стало нормой, а потрясенное сознание – сознанием обыденным. Поэтому одновременно с редкими вариантами
семейной саги 1990-е гг. дали литературе молодого героя, «освоившего опыт
чуждости, открывшего для себя возможность быть кем угодно, трактующего
нормы и ценности общественной (и семейно-родовой. – Т.Р.) жизни как возможные, но никогда как обязательные или абсолютные» [16. C. 279]: «Чапаев
и Пустота» В. Пелевина (1996), «Хоровод» (1996) и «Самоучки» (1998)
А. Уткина, «Свидетель» Вл. Березина (1996), «Дар слова, или Сказки по телефону» Э. Гера (1999), «Свобода» М. Бутова (1999), «Укус ангела» П. Крусанова (1999) и др. В прозе названных авторов развернутого образа «отцов» и
коммуникации с «отцами» уже нет, но появляется «воспоминание (молодого
героя. – Т.Р.) о… точке, в которой начался резкий отказ от опыта «отцов»,
либо о точке, когда началось отрицание… уже собственного негативизма»
[16. C. 281–282].
Однако в ряде известных романов конца 1990-х – начала 2000-х гг. («Хоровод» А. Уткина (1996), «Чапаев и Пустота» В. Пелевина (1996), «Медея и ее
дети» Л. Улицкой (1996), «Андеграунд, или Герой нашего времени» В. Маканина (1998), «Кысь» Т. Толстой (1986–2000), «Бессмертный» О. Славникова
(2001) и др.) есть интерпретация не только исторического перелома рубежа
1980–1990-х гг., но и проблемы передачи опыта поколений. Таких произведений немного (сказывается ощущение «разрыва», всеобъемлющее для 1990-х
гг.), однако интересно, что в этих романах акцентирована «непрямая» (в кровно-родственном смысле) ситуация поколенческой связи: дядя (тетя) / племянник – у Уткина и Улицкой, учитель / ученик – у Пелевина и Толстой, соседи в
общаге – у Маканина, отчим / падчерица – у Славниковой).
Думается, что это типичный для 1990-х гг. подход, обусловленный либо
остротой критики «советских» ценностей (направленной прежде всего против
«отцов»), либо осознанием потери «отцов» в исторических катаклизмах. Такой подход дает неожиданные трансформации сюжета наследования поколенческого опыта, адекватные потребностям эпохи 1990-х гг.. Например,
Т. Рыбальченко в анализе романа В. Отрошенко «Приложение к фотоальбому» подчеркивает, что «здесь исчезает фигура лирического субъекта, человека ХХ века, воспринимающего родную (казачью. – Т.Р.) среду обитания как
подлинную и самозначимую», «первичная эмпирическая реальность зафиксирована лишь в текстах» (фотографиях, газетах), и сквозной сюжет связан
«с отказом дядюшки Семена от отца, атамана Малахова», «с желанием подчеркнуть свое особое происхождение от пламенной любви матери и циркачагрека» [17. C. 214]. При этом автор «делает тайну рождения персонажа игровой фабулой, в которой важнее отношение персонажа к кровному родству»
[17. C. 218].
В романе А. Уткина «Хоровод» представлена «в разрыве» судьба двух
русских поколений: «отцов» (героев войны 1812 г.) и «детей» (воюющих на
Кавказе в 1830-е гг.). Уткин показывает редуцирование поколенческой коммуникации, изображая тотальное распадение связей «отцов» с «детьми» (мотив «похищенной»/сбежавшей дочери) и «детей» с «отцами» (мотив утраты
сыном отца). Мотив утраты сыном отца представлен в романе в различных
сюжетных линиях – в судьбе главного героя (вырос без отца, на попечении
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.А. Рытова
115
дяди), его друга Неврева (ранняя смерть отца-военного изменила его дворянское будущее), двоюродного брата героя Александра де Вельде (до 12 лет
видел своего отца один раз в год), а также в судьбе кавказского князька Салма-Хана (его отец погиб в междоусобицах). Поэтому весь роман Уткина – о
самостоятельном поиске новым русским поколением механизмов переживания себя в катастрофической исторической реальности.
У молодых, как показывает Уткин, формируется облегченное восприятие
частной жизни, потому что при отсутствии межпоколенческой близости историческое существование усваивается ими как система «готовых» знаков. В
изображении Уткина источники информации, на которые обращает внимание
молодой герой, различны и множественны, но несостоятельны для его самоопределения в реальности. Тексты культуры не столько фиксируют многообразный опыт прошлых поколений, сколько предвосхищают будущую реальность жизни молодых героев: «Итальянку в Алжире» герой посмотрел до того, как сам попал на Восток (Кавказ), «Антона Райзера» прочитал до того, как
оказался в Западной Европе, с событиями на Кавказе познакомился в 15 лет
по книге Марлинского. Реальность культуры в сознании молодых героев вообще вытесняет бытовую и социальную, потому что живая действительность
полна исторических драм и чужих страстей, не объясненных живыми «старшими»: «дядина библиотека сделалась для Неврева настоящим прибежищем
от мира снаружи, к которому не было у него ключа» [18. C. 37].
Упомянутые в «Хороводе» частные письма старших тоже не становятся
основанием для объяснения молодыми героями настоящей реальности (все
письма введены в роман – осознаны героями – намного позже событий; например, письмо польки Радовской герой находит в библиотеке дяди, в «Брюсовом календаре», когда обоих уже нет в живых). Вещи, оставшиеся от «отцов», принимаются в их утилитарном назначении и оказываются пустыми
как информант: «текст» вещей старшего поколения молодой герой интерпретировать отказывается – найдя в дядином шкапу сухой веник и несколько
книг, герой не видит в них предметов для раздумий: одна из книг «оказалась
“Философией” Шервуда – ее я поставил на место» [19 С. 106]. Устные рассказы представителей старшего «деятельного» поколения (дяди, ставропольского полковника Севостьянова, ссыльного поляка Квисницкого, помещика
Хруцкого) подают судьбу дяди героя не в ее протяженности, а в отдельных
фрагментах.
Таким образом, в романе «Хоровод» Уткин выявляет невозможность передачи опыта в рамках семейно-родового существования (не только русского
и польского, но и северокавказского, французского, американского). Однако
сюжет романа состоит в том, что развитие настоящей (становящейся) жизни
молодого героя осуществляется одновременно с открытием им фрагментов
частной жизни дяди, уже вписанной в историю.
Композиция романа проявляет обнаруживаемый Уткиным новый механизм смены поколений: движение частной жизни происходит по кругу, образует «хоровод» – формируется повторением молодыми моделей поведения
старших (Неврев / дядя героя). Однако есть отличие толкования Уткиным
поколенческой преемственности от классического. Традиционно такая преемственность предполагает подключение «младших» к кругу жизни «стар-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
116
Романы конца 1990-х – 2000-х гг. об изменении поколенческих связей
ших». Уткин на материале «исторического» сюжета демонстрирует новейшую
интерпретацию – преемственность возможна только в синхронии, в рамках
одного поколения, изживающего свой опыт изнутри себя, хоть и в разрыве
друг с другом (молодой герой женился на Сурневой, которой безрезультатно
добивался его друг Неврев; в старшем поколении – Хруцкий пытался спасти
Радовскую с сыном, к которым не удалось прорваться дяде героя). Причины
актуальны для конца ХХ в.: тотальное отчуждение человека от события жизни «другого» (как «старшего», так и ровесника), перманентное и радикальное
изменение состояния мира между эпохами социальной активности поколений.
В романе В. Маканина «Андеграунд, или Герой нашего времени» создан
образ мира (постсоветской реальности начала 1990-х гг.), полного повседневных ударов, акцентированы социальные и бытовые сломы: политические
изменения (легализация андеграунда), экономические изменения, изменение
социального статуса (приватизация) «общаги» (обобщенного топоса советской жизни). Герой Петрович – сторож в общаге и андеграундный («агэшный») писатель, бросивший писать, – спасается тем, что пытается вслушиваться в голоса-исповеди, в звуки быта, в язык жизни, т.е. слышит эмпирическую реальность, дополняет ее известными ему примерами унижения человека (это соответствует моделям андеграундного существования).
Подобное вслушивание в эмпирику и в «общественный организм» – в отсутствие «высшего судьи» (бога, литературы) – чревато превышением меры
должного: ударом ножа Петрович убивает кавказца, который отобрал у него
курево, обозвал его «инженеришкой» и посягнул тем самым на достоинство
среднего интеллигента, стереотипно лелеемое Петровичем. При этом убийство
не вызывает в герое открытых переживаний, так как он считает себя независимым от готовых этических оценок: «когда человек убил, он в зависимости не от
самого убийства, а от всего того, что он об убийствах читал и видел на экранах»
[20. С. 150]). Не случайно после убийства герой Маканина не углубляется в саморефлексию и олитературенные нравственные оценки, а просто уходит из общаги «в мир». Жизнь социума предстает перед ним в это время (в начале
1990-х гг.) в трех аннигилирующих формах: раскаяние старого (брежневского, советского) истеблишмента (история Леси Дмитриевны Воиновой); легализация старшего поколения писателей (андеграунда, шестидесятников)
(стукач Чубик по-прежнему обслуживает государственные органы) и агрессия утверждающихся молодых («новые русские», бизнесмен Дулов).
Отстраненные наблюдения за молодыми ведут к тому, что Петрович начинает понимать социум как организм с вечным ритмом ударов, которые не
мотивированы движением к должному: Петрович видит, что новое поколение, «молодые волки», «щелкали зубами... они могли стрелять, убивать за
пустяк», но и «сами столь же легко расставались с жизнью за вздорную плату» [20. С. 207]. Когда на демонстрации «молодой милиционер... (сам для
себя, бесцельно)... тыкал дубинкой меж прутьями решетки... бил тычками в
проходящих людей толпы, Петрович отмечает, что <...> на юном лице застыло счастье, улыбка длящейся девственной радости» [20. С. 210], «никакого,
скажем, садизма или ребяческого озорства... Просто бил. Улыбался» [20.
С. 211]. О том, как пятидесятилетний герой Маканина воспринял опыт
«младших», косвенно свидетельствует второе совершенное им убийство, ко-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.А. Рытова
117
торое можно интерпретировать как отождествление индивидуальной воли с
волей «общественного организма» (герой убивает андеграундного стукача
Чубисова (Чубика), «ужаленный» страхом за свою «честь агэшника»: Чубик
тайно записывает на пленку разоблачающие некоторых «агэшников» речи
Петровича).
Герой переживает случайное (из-за болезни), но долговременное заключение в психушке-тюрьме, где пытается найти «исповедника» – это, по Маканину, не реализация желания покаяться другим, но уже реализация желания освободиться от «сюжета», от убийства как навязанной обществом модели: «…мне
бы... выйти из моего сюжета» [20. С. 285]. Вновь становясь сторожем в общаге,
герой осознает после психушки, что скученно-бытовое «общественное существование» (общажное, агэшное) растворяет человека в реальности. Смерть старого
друга-агэшика, бездомного Вик Викыча, подтверждает это («сбитый машиной
Викыч скончался сразу», мародеры «с него сняли все, разули», когда Петрович
«примчался на кремирование», «тело Викыча уже уплыло в огонь», рукописи Викыча погибли «на обочине дороги в той черной ночи. Всё до листочка» [20.
С. 414–416]).
История дружбы Петровича и его общажного соседа, молодого банкира
Ловянникова (создающая одну из сюжетных рамок романа), показывает в
финале романа, что в личном общении с «младшим» у Петровича формируется новое отношение к реальности. Общажники «подставили свежеиспеченному банкиру ножку – не дали однокомнатную... Ловянникову приватизировать» [20. С. 426], молодой банкир в свою очередь нанес психологический
удар Петровичу – переадресовал ему комнату как старшему и как «изгою,
который костьми бы лег за жилье. И у которого даже общага не посмела бы
отнять» [20. С. 437], а затем тайком продал ее. Однако Петрович, хотя переживает боль от «удара» Ловянникова, способен осознать, что ловянниковский обман «был не обман, а замысел, мысль, или, скажем, умный ход, так
как старый Петрович при этом ничего <...> не приобрел, но ведь и не потерял» [20. С. 436–437]. Более того, Петрович сближает позицию Ловянникова
с собственным внутренним запросом – «именно он, Ловянников, объяснил
мне, что нарастить деньги на ровном месте (своим умом, интеллектом) столь
же трудно, как растить свой обнаружившийся талант и свое “я”» [20. С. 434].
Об идеологической значимости образа Ловянникова свидетельствует название одной из глав, посвященных ему, – «Герой вашего времени» (очевидно
осмысление Ловянникова как носителя ценностей и опыта нового времени).
Только после «урока» молодого Ловянникова Петрович идентифицирует
разницу между представителями своего поколения, своего АГ-круга (желающие опубликоваться, «старики роились возле дверей, настырные, как
слепни» [20. С. 447]) и собой («Сколько есть воздуху в запасе, столько и буду
жить под. Жить под водой, плавать под водой. Автономен. Сам по себе» [20.
С. 465]). Это и есть для героя новая формула существования, не зависящего
от массовых социальных или групповых ценностей и стереотипов, следование которым либо чревато асоциальными действиями (убийства, совершенные Петровичем), либо ведет в тупик (бессмысленное упорство агэшников).
В 2000-е гг. происходит возвращение интереса к прямой линии преемственности, однако писатели разных поколений (и это стоит особо подчерк-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
118
Романы конца 1990-х – 2000-х гг. об изменении поколенческих связей
нуть) обращаются в большей степени к изображению линии «внуков» / «дедов», а не «отцов» / «детей», о чем свидетельствует масса художественных,
автобиографических и полудокументальных текстов: романы А. Чудакова
«Ложится мгла на старые ступени» (2000), В. Шарова «Воскрешение Лазаря»
(2003), Ю. Буйды «Кенигсберг» (2003), Г. Щербаковой «Прошло и это»
(2004), Т. Щербины «Запас прочности» (2005), П. Алешковского «Рыба»
(2006), Е. Чижовой «Время женщин» (2009), А. Илличевского «Математик»
(2011), повести А. Варламова «Звездочка» (2002), О. Павлова «В безбожных
переулках» (2007), И. Кочергина «Я – внук твой» (2007), рассказы Р. Солнцева «Бабушка с разноцветными глазами» (2006), А. Снегирева «Бабушка»
(2006), Д. Новикова «Запах оружия» (2007), Жени Снежкиной «Бабушки»
(2007), М. Вишневецкой «Бабкин оклад» (2011) и др.1
Литературоведы уже обратили внимание на эту тенденцию (статья
И. Савкиной «У нас уже никогда не будет этих бабушек?» [21]) и отмечают,
что «то, что происходит с бабушками (дедами. – Т.Р.) в современной прозе, –
знак трансформаций культурной парадигмы, попытка вырваться из уютной и
обжитой тюрьмы утопий и стереотипов, вернуть бестелесной жертве идеализации плоть и голос, не бояться увидеть на месте предполагаемой гармонии –
хаос» [21. С. 135]. В результате – либо «образ… старости социализируется и
маргинализируется… Моя бабушка превращается в ничью, в социальный
феномен… некое единое коммунальное тело» [21. С. 120–121] (см.: «Бабушка» А. Снегирева, «Дай мне» И. Денежкиной, «Бабушки» Жени Снежкиной,
«Похороните меня за плинтусом» П. Санаева), либо десакрализуется не
«гильотинизацией», а «супермифологизацией», с помощью которой внуками
«приобретается символический капитал» [21. С. 125] (см.: «Кенигсберг»
Ю. Буйды, «Время женщин» Е. Чижовой, «Я – внук твой» И. Кочергина, «Запас прочности» Т. Щербины). Таким образом, критики считают, что «во многих нынешних текстах ценность и необходимость бабушкиного предания,
опыта часто ставятся под сомнение» [21. С. 120].
На наш взгляд, произведения 2000-х проявляют интерес молодого человека именно к «дедам», а не к «отцам», во-первых, в связи с тем, что в 2000-е
связь с «дедами» – уже не родовая и не массовая коммуникация, а индивидуальная черта, выявляющая личный труд отчужденного от корней человека.
Во-вторых, отстранение от «дедов» во времени и в пространстве, в отличие
от «отцов», таково, что позволяет молодому герою сделать предметом рефлексии проблемы исторического существования. Хотя само историческое
прошлое герои не рефлексируют, так как «деды» не делятся пережитым в
устных рассказах, а молодые герои, подчиненные стереотипам, воспринимают прошлую историю как готовый «монолит».
Однако феномен исторической жизни «дедов» уже закреплен текстами и
вписан в штампы истории, а «внуки» в современную эпоху не существуют
вне поля текстов. Герои 2000-х через тексты разгадывают феномен жизни
1
Например, повесть П. Санаева «Похороните меня за плинтусом» о сложных отношениях бабушки и внука была опубликована в 1996 г. в журнале «Октябрь», номинировалась на Букеровскую
премию, однако широкое внимание привлекла в 2000-е гг.: самостоятельным изданием вышла в начале 2003 г., затем в петербургском театре «Балтийский дом» был поставлен одноимённый спектакль, в
2009 г. была экранизирована.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.А. Рытова
119
своих «дедов» и приобщаются к духовной преемственности. В анализе романа В. Шарова «Воскрешение Лазаря» И. Ащеулова подчеркивает, что сюжет
выстраивается как переписка повествователя с дочерью, в которую он включает разнообразные вставные тексты из архива деда (чужие письма, конспекты, философские трактаты и т.д.). Постепенно становится понятно, что во
всех текстах присутствует часть учения Н. Федорова. Благодаря этому объясняется и сюжет самого повествователя (который поселяется на кладбище,
пытаясь воскресить отцов), и надежда новых поколений на тексты дедов как
средство материального воскрешения их плоти [22. С. 42].
Объектами нашего внимания в литературе 2000-х гг. стали романы писателей трех поколений, позволяющие выявить, как отражено изменение передачи поколенческого опыта в литературе начала ХХI в. В романе А. Чудакова
«Ложится мгла на старые ступени» саморефлексия автобиографического повествователя и его воспоминания о себе молодом соотнесены с атмосферой
семейного микромира, который он застал в 1940-е гг., в детстве, в казахстанском городке Чебачинске, переполненном ссыльными разных волн и различных национальностей. В контексте разрозненных географических топосов,
где осуществлялась жизнь рода (упоминаются казахстанские Акмолинск, Чебачинск, Павлодар, поселок Смородиновка, Дальний Восток, Западная Украина, Германия, Белая Церковь, Саратов, Эльба, Берлин), дом ссыльного
деда в Чебачинске не воспринимается как пространство рода, а лишь как место проживания деда и разрозненных членов семьи (двоюродная сестра
«Катька год жила у нас, но потом ей пришлось от жилья отказать – с первых
дней она подворовывала» [23. С. 12]). Во второй главе романа «Претенденты
на наследство» аллюзии характеризуют «наследство», доставшееся поколению героя от старших поколений: Великая Отечественная война – финская
война – японская война – смершевцы – бендеровцы – ЧСИР (члены семей
репрессированных). Все это объясняет семейную разобщенность и трагическую открытость в мир родового гнезда (этот образ в романе сохраняется, но
его семантика, как отмечено выше, размывается).
То, что фрагменты воспоминаний героя не выстроены хронологически
между главами и внутри глав, указывает, что автор подает жизнь семьи не
как «историю рода» («истории» свойственны причинно-следственные отношения, линейность), а как одновременность прошлого и настоящего существования близких людей (в сознании автобиографического героя). Поэтому
логика повествования строится не на хронологии, а на том, что от главы к
главе постаревший герой открывает и проверяет знания, которые выработали
члены его семьи и близкие им люди (ищет достоверные знания в современной ситуации «информационного взрыва»).
Но оттого, что «все потоки времени текут параллельно», знания прошлых
поколений предстают как обрывочные и противоречащие друг другу. Например, в третьей главе «Воспитанница института благородных девиц», посвященной бабке героя, все аллюзии репрезентируют вкусы дворянской аристократии рубежа XIX–XX вв. Так, бабкой упоминаются в рассказах о прошлом
плетеный диванчик a la Луи Каторз, актриса Гоголева в роли королевы в
«Стакане воды», «неприятная история с гранатовым браслетом», Зимний
дворец, императрица Александра Федоровна, «граф Толстой и Пушкин с его
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
120
Романы конца 1990-х – 2000-х гг. об изменении поколенческих связей
шестисотлетним дворянством», «мадам Шанель», «кулон от Фаберже». Опереться на бабушкин круг знаний невозможно: в четвертой главе герой перечисляет систему ценностей следующей эпохи, полностью отменяющую предыдущую: «Трактористы», НКВД, «Артек», Коминтерн, Вернадский, РОНО,
Царицын, Троцкий, Лубянка. Перечисленные в таком ряду символы воплощают в четвертой главе абсурд советской эпохи 1920–1930-х гг. Таким образом, в первых главах подчеркивается, что исторические и культурные знания
«старших» противоречат друг другу («самоопровергаются») и не адекватны
потребностям новых поколений (после домашних уроков деда «Антон еще
долго будет… называть переносы единитной чертой и писать иногда по рассеянности в конце слова еры» [23. С. 41]).
Поэтому автобиографическим героем осуществляется ревизия «семейных
знаний» не как «готовых знаний», а как результата семейного опыта. В центральных главах романа – «Натуральное хозяйство XX века», «Землекопы и
матросы», «Вдовий угол», «ООН» – описан духовно-материальный «опыт»
старших, нацеленный на выживание, т.е. на совпадение с новейшими условиями жизни, а не на отвлеченное хранение знаний (культурных текстов и знаков).
«Выращивали и производили все. Для этого в семье имелись необходимые
кадры: агроном (дед), химик-органик (мама), дипломированный зоотехник (тетя Лариса), повар-кухарка (бабка), лесоруб, слесарь и косарь (отец)» [23. С. 49].
Упомянуты неслыханные урожаи деда-«докучаевца», домашнее производство
свечей, мыла, сахара, хлеба и крахмала, выделка кож и т.д.
Однако герой убеждается, что процесс вырабатывания подлинного знания (опыта) всегда мучительный, потому что если «опыт» выходит за пределы частной жизни, на его усвоение всегда влияют «тексты» (идеология общества): в шестнадцатой главе «Приобретенные признаки наследуются» герой
вспоминает имена биологов, влиявших на формирование естественнонаучного знания и опыта: наряду с Вавиловым, Лепешинской, Костычевым, Докучаевым в главе упоминаются фамилии Лысенко, Фиша, Вильямса, идеологизировавших науку, повлиявших на драматическую судьбу ведущих биологов.
В двадцатой главе («Отец») герой вспоминает «отцовский круг знаний» и
воспринимает их сегодня не как «личностные» (выработанные самим отцом),
а как «готовые» (навязанные идеологией и социумом середины XX в.). Например, отцу героя – историку – был присущ тот интерес к «сильным мира
сего», который доминировал в массах во времена тоталитаризма и вытеснял
интерес к частной жизни (упомянуты Талейран, Бисмарк, Рузвельт, Черчилль, Ленин, Сталин, Людовики).
В последней главе романа «И все они умерли» постаревший герой осознает, что для самоидентификации наиболее значим хаотичный и многообразный опыт, который рождается в процессе частного контакта человека с человеком. В этом смысле только дед стал для героя подлинным хранителем опыта: «Здесь лежит тот (размышляет герой на могиле деда. – Т.Р.), кого он (герой. – Т.Р.) помнит с тех пор, как помнит себя, у кого он, слушая его рассказы, часами сидел на коленях, кто учил читать, копать, пилить, видеть растение, облако, слышать птицу и слово; любой день детства не вспоминаем без
него. И без него я был бы не я» [24. С. 94]. О значимости фигуры деда гово-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.А. Рытова
121
рит то, что роман начинается ранними воспоминаниями героя о деде и заканчивается смертью деда.
Воспоминания о деде позволяют герою понять, что хаос осколочных знаний человек упорядочивает и иерархизирует в ежедневной, ежечасной индивидуальной духовной работе: «Старый мир ощущался им (дедом. – Т.Р.) как
более реальный, дед продолжал каждодневный диалог с его духовными и
светскими писателями, со своими семинарскими наставниками, с друзьями,
отцом, братьями, хотя никого из них не видел больше никогда» [24. С. 96].
Воспринятое героем от деда переживание жизни как реальной, подлинной
предполагает необходимость постоянно, каждодневно длить в себе все уходящее, но бывшее твоим. Этот процесс дления есть сопротивление энтропии,
«равносильное социоантропологическому выживанию» [25. С. 24].
Петр Алешковский в романе «Рыба. История одной миграции» дает картину исторических сломов второй половины ХХ в., с точки зрения женщины,
полностью отрывающейся от семейных корней, но находящей опору в чужих
стариках. Фабульная канва романа связана с тем, что в современной цивилизации миграция становится неостановимой: в 1992 г. героиня с семьей (муж,
двое сыновей), дядями и их семьями уезжает из Таджикистана на историческую родину в Россию (объединение с дядями вынужденное и кратковременное); затем из астраханской глубинки семья Веры переезжает в подмосковный Волочок к матери мужа, из Волочка – в Жуково (так как бабка отказалась помогать семье). Затем каждый член семьи уже по отдельности тщетно
пытается бежать от проблем цивилизации: младший сын «уходит» в наркотики и умирает от передозировки; муж в самый трудный момент семейной
жизни уходит в монастырь (это побег от ответственности перед близкими);
Вера, осознавая свою вину перед младшим («я, дура, проглядела» [26.
С. 203]), уезжает в глухую деревню Карманово, чтобы оставить жилье семье
старшего сына.
С этого момента в сюжет романа будут постоянно включаться коммуникации Веры со стариками, обозначающие вехи ее духовного развития. В
Карманово (вокруг которого с давних времен жило много переселенцев – латышей, эстонцев, в перестройку вернувшихся на историческую родину) Вера
благодаря рассказам эстонской бабушки Лейды Кярт осознает смысл проживания в ситуации маргинальной заброшенности. Отработавшая всю жизнь почтальонкой, выучившая трех детей в институтах (знаки жизни сельской интеллигенции), Лейда живет в опустевшей глуши по принципу «укорененности» и
«долженствования» («Где родился – там и пригодился»), так как он усвоен из
личных рассказов и трагического опыта предков-переселенцев. В этом контексте для нее не значимы частое отсутствие электричества, одинокая работа в
огороде, обременительная заготовка дров и корма для животных и т.д.
Однако опыт духовного и материального укоренения старой эстонки остался не воспринятым Верой, так как она переживает не встроенность в родовую цепь, а тотальное одиночество: «Сухая и звонкая, лишенная надежды
снова быть нужной кому-либо, я дошла до крайней степени отчаяниябезумия» [26. С. 230]. В таком контексте длительное погружение в процесс
физического выживания провоцирует отказ Веры от духовных ценностей –
почти языческую ситуацию сжигания книг: «Я шуршала в печке… простово-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
122
Романы конца 1990-х – 2000-х гг. об изменении поколенческих связей
лосая, в грязном залежалом халате, я была похожа на ведьму, варганящую в
полночь приворотное зелье» [26. С. 231]. Вследствие этого итогом «перенимания опыта» у старой Лейды становится осознанное решение Веры уйти в
лес, к природе, но здесь она только борется за жизнь (не хватает еды, воды,
начался холод, дождь). Ее спас старик-охотник Юку.
Юку научился жить и в колхозе, и в природной среде, и в одиночестве,
так как духовную пустоту заполняло хранение традиции и уклада эстонцев.
Старик осознает себя хранителем не родового, а национального культурного
опыта: он – не просто последний житель в опустевшей деревушке Куковкино, а
«обломок Нутмекундии». Хранение опыта и отношение Юку к национальным
культурным «корням» символизирует образ эстонского колокола, который он
спрятал в лесу в тридцать втором году, чистил и хранил. Колокол воплощает
здесь множественную семантику: важен и как достопамятная вещь (материальный хранитель памяти), и как текст (хранитель национальных знаний – «внутри
вся поверхность была исписана эстонскими буквами – Юку вырезал их ножом»
[26. С. 249]), и как атрибут связи двух народов («По верху, по самому оплечью
шли буквы – кольцо эстонских и кольцо русских» [26. С. 249]).
Юку самостоятельно создает промежуточный вариант укоренения – осознает, что «если нет земли, родиной становится язык» [26. С. 250]. Поэтому
для Юку колокол стал «корнем» его жизни: когда колокол сорвался и «по
юбке расползлись трещины… голос исчез» [26. С. 256], старик умер от инсульта. Однако именно в силу полисемантичности колокол становится тем
предметом, который способен быть значимым для другого поколения (Вера:
«Он прочитал мне начертанные фамилии, а потом много раз повторял этот
список, и я всех запомнила» [26. С. 249]; «Голос эстонского колокола будил
во мне силу, которой, признаться, мне недоставало» [26. С. 244]). В звуках
колокола Вера слышит вечное движение народов, цивилизаций, т.е. открывает текучую логику истории.
Таким образом, в романе Алешковского в качестве духовной опоры проверяется опыт стариков (поколения «дедов»), которые в силу возраста уже не
подвергаются миграциям, вынуждены жить оседло и укорененно. Не случайно роман «Рыба» заканчивается еще одной встречей Веры со старым человеком. После смерти Юку героиня не боится цивилизации (так как уже понимает ее устройство) и переезжает в Москву, где властвуют закон и норма цивилизации – вечное «броуновское движение» масс («столица тасует людей, как
колоду карт, раскидывает» [26. С. 275]). Однако, нанявшись сиделкой к парализованной бабушке Лисичанской, героиня понимает, что именно старики
всегда напоминают ей о возможностях укоренения в хаосе цивилизации. Лисичанская из тех женщин, опыт которых проявляется в том, чтобы укореняться (в семье и пространстве) при любых исторических катаклизмах: «В
сорок четвертом… вывезла двоих детей из блокадного Ленинграда, где она
начала учиться в аспирантуре и, оказавшись защелкнутой в капкан, продержалась и выжила все девятьсот дней» [26. С. 341], «пережила арест (мужа. –
Т.Р.) и десятилетний лагерный срок… писала Сталину… отстояла квартиру»
[26. С. 342], «осталась в окружении привычных книг главой разросшегося
семейного клана, которым властно руководила» [26. С. 341–342]. В результате ежедневного контакта с умирающей Лисичанской Вера обретает не голое
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.А. Рытова
123
знание, а спасительный опыт отчуждения от мира и приятия его хаоса: «И
пока, сидя рядом со спящей бабушкой, вспоминала, время останавливалось.
...Мое “я” отделялось от тела, находилось где-то рядом, наполнялось болью и
радостью – не как в жизни, а более остро и отчетливо» [26. С. 349].
В повести И. Кочергина «Я – внук твой» контакт с дедами не столько
представлен в воспоминаниях молодого героя, сколько проявляется в перечитывании их текстов. В основе фабулы – современная поездка молодого писателя Ильи в Бельгию для встреч с читателями и для написания нового романа
(о деде-сталинисте). В Европе тема деда и романа о нем репрезентирует
творческие планы героя на многочисленных встречах с читателями, а также
его индивидуальность: «внуковость» превращается в лейбл1, в ярлык, по которому герой опознается и запоминается европейским обывателям (вместе с
тем, «лейбл» – это знак, исчерпывающий человека в глазах окружающих).
Кочергин показывает, что молодой герой 2000-х рефлексирует свой контакт с дедами только на «текстовом» уровне: в Бельгии Илья перебирает оставшиеся от дедов записи: 1) опубликованные, идеологически «занудные»
мемуары умершего деда-сталиниста о борьбе за советскую власть («тексты»);
2) записанные самим героем устные рассказы бабушки о ее частной жизни в
сталинское время (микс «устных рассказов» и «текста» их записи). Кочергин
выявляет отстранение современного человека от живого контакта со стариками. «Старики» не хотят говорить, уже осознают тщетность слов в передаче
полноты бытия – устные рассказы старших воплощают попытку обобщить
свой частный опыт, свернуть его в предание («Бабушка как будто превращает
свою большую жизнь… всю боль и радость в то, что можно передать другому человеку, во что-то законченное и компактное. В предание» [28. С. 31]).
«Внуки», в свою очередь, могут рефлексировать устные рассказы только в
обработанном виде, когда они уже записаны и превратились в текст. Поэтому
рефлексия молодого героя на бабушкины устные рассказы имеет «текстовую» форму: Илья играет с текстом устных рассказов, записывая их в свой
текст то обычным шрифтом, то петитом и «обволакивая» их своими комментариями, а также по-писательски емко и отстраненно исследует бабушку как
создателя «предания» (устного законченного «текста»).
Можно выявить динамику «текстовой» рефлексии героя. Сначала запись
рассказов бабушки герой просто перемежает комментариями к ее жизни
(«Бабушка стала хорошим рассказчиком после тридцати лет вдовства… она
забыла обиды и перестала надеяться» [28. С. 31]). Но уже здесь Илья интерпретирует существование бабушки не как «родового» или частного («родного») человека, а как «рассказчицы», так как ему присуща «филологическая»
позиция (с интересом к «человеку говорящему»). Затем следует основательное (в течение трех дней) редактирование Ильей записей бабушки, когда им
обретена уверенная позиция «редактирующего», но не позиция «понимающего»: 1) после «чтения» записанных рассказов жизнь бабушки воспринимается
отстраненно, только как текст; 2) бабушка по-прежнему непонятна Илье как
личность в ее конкретных переживаниях (например, когда с абсурдной бла-
1
label (англ.) – прикреплять ярлык, этикетку [27. С. 411].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
124
Романы конца 1990-х – 2000-х гг. об изменении поколенческих связей
годарностью она вспоминает унизительную жизнь ее семьи в прислугах в
«имении» Ворошилова – сначала в будке в саду, потом в коровнике).
Однако, пройдя через собственные «мучительные» и бессмысленные отношения с бельгийской журналисткой Муки, последний рассказ бабушки о ее
мучительных отношениях с дедом (воспитывая детей одна, всю жизнь бегала к
нему, чужому мужу, «под березки») Илья оставляет без редактирования и комментариев. По Кочергину, это, во-первых, следствие утраты личностной уверенности молодого человека в возможности «овладеть» текущей реальностью
(после ошеломительной близости с Муки Илья не спит всю ночь, улавливая
физическое «истекание времени», а утром девушка цинично и не оглядываясь
уходит). Во-вторых, исчезновение «комментария» – следствие несостоятельности рефлексии и попыток молодого писателя отредактировать «как текст» необъяснимую жизнь, запечатленную в устных рассказах старших.
Таким образом, исследуя отношения «отцов» и «детей» в эпоху «после
исторического перелома», писатели акцентируют кризис духовной связи «дедов», «отцов» и «детей» (мотив массовой утраты сыновьями отцов, мотив
старика-насильника, мотив семейной вины за деда-сталиниста и т.д.), утрату
повседневной физической связи родственников (герои изображаются всегда
«в дороге»). Однако когда современные авторы представляют этот драматический опыт «в форме нарратива (как обычно это происходит в случае психоаналитического лечения травмы)», он утрачивает свой зловещий и трагический характер, потому что, по мысли Ф. Анкерсмита, «тогда травматический
опыт приспосабливается к идентичности, равно как и она приспосабливается
к нему» [29. С. 442]. Это вызывает акцентирование в русской постперестроечной литературе современных моделей преемственности (преемственность
внутри одного поколения и «через поколение», передача опыта от младших к
старшим, актуализация побочных линий).
Литература
1. Хренов Н. Переходность как следствие колебательных процессов между культурой чувственного и культурой идеационального типа // Переходные процессы в русской художественной культуре: Новое и Новейшее время. М., 2003.
2. Лебёдушкина О. Выжить и наблюдать: Семейная сага: метаморфозы и метафоры //
Дружба народов. 2007. № 7.
3. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. URL: http://ozhegov/info
4. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Изд. группа «Прогресс»:
«Универс», 1994.
5. Мангейм К. Проблема поколений // Новое литературное обозрение.1998. № 30.
6. Нора П. Поколение как место памяти // Там же.
7. Кутырев В. Традиция и ничто // Философия и общество. 1998. № 6.
8. Лобачева Д. Культурный трансфер: определение, структура, роль в системе литературных взаимодействий // Вестн. Том. гос. пед. ун-та. 2010. Вып. 8 (98).
9. Калинин И. История литературы как Familienroman // Новое литературное обозрение.
2006. № 80.
10. Назарчук А.В. Идея коммуникации и новые философские понятия ХХ века // Вопросы
философии. 2011. № 5.
11. Тынянов Ю. Достоевский и Гоголь // Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.
12. Шкловский В. Розанов // Шкловский В. Гамбургский счет. М., 1991.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.А. Рытова
125
13. Иванова Н. Современная русская литература: метасюжет и его восприятие: автореф.
дис. … д-ра филол. наук. СПб., 2006.
14. Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1985.
15. Тарасова А. Избыточность сообщений культуры как условие прегнантности структур
человеческого мышления // Тр. Том. гос. ун-та. Т. 278: Личность в контексте межкультурного
взаимодействия: Материалы I Всерос. молодежной науч. конф. 2011. С. 52–54.
16. Адельгейм И. Самоощущение и поэтика молодой прозы в постсоциалистическом мире: Польша и Россия // Литература, культура и фольклор славянских народов: XIII Междунар.
съезд славистов, Любляна, авг. 2003: Докл. рос. делегации. М., 2002.
17. Рыбальченко Т.Л. Национальное как тайна архаического и как мистификация в прозе
Владислава Отрошенко // Проблемы национальной идентичности в русской литературе ХХ века
/ науч. ред. Т.Л. Рыбальченко. Томск, 2011.
18. Уткин А. Хоровод // Новый мир. 1996. № 9.
19. Уткин А. Хоровод // Там же. 1996. № 10.
20. Маканин В. Андеграунд, или Герой нашего времени. М.: Вагриус, 1999.
21. Савкина И. «У нас уже никогда не будет этих бабушек?» // Вопросы литературы.
2011. № 2.
22. Ащеулова И. Интертекстуальность как один из жанрообразующих принципов постмодернистского «псевдоисторического» романа // Проблемы взаимодействия в поле культуры:
преемственность, диалог, интертекст, гипертекст: сб. науч. ст. / ред. И.В. Ащеулова, Ф.С. Рагимова. Кемерово, 2010. С. 38–45.
23. Чудаков А.П. Ложится мгла на старые ступени // Знамя. 2000. № 10.
24. Чудаков А.П. Ложится мгла на старые ступени // Там же. № 11.
25. Руднев В.П. Прочь от реальности: Исследования по философии культуры II. М.: Аграф, 2000. 432 c.
26. Алешковский П.М. Рыба. История одной миграции. М.: Время, 2007. 352 с.
27. Англо-русский словарь. М.: Рус. язык, 1975.
28. Кочергин И. Я – внук твой // Новый мир. 2007. № 6.
29. Анкерсмит Ф.Р. Возвышенный исторический опыт. М., 2007.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
ЖУРНАЛИСТИКА
УДК 81-119
А.Е. Ярославцева
«МАНИФЕСТ» ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ «ПРАВОЕ ДЕЛО»
В ИНТЕРПРЕТАЦИИ РОССИЙСКИХ ИНТЕРНЕТ-СМИ
Представлены результаты анализа интерпретационных возможностей российских
интернет-изданий. Исследуемый материал – публикации о программном документе
политической партии «Правое дело» – «Манифесте». Описан один из главных интерпретационных механизмов в масс-медийном дискурсе – оценка. Выделены основные
оценочные параметры в тексте «Манифеста»: форма изложения, логика изложения,
проработанность материала, конструктивность предложений, оригинальность
идей, идеологическая определенность. Выявлены наиболее частотные средства и
приемы, служащие для выражения оценки: метафоризация, оценочная лексика, аллюзия, осмеяние. Результаты проведенного анализа позволили сделать вывод о стратегических и тактических целях СМИ в интерпретации текста «Манифеста».
Ключевые слова: партия, масс-медиа, интерпретация, оценка.
Ни одно крупное интернет-издание не обошло вниманием программный
документ политической партии «Правое дело» – «Манифест. Версия 1.0»,
опубликованный в конце августа на сайте организации. На наш взгляд, тому
есть несколько причин. Во-первых, документ такого рода, являющийся по
сути идеологической и содержательной основой предвыборной программы
политической партии, у которой появились серьезные политические амбиции, впервые был представлен на суд широкой общественности. Во-вторых,
сама фигура лидера партии была нестандартной – политические амбиции
впервые появились у совершенно нетипичного для российской политической
среды человека – Михаила Прохорова, успешного бизнесмена, одного из богатейших людей планеты (согласно рейтингу Forbes, опубликованному в апреле 2011 г., его состояние оценивается в 18 млрд долларов США). В-третьих, он публично заявил о намерениях стать второй партией власти и войти в
парламент. При этом, как отмечается на сайте «Правого дела», «…партия
объединяет сторонников праволиберальной идеологии, приоритета прав человека, рыночной экономики и политической демократии» [1]. То есть того
сегмента электората, чьи интересы в сегодняшней Думе не представлены.
Причем благоприятный медийный фон вокруг «Правого дела» после появления в нем М. Прохорова был замечен всеми. А это о многом говорит. Именно
эти факторы и повысили журналистский интерес к политобъединению и его
политической платформе. Оценок было дано множество.
Обсуждение этого документа активно проходило и в блогосфере. Некоторые блогеры выступили со своими собственными альтернативными проектами манифеста. Так, например, блогер «rusanalit» составил поэтапную программу реформирования экономики России с конкретными требованиями и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Е. Ярославцева
127
процедурами их выполнения [2]. А портал «Мнения.ру» даже попытался выяснить у экспертного сообщества, насколько перспективными могут быть
проекты альтернативных манифестов для «Правого дела» и как эти проекты
должны выглядеть [3].
Поэтому несмотря на события, произошедшие в партии на сентябрьском
съезде, и выход из партии М. Прохорова, нам представляется целесообразным проанализировать те интерпретационные доминанты, которые вызвал
прецедентный и самый резонансный документ нынешней предвыборной
кампании. В выборку вошли наиболее цитируемые российские интернетСМИ. Объектом исследования стали аналитические статьи о «Манифесте»
«Правого дела».
Функция интерпретации выделяется наряду с другими функциями СМИ.
По данным словаря, интерпретация – 1) в широком смысле – истолкование,
объяснение, перевод на более понятный язык; 2) истолкование произведения
в определенной культурно-исторической ситуации его прочтения [4. C. 436].
«Каждый факт не существует сам по себе, а опирается на вводимую вместе с
ним интерпретацию», – утверждает Г. Почепцов [5. C. 123]. В результате интерпретирования создается определенная картина политической реальности,
которая транслируется на аудиторию СМИ, влияя в том числе и на ее электоральное поведение. Н. Клушина отмечает, что «…в новой системе стилистических координат текст рассматривается не просто как высший ярус языковой иерархии, но как целенаправленное социальное действие. Таким образом,
именно интенциональные категории текста становятся текстообразующими»
[6. С. 94].
Этим обусловлен выбор в качестве метода исследования интент-анализа.
«Метод основан на переводе конкретного речевого материала в формулирование коммуникативных намерений. Поскольку коммуникация подчинена
интересам осуществляющего ее субъекта, возможно произвести реконструкцию авторской интенции посредством изучения особенностей его речи (т.е.
выявления принципов отбора и организации определенных языковых и внеязыковых средств, применяемых при написании текста)» [7. C. 98]. Фактически интент-анализ применяется для анализа текстов как продуктов дискурса.
«Интенциональные направленности субъектов составляют его психологическую основу и во многом определяют, что именно и каким образом говорится/пишется, как протекает взаимодействие с аудиторией [8. С. 117]. В нашем
случае интент-анализ будет направлен на выявление целей масс-медиа в интерпретации текста политического дискурса и способов их реализации.
В работе мы ориентируемся на дефиницию В. Чернявской, которая определяет дискурс как «текст в неразрывной связи с ситуативным контекстом: в
совокупности с социальными, культурно-историческими, идеологическими,
психологическими и другими факторами, с системой прагматических и коммуникативных целеустановок автора, взаимодействующего с адресатом, обусловливающим особую – ту, а не иную – упорядоченность языковых единиц»
[9. C. 77]. В свою очередь, политический дискурс, по Н. Мироновой, – это
«совокупность текстов, в которых отображается политическая и идеологическая практика государства, отдельных партий и течений в определенную эпоху» [10. C. 57].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
128
«Манифест» политической партии «Правое дело»
Одним из главных интерпретационных механизмов в масс-медийном
дискурсе является оценка. По мнению В. Чернявской, «всякий выбор слова,
номинации – уже субъективно-оценочный акт. Выбор слова не нейтрален по
отношению к субъекту речи» [9. C. 13]. «Наличие эксплицитного, выраженного средствами языка, и имплицитного – скрытого, не выделенного в поверхностную структуру – является предпосылкой и источником неоднозначной вариативной интерпретации. Эффект речевого воздействия является, таким образом, результатом и следствием возможной вариативности языкового
формулирования и соответственно интерпретации» [9. C. 14]. Оценочность
проявляется «в отборе и классификации фактов и явлений действительности,
в их описании под определенным углом зрения, в специфических лингвистических средствах» [11. C. 59]. Таким образом, читатель потребляет уже преобразованную информацию.
Оценка в тексте может быть выражена эксплицитно (напрямую, открыто)
или имплицитно (косвенным образом, задействуя суггестивные механизмы
восприятия). Различают общую оценку (хороший или плохой) и частные
оценки. К их числу относят эстетическую (красивый – некрасивый), утилитарную (полезный – вредный), моральную (честный – бессовестный), интеллектуальную (умный – недалекий), нормативную (правильно – неправильно),
идеологическую (коммунист – демократ), оценку опыта и профессиональной
компетенции (новичок – профессионал). Все эти оценки, по мнению А. Чудинова, могут применяться при характеристике политического лидера, политического явления, идеи средствами массовой информации. Автор также выделяет еще один вид политической оценки: «оценка рейтинга и шансов на
победу» [11. С. 64].
Проведенный анализ позволил определить круг основных параметров
текста «Манифеста», оценке которых анализируемые медиа посвятили свои
публикации, а также обобщить мнения СМИ. Данные параметры отчасти дополняют вышеуказанный перечень различных оценочных оснований в политическом дискурсе. Это формальные и содержательные характеристики «Манифеста»: форма и логика его изложения, проработанность материала, конструктивность предложений, оригинальность идей, идеологическая определенность.
Форма изложения
Большинство авторов посчитали форму «Манифеста» избыточной. В разделе «Политика» портала «Lenta.ru» приведена статья Владимира Цыбульского «Читай или проиграешь», где он, в частности, пишет: «Манифест представляет собой 28 страниц плохо структурированного текста» [12]. На интернет-сайте «Мнения.ру» размещено мнение Глеба Павловского, президента
Фонда эффективной политики: «Текст манифеста «Правого дела» довольно
плохой. Он как минимум в три раза длинней, чем надо» [13].
Логика изложения, проработанность материала, конструктивность
предложений
Данным параметрам посвящено наибольшее количество мнений в СМИ.
Многие авторы отмечают эклектичность, непродуманность программного
документа. «Идеи манифеста сформулированы довольно расплывчато, – пишет газета «Коммерсант» [14]. «Независимая газета» продолжает мысль кол-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Е. Ярославцева
129
лег: «Возможно, именно спешкой можно объяснить непроработанность и неясность некоторых положений документа». [15]. «Газета.ру» цитирует заместителя гендиректора центра политических технологий Алексея Макаркина:
«…не совсем ясно, как на практике может работать «добровольный призыв в
армию». Идеи предложены, но не проработаны и выглядят сырыми» [16].
Обозреватель портала «Политвектор.ру» Игорь Кулагин пишет: «Совершенно фантастическим выглядит предложение «вернуть гражданство потомкам
граждан Российской империи и СССР при условии сдачи ими экзаменов по
русскому и истории» [17]. «Vedomosti.ru», «Newsru.com» отметили и отсутствие проработанного экономического блока: «…в манифесте очень мало экономических целей, а те, которые есть, часто связаны с государственной экспансией (индустриализация, стратегическое планирование и т.п.)»; «Экономика уступила место общедоступным общественно-политическим тезисам»
[18; 19].
Таким образом, можно выделить основную претензию авторов к содержанию – недоработанность материала, несоответствие заявленному формату
главного политического документа партии, который должен содержать четкие реалистичные предложения по каждой из сфер жизнедеятельности.
Идеологическая определенность
Столь важный фактор для партии, как ее политическое самоопределение,
представители СМИ не могли оставить вне поля критики. Однако журналисты максимально устранились от комментирования данного параметра, предоставив эту возможность политологам. «Манифест партии «Правое дело»,
по мнению ряда политологов, абсолютно не отражает позиции правой партии», – пишет «Newsru.com», однако не уточняя этого «ряда» [19]. «Манифест и не претендует на то, чтобы считаться правым, – цитируют политолога
Михаила Виноградова «Vedomosti.ru. – Это скорее литература, документ призван угодить популярным социальным мифам» [18]. «Lenta.ru» сообщает: «В
манифесте сохранилась левая риторика. В целом он построен по принципу «и
нашим, и вашим» [12]. «Это партия мечты российского западника, – оценивает Манифест по просьбе «Московских новостей» политолог Дмитрий Орешкин. – Но они менее мечтательны, чем западники XIX века или российские
демократы 80–90-х годов ХХ века. Российское западничество всегда отличалось безбрежностью размаха и идеализацией всего европейского». По его
мнению, соратники М. Прохорова более прагматичны – они разработали
«подкорректированную, рационализированную версию западничества», отчасти ставшую результатом бизнес-опыта самого партийного лидера. Идеи и
тезисы Манифеста близки не к горбачевской модели «свободы и гласности»,
а к «традиционной, функциональной сдержанной политике царской власти»
[20].
Позитивные сдвиги в либеральной риторике также отмечает политолог
Михаил Тульский на «Полит.ру»: «Манифест – заявка за создание обновленной либеральной идеологии. Прохоров показывает, что в России есть адекватные либералы»; «Манифест являет собой пример хорошего документа,
вышедшего из-под пера либерала», – вторит ему политолог Павел Данилин
[13]. «Документ силен попыткой создать новую гражданственность», – считает Вячеслав Данилов, редактор сайта «Liberty.ru» [17]. «Независимая газе-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
130
«Манифест» политической партии «Правое дело»
та» цитирует экспертное мнение инсоровца Бориса Макаренко: «Там есть
жесткая критика неэффективного государства. Есть прозападный вектор на
интеграцию» [15].
Отметим, что приведенные мнения политологов в основном и составляют
положительные отзывы о «Манифесте», которые в большинстве своем оценивают предложения «Правого дела» с точки зрения теоретической политологии. Позитивных журналистских оценок почти нет, что очень показательно.
Необходимо также отметить, что очень многие из анализируемых нами
изданий процитировали Михаила Прохорова, сообщив, что «соседство условно правых и левых лозунгов он объясняет размытостью этих понятий:
«Страна живет в стереотипах: «левый» или «правый». А во всем мире уже
давно прошла конвергенция» [21, 22].
Оригинальность идей, изложенных в «Манифесте», интернет-СМИ оценили невысоко. По оценке портала «Мнения.ру», «…документ почти не содержит в себе сколько-нибудь оригинальных идей» [13]. А обозреватель
«Lenta.ru» Владимир Цыбульский обозначает проблему шире, утверждая, что
«…новых идей в манифесте «Правого дела» почти нет». В то же время, утверждает автор, «…все российские партии имеют в своем арсенале похожие
программы…» [12]. Ту же мысль высказывают и «Ведомости»: «Что-то из
этого манифеста легко представить в программе «Справедливой России»,
что-то – у единороссов, что-то – у ЛДПР» [18].
Анализ текстов интернет-СМИ о «Манифесте» «Правого дела» позволил
выявить наиболее частотные оценочные средства и приемы разных уровней
языка, в основном служащие для выражения прямой оценки, это метафоризация, оценочная лексика, аллюзия, осмеяние.
Метафоризация
Будучи эффективнейшим средством воздействия на интеллект и эмоции
адресата, метафоры в политическом дискурсе имеют ценность не сами по
себе, как средство оживления материала, а прежде всего с точки зрения оценочного эффекта, который они производят. «Lenta.ru» пишет: «Правое дело»
в спешке представило манифест – полуфабрикат своей предвыборной программы» [12]. С помощью метафоры автор подчеркивает недоработанность
документа: словарное значение слова «полуфабрикат» – продукт, который
должен пройти несколько стадий обработки, чтобы стать готовым изделием»
[4. C. 945].
Портал «Полит.ру» приводит мнение адвоката Дмитрия Аграновского:
«Эксплуатируя идеи, политические силы России действуют как игроки на
обычном рынке – отвечают ожиданиям покупателей. В данном случае избирателей. Сегодня заказчик, он же избиратель, хочет одного, и они призывают
именно к этому. А завтра ситуация изменится, будут призывать к другому,
прямо противоположному. «Правое дело», как партия бизнесменов, в этом
плане очень показательна. Если народ «покупает» левые идеи, то почему их
не продавать?» [23]. Данное высказывание также эксплицирует метафорическое сравнение процесса выборов с ситуацией купли-продажи товаров и ориентацией продавцов-кандидатов на сбыт более популярных.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Е. Ярославцева
131
«…Прозвучавшие накануне появления документа заявления Прохорова
не оставляют сомнений, что «Единая Россия» не вызывает у «Правого дела»
идиосинкразии. А ведь ЕР – естественный политический конкурент ПД»
(«Независимая газета»). «Идиосинкразия» трактуется как «повышенная чувствительность к определенным веществам, аллергия. Возникает после первого контакта с раздражителем» [4. C. 418]. Таким образом автор подчеркивает
лояльную позицию «Правого дела» по отношению к партии власти.
Использование экспрессивной и стилистически окрашенной лексики
По признаку оценочности лексику условно разделяют на позитивно оценочную, негативно оценочную (по различному основанию оценки – положительной или отрицательной) и вариативно оценочную. Приобретение подобной лексической единицей той или иной оценочной коннотации – результат
употребления слова в определенном контексте. Пример: «Правое дело» возглавил миллиардер Михаил Прохоров» [19]. Стилистически нейтральная лексическая единица «миллиардер» несет в себе отрицательную коннотацию,
поскольку таков результат ее употребления в социальном контексте. Миллиардер в сознании российского обывателя – чаще всего человек, который нажил состояние не совсем честным трудом. И то, что издания часто приводят
данную характеристику в статьях о «Манифесте» «Правого дела», говорит об
их заинтересованности в объективной интерпретации читателем образа Михаила Прохорова.
Негативно окрашенная лексика присутствует в статьях нескольких изданий. «Независимая газета» приводит цитату эксперта – главы Института проблем глобализации Михаила Делягина: «Прохорову сказали: дорогой друг,
мы тебе 2 % нарисуем, а остальное – уж как-нибудь сам... Поэтому в гробу он
видел всякие убеждения. Отсюда – эклектичность его программы. И всеядность политической позиции» [15]. Применение просторечного выражения
«В гробу (я) видел (кого-нибудь)», означающего презрительное безразличие,
слова «нарисуем», которое можно трактовать как определение результата
голосования за партию некой силой, «всеядность» применительно к политической позиции (т.е. отсутствие идеологической определенности) усиливают
прагматический эффект, заключающийся в подведении читателя к мысли о
том, что в российской политике все предопределено заранее, вне зависимости
от выборов и наличия или отсутствия у партий идеологий.
«Политвектор.ру» пишет: «Предлагается сократить государственный аппарат вдвое (!) Никакой оптимизации расходов и победы над коррупцией эти
сокращения не приносят. Все, что они дают, – это ублажение недалеких обывателей, которые будут злорадствовать над уволенными «чинушами» [17].
Обилие разговорной лексики придает тексту экспрессивность, достигается
эффект «снижения» серьезности политических заявлений.
«Lenta.ru» отмечает необоснованность политических заявлений:
«…вперемешку с размытыми фразами (которые иногда занимают несколько
абзацев кряду) «Правое дело» предлагает разрушить действующую вертикаль
власти» [12]. Разговорное слово «вперемешку» (т.е. в смешанном виде, в беспорядке) призвано обратить на себя внимание, акцентировать отсутствие порядка в построении и изложении текста. Выражение «размытые фразы» (неясные, нечеткие по своему смыслу) призвано довершить эту картину.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
132
«Манифест» политической партии «Правое дело»
«Это либеральный манифест мечтателя, фантаста, – говорит сопредседатель незарегистрированной партии «Парнас» Борис Немцов: основная проблема в том, что в его реализацию в нынешних условиях никто не верит»
[18]. Применение слова «фантастика» («форма отображения жизни, при которой на основе реальных представлений создается несовместимая с ними
(«сверхъестественная», «чудесная» картина мира») [4. C. 1267] по отношению к реальной политической программе означает стремление нивелировать
ее практическое значение.
Прием осмеяния
В толковом словаре «осмеять» трактуется как «подвергнуть насмешке,
высмеять» [24. C. 474]. Осмеяние является весьма часто используемым в тексте СМИ приемом информационно-психологического воздействия на массовое сознание. Суть этого приема заключается в высмеивании как конкретных
лиц, так и взглядов, идей, программ различных объединений. Используются
все «смеховые» средства – от юмора до сарказма – чтобы свести на нет значимость того или иного мнения, идеи, доктрины, процесса, представить их
несущественными, глупыми, смешными, нелепыми.
Отметим, что трактовки некоторых положений «Манифеста» как проявлений пафоса (приподнятого и восторженного состояния человеческого духа)
можно отнести к подшучиванию над ними: «Свой манифест новые правые
заканчивают нарочито пафосно. «Мы никогда не скажем о России «эта страна». Мы говорим о России «наша Родина» [12]. «Манифест состоит из пафосных лозунгов и слов. Разделы называются «Мы – партия похода против
смерти», «Мы – партия здоровья и просвещения»…» [25].
Также попыткой осмеяния можно назвать сравнение текста «Манифеста»
с письмом кота Матроскина из мультфильма «Простоквашино»: «…писали
манифест совершенно разные люди, поскольку им он видится письмом кота
Матроскина: «Живу я хорошо, то лапы ломит, то хвост отваливается» [22].
Как своеобразное средство оценки получает распространение ирония и ее
крайнее выражение – стёб. Как отмечает А. Агеев, описывая изменения в
языке конца ХХ столетия, «последние годы стали настоящим триумфом стёба
(«авторского ёрничества», издёвки). Стебают нынче все!» Стёб – это «стилевая манера, в которой высмеивается все и вся в лихом, разухабистом стиле»
[26. С. 23].
Показательный пример – высказывание Глеба Павловского: «Текст явно
писали разные люди для разных несовпадающих аудиторий. В литературе это
называется буриме, когда один автор заканчивает, а другой продолжает…
Предложение сделать Россию самой свободной в мире страной, честно говоря, не хочется даже критиковать. Для манифеста это просто невыносимо. Это
очень просто проверить. Надо господину Прохорову встать в любой аудитории, хотя бы в собственном штабе, и читать манифест вслух. Желательно собрать при этом не тех, кто писал это, а машинисток, секретарей и технический персонал и посмотреть, на каком этапе они начнут хихикать, зевать и
скучать. Я думаю, это произойдет со второй страницы, а там их больше двадцати» («Политвектор.ру»). Авторская издевка пронизывает весь контекст
высказывания. Сравнение текста документа с игрой в буриме, а также утверждение о том, что со второй страницы машинистки начнут «хихикать, зевать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Е. Ярославцева
133
и скучать», дискредитирует его высокий статус и важность изложенных в
нем идей.
В «Новой газете» опубликовано стихотворение Дмитрия Быкова «Ответ
на манифест миллиардера Прохорова» в традиционной стёбной манере писателя: «Олигарх Михаил, возглавляющий «Правое дело», монолог разместил.
Население долго шумело. В монологе его – лишь одно откровенье, по сути:
что у нас большинство ни фига не работает, с…ки. …На фига же мне труд,
объясни ты мне это, касатик! Накопил – отберут, накопил капитально – посадят… Я такой манифест предлагаю для «Правого дела»: мы в такой полосе,
что не надо ни песен, ни басен. Пусть работают все – с этим я совершенно
согласен. Весь трудящийся класс будет вкалывать, как белошвейка, – но уже
не при вас. Не в пространстве всеобщего фейка. Хоть при общей нужде, хоть
при двадцатидневной неделе – не при этом вожде, не при этом подправленном деле, не в пространстве ловчил, не в засилии «нового класса»… И чтоб
нас не учил тот, кто сам не работал ни часа» [27]. Писатель несколькими
штрихами выражает свое отношение и к российской политике как к «пространству всеобщего фейка» (т.е. «подделки», ненастоящего), и конкретно к
партии: «Подправленное дело» (т.е. партия, над которой поработали в имиджевом плане. Здесь применен прием языковой игры с однокоренными словами «правый» и «подправить»). Обилие стилистически маркированной лексики – разговорной, жаргонной – служит повышению экспрессивности произведения, а также более образному выражению авторской позиции. Специальное употребление сниженных слов («народного языка») в художественном
произведении также привлекает читательское внимание, являясь своеобразным вызовом, эпатажем, эксплицирующим несогласие со status quo.
Прием аллюзии
Подразумевает воспроизведение прецедентных высказываний, имен, названий, ситуаций и пр. с целью актуализации определенных смыслов. Приведенный выше пример сравнения «манифеста» с письмом кота Матроскина
также может быть отнесен к аллюзии, поскольку призван вызвать в сознании
читателя совершенно определенные ассоциации.
В публикации портала «Lenta.ru» также видим прием аллюзии: «В манифесте «Правого дела» несколько раз употребляется слово индустриализация,
от которого откровенно веет советским прошлым. «(Мы требуем) восстановления проектной деятельности, планирования и программирования целей
страны на государственном уровне». Судя по этому заявлению, партия предпринимателей предлагает вернуть Госплан или его аналог» [12]. В данном
случае аллюзия употреблена для того, чтобы подчеркнуть: предложение
вполне укладывается в программу КПРФ, которая давно выступает с идеей
«социалистической модернизации общества» и национализации всей промышленности, но никак не в манифест либерального «Правого дела», которое должно пугать возвращение в прошлое Страны советов с ее тотальным
Госпланом.
«Московские новости» развили идею, озвученную в «Манифесте» относительно единого экономического европейского пространства: «Документ
повторяет известную идею Де Голля о Европе от Лиссабона до Владивостока.
При этом подряд идут два взаимоисключающих предложения: «Мы не долж-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
134
«Манифест» политической партии «Правое дело»
ны вступать ни в ЕС, ни в НАТО. Нам необходима максимальная экономическая интеграция с Европой» [20]. Приведенная аллюзия – ссылка на исторический контекст: в начале своего правления, 23 ноября 1959 г. де Голль выступил со знаменитой речью о «Европе от Атлантики до Урала». В грядущем
политическом союзе стран Европы президент видел альтернативу «англосаксонскому» НАТО (интеграция ЕЭС была связана тогда в основном с экономической стороной вопроса). В своей деятельности по созданию европейского единства он пошел на ряд компромиссов, определивших дальнейшее своеобразие внешней политики Франции до настоящего времени. В свою очередь,
«Московские новости» сомневаются в успешности озвученной идеи, в отличие от Де Голля: «С похожей программой «12 шагов в Европу» Демократическая партия России в 2007 году набрала 0,13 % голосов».
В публикации РБК проведена параллель между идеей «Правого дела» о
необходимости развития основ государства: «Есть в манифесте выдержки из
философских учений Томаса Гоббса про навязывание обществу «войны всех
против всех» [22] (понятие социальной теории Томаса Гоббса, описывающее
естественное состояние общества до заключения «общественного договора»
и образования государства). Таким образом, актуализируются симпатии Гоббса (а вслед за ним – и «Правого дела») к передовой государственности,
функционирующей в соответствии со строжайшей законностью.
Резюмируя, отметим, что по характеру оценка бывает аргументированной
и неаргументированной. «Современный политический дискурс в России преимущественно является дискурсом не внушающего, а убеждающего характера. Поэтому в российских политических текстах последних лет заметно преобладают аргументированные оценки», – отмечает А. Чудинов [10. C. 65].
Тем не менее по итогам проведенного анализа выяснилось, что некоторые
издания допускают бездоказательные суждения. В основном это касается
обобщения мнений экспертного сообщества о том, что «Манифест» подвергся тотальной критике. Так, например, на портале «Политвектор.ру» приведено мнение обозревателя Игоря Кулагина: «Учитывая крайне скептический
настрой нашего общества, неудивительно, что всего за пару дней этот манифест раскритиковали все, кто только может. Впрочем, нельзя сказать, что это
было незаслуженно. Манифест представляет собой довольно обычный набор
популистских лозунгов в стиле «мы против всего плохого и за все хорошее»
[17]. Очевидно, что утверждения типа «раскритиковали все, кто только может» предполагают цитаты или ссылки на авторов, в противном случае это не
истинное суждение. То же относится и к тексту «РБК daily»: «…Манифест
еще только начали читать, но у документа немало критиков» [22]. Далее приведено единственное мнение политолога Алексея Макаркина. Тот же подход
и у «Ведомостей»: «Программные установки обновленной праволиберальной
партии кажутся экспертам не особенно правыми и недостаточно либеральными, зато левопопулистскими и вообще эклектичными» [18]. Ни одного
мнения не приведено.
Как видим, стратегическая цель в интерпретации текста «Манифеста» у
всех масс-медиа едина – ориентация читателя в системе политических координат и соотнесение с этими координатами самого «Манифеста» как определенного политического феномена. Ключевым способом реализации этой цели
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Е. Ярославцева
135
является оценка, которая представляет собой имманентное свойство текстов
СМИ, «подсказывая» общественности или открыто представляя ей шаблоны
мнений посредством разнообразнейших приемов, которые способствуют реализации тактических целей – дискредитации партии в глазах избирателя, ее
конструктивной критике, восхвалении и т.д. В нашем случае можно говорить
о частотности второй тактической цели (конструктивная критика), однако
отметим, что некоторые выявленные методы оценки (осмеяние, использование стилистически сниженной лексики) ведут к реализации цели дискредитации партии. Выявить СМИ, целью которых была бы исключительно стратегия «на уничтожение», не удалось. Вероятно, это связано с тем, что на момент публикации «Манифеста» партия «Правое дело» считалась созданной
не без участия Кремля, что, конечно, вызывало критику, но и обеспечивало
ей определенное «прикрытие». Поэтому говорить о политической ангажированности изданий сложно.
В целом можно сделать вывод, что большое количество публикаций интернет-СМИ о появлении «Манифеста» «Правого дела» было следствием
восприятия его как серьезного политического документа, своего рода претензии на участие обновленной партии в политической борьбе за голоса избирателей и места в парламенте России. По этой же причине критика документа
была полноценной, однако же можно отметить и некоторые факторы, которые способствовали смягчению критики в отношении составителей «Манифеста»: «они – новички», «отсутствием времени объясняется несколько необычных моментов».
Отметим также, что критических высказываний о «Манифесте» со знаком
«минус» было выявлено кратно больше, чем со знаком «плюс» (пропорция
примерно 70/30). Отчасти это связано с ярлыком «кремлевский проект», который получила партия, и следствием этого факта – размытостью программы,
ее построением по принципу «и нашим, и вашим», «недооппозиционностью».
Хотя и в этом случае издания находят этому объяснения: российская реальность такова, что иной путь, не через Кремль, партстроительству перекрыт
[15]. Некоторые авторы исходят из общеполитических тенденций в объяснении «сращивания» идеологий: «…мы стоим на пороге очень важных – возможно, тектонических – сдвигов в сознании элит. Происходит их поляризация. Что неизбежно будет сопровождаться выходом на поверхность новых
идеологий, новых концепций развития и новых людей – носителей этих
идеологий и концепций. Которые не будут вписываться в привычные системы координат: либералы/консерваторы, левые/правые и т.д.» [18].
Подобные попытки найти объяснения недостаткам и спорным моментам
программного документа правых, на наш взгляд, можно расценивать как
аванс, обозначающий некие прагматические (и все-таки позитивные) ожидания аудитории относительно дальнейших действий партии. А также объективным пониманием специфичности российского политического дискурса.
Что касается частотных способов выражения оценки, выявленных в ходе
анализа, отметим, что именно им принадлежат наибольшие интерпретационные возможности СМИ. В этом качестве дискурс СМИ отражает определенные структуры знания и оценок мира, ориентирующих адресата на определенное осмысление действительности и, главное, на последующие действия.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
136
«Манифест» политической партии «Правое дело»
Литература
1. О партии [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.pravoedelo.ru/party/about.
Загл. с экрана.
2. Блоггеры против политтехнологов [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://
rusanalit.livejournal.com/1216595.html. Загл. с экрана.
3. Строкольский К. Альтернативные манифесты «Правого дела» // «Мнения.ру»,
31.08.2011.
4. Новый энциклопедический словарь. М., 2006. 1456 с.
5. Почепцов Г.Г. Информация & дезинформация. Киев, 2001. 256 с.
6. Клушина Н.И. Языковые механизмы формирования оценки в СМИ // Публицистика и
информация в современном обществе: сб. ст. / под ред. Г.Я. Солганика. М., 2000. С. 94–106.
7. Петренко В.Ф., Митина О.В. Психосемантический анализ динамики общественного
сознания. Смоленск, 1997. 400 с.
8. Демьянков В.З. Интерпретация политического дискурса в СМИ // Язык СМИ как объект
междисциплинарного исследования: учеб. пособие. М., 2003. С. 116–133.
9. Дискурс власти и власть дискурса: учеб. пособие / под ред. В.Е. Чернявской. М., 2006.
136 с.
10. Чудинов А.П. Политическая лингвистика: учеб. пособие. М., 2006. 256 с.
11. Миронова Н.Н. Дискурс-анализ оценочной семантики. М., 1997. 158 с.
12. Цыбульский В. Читай или проиграешь // Lenta.ru. 2011. 29 авг.
13. Обсуждение «Манифеста» // Мнения.ру. 2011. 29 авг.
14. «Правое дело» не собирается править // Коммерсантъ. 2011. 29 авг.
15. Суперконструктивная оппозиция. «Единая Россия» не вызывает у «Правого дела»
идиосинкразии» // Независимая газета. 2011. 29 авг.
16. Нам кое-что пока можно на словах // Газета.ру. 2011. 26 авг.
17. Кулагин И. Манифест «Правого дела» // Политвектор.ру. 2011. 30 авг.
18. Таратута Ю. Манифест Михаила Прохорова не похож на манифест правой партии //
Vedomosti.ru. 2011. 29 авг.
19. Манифест Прохорова разочаровал экспертов // Newsru.com. 2011. 29 авг.
20. Гусева Д. Правый манифест // Московские новости. 2011. 28 авг.
21. Михаил Прохоров: «Женщины в возрасте хотят, чтобы их внуки были такими, как я!»
// Московский комсомолец. 2011. 28 авг.
22. Прохоров пошел против смерти // РБК daily. 2011. 29 авг.
23. Манифест стал голосом российских либералов // Полит.ру. 2011. 26 авг.
24. Ожегова С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1992. 960 с.
25. Рубин М. «Правое дело» опубликовало сырой манифест // Известия. 2011. 26 авг.
26. Агеев А. Русский язык конца ХХ столетия (1985–1995). М., 1996. 214 с.
27. Быков Д. Ответ на манифест миллиардера // Новая газета. 2011. 1 авг.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ФИЛОЛОГИЧЕСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ
УДК 372.822
А.В. Петров
ЗАКРЫТАЯ ДИДАКТИКА ЛИТЕРАТУРНОГО ОБРАЗОВАНИЯ:
ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ
В статье моделируются традиционная (закрытая) и инновационная (открытая) дидактики литературного образования, анализируются феномены и ситуации, присущие как среднему, так и высшему образованию. Отношения между дидактиками
описываются с точки зрения свободного действия и в контексте таких понятий, как
смысл и относительность. Обосновывается тезис о том, что закрытая дидактика
литературного образования предполагает исключение свободных действий, поскольку
этим действиям невозможно обучать. Предлагается альтернатива – формулируются принципы, обеспечивающие обучение свободным действиям. Дается несколько
формулировок проблемы, что обусловлено возможностью различных точек зрения на
исследуемые феномены.
Ключевые слова: модель, дидактика, феномен, свободное действие, каузальность, результат обучения.
Хотя исследования открытого образования ведутся уже давно (см.: [1, 2]),
различение двух моделей – открытой и закрытой – еще не вошло в язык филологии в том особенном ключе, который позволяет судить о рефлексии науки. Не ставился и вопрос о том, какие условия формируют ту или иную модель. Задача данной статьи – раскрыть специфику закрытой модели применительно к изменениям, происходящим в современном филологическом образовании, и сформулировать проблему, которая возникает вследствие фактора
закрытости.
Выбранный метод исследования предполагает рассмотрение феноменов и
ситуаций в качестве взаимосвязанных предметов. Между собой феномены и
ситуации соотносятся следующим образом: феномены – это то, как понимают и описывают свое образование его непосредственные участники; ситуации репрезентируются отношениями, которые возникают между людьми
вследствие общности или различия феноменов понимания и объяснения происходящего. Выводы, которые будут сделаны из такого рода антропологической реальности, нацеливают нас не на обобщение фактов (как если бы везде
и всегда в литературном образовании происходило одно и то же), а на выявление фундаментальных различий между открытой и закрытой моделями литературного образования.
Начнем с инноваций. В настоящее время уже ясны новые критерии результативности высшего образования – оно будет измеряться компетенциями
выпускников. Что же меняется в содержании образования в связи с новым
образом результата? Ключевым здесь является тот факт, что существенная
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
138
Закрытая дидактика литературного образования: постановка проблемы
часть компетенций не откликается на вопрос «что изучаем?». Они вводятся в
поле зрения вопросом «чему учимся?».
Исходя из этой дифференциации, нам придется рассматривать литературное образование на пороге перемен, которые требуют от учителя и от преподавателя, от ученика и от студента личного участия. Все дело в том, что различие между тем, что изучается, и тем, чему при этом учатся, трудно помыслить содержательным без личных усилий. Приведу два примера из наблюдений за уроками, которые давали студенты в ходе педагогической практики.
Первый урок был посвящен биографии А.М. Горького. Студентка рассказывала о жизни писателя, записывая ключевую информацию на доске. Ученики переписывали ее в тетради. Чаще всего учитель фиксировала даты и
основные события, произошедшие в указанное время (они записывались в
назывной форме). При этом студентка сопровождала записи рассказами о
жизни Горького, и по сравнению с устными историями записи выглядели
формальными и даже отчасти бессмысленными.
Все сорок минут протекали в одном и том же режиме. Было предельно
ясно, что на этом уроке изучалось. Но чему при этом школьники учились?
Чему учатся, когда изучают биографию писателя? При обсуждении урока
этот вопрос вызвал у студентки затруднение. Показался ли он ей непонятным? Нет, вопрос был вполне понятен. Но она никогда до этого момента не
обращала внимания на разницу между изучаемым предметом и процессом
обучения. С одной стороны, нельзя сказать, что ученики во время изучения
биографии Горького ничему не обучались, однако ни учитель, ни они сами не
осознавали, чему они учатся, поскольку они не обращали внимания на собственные действия.
Отсюда резюме. Для человека, который пытается осмыслить свое участие
в обучении, несомненную сложность представляет различие, от которого он
не может отстраниться. Изучаемый предмет лежит по одну сторону различия,
а действие (как и сам субъект) принадлежит другой его стороне. Можно изучать биографию, но учишься всегда тому, что делаешь.
Второй пример также посвящен уроку студентки филологического факультета в новых для нее условиях педагогической практики.
Урок по творчеству Н.А. Островского проходил в десятом классе. Профиль обучения класса – естественно-математический. По подготовленности
учащихся к уроку было видно, что они не заинтересованы в углубленном
изучении литературы, но к их чести будет сказано, что работали они старательно, и атмосфера урока была комфортной. Поэтому студентке удалось – в
соответствии с ее планом – охарактеризовать каждого из главных героев
драмы «Гроза». Список характерных черт получился небогатый: десятиклассники склонялись к односложным оценочным характеристикам. Кабанова – злая и старая, Тихон – безвольный, Катерина – сильная… Перечислять
все характеристики нет нужды. Самое интересное произошло по завершении
так называемого анализа. Студентка спросила: как вы думаете, для чего мы
проделали эту работу? И десятиклассники дружно отвечали – для того, чтобы
лучше понимать пьесу, для того, чтобы написать хорошее сочинение.
Было очевидно, что десятиклассники отвечали предельно искренне. И это
важно. Потому что столь же искренне восприняла ответы десятиклассников и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.В. Петров
139
практикантка. Она была обрадована и удовлетворена их ответами – обе мысли полностью соответствовали ее пониманию цели проделанной работы.
Анализ описанной выше ситуации с точки зрения действий приводит нас
к выводу о том, что урок методично сводился к последовательной редукции
художественного содержания драмы до немногих номинаций, упрощающих и
искажающих смысл произведения. А поскольку учишься тому, что делаешь,
учились именно редукции. Однако феномены участия человека в своем образовании приводят к порождению идей, обратных результатам деятельности.
Каким образом можно объяснить подобный парадокс?
Ключом к пониманию описанной ситуации является вопрос практикантки. Нетрудно заметить, что это вопрос с двойной перспективой. С одной стороны, он нацеливает отвечающих на экспликацию результата, с другой стороны, это вопрос также и о том, что имеет для учеников понятную им ценность. Как видно из ответов, ученики ценят ясность собственного понимания. Поэтому, с точки зрения учащихся, никакого парадокса не возникает.
Характеристики, выписанные в виде простых определений, действительно,
понятнее, чем драматический текст. И если для обретения ценности художественное содержание произведения редуцируется, то это та естественная цена, которую ученики привыкли (и готовы) платить за ясность понимания.
Если теперь спросить, каким образом упрощение содержания и искажение смысла художественного произведения помогает писать хорошие сочинения, то ответ будет вполне определенным. Никакой «помощи» здесь нет и
быть не может. Однако этот факт и для учеников, и для студентки был отнюдь не очевиден.
Феномен участия в этом случае нужно рассматривать как двусторонний
фактор. Ясность понимания скрывает «обратную» сторону – заблуждение,
поскольку решающее значение получают усилия по порождению прямых выводов. Понимание – это то, что достигается непосредственно, но за счет этого
опосредуется представление о результате. Вместо конкретного действия или
действий условием хорошего сочинения мыслится понимание: если художественное произведение стало понятным, то о нем можно ясно и последовательно рассказать.
Несомненно, студентка изучила большое количество дисциплин – в этом
ее образование отличалось от образования десятиклассников, однако с точки
зрения феноменов оно осталось на том же уровне. Что же в литературном
образовании способствует исчезновению действия из поля зрения участников
учебного процесса? Почему понятие о действии не формируется, хотя студенты обучаются разным видам деятельности (анализу и интерпретации художественных произведений)? Почему действия не рефлексируются, хотя,
несомненно, совершаются?
Первое, что хотелось бы сделать, переходя к рассмотрению проблемы,
так это отказаться от прямой каузальности. Обыденная каузальность (студенты не имеют представления о действиях, потому что ничего не делают) заставляет думать, что в их образовании вообще ничего не происходит. Но это
не так. Если бы проблема была столь простой, она уже давно попала бы в поле зрения. Поэтому резонно будет предположить, что проблему скрывает наличие смысла.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
140
Закрытая дидактика литературного образования: постановка проблемы
Поскольку мы уже определили ключ (это вопрос с двойной перспективой), следует уточнить, что спонтанный выбор ясности понимания при ответе
формируется в речи вместе с телеологией объяснения. Иными словами, понимание рождается как объяснение, данное самому себе. Это уточнение необходимо для того, чтобы указать на очередной феномен. Объяснение феноменально – оно оказалось состоятельным без какой-либо причинности, ибо
вывести причинную зависимость между редукцией содержания художественного произведения и высоким качеством сочинения вряд ли удастся.
Обнаружение феноменов разного уровня свидетельствует о том, что проблема непроявленности и недифференцированности образовательных действий не может быть тривиальной проблемой. Мы имеем дело с практикой
смыслопорождения, которая объединяет людей. Иначе говоря, мы имеем дело с одной и той же дидактикой литературного образования, состоявшейся в
опыте разных субъектов.
Поскольку в поле нашего зрения фигурируют две пары вопросов, пришла
пора уточнить, что каждая пара задает свою дидактическую рамку. На уровне
модели связь вопросов порождает свой собственный тезаурус, а вместе с ним
и установку на смысл. Если мы выберем другие рамки (например, классическую пару вопросов «чему учить?» и «как учить?»), то неизбежно перейдем в
поле еще одной дидактики.
В данной статье мы ограничимся сравнением дидактик, оперируя на
уровне моделей. Первая из них определяется вопросами «что изучать?» –
«зачем изучать?», вторая – вопросами «что изучаешь?» – «чему учишься?».
Достаточно сопоставить обе пары вопросов, чтобы увидеть то, в чем они
принципиально несовместимы. В первом случае содержанием связи, которую
продуцируют вопросы «что изучаем?» и «зачем изучаем?», становится объяснение, а вместе с ним понимание и уверенность. Во втором случае мы
встречаемся с абсолютно иным типом связи. Совершенно очевидно, что пара
вопросов «что изучаем?» и «чему учимся?» никакого объяснения не предполагает. Для этой дидактики первичной является установка на различение
учебного процесса. При этом предмет (что изучается) остается тем же самым,
но обучение перестает быть тем, что заведомо известно.
Спросим еще раз: чему учатся, изучая биографию писателя? Возможностей много. Можно учиться писать биографии. Можно учиться запоминать
даты и события. Можно учиться ценить свое время. Можно учиться вести
дневник. Можно учиться критическому мышлению. Можно учиться познавать себя.
Феномены первой пары вопросов – это феномены «предмет-значение».
Феномены второй пары вопросов – это феномены «предмет-действие». Для
того чтобы уяснить, чему ты учишься (или будешь учиться), нужно сначала
проявить возможности. Как показали неоднократные опросы, проводимые
автором статьи в лекционной аудитории, студенты четвертого курса с трудом
перечисляют возможности обучения. И это действительно непростая задача,
поскольку требуется представлять осмысленность выбора в перспективе, где
менее всего просматривается прямая каузальность. Изучение той же биографии едва ли можно помыслить причиной того, что ты учишься вести дневник. Таким образом, в рамках второй дидактики образование начинается с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.В. Петров
141
выстраивания контекста эмпирических связей, смысл которых устанавливается свободно. Прибавим к этому необходимость сделать выбор в ситуации неопределенности, что, несомненно, требует и личной решимости и принятия
на себя ответственности за свое обучение. Чему обучаться? Без выбора учащегося обучение вообще не сможет состояться.
Если мы теперь вернемся к логике объяснения, то попадем в мир совершенно иных зависимостей. Зачем изучать элегию? Зачем изучать творчество
Достоевского? Зачем изучать литературу? Выше по тексту мы подошли к
проблеме ненаблюдаемости действий со стороны наличия смысла, однако это
было лишь общее указание на типологические особенности проблемной ситуации. Теперь нам необходимо определить, какой именно смысл приводит к
тому, что проблема обнаруживается на разных ступенях литератрурного образования.
С точки зрения феноменов смысл представляет собой контекст двух тем.
Следовательно, отвечая на вопрос «зачем изучать литературу?», участники
образования, которые стремятся мыслить в рамках исследуемой нами дидактики, должны одинаково тематизировать свои рассуждения. Их ответы могут
быть различными по содержанию, но они будут актуализировать одну и ту
же двойственность.
Все дело в том, что вопрос о смысле (а вопрос «зачем изучать литературу?» – более чем другие) подразумевает как указание на результат, так и
оправдание необходимости изучения как такового. Рассмотрим несколько
примеров. Предварительно нужно пояснить, что для цитирования были выбраны источники, открытые для самой массовой аудитории — для пользователей сети Интернет. Предполагается, что прагматика этих статей нацеливает
авторов на общую значимость ответов. Есть и еще один критерий отбора материалов: все статьи озаглавлены интересующим нас вопросом.
Итак, зачем изучать литературу? Потому что…
«Классические книги вечны <...> [они] раскрывают универсальные моменты
человеческих взаимоотношений, которые не зависят от смены одежды».
«Литература непосредственно воздействует на внутренний мир, на
душу» [3].
«Подлинная литература никогда ничему не аккомпанирует, не повторяет,
она создает собственные ценности».
«Вопросы, явленные в форме художественного произведения, – поиск необходимого равновесия коллективного бессознательного и личного, индивидуального, желающего объединить несоединимое – первоисток соотношения
человеческой личности с вечностью, днем сегодняшним и завтрашним» [4].
Согласно цитируемым текстам, литературу нужно изучать по причине ее
ценности (уникальности, вневременности, «вопросогенности», обращенности
к душе и т.д.). С точки зрения оправдания ценность предмета – это то, что
должно восприниматься как убедительное свидетельство необходимости его
изучения. Однако именно природа ценности делает любое оправдание неоднозначным, поскольку ценность предполагает двунаправленное отношение:
книги к читателю, но и читателя к книге; общества к литературе, но и литературы к обществу. В традиции отечественного оправдания прослеживается
гипербола – усиление ценности литературы как таковой, поэтому (согласно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
142
Закрытая дидактика литературного образования: постановка проблемы
ряду приведенных цитат) оправдывается не изучение литературы, а лишь ее
существование. С другой стороны, поскольку литература существует для читателя, оправдание сосредоточивается на значимости литературы по отношению к читателю. В этом случае на долю результата выпадает «обратная сторона»: результат литературного образования описывается как то, чем является читатель для литературы.
Итак, при небольшом усилии нетрудно заметить, что в большинстве приведенных цитат представлено, так сказать, чистое оправдание – ничего из
того, что высказано авторами, нельзя предъявить в качестве непосредственного результата обучения. Однако если основываться на феномене ценности,
тематическое поле результата (кем является читатель для литературы) уже
обозначено. Ценности должны оставаться одними и теми же в любом направлении – просматриваем ли мы путь от литературы к читателю или же от читателя к литературе. Таким образом, в рамках изучаемой нами дидактики
смысл устанавливается как равноценность качеств объекта и субъекта. Духовности литературы соответствует этически развитый субъект. Сложности
литературы соответствует читатель, который способен ее понять. Эстетическому своеобразию литературы соответствует эмоционально развития личность. Несомненно, что описание художественного произведения, которое
сначала транслируется учителем или преподавателем, а затем повторяется
учащимися, по своему смыслу полностью соответствует рассматриваемой
нами дидактике.
Если вернуться к примеру, в котором учащиеся свое «хорошее понимание» драмы Островского полагали условием написания хорошего сочинения,
то этот феномен также моделируется дидактикой, основанной на объяснении.
Дело в том, что феномен допускает и то, что мы не отличаем каузальность от
смысла (который трактуется нами как контекст, обеспечивающий равные
ценности). Равноценность полагается как то же самое, что и причинность.
Можно сказать, что в нашем представлении хорошее понимание «оправдывает» или «гарантирует» будущий хороший текст сочинения, однако говоря о
причинах или о соответствиях, мы на самом деле оперируем понятием равноценности. Ценность понимания не может не соответствовать ценности
произведения (сочинения), которое самым естественным образом представляется «хорошим». А каким еще оно может представляться?
Теперь мы можем констатировать, что дидактика, основанная на вопросах «что изучать?» и «зачем изучать?» формирует тезаурус, в котором язык
описания результатов коррелируется языком описания ценностей. Только эти
корреляции воспринимаются как каузальные, и именно они способствуют
становлению закрытой модели литературного образования, поскольку отношения равной ценности не предполагают формирование понятия о свободе. В
свою очередь, это означает, что многие проявления свободного выбора или
свободного оценивания рассматриваются в рамках данной модели как негативные факторы.
Здесь не лишним будет вспомнить о читательских эмоциях учащихся, которые слишком часто не соответствуют ценностям, оправдывающим существование литературы. Между тем современное понимание эмоций как ценностей [5. С. 113 и далее] достаточно точно отражает образовательный кон-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.В. Петров
143
фликт в рамках рассматриваемой дидактики. Относительность личных ценностей приводит к тому, что вопрос о смысле вновь и вновь обретает актуальность. «Зачем изучать литературу?» – один из самых дискутируемых вопросов, поскольку целый ряд феноменов, постоянно обнаруживаемых в
учебном процессе, не представляется возможным отнести ни к оправданию,
ни к результатам. Более того, такой феномен, как относительность понимания, в рамках рассматриваемой дидактики нельзя отнести и к образовательным ресурсам – к тем способностям, на которые ученик сможет полагаться
для достижения результата.
Таким образом, если действие не обладает предметностью на уровне дидактики, это значит, что оно относится к таким проявлениям свободы, которые
не имеют смысла для обучения в рамках дидактической модели. Эта мысль
может показаться парадоксальной, однако стоит напомнить, что речь идет не о
действиях как таковых (которые совершаются постоянно и повсеместно), а о
том, каким способом мы учимся тому, что делаем. Например, редукция содержания художественного произведения должна ускользать из поля зрения также
вследствие ее относительности. Если редукция совершается спонтанно и в отношении к тексту невозможно вывести правила его редуцирования, то в качестве свободного действия редукция, как уже было сказано выше, не попадает в
разряд таких действий, которым можно было бы обучать.
Именно в отношении к свободному действию и коренится проблема закрытой дидактики литературного образования. Изводы этой проблемы можно
увидеть в двух характерных тенденциях – обе следует отнести к факторам,
которые обеспечивают герметичность традиционной дидактики.
Первая тенденция обусловлена тем, что подавляющее большинство результатов в рамках рассматриваемой дидактики формулируется в отношении
к литературе. Поэтому в рамках модели связь результатов обучения друг с
другом не тематизирируется должным образом. Это тенденция. К этим связям приходится относиться как к совокупности того, что свойственно человеку от природы.
Вторая тенденция проявляется в том, каким образом формируется учебная предметность. Если свободные действия исключаются из сферы преподавания, то значения получают только те негативные явления, которые удается
представить в виде образовательных дефицитов. Недостаточная читательская
культура, недостаточно глубокое понимание, недостаточный опыт анализа
или интерпретации художественных произведений – все это естественным
образом требует учебного восполнения. И наоборот: обучение теряет смысл,
когда ученик постоянно добивается отличных результатов.
В заключение нужно сказать несколько слов о второй модели, поскольку
ее особенности указывают на разрешимость проблемы свободного действия.
Вторая модель порождает существенно иной контекст. Основываясь на выборе (отвечая на вопрос «чему обучаться?»), с самого начала имеет смысл
представлять различия между действиями. Поэтому в рамках данной дидактики основы образования простраиваются в виде отношений между результатами, а эти отношения, в свою очередь, позволяют избегать негативного оценивания умений учащихся – как школьников, так и студентов. Все дело в
том, что в ситуации выбора (чему учиться) действие еще не завершено. Оно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
144
Закрытая дидактика литературного образования: постановка проблемы
не становится результативным само собой, но требует, чтобы был найден
способ выражения результата, такой способ, который обеспечивал бы эффективность действия. Например, сочинение как способ выражения редукции
практически никак не способствует овладению данным действием. Однако
если мы представим редукцию в форме списка понятий, его, несомненно,
можно будет использовать для оценивания самими учащимися как индивидуального, так и коллективного языка описания художественных произведений.
Поиск эффективного способа выражения результата формирует позитивное отношение к любой деятельности. Если художественный текст утрируется, то это действие эффективно в комическом представлении. Если текст упрощается, тогда важно, чтобы это действие реализовалось посредством популяризации. При таком подходе становится понятным, что редукции, утрированию, упрощению (а также фрагментации, декомпозиции и другим аналитическим действиям) можно и нужно учиться. Более того, эти примеры показывают, что основным образовательным ресурсом дидактики, в основание которой кладется вопрос «чему обучаться?», является различение действий,
многие из которых при другом подходе вообще не вычленяются и, скорее,
отождествляются с природными способностями человека.
Таким образом, инновации в литературном образовании, которое, согласно новым стандартам, должно быть нацелено на формирование компетенций,
возможны при условии, что в рамках дидактики первая и главная задача —
включение в обучение свободного действия. В рамках закрытой дидактики
эта задача представляется невыполнимой, в чем и заключается проблема, если ее сформулировать с точки зрения методологии.
Литература
1. Переход к открытому образовательному пространству. Ч. 1: Феноменология образовательных инноваций. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2005.
2. Переход к открытому образовательному пространству. Ч. 2: Типологизация образовательных инноваций. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2009.
3. Андреев А. Зачем изучать литературу [Электронный ресурс]. Электр. дан. Интернетиздание «Журнал «Самиздат»». Режим доступа: http://zhurnal.lib.ru/s/shok_a_w/litera.shtml свободный. Загл. с экрана.
4. Антипьев Н. Зачем изучать литературу в школе и университете? [Электронный ресурс].
Электр. дан. Интернет-издание «Слово». Режим доступа: http://slovo-irk.ru/2007/12/24/ zachem_
izuchat_literaturu_v_shkole_i_universitete.html свободный. Загл. с экрана.
5. Эмбри Лестер. Рефлексивный анализ: Первоначальное введение в феноменологию. М.:
Три квадрата, 2005.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
ИЗ ЗАРУБЕЖНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
УДК 882 (09)
А. Янковски
ЕВНО АЗЕФ В РОМАНЕ Ю. ДАВЫДОВА «СОЛОМЕННАЯ
СТОРОЖКА»: МОТИВ ПОЛИТИЧЕСКОГО ДВУРУШНИЧЕСТВА
Предметом анализа в статье является сенсационно-детективня сюжетная линия
Е. Азефа в историко-документальном романе Юрия Давыдова «Соломенная сторожка». На примере характера и деятельности разоблачаемого в романе «короля провокаторов», являющегося ярким примером политического двурушничества и этического
вероломства, анализируются последствия «азефовщины» в русском революционном
движении конца XIX и начала ХХ в.
Ключевые слова: Юрий Давыдов, Евно Азеф, «азефовщина», историческая проза, революционный террор.
В художественном мире основанных на богатых архивно-докуметальных
материалах исторических романов Юрия Давыдова, затрагивающих широкий
спектр морально-этических проблем, связанных с историей России и актуальных для современности, важное место занимает мотив политического
двурушничества, тесно сопряженный с категориями провокаторства, предательства и измены [1]. Этот мотив организует художественную картину необыкновенно сложной и противоречивой эпохи, охватывающей почти сорок
последних лет истории империи Романовых – от убийства императора Александра II в марте 1881 г. до октябрьского переворота в 1917 г. В интеллектуально насыщенных размышлениях писателя о разных этапах революционного
движения русской интеллигенции главная роль отведена представителям
«Народной воли» и социалистам-революционерам (эсерам), которым Давыдов последовательно противопоставляет стоящих на противоположном нравственно-психологическом и морально-этическом полюсе изменниковпредателей, игравших «сразу и белыми, и черными фигурами» [2], работавших на два фронта – тайных сотрудников департамента полиции, агентовпровокаторов. Художественно исследуя развитие провокации как системы и
признаки идейно-морального вырождения в революционной среде, автор не
только сталкивает в сюжетах своих романов исторические фигуры благородных и одновременно трагических деятелей русского революционного движения, таких как Герман Лопатин или Владимир Бурцев, и разоблачаемых ими
вероломных провокаторов-двурушников, «королей провокаторов», агентов
тайной политической полиции, таких как Сергей Дегаев и Евно Азеф. Давыдов стремится раскрыть мотивы и последствия их деятельности, сущность
самого явления, получившего статус нарицательного определения: «нечаевщина», «дегаевщина», «азефовщина».
Демифологизируя это явление революционного движения в России последней четверти XIX – начала XX в., Ю. Давыдов представлял совокупность
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
146
Евно Азеф в романе Ю. Давыдова «Соломенная сторожка»
«частных историй, судеб, переплетенных между собой во времени и пространстве» [3] в романах, отличающихся не только занимательностью повествования и характерной для детективной прозы изощрённостью сюжетных
линий, но и исторической достоверностью, основанной на извлеченных из
архивных источников и виртуозно использованных писателем документальных материалах. Отмеченное с полным правом относится к таким произведениям, как «Глухая пора листопада» (1969–1970), к опубликованному в 1986 г.
роману «Соломенная сторожка (Две связки писем)», который в первоначальном варианте назывался «Две связки писем. Повесть о Германе Лопатине»
(1982), и к итоговому для идейно-художественных исканий писателя «Бестселлеру» (1998). По справедливому замечанию Якова Гордина, их автор,
«осознавая единство исторического процесса и условность деления на эпохи,
<...> в творчестве своем исповедовал принцип „сюжетного потока”, перетекания материи главных его книг одна в другую – „Глухая пора листопада”,
„Две связки писем” – и как реки в море – в „Бестселлер”» [4].
По закону «сюжетного потока» и «перетекания материи» в многоуровневой, отличающейся новизной формы [5] структуре романа «Соломенная сторожка» [6], посвященного «рыцарю революции» Герману Лопатину, не сломленному «двумя десятилетиями одиночной камеры Шлиссельбургской крепости» [7], нашли продолжение обеспечившие роману «Глухая пора листопада» читательский успех размышления писателя над политическим провокаторством Дегаева. «Все держал, все веревочки дергал этот предатель Дегаев,
второе „я” мерзавца Плеве и обер-шпиона Судейкина, все держал, всех обрекал, и бедные, отважные „романтики” бились в сетях провокаций, бились и
гибли...» [8. С. 461]. На новом этапе революционного движения в годы царствования Николая II свойственныне дегаевщине «ядовитые цветочки, ядовитые ягоды достались преемнице „Народной воли” – партии социалистовреволюционеров, боевую организацию которой возглавлял провокатор Азеф»
[9]. По свидетельству Славы Тарощиной, вдовы писателя, Давыдов «нашел в
архивах уникальные документы и долго был просто оглушен какой-то будничностью повседневно совершаемого вероломства» [10].
В романе «Соломенная сторожка» разоблачению политического двурушничества и морально-этического вероломства посвящена сенсационнодетективная сюжетная линия Евно Фишелевича Азефа, который в течение
15 лет, «действуя в двух мирах, – в мире тайной политической полиции, с
одной стороны, и в мире революционной террористической организации – с
другой, <...> предавал то революционеров полиции, то полицию революционерам» [11], но рядом с образом «короля провокаторов» стоят такие исторические фигуры, как «этот проклятый Илья Муромец русской революции...»
[8. C. 535] Владимир Львович Бурцев, «трижды проклятый старик Лопатин
<...> этот шлиссельбуржец <...> председатель третейского суда», который
«положил конец сомнениям, колебаниям» [8. C. 537], а также способствовавший раскрытию одного «из наиболее удачливых двойных агентов за всю
историю шпионажа» [12] бывший директор Департамента тайной полиции
Алексей Александрович Лопухин.
Выдвигая на центральное место в выписанной пунктиром сюжетной линии Азефа (1869–1918), о котором в наше время имеется довольно обширная
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А. Янковски
147
литература, автор «Соломенной сторожки» информирует читателя об основных событиях личной жизни и главных этапах деятельности сына бедного
портного из Гродненской губернии: от детства и начала добровольного сотрудничества с департаментом тайной полиции, в котором, будучи студентом, он числился «сотрудником из Карлсруэ», через террористическую деятельность в России – вплоть до Моабитской тюрьмы и захоронения «почти
законной супругой» Амалией в анонимной могиле номер «446» на загородном кладбище. Давыдов стремится вскрыть в характере этого героя целый
комплекс таких протиречивых черт и наклонностей, которые способствовали
его преступной провокаторской и предательской деятельности. «Главной
страстью Азефа, – отмечает М.А. Алданов, – была игра, – во всех смыслах
слова. Эта страсть сочеталась с полным отсутствием каких бы то ни было
задерживающих начал, кроме соображений личной выгоды» [13], и – добавим – чудовищного эгоизма и самолюбия, сознания своей исключительности
(единственности) и могущества, уверенности в ненаказуемости и азарта, цинизма и морального нигилизма, способности к мимикрии и, казалось бы, к
парадоксальным поступкам: «…работая в терроре, он работал против террора. Людей, жаждущих подвига, посылал на подвиг, а вместе и на эшафот вовсе не ради подвига и эшафота. Нет, хотел, чтоб все наконец поняли, что между нами и теми, кто живет после нас, нет никакой связи, что есть лишь
прижизненное счастье, независимое от того, станут ли счастливы другие.
Всем лучше никогда не будет. Единственная гармония в отсутствии гармонии. Нет ничего дороже своей единственности. Зачем же эти лихорадочные
помыслы о грядущих поколениях?.. Так Азеф убеждал не себя, а другого или
других, что в лагере для гражданских пленных <...> и предпочел дожидаться
лучших времен в моабитской одиночке» [8. С. 535–536].
Бывший народоволец Бурцев, который «юношей угодил в ссылку, бежал,
печатал против царя, а теперь <…> в компании с историками Богучарским и
Щеголевым издает журнал, посвященный прошлому освободительного движения» [8. С. 490], стоит во главе основанного им в Париже «революционнопинкертоновского» бюро, расследовавшего тайные преступления в революционном движении. Особый интерес Бурцева к Азефу вытекал из изучаемых
им с 1906 г. «секретных», «совершенно секретных», «доверительных» и «совершенно доверительных» документов департамента полиции. Их копии,
сделанные Бруно Бартом – сыном Германа Лопатина и его невестой, Бурцев
получал от известного только ему господина Икс (господином Икс, по всей
вероятности, был Бакай Михаил Ефремович, который, «служа в охранке, выдавал Бурцеву эсеров-провокаторов. В 1907 г. он был арестован и по дороге в
ссылку в Туруханский край бежал за границу. За границей вместе с Бурцевым разоблачил Азефа и других провокаторов» [15]). От него, называвшего
себя Михайловским, издатель исторического журнала «Былое» узнал, «что в
партии социалистов-революционеров есть чрезвычайно важный провокатор,
известный в департаменте под кличкой „Раскин”. Больше о нем „Михайловский” почти ничего не слышал» [13]. Неутомимый учредитель домашнего
розыскного бюро в Париже собирает у председателя суда чести Германа Лопатина, у Любы Менкиной – законной жены Азефа, у Бориса Савинкова, у
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
148
Евно Азеф в романе Ю. Давыдова «Соломенная сторожка»
Лопухина нуждающиеся в подтверждении разного рода улики против подозреваемого им, игравшего «на двух столах» некоего Раскина.
О платном, сверхтайном и жадном на деньги агенте с «кабаньими глазками» знает выгнанный «без объяснения причин и права обжалования» [8.
С. 519] Алексей Александрович Лопухин – бывший прокурор и начальник
департамента тайного сыска в руководимом фон Плеве Министерстве внутренних дел. Хорошо осведомленный и действовавший «во имя спасения родины от революции» [8. С. 518], он не сумел преодотвратить ни убийства
Егором Сазоновым в Петербурге министра Плеве, ни смертельного покушения на дядю царя – великого князя Сергея, убитого Иваном Каляевым в Москве. Разочарованный своим положением и испуганный угрозами тайного
агента, Лопухин во время встречи на вокзале в Териоках (ныне Зеленогорск)
отказался рассказать Бурцеву, который «с мягкой цепкостью толкал его к разоблачению конкретных провокаторов» [8. С. 522], об известном ему секретном сотруднике охранки. Хотя умолчал, что подозреваемый Бурцевым Раскин, «вполне вероятно, один из псевдонимов Азефа» [8. С. 550] и что он обещал встретиться с ним в Париже. Лопухин сдержал данное Бурцеву обещание
и сообщил о том, что случайно столкнулся с Азефом на немецком курорте
Буртшейт и что после лечения он будет следовать на родину через Кёльн.
Встреча Бурцева и Лопухина в поезде Кёльн – Берлин стала ключевой в разоблачении Азефа как агента-провокатора. Перечисляя своему озадаченному
собеседнику преступное досье и «охранные клички» подозреваемого им Раскина [8. С. 556–558], Бурцев в конце напряженной и продолжавшейся несколько часов беседы добился от Лопухина настоящей фамилии сверхтайного агента в руководимом им при Плеве департаменте полиции: «– Вы не могли не знать этого сотрудника, Алексей Александрович. Позвольте назвать
подлинное имя Раскина? – Какого Раскина? – задохнулся Лопухин. – Я никакого Раскина не знал. Я знал инженера Азефа» [8. С. 558].
Количество жертв двурушничества и провокаторства Евно Азефа не исчерпывается упомянутыми именами министра Плеве и великого князя Сергея
Александровича. Как один из основателей партии социалистов революционеров, член ее центрального комитета, «руководитель и распорядитель групп,
занятых, как он говорил, р а б о т о й в терроре» [8. С. 524], как глава законспирированной Боевой организации, «самостоятельной, обособленной, со
своей кассой и своими явками, паспортным бюро и динамитными мастерскими» [8. С. 524], Азеф – по списку Савинкова, приводимого М.А. Алдановым, – несет непосредственную ответственность за «двадцать пять убийств и
покушений». Среди них главные: «убийства Плеве, вел. кн. Сергея Александровича, ген. Богдановича, Гапона, Татарова; три покушения на царя, покушения на великих князей Владимира Александровича и Николая Николаевича,
покушения на Столыпина, на Дурново, на Трепова, на адмиралов Дубасова и
Чухнина. Азеф же принимал участие „в обсуждении всех без исключения
планов, в том числе планов московского, свеаборгского и кронштадтского
восстаний”. Этому списку соответствует другой, более длинный, – список
революционеров, выданных им департаменту. Их исчичляют десятками, если
не сотнями. Сколько из них было казнено, не берусь сказать» [13].
Следует сказать, что в «Соломенной сторожке» разоблачаемое писателем
двурушничество и провокаторство «обер-Иуды» Азефа стало символом и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А. Янковски
149
политического падения, и моральной деградации, человеческой нечистоплотности, существовавших в русском революционном движении и определяемых термином «азефовщина». Полная антипатии и презрения оценка Азефа,
высказанная ему Лопатиным во время эсеровской конференци в Лондоне
(1908), раскрывает подлинную суть этого явления: «Есть, видите ли, есть люди с патологической охотой играть роль гениев зла. А вот французские полицейские, представьте, так определают тех, кто служит и нашим и вашим:
свинья, которая разом жрет из двух корыт. Только и всего, Азеф, только и
всего: свинья» [8. С. 573].
Однако, как не без основания утверждает Лев Троцкий в майском номере
газеты «Киевская мысль» от 1911 г., «тайна азефщины – вне самого Азефа;
она – в том гипнозе, который позволял его сотоварищам по партии вкладывать перст в язвы провокации и отрицать эти язвы; в том коллективном гипнозе, который не Азефом был создан, а террором как системой. То значение,
какое на верхах партии придавали террору, привело <...> с одной стороны, к
построению совершенно обособленной надпартийной боевой организации,
ставшей покорным оружием в руках Азефа; с другой – к созданию вокруг
лиц, удачно практиковавших террор, именно вокруг Азефа, атмосферы поклонения и безграничного доверия...» [16].
Литература
1. Jankowski A. К вопросу о провокаторстве и измене как категориях изображения художественной действительности в романе Юрия Давыдова «Глухая пора листопада» (Судейкин–
Дегаев) // Studia Rusycystyczne Uniwersytetu Humanistyczno-Przyrodniczego Jana Kochanowskiego.
Kielce, 2008. nr 17. С. 85–91.
2. Земляной С. Двойные агенты бога и дьявола. Российская болезнь провокаторства: Уроки
на будущее. Режим доступа: http://faces.ng.ru/necropolis/2001-01-25/1_provoke.html
3. Лассан Э. Плюрализм возможен, консенсус исключен: роман Ю. Давыдова «Бестселлер»
в свете «лингвистического поворота» в гуманитарных науках // Новое литературное обозрение.
2006. № 81. Режим доступа: http://magazines.russ.ru/nlo/2006/81/la26.html
4. Гордин Я. Жизнь стала «Бестселлером». Режим доступа: http://www.mn.ru/print.php?
2004-46-32
5. Жанузаков М.Н. Стилевые новации в современной исторической прозе // Филологические науки. 1997. № 3.
6. Иванова Н. Жизнь и смерть симулякра в России // Дружба народов. 2000. № 8. Режим
доступа: http://magazines.russ.ru/ druzhba/2000/8/ivanova.html
7. Кардин В. Fuimus, что значит «Мы были». Режим доступа: http:// ps.1september. ru/ articlef.php?ID=200201528
8. Давыдов Ю. Соломенная cторожка (Две связки писем). М.: «АСТ. ОЛИМП АСТРЕЛЬ»,
2000. 578 с.
9. Инсаров М. Народная Воля. Режим доступа: http://zhurnal. lib.ru/m/ magid_m_n/
narodwill.shtml
10. Давыдов Юрий. Угадывание давно минувшего бытия. Режим доступа: http:// www.
tvkultura.ru/news.html?id=18222&cid=110
11. Николаевский Б.И. История одного предателя: Террористы и политическая полиция.
Режим доступа: http://hronos.km.ru/libris/lib_n/ni_azef00.html
12. Евно Азеф. Режим доступа: http://www.peoples.ru/military/scout/azeff/history.html
13. Алданов М.А. Азеф. Париж, 1936. Режим доступа: http://hronos. km.ru/ libris/ lib_ a/
aldanov_asef.html
14. Бакай Михаил Ефремович: биогр. указатель. Режим доступа: http:// www. hrono. info/
biograf/bio_b/bakay_me.html.
15. Алданов А. Кто разоблачил Азефа? Париж, 1936. Режим доступа: http://hronos. km.ru/
libris/ lib_a/aldanov_asef.html
16. Троцкий Л. Евно Азеф: Политические силуэты. М., 1990. С. 98–107. Режим доступа:
http://hronos.km.ru/libris/lib_t/tritsk_azef.html
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
АЙЗИКОВА Ирина Александровна – д-р филол. наук, профессор, зав. кафедрой общего
литературоведения, издательского дела и редактирования Томского государственного университета.
E-mail: wand2004@mail.ru
ДЕМЕШКИНА Татьяна Алексеевна – д-р филол. наук, профессор, зав. кафедрой русского языка, декан филологического факультета Томского государственного университета.
E-mail: demeta@rambler.ru
ЖИЛЯКОВА Эмма Михайловна – д-р филол. наук, профессор кафедры русской и зарубежной литературы Томского государственного университета.
E-mail: emmaluk@yandex.ru
ЗАХАРОВА Людмила Андреевна – канд. филол. наук, профессор кафедры русского языка Томского государственного университета.
E-mail: vikzah@yandex.ru
КОШЕЧКО Анастасия Николаевна – канд. филол. наук, докторант кафедры русской и
зарубежной литературы Томского государственного университета, доцент кафедры литературы
Томского государственного педагогического университета.
E-mail: Nastyk78@mail.ru
МИШАНКИНА Наталья Александровна – канд. филол. наук, доцент кафедры общего,
славяно-русского языкознания и классической филологии Томского государственного университета.
E-mail: mishankina@ido.tsu.ru, n1999@rambler.ru
НАУМОВ Валерий Геннадьевич – канд. филол. наук, доцент кафедры русского языка
Томского государственного университета.
E-mail: nauval@sibmail.com
ПЕТРОВ Аркадий Владимирович – канд. филол. наук, доцент кафедры общего литературоведения, издательского дела и редактирования Томского государственного университета.
E-mail: arkadione@gmail.com
РЫТОВА Татьяна Анатольевна – канд. филол. наук доцент кафедры истории русской
литературы ХХ века Томского государственного университета.
E-mail: Rytova1967@mail.ru
СТАРИКОВА Галина Николаевна – канд. филол. наук, доцент кафедры русского языка
Томского государственного университета.
E-mail: gstarikova@yandex.ru
ТУБАЛОВА Инна Витальевна – канд. филол. наук, доцент кафедры общего, славянорусского языкознания и классической филологии Томского государственного университета.
Е-mail: tina09@inbox.ru
ЭМЕР Юлия Антоновна – канд. филол. наук, доцент кафедры общего, славяно-русского
языкознания и классической филологии Томского государственного университета.
E-mail: Julika71@mail.ru
ЯНКОВСКИ Анджей – д-р филол. наук, профессор, зав. кафедрой русской литературы
Университета Яна Кохановского в г. Кельце, Польша.
E-mail: ajankow@ujk.edu.pl
ЯРОСЛАВЦЕВА Анна Евгеньевна – канд. филол. наук, доцент кафедры телерадиожурналистики Томского государственного университета.
E-mail: gria@list.ru
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
Филология
№4(16)
ABSTRACTS
LINGUISTICS
P. 5. Demeshkina Tatyana A., Naumov Valeriy G., Tomsk State University. THE PROBLEM OF
LINGUISTIC SUPPORT OF THE RUSSIAN FEDERAL LAW “ON RESISTANCE TO
EXTREMIST ACTIVITY”. The urgency of the problem considered in the article is defined by the
linguistic and extra-linguistic factors. The analysis of these factors is connected with the language
situation in modern Russia. The appearance of new forms of public communication, mass involvement
and absence of censorship influenced the appearance of texts expressing aggression in its broad
meaning.
Active processes in the national self-determination sphere created two opposite tendencies: the
tendency to independent existence and the tendency to activation of communication with other
peoples. As a result, there are a great number of texts on a definite theme in modern mass media. The
Russian federal law “On Resistance to Extremist Activity” was a response to the challenge of the time.
The realization of this law led to the necessity of the linguistic analysis of the texts more or less
influenced by this law. At present, expertises of such texts are practiced, but there is no theoretical
understanding of these processes. Linguists have to create universal approaches to the analysis of these
texts, development of functional, cognitive and communicative aspects of linguistics. There appeared
new interdisciplinary directions: forensic linguistics, political linguistics, within which all these
questions are tried to be answered. In the authors’ opinion, it is necessary to have separate programs
allowing the solution of all the problems systematically.
The article shows the most urgent problems that have to be solved immediately from the authors’
point of view, for example, the problem of explaining the terms “extremism” and “extremist activity”,
finding their semantic similarity and difference.
Special attention should be paid to the analysis devoted to the terminological and nonterminological semantic parts, for example, “fact”, “event”, “opinion”. The creation of the list of
constructions expressing the semantics of the appeal (direct or indirect) can facilitate the qualification
of language factors.
The problem of the typology of linguistic expertises should be solved as well. While setting the
principles of the linguistic expertises procedure, special attention should be paid to the studying of
models and ways of forming the negative image of a representative of this or that national, racial,
social or religious group. On the basis of such an image, humiliation, discord and propaganda of
oneness or inferiority – parameters of extremist activity – appear. The professional linguistic analysis
of commission findings and judgments belonging to the sphere of this law is also very important.
Special attention should be paid to the linguistic analysis of the text of the Law to develop
recommendations on improving this text. The introduction of the system of suitable monitoring would
work as well.
It is necessary to hold comparative studies on the basis of different languages to increase the
effectiveness of the law connected with the problems of the international partnership in the sphere of
war on terror.
Language interest in proper is taken to historical and etymological commentaries and
investigations of terminological vocabulary.
The suggested complex investigation can be useful for the preservation of stability and national
safety in the process of social and economic modernization.
Keywords: linguistic provision, extremist activity, legal base, text interpretation.
P. 13. Zakharova Ludmila A., Tomsk State University. THE DICTIONARY OF THE FOLK
SPOKEN LANGUAGE OF TOMSK OF THE 17TH – THE BEGINNING OF THE 18TH
CENTURIES AS A SOURCE OF ANTHROPONOMY STUDY. There are more than 500 lexical
articles for letters A, Б, В, Г, Д analysed in this material. The components of the person’s name are
explained well enough in the source. Personal Old Russian, non-Christian names (Bazhen, Druzhina,
Druzhinka, Nekhoroshko, etc.) as well as Christian names: full names (Andrey, Vasily), spoken
variants of full names (Gavrilo, Samoilo) and modifications (short names, diminutive-hypocoristic
names and others) are analyzed in this article. There are especially many diminutive-hypocoristic
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
152
Abstracts
names (Lar’ka, Maksimka, Titko, and so on). The most common personal names according to the data
source are found (Ivan – Ivashka) – 38 times, Vasily – Vas’ka – 20 times, Fedor – Fed’ka – 19 times.
As the analysed materials show the most popular model of the name is a binominal model, which
contains the first name and the last name or nicknames for different categories of people.
TFSTD does not often reflect the ternary name models of dukes and war-leaders (Duke Nikita
Ivanovich Egupov, War-Leader Nikita Andreevich Velyaminov).
Special attention is given to full and short forms of the name in the anthroponomy name model,
because this is the sign of the formation degree of the official name system in different regions.
The analysed source classifies the usage of full and short names depending on the social rang as it
was in many Russian regions, and brings to a probable conclusion of the regional influence of the
anthroponomical system (“litva”).
There are good prospects of the source evaluated for anthroponomical study in the wordformative aspect.
Knowledge taken from the source may be useful for linguists- turcologists, historians and
descendants of aborigine population of Siberia in the 17th century, because of a large content of Turkic
names (Murza, Bakhtoul, Nagyua, Duke Machik, etc.).
The analysed source gives an interesting material for anthroponomy resources, as well as for a
functional specific study of Old Russian names in the regional aspect. This source gives an opportunity
to discover the name of a person in its identifying function.
At the end of the article there is a conclusion about good informative value of The Dictionary of
The Folk Spoken Language of Tomsk of the 17th – the Beginning of the 18th Centuries for the study
of different types of anthroponomy, especially in the sphere of anthroponomical resources for solving
some argumentative problems of anthroponomy using the regional material.
Keywords: anthroponomy, name model, full and short name forms, regional aspect.
P. 20. Mishankina Natalya A., Tomsk State University. METAPHOR AS A MODELLING
TOOL OF CONFLICT-HISTORICAL EVENT IN SCIENTIFIC DISCOURSE. The article describes
the scientific metaphor, as a particular epistemological phenomenon that allows simulating a
hypothetical situation; the object does not have an ontological status. The fundamental concept stated
in the article is conceptual metaphor, which is understood as a basic cognitive model based on analogy
to other objects (events, entities) on the basis of knowledge of other objects (events, entities). Due to
the fact that the conceptual metaphor concerns the cognitive sphere more, it is implemented in
language as a metaphoric model, which combines system of speech representatives or textual
metaphors.
Functional ambiguity of metaphorical models used in the modelling of scientific discourse makes
it possible to talk about scientific discourse as a inhomogeneous phenomenon: a discursive-ontological
metaphor creates mental space for research activities (the scientific area), a gnoseological metaphor
creates a conception of a scientific phenomenon as a separate phenomenon (epistemological
Robinson) and a studied object as a whole (language organism), a communicative metaphor is
realised in the process of teaching.
The specificity of scientific modelling is the formation of a hypothetical image of a historical
event in the scientific text. The system of events, evaluations, human lives, etc. is recreated in the
historical text, and this model claims the status of reconstruction, since it is assumed to recreate a real
situation in the past. The analysis of theoretical works in this field and linguistic analysis of the text
suggest that this reconstruction is metaphorical in its nature. To illustrate this situation we analyse the
system of text metaphors from Kara-Murza’s Civil War (1918-1921). Lesson for the Twenty-First
Century.
The results of the analysis make it possible to consider that by means of various text metaphors in
the scientific historical text we can develop a complete metaphoric model of the described object. This
metaphoric model is epistemological in nature – it allows presenting new aspects of the phenomenon,
but can also generate an attitude towards a particular event, situation or phenomenon. Despite the
special factuality of the historical scientific text, the formation of a metaphoric image of the described
object is accomplished by way of metaphoric principles. However, latent-specific evaluation,
implemented by means of appeals to models, is not ambivalent in moral terms and implements cultural
meanings: “friend-or-foe”, “creativity-destruction”.
Keywords: scientific discourse, linguistic and cognitive modelling, conceptual metaphor,
metaphoric model, historical event, picture of the world, intra-system metaphor.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Tomsk State University Journal of Philology
153
P. 34. Starikova Galina N., Tomsk State University. PRESENT-DAY NUMERALS IN THE
ASPECT OF LANGUAGE DYNAMICS. Numerals play a very specific role in the grammatical
system of Slavonic languages forming a kind of lexical-grammatical category denoting number as a
certain substance which forces the names of countable objects to be in genitive case. These words
formed a separate part of speech not only due to their semantics but also due to the gradual decay of
the nominal categories of number, gender and, as the modern speech practice indicates, the category of
declension.
The peculiarities of modern word formation of cardinal numerals are revealed in the article using
the material of 315 tests completed by school graduates entering Tomsk State University. One of the
tasks in these tests was to form three different variants of various case-forms of three-digit numerals.
One more task was to find sentences with grammatical mistakes. Some of these mistakes related to
case-forms of composite numerals.
Correct answers for the first question made up the following percentage for different variants:
74.5% (the genitive case of 257), 54.7% (the prepositional case of 675), and 31.6% (the instrumental
case of 364). Correct answers for the second question made up 50%. These numbers indicate the
degree of decay of the numerals declension system. The irreversibility of the process of this decay was
also proved by the fact that some graduates refused to complete this task, used the nominative form
twice or wrote other forms, mostly the genitive form, created wrong, artificial forms (shestisotstami,
trehsotstami, dvuhsot sta, dvuhsotpyatdesyatogosemi, treh sot shesti desyatyu chetyr’m’yu, etc…)
These forms are examined in the article from the point of historical retrospection, i.e. as a
realization of ancient lexicalization of subordinating combinations with agreement or government
relations, the tendencies of these words to have double forms, making opposite forms of nominativeaccusative and subjective cases. The influence of cardinal numerals of adjacent enumerable layers and
other parts of speech, especially ordinal numerals, on the paradigm may be explained by the semantic
relation and the derivation character of these units.
The present-day grammatical isolation of numerals is actualized in such phenomena as the reduction
of the number of inflexion models and the tendency to oppose the forms of object (nominal and
accusative) and subject cases. Such dichotomy is regarded as a transition stage of the conversion of
cardinal numerals into unchangeable words: the loss of declensions in modern speech is a natural
language process initiated due to various reasons. Among these reasons is the subordination of numerals’
forms to mathematical thought, the tendency to analytism that characterizes the language as a whole as
well as the peculiarity of the separation of the given word class from a group of parts of speech due to the
decay of nominal categories. We could also have mentioned the simplification of the structure of such
numerals as shestdesyat, pyatsot, however, they still have lexical relations to numerals desyat and sto.
Keywords: numerals, progress trends, standard.
P. 41. Tubalova Inna V., Tomsk State University. OFFICIAL-BUSINESS DISCOURSE AS
PROTOTEXT ENVIRONMENT OF EVERYDAY DIALECT TEXT. In the article the specifics of
discourse space of everyday life is considered. The analysis is made on the basis of the following
discourse-forming categories: type of communion of discourse participants; aim of discourse; values of
discourse; thematic structure of discourse; circumstances of communication; role structure of
discourse; discursive strategies; genre structure; stylistic form; intertextual contact.
During the analysis it was taken into account that the discourse space of every-day life, on the one
hand, shows a unity in its contrast to institutional spheres of communication, on the other hand,
represents a non-homogeneous set of specific everyday discourses.
The following features of the discourse under study are revealed:
1. Every-day discourse as a peculiar type of activity is, first of all, contrasted to institutional
discourses. Within the mentioned discourse-forming categories it is characterized by non-institutional
participants’ communion principles with various degrees of stability.
2. Every-day discourse aims are local, which is its distinctive feature defining their diversity in
the social space of every-day life.
3. Values of out-of-institution unity and awareness of one’s personal position in a mini-group are
topical for every-day discourse. Its potential values are those formed in a cultural community the
participants of communication belong to, as well as individual, private values.
4. Discourses under research are characterized by an open thematic structure.
5. Every-day discourses possess a universal chronotope. The psychological attitudes of their
participants are independent from institutional communication frames.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
154
Abstracts
6. Unrestricted change of communicative roles, their orientation to the pragmatics of
communication, to the personal features of communicants is regular for every-day discourse.
7. The communicative strategies of the discourse are prior to the corresponding institutionally set
ones, but they are transformed under the influence of the institutional types of activity.
8. The functional-stylistic expression of the speech component of every-day life is made in the
form of every-day communication (colloquial) style.
9. Every-day discourses possess a high level of intertextual activity. It is primarily explained by
their independence from institutional frames, which provides open limits for other-text and otherdiscourse elements penetration.
Keywords: official-business discourse, everyday discourse, cognitive model, polyphonic
inclusion.
P. 53. Emer Yuliya A., Tomsk State University. FESTIVE DISCOURSE: A COGNITIVEDISCURSIVE STUDY. In the given article festive discourse is considered as an adaptive type of
discourse closely connected with other discourses. It is described by its basic characteristics: sociocultural, communicative, cognitive and linguistic.
The author of the article understands festive discourse as a peculiar type of speech ritual group
activity where the text continuum is aesthetically edited and determined by a socio-cultural situation.
Festive discourse, as well as folklore discourse, as a part of the national language world pattern is
an indicator of socio-cultural changes in the society, as it fixes these changes in texts. The common
national festive discourse model has variations when functioning within certain sub-cultures; they form
their peculiar festive world model, which is expressed in the genre system and its textual
representations.
Study of festive discourse implies describing it considering the following features: 1) sociocultural; 2) communicative; 3) cognitive; 4) linguistic.
1) Modern festive discourse reflects the transitional period in the development of Russian society
when traditional values are transformed, national-cultural borders are vague, new festive models are
formed, which are reflected in a set of festive genres and texts. With a variety of sub-culturally
determined festive models, the common features are purposes of the feast, world modelling means,
tendency to simultaneous borrowing and preservation of traditional genres, connection with other
discourses.
2) Chronotope is significant for festive discourse. It specifies discourse genres and their content.
Festive communication has a set of communicative situations, discourse roles different from every-day
ones. Discourse roles of communicants are determined by their statuses and roles outside festive
discourse. The choice of genres and their content displays not only the status of the speaker, but also
his/her “life ideology”, personal features.
The limited number of communicative situations implies few nuclear genres expressing them
(greetings, wish, toast), which are characterized by unification and world modelling means. Close
connection of festive discourse with discourses of other types allows speaking about genre diversity of
festive discourse with folklore genres being of particular significance. The chastooshka and couplets
(satirical songs) functioning in festive discourse participate in modelling the festive world pattern
reflecting cognitive sets of a certain group of people.
3) Discourse forming festive concepts determined by genres and expressing basic value
orientations of people depend on the type of holiday.
4) Linguistic features of the discourse are primarily determined by the aesthetic nature of festive
discourse. Lexical units contain a positive evaluation component, which is provided by the discourse
type.
Keywords: holiday, discourse, cognitive-discursive study, communicative strategies, values.
LITERATURE STUDIES
P. 69. Aizikova Irina A., Tomsk State University. ESSAYS ON PATRIOTIC WAR OF 1812 IN
V.A. ZHUKOVSKY’S LIBRARY. As it has been shown by the Tomsk researchers of V.A.
Zhukovsky’s writings, it is not separable from the materials of his library that enhance our
understanding of the poet’s outlook evolution and his aesthetic development. In particular, his works
on the Patriotic War of 1812 included in Zhukovsky’s book collection are of great interest. They
witness of his deep and long attention to this historical event, the reception of which was determined
not only by its critical significance for Russia and Europe and the poet’s immediate participation in it,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Tomsk State University Journal of Philology
155
but also by creative research of the first Russian romanticist, development of his historical philosophy
as well as his awareness of historical problems in literature.
There were two peaks of the Russian and European society interest in the Patriotic War in the first
half of the 19th century, which is reflected in Zhukovsky’s library. It includes books published during
the first after-war period as well as in the 1830s-1840s. Having considered their reception in the
context of Zhukovsky’s outlook and artistic development of the 1810s and 1830s-1840s it is possible
to conclude that the problem of history in his artistic perception was of great importance for the poetromanticist in understanding of the Russian-European history and its image in literature.
All writings about the Patriotic War in Zhukovsky’s personal library (The Panegyric for the AllMerciful Sovereign Emperor Alexander I, the August Saver and Peacemaker of Europe by А.F.
Merzlyakov, Notes on 1812 by S.N. Glinka, his Notes on Moscow and Foreign Events from the End of
1812 to the Half of 1815…, Essays of the Borodino Battle. Memoirs of 1812 by F.N. Glinka, A Story
of Artilleryman on the Borodino Event by N. Lyubenkov, Hallowing Europe before the Mausoleum of
Alexander I, the Blessed by N.I. Fomin, Moscow and Paris in 1812-1814s. Memoirs in Various Meter
Verses by А.А. Shakhovskoy, Conversation of Naples’ King Murat with the General Officer, Prince
M.A. Miloradovich at the Outposts of the Army on October 14, 1812, a part from The Memoirs of
1812 by А.Ya. Bulgakov) form the attitude to the present day (or recent past that is well remembered)
as history presenting a permanent process driven by the eternal battle of the good and evil, the essence
of which is a human’s and society’s moral ascension to the ideal.
Keywords: V.A. Zhukovsky’s library, Patriotic War of 1812, reception, history concept, historical
philosophy.
P. 82. Zhiliakova Emma M., Tomsk State University. V. ZHUKOVSKY’S LETTERS TO A.
NIKITENKO. The article presents nine previously unknown letters by Vasily Zhukovsky to Alexander
Nikitenko stored in the Manuscript Department of the Pushkin House. Zhukovsky’s letters to
Nikitenko are connected with the history of the posthumous edition of Pushkin’s works, with the
edition of the translated anthology of fairy tales and Zhukovsky’s role in releasing Nikitenko’s
relatives from servitude.
Alexander Nikitenko (1804-1877) is A. Galich’s disciple, a literary critic, professor of Russian
Literature of St. Petersburg University, academician, censor (from 1833), and the author of The Diary
that captured the development of the Russian culture in the period from 1830 to 1870s. He wrote
theoretical studies on aesthetics and history of the Russian literature, including articles on V.
Zhukovsky’s and K. Batyushkov’s poetry. The content of the letters, which were close to business
notes in their form, supplements the information on the relationship of the two representatives of the
Russian culture that is already familiar from The Diary. It also provides an idea on the intensity and the
responsible nature of their collaboration involving the issues of both Russian literature and personal
life.
The article gives a historical and cultural commentary to the letters and determines the dates they
were written. Five of the nine letters by Zhukovsky to Nikitenko are connected with the posthumous
edition of Pushkin’s works in 1837-1842, in which Zhukovsky took an active and leading part.
Nikitenko was appointed censor of the edition, which was Zhukovsky’s wish and initiative. The
content of Nikitenko’s letters and The Diary reveal that the censor and the poet were unanimous in
defending the idea of keeping Pushkin’s heritage.
Two of the letters are devoted to the history of creating The Library of Folk Fairy Tales. In 18391840 Avdotya Petrovna Elagina and Anna Petrovna Sonntag (both nee Yushkova), under the initiative
of V. Zhukovsky, began a project on translating and issuing The Library of Folk Fairy Tales that was
to be opened by The Arabian Nights. Zhukovsky undertook the organization of the edition and
concluded an agreement with A. Smirdin on March 2, 1840.
The last of Zhukovsky’s letters to Nikitenko was written on April 12, 1841, and concludes the
dramatic story of releasing Nikitenko’s mother (Ekaterina Mikhailovna) and brother (Grigory
Vassilievich) from servitude at Count D. Sheremetyev. The decisive role in releasing Nikitenko’s
relatives was played by Zhukovsky, which is also demonstrated, besides the letter, by the remarks in
Zhukovsky’s and Nikitenko’s diaries.
Keywords: Zhukovsky, Nikitenko, letters.
P. 93. Koshechko Anastasia N., Tomsk State University, Tomsk State Pedagogical University.
PSYCHO-PHYSIOLOGICAL FEATURES AS BASIS OF EXISTENTIAL CONSCIOUSNESS IN
F.M. DOSTOEVSKY’S WORKS. This article is devoted to the study of genesis distinctive qualities of
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
156
Abstracts
Dostoevsky’s existential consciousness from the analysis of the prepotent, character formative psychophysiological features of the writer’s personality (epileptic mentality constitution, “tunnel
consciousness”, creative comprehension of “frontier situations”, thought paradoxicality, inhibition
style, multilayer semantic of texts, “frontier genres”, existential dialogue and others).
Existential consciousness is a philosophical and fiction phenomenon, existent simultaneously in
two hypostases: as an individual behavioural writer’s text (daily existential consciousness) and as a
type of creative thought, realizing itself in different forms of text creation (artistic consciousness).
Existential consciousness does not depend on concrete literary period and national culture.
Daily existential and artistic hypostasis of existential consciousness belong to the mental sphere,
manifest themselves in F.M. Dostoevsky’s works, possess similar (text as “life evidence”, structure,
system, symbolical character etc.) and specific typological features. Daily existential consciousness of
Dostoevsky is a demonstration of specifically individual personality reactions to real events of outward
things and spiritual life, is the largest pointed sphere of human individuality, realized in multi-form
subjective manifestations (life experience, biographical facts, habits, diseases, speech, gesticulation,
thought features etc.). Artistic consciousness is “ideal reality”, “consciousness-result”, “consciousnessproduct of inner world mastering”.
Daily existential consciousness and artistic consciousness of Dostoevsky consist of functional and
imageable subsystems. They allow interpreting the same phenomenon simultaneously from different
positions: relation to the world, attitude to the world, modelling the world. This postulate determines
the strategy of dialogue coordination of a specialist in the study of literature with Dostoevsky’s
creative universe: the investigation has to develop from psycho-physiological features and life
impressions as the basis of existential consciousness in F.M. Dostoevsky’s works to modelling creative
principles, to the analysis of Dostoevsky’s aesthetic dominants and forms of their representation in text
creation.
The investigation of psycho-physiological features of Dostoevsky’s personality allows raising the
problem of existential consciousness genesis and to study the methods of consciousness expression in
different forms of creative writing (works of art, essays, letters, diaries, etc.) and in the literary process,
to study the existential consciousness phenomenon as a creative, dynamic system, reflecting most
important aesthetic discoveries of the 1860s-1880s.
Keywords: existential consciousness, reflection, dialogue, creation method, genre.
P. 111. Rytova Tatyana A., Tomsk State University. NOVELS OF THE END OF 1990S–2000S
ON CHANGING INTER-GENERATION RELATIONS AND EXPERIENCE TRANSFER. Russian
literature of the 1990s-2000s emphasizes the relationship crisis between generations of “grandfathers”,
“fathers” and “children”. The collision of stereotypes and values of generations – the archetypal
process – is becoming too common in the era of Technos. The concept of a dynamic culture
fundamentally changes the idea of consistency and efficiency of storing the generational experience.
Formalists said that there is no one-way development, but only the polycentric one. This can be
correlated with the idea of “rhizome” (G. Deleuze, F. Guattari), topical in the modern
“communicative” era. The literature of the 1990s-2000s shows that forgotten “side lines”, “older
traditions” become important in private domestic life.
In the novels of the 1990s the “indirect” situation (in the sense of kinship) of generational links is
punctuated: uncle (aunt) / nephew (Runaround by A. Utkin, Medea and Her Children by L. Ulitskaya),
teacher / student (Chapayev and Void by V. Pelevin, Slynx by T. Tolstaya), neighbours in the dorm
(Underground or Hero of Our Time by V. Makanin), stepfather / stepdaughter (The Immortal by O.
Slavnikova). This is typical for the approach of the1990s, due to either acute criticism of the “Soviet”
values of “fathers”, or loss of awareness of the “fathers” in historical cataclysms.
This approach gives an unexpected transformation of generational inheritance practices, appropriate to
the needs of the era of the 1990s in the story (continuity within a single generation, transfer of experience
from junior to senior, etc.). In the novel Runaround A. Utkin shows by the material of fictional “historical”
scene of the 1830s that continuity is only possible in synchrony, within one generation, outliving their
experiences within themselves. In the novel of V. Makanin, The Underground or Hero of Our Time, an
underground old writer P. learns from a young banker Lovyannikov how to exist without any support of the
mass values and stereotypes, the observance of which leads either to anti-social acts (murder, committed by
Petrovich), or to a spiritual dead end ( closure of the underground values).
Novels of the 2000s show the interest of young characters in the “grandfathers” (Haze Lies on the
Old Steps by A. Chudakov, The Resurrection of Lazarus by V. Sharov, Konigsberg by Yu. Buida, The
Fish by P. Aleshkovskiy, Mathematics by A. Illichevskiy, etc.). The distance from the “grandfathers”
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Tomsk State University Journal of Philology
157
in time and space, the fact that they have the “texts” allow “grandchildren” to take up the spiritual
continuity in terms of civilization experience division. In Chudakov’s novel the character realizes that
all things his grandfather taught him every day are fading away. P. Aleshkovskiy, in his novel The
Fish. The Story of One Migration, shows that as a result of communication with old strangers the
character finds a salutary experience of alienation from the world and acceptance of its chaos. In the
story by I. Kochergin, I Am Your Grandson, the state of being a grandson is a label by which the
writer Ilya is remembered in Belgium. Ilya writes a novel about his grandfather, Stalin’s supporter,
plays with the text of grandmother’s oral stories, but he is realizes the inexplicable life of the elders.
Key words: Russian literature of 1990s-2000s, generation, continuity problem, novels by A.
Utkin, V. Makanin, A. Chudakov, P. Aleshkovskiy, I. Kochergin.
JOURNALISM
P. 126. Yaroslavtseva Anna Ye., Tomsk State University. THE MANIFEST OF THE PRAVOE
DELO POLITICAL PARTY IN THE INTERPRETATION OF RUSSIAN INTERNET MASS
MEDIA. The article is devoted to the study of specific features of the interpretation of leading Russian
internet-media of the programme document of the Pravoe Delo political party as a political precedent.
The object of the research is the article of the head of the genre. It is noted that the interpretation is one
of the main functions of the mass media. As a result of interpretation, a certain picture of political
reality is created, which is broadcast to the audience of mass media, influencing its electoral behaviour.
Since the text is considered as a targeted social action, its intentional category is text-forming. This
causes the choice of the research method of intent-analysis, which aims at identifying the goals of mass
media in the interpretation of political discourse texts and methods of their implementation. It is also
noted that intent-analysis is applied to the analysis of texts as a product of the discourse (that is, text in
conjunction with the social, cultural, historical, ideological, psychological, and other factors, with the
pragmatic and communicative objectives of the author, interacting with the addressee, the readiness of
the special order of language units). The article describes one of the main interpretation mechanisms in
mass-media discourse – assessment. Evaluation, emotionalism manifests itself both in the selection
and classification of facts and phenomena of reality, in their description at a certain angle of view, and
in the specific linguistic tools.
The analysis allowed defining the scope of the main parameters of the text of The Manifest, which the
analyzed media estimated in their publications, as well as summarizing the opinions of the media. These are
the formal and substantive characteristics of The Manifest: the form and the logic of statement, elaboration of
the material, constructive proposals, originality of ideas, ideological certainty.
As it turned out, the main complaint of the authors to the content is the unfinished material discrepancy
of the declared size of the main political document of the Party, which should contain clear realistic proposals
for each of the spheres of life. The political self-determination of mass media representatives is not stated in
the comments, leaving this type of commenting to political scientists. The opinions of political scientists,
evaluating the proposals of the Pravoe Delo from the point of view of theoretical political science, were
generally positive. Positive journalists’ evaluations were almost not observed.
The study of the texts of the Internet mass media about The Manifest has led to the identification
of the most recurrent evaluation tools and techniques of different levels of language, mainly expressing
the direct estimation: metaphors, evaluative vocabulary, allusion, ridicule.
The results of the analysis allow making a conclusion about the strategic objectives of media in
the interpretation of the text of The Manifest of the political orientation of the reader and tactical
purposes – constructive criticism and discrediting of the Party.
Key words: party, mass media, interpretation, assessment.
THEORY AND PRACTICE OF PHILOLOGICAL EDUCATION
P. 137. Petrov Arkadiy V., Tomsk State University. CLOSED DIDACTICS OF LITERARY
EDUCATION: PROBLEM DEFINITION. In the article the features of the closed model of education
are discussed; and the problem is stated that arises as a consequence of the closed system factor. The
material for setting the problem is situations and phenomena. Phenomena of educational process
participants’ comprehension of their activity are chosen for analysis. The article also considers
situations when several opinions on activity appear, thus, giving a possibility of different
interpretations of the process. In the introduction examples from teaching practice of Philology
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
158
Abstracts
students are given. The solidarity of students’ and pupils’ interpretation of the results of a literary work
analysis is stated. The question of the reason that provides this common understanding is posed.
Two models of literary education didactics are offered, in which the attitude to the subject of
study is formed by pairs of questions. For the first model, these questions are “What do we study?” and
“Why do we study?”; for the second – “What do we study?” and “What do we learn?”. In the body of
the article educational tendencies are described, which are stipulated by the questions of the two
didactics. Both the didactics are compared in the choice of the subject of study; thus, such essential
notions as value, justification, result of study, potential, empirical links, freedom and free action are
introduced. These notions enter the context that allows clearer comprehension of the core of the
problem.
The following conditions of the closed nature of the first didactics are specified: a) the subject of
study needs justification, which is initialised by the question on the sense (“why study?”); b)
justification is traditionally given by indicating the value of literature; c) as the result of study can not
take the form of the value of literature, it is defined as an equivalent quality of the person. The closed
didactics of literary education should provide convincing causation in the sphere of values. Out of this
thesis the problem of free actions exclusion from the educational process arises. And the closed system
factor is generally described as a series of regularities, which stipulate notions that a free action is
impossible to be planned as a result of education.
In the conclusion an approach to solving the problem is given. The alternative resources of the
second didactics are described, including interpretation of the content of a free action and indication of
the didactic role of the method of result presentation. It is offered to consider the latter as a factor of
completion of a free action, which promotes formation of a new subject of study.
Keywords: model, didactics, phenomenon, free action, causation, result of study.
FOREIGN STUDIES
P. 145. Jankowski Andrzej, The Jan Kochanowski University in Kielce, Poland. EVNO AZEF IN
THE NOVEL SOLOMENNAYA STOROZHKA BY YURI DAVYDOV: THE MOTIF OF
POLITICAL DOUBLE-DEALING. In the historical and documentary novels by Yuri V. Davydov
(1924-2002), the motive of political double-dealing plays a very important role closely connected with
the categories of provocation, betrayal, and treachery. Considering contradictions of the historical
process over the last four decades of the Empire of the Romanovs, the writer sharply confronts in his
literary plots the historical figures of high-minded and tragic figures of the Russian revolutionary
movement (Herman Lopatin, Vladimir Burtsev) against the figures of agent provocateurs and doubledealers (Sergei Degaev, Sergei Nechaev, Evno Azef) who reflected the essence of the phenomena of
political double-dealing, and moral and ethical faithlessness unmasked by the author. Being defined as
“degaevshina”, “nechaevshina”, and “azefovshina”, these phenomena are an integral part of the artistic
reality in such novels by Yu. Davydov as The Silent Time of the Fall (1969–1970), Two Bundles of
Letters (1986) (in the first edition entitled Two Bundles of Letters. The Story of Herman Lopatin
(1982)) and The Bestseller (1998).
In the novel Two Bundles of Letters a special plot clearly characteristic of sensation and detective
stories is devoted to smoking out Evno F. Azef who acted as both an agent of the political secret police
and a member of a revolutionary terrorist group for 15 years. The former member of ‘Narodnaya Vola’
Vladimir L. Burtsev was the first to smoke out ‘Super-Judas’ and gathered the evidence against the
suspect Azef/Raskin from Herman Lopatin, Luba Menkina, Boris Savinkov, and Aleksei Lopukhin.
Thanks to Lopukhin, the former director of the political secret police department, he got to know the
real surname of Azef acting as a super agent and a regular co-operator.
Focusing on the stages of life and activities of “the king of the troublemakers”, Yuri Davydov
tried to expose in the protagonist such characteristic features as selfishness, self-esteem, self-love,
impunity, cynicism, moral nihilism, passion etc. which contributed to making Azef an agent
provocateur and a traitor.
The analysis presented in this paper shows that Evno Azef, the leader of a secret terrorist
organization of socialist revolutionaries, remains a symbol of political decline, moral degradation, and
human improbity, and carries the responsibility for numerous murders, assassinations and acts of
ferreting out problem activists resulting from his double-dealing and criminal provocative activities in
the Russian revolutionary movement on the turn of the 19th century.
Keywords: Yuri Davydov, Evno Azef, Azef's tactics “azefovshina”, Russian historical novel,
revolutionary terror.
Документ
Категория
Научные
Просмотров
398
Размер файла
1 926 Кб
Теги
университета, государственного, 2011, 211, филология, вестник, томского
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа