close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

248.Вестник Томского государственного университета. Филология №3 2012

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ВЕСТНИК
ТОМСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО
УНИВЕРСИТЕТА
ФИЛОЛОГИЯ
TOMSK STATE UNIVERSITY JOURNAL OF PHILOLOGY
Научный журнал
2012
№ 3 (19)
Свидетельство о регистрации
ПИ № ФС77-29496 от 27 сентября 2007 г.
Журнал входит в "Перечень российских рецензируемых научных
журналов, в которых должны быть опубликованы основные научные
результаты диссертаций на соискание ученых степеней доктора
и кандидата наук", Высшей аттестационной комиссии
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ ЖУРНАЛА
«ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА.
ФИЛОЛОГИЯ»
Демешкина Т.А., д-р филол. наук, проф., зав. каф. русского языка, декан филологического факультета (председатель); Айзикова И.А., д-р филол. наук,
проф., зав. каф. общего литературоведения, издательского дела и редактирования (зам. председателя); Ершов Ю.М., канд. филол. наук, доц., зав. каф.
телерадиожурналистики, декан факультета журналистики (зам. председателя); Катунин Д.А., канд. филол. наук, доц. каф. общего, славяно-русского
языкознания и классической филологии (отв. секретарь); Каминский П.П.,
канд. филол. наук, доц. каф. теории и практики журналистики (зам. отв. секретаря); Дронова Л.П., д-р филол. наук, проф. каф. общего, славяно-русского
языкознания и классической филологии; Иванцова Е.В., д-р филол. наук,
проф. каф. русского языка; Кручевская Г.В., канд. филол. наук, доц., зав.
каф. теории и практики журналистики; Резанова З.И., д-р филол. наук, проф.,
зав. каф. общего, славяно-русского языкознания и классической филологии;
Рыбальченко Т.Л., канд. филол. наук, доц. каф. истории русской литературы
ХХ века; Суханов В.А., д-р филол. наук, проф., зав. каф. истории русской
литературы ХХ века; Янушкевич А.С., д-р филол. наук, проф., зав. каф. русской и зарубежной литературы.
© Томский государственный университет, 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
ЛИНГВИСТИКА
Бельская Е.В. Лексикографическое описание интенсивной лексики диалекта.........................5
Волошина С.В., Демешкина Т.А. Миромоделирующий потенциал речевого жанра
(на материале диалектной речи)......................................................................................................14
Двизова А.В., Крюкова Л.Б. Лингвистические средства выражения ситуации
зрительного восприятия в поэтических текстах Б. Пастернака ....................................................21
Матханова И.П. Специфика временной локализованности / нелокализованности
в русских высказываниях с семантикой поведения .......................................................................30
Токмашев Д.М. Категория пространства в шорском героическом эпосе:
лингвокультурологический аспект..................................................................................................40
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Губайдуллина А.Н. «Взрослое слово» в современной поэзии для детей ...................................59
Киселев В.С. «…Чтобы в России заведена была Азиатская Академия»: «Projet d’une
Académie Asiatique» С.С. Уварова в истории российского ориентализма ...................................66
Новикова Е.Г. Кругосветное путешествие А.П. Чехова как поездка на Сахалин:
позиция писателя ..............................................................................................................................75
Седельникова О.В. «Итальянские драматурги исключительны…» Статья вторая.
Переводы фрагментов драмы Дж.Б. Никколини «Антонио Фоскарини» в путевом
дневнике А.Н. Майкова 1842–1843 гг.............................................................................................82
Хатямова М.А. Организация повествования в рассказах Н.Н. Берберовой
(от «Биянкурских праздников» к «Рассказам не о любви») ..........................................................100
ЖУРНАЛИСТИКА
Каминский П.П. Поэтика очерка в раннем творчестве Сергея Залыгина ..................................111
Копылов О.В. Профессионализм журналиста в условиях медиаконвергенции:
трансформация, эволюция, апгрейд? ..............................................................................................122
Литке М.В. 150 лет журналу «Вокруг света»: становление и развитие типологической
Модели ..............................................................................................................................................131
РЕЦЕНЗИИ, КРИТИКА, БИБЛИОГРАФИЯ
Проблемы национальной идентичности в русской литературе XX века: Коллективная
монография [Рец. К.В. Анисимова].................................................................................................142
Захарова Л.А., Старикова Г.Н. История русского языка: учеб. пособие
[Рец. А.Д. Васильева] .......................................................................................................................147
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ ..........................................................................................................150
SUMMARIES OF THE ARTICLES IN ENGLISH ......................................................................151
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
CONTENTS
LINGUISTICS
Belskaya Ye.V. Lexicographic description of intensive vocabulary of dialect ..................................5
Voloshina S.V., Demeshkina T.A. World modelling potential of speech genre in dialect speech ...14
Dvizova A.V., Kryukova L.B. Linguistic means of visual perception situation representation
in Boris Pasternak's poetic texts..........................................................................................................21
Matkhanova I.P. Specific character of localization / non-localization in Russian statements
with semantics of behaviour ...............................................................................................................30
Tokmashev D.M. Category of space in Shor heroic epos: aspects of language and culture ..............40
LITERATURE STUDIES
Gubaidullina A.N. ''Adult word'' in contemporary poetry for children..............................................59
Kiselev V.S. S.S. Uvarov's ''Projet d'une Académie Asiatique'' in history of Russian
Orientalism .........................................................................................................................................66
Novikova Ye.G. World tour of A.P. Chekhov as journey to Sakhalin: writer's viewpoint.................75
Sedelnikova O.V. ''Italian playwrights are exceptional…'' Article 2. Translations from
G.B. Niccolini's tragedy “Antonio Foscarini” in A. Maikov's traveller's diary of 1842–1843 ............82
Khatyamova M.A. Narration organization in N.N. Berberova's stories (from ''The Feasts
of Billancourt'' to ''Where They Do Not Talk About Love, and Other Stories'') .................................100
JOURNALISM
Kaminskiy P.P. Poetics of essay in early works of Sergey Zalygin...................................................111
Kopylov O.V Professionalism of journalist in mediaconvergence conditions: transformation,
evolution, upgrade? ............................................................................................................................122
Litke M.V. 150 years of Vokrug Sveta magazine: formation and development of typological
Model .................................................................................................................................................131
REVIEWS, CRITIQUES, BIBLIOGRAPHY
National Identity Issues in the Russian Literature of the 20th Century: Multi-author
monograph [Rev. by К.V. Anisimov] .................................................................................................142
Zakharova L.A., Starikova G.N. The History of the Russian Language: Textbook
[Rev. by A.D. Vasilyev] .....................................................................................................................147
INFORMATION ABOUT THE AUTHORS..................................................................................150
SUMMARIES OF THE ARTICLES IN ENGLISH ......................................................................151
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
ЛИНГВИСТИКА
УДК 81, 81’33, 811.161.1
Е.В. Бельская
ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКОЕ ОПИСАНИЕ ИНТЕНСИВНОЙ ЛЕКСИКИ
ДИАЛЕКТА
В статье представлена концепция нового типа областного словаря – «Словаря интенсивной лексики: говоры Среднего Приобья». Предлагаемый тип словаря призван
дать максимально полное описание лексических единиц, характеризующихся структурно-семантическим свойством интенсивности. Дается характеристика словаря с
точки зрения цели и назначения. Освещаются критерии отбора материала, структура словарной статьи.
Ключевые слова: словарь, интенсивность, интенсивная лексика, диалект.
Важным итогом современной русской диалектной лексикографии является её тесная, органичная взаимонаправленная связь с диалектной лексикологией как неотъемлемой частью общей лексикологии. Одно из следствий «содружества» диалектной лексикографии и диалектной лексикологии нашло
отражение в создании теоретически спроецированных одно- и многоаспектных словарей [1. С. 4].
Стремление воплотить в словарной форме полученные в ходе теоретических изысканий выводы реализовалось, в частности, в работах представителей Томской диалектологической школы. С опорой на разработки в области
диалектной лексикологии диалектологами Томского госуниверситета создан
и опубликован целый ряд словарей: полный словарь говора, прямой и обратный [2–5], мотивационный словарь, толковый и частотный [6, 7], словарь образных слов и выражений [8, 9], словарь вариантной лексики [10], идеографический словарь [11], словарь вторичных заимствований [12], исторический
словарь народно-разговорной речи [13] .
Многоаспектное исследование лексической категории интенсивности,
осуществляемое автором настоящей статьи на диалектном материале, создало
предпосылки для разработки нового типа областного словаря – «Словаря интенсивной лексики: говоры Среднего Приобья».
Целесообразность лексикографической параметризации интенсивных
лексических единиц диалекта обусловлена недостаточной изученностью лексической интенсивности в данном аспекте.
Первичный анализ ряда региональных словарей с точки зрения полноты
отражения в них особенностей семантики и структуры интенсивных лексических единиц позволил убедиться в том, что данный лексический фонд русского языка не нашёл в них адекватного описания: не выработаны основные
способы толкования; отсутствуют четкие критерии оперирования метасмыслами (‘очень’, ‘сильно’, ‘много’, ‘очень сильно’, ‘очень много’ и др.) в про-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
6
Е.В. Бельская
цессе семантизации слова; не всегда последовательно используются пометы
(в ряде случаев не ясно, почему слово экспрессивно или, наоборот, неэкспрессивно; нет пометы, свидетельствующей о наличии интенсивности; напротив, регулярно используется помета «увеличительное», введенная, очевидно, в противовес уменьшительным значениям, для передачи высокой степени явления или слишком больших размеров какого-либо предмета, выраженных именем существительным; однако специальных помет нет, например, для прилагательных, передающих высокую степень проявления признака); зачастую не раскрывают в полной мере семантику интенсивного слова
контексты, приводимые в качестве иллюстративного материала.
Несомненно, более полное, представление о характерных чертах интенсивных слов дают узкоспециализированные словари. Современная наука располагает незначительным количеством словарей, затрагивающих проблему
лексикографической интерпретации интенсивных лексических единиц. К ним
относятся словари экспрессивной лексики, которые за исключением отдельных полных публикаций [14] и публикаций фрагментов [15–17], как правило,
существуют в рукописном виде в качестве приложений к кандидатским диссертациям (см.: [18–21] и др.). Однако проблема лексикографического описания интенсивных единиц в вышеуказанных работах ставится лишь в связи с
необходимостью представления в словаре экспрессивных слов. ‘Интенсивность’ рассматривается в них как одна из сем в структуре значения экспрессивного слова (наряду с ‘оценочностью’, ‘эмоциональностью’, ‘образностью’).
Таким образом, до сих пор лексические единицы, характеризующиеся
структурно-семантическим свойством интенсивности, не выступали объектом специального лексикографического описания, учитывающего все содержательные и формальные особенности данного класса слов.
В лексикологии интенсивность, в соответствии с концепций, разработанной на базе мотивологического подхода автором данной статьи [22], трактуется как свойство единиц лексического уровня. Интенсивность определяется
как структурно-семантическое свойство слова, семантика которого отражает
субъективную качественно-количественную интерпретацию объекта реальной действительности с точки зрения его несоответствия нормативной степени своего проявления1, что материализуется в структуре внутренней формы
слова2 за счёт её мотивирующей части, отражающей метафорический перенос, и /или форманта и актуализируется в интенсивном контексте.
1
С учётом распространённости термина «норма» разграничиваем «норму» как экстралингвистическое понятие, предназначение которого – характеристика всех видов и форм порядка, и «норму»
как понятие, позволяющее очертить круг интенсивных явлений. Во втором значении под «нормой»
понимаем «обусловленное традициями народа самое обычное проявление признака в конкретной
ситуации» [23. С. 7]. С нашей точки зрения, в разряд «нормативных», или нейтральных по степени
интенсивности, входят такие слова, как дождь, большой, маленький, молодой, кислый, дорогой, бежать, идти, пить, бить, работать, смеяться, плакать и др., обозначающие наиболее обычное количественное проявление качества (признака, предмета, действия, состояния) с определителем «в
меру».
2
Внутренняя форма понимается как «фоно-семантическая структура слова, позволяющая осознать взаимообусловленность его звучания и значения » [24. С. 16].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лексикографическое описание интенсивной лексики диалекта
7
Для признания лексической единицы интенсивной необходимо, чтобы
она отвечала двум требованиям: 1) имела внутреннюю форму слова, актуализирующую семантическое различие в степени интенсивности с некоторой
лексической единицей, которую принято считать «нормативной»; 2) характеризовалась актуализацией значения интенсивности на уровне контекста (метатекста и/или текста). Первый критерий расценивается как основной, второй – как дополнительный. Так, например, лексическая единица широчущий
‘очень широкий’ трактуется как интенсивная, поскольку соответствует двум
вышеуказанным требованиям: внутренняя форма – мотивационная форма:
широч/ущий, мотивационное значение: ‘такой, <к-рый> очень широкий’ и
метатекст – Долгушша-долга, широчушша – сильно широка. Есть матерушша – сильно матёра.
Настоящая методика позволяет очертить границы интенсивного лексического фонда говоров Среднего Приобья.
Следует отметить, что за пределами выделенного фонда остаются:
1. «Логические» интенсивы (буран ‘сильный зимний ветер, поднимающий массу сухого снега; снежная буря’, дорогой ‘стоящий больших денег’ и
др.) – данный класс слов ещё не был предметом специального исследования.
На наш взгляд, не совсем корректно использование в их отношении термина
«интенсив», так как характеристики этих слов существенно расходятся с характеристиками лексических единиц, действительно обладающих свойством
интенсивности. В качестве аргументов, не позволяющих отнести эти лексические единицы к числу интенсивных, могут быть названы следующие: они
называют некоторый признак, с точки зрения носителей языка связанный с
определённым понятием (буран ‘сильный зимний ветер, поднимающий массу
сухого снега’), для обозначения которого в языке нет аналогов; они не демонстрируют факта нарушения «нормы», поскольку норму выражают.
2. Слова, называющие различные степени проявления признака, действия,
процесса, состояния и т.п. (немного, много, мало, сильно, очень, большой, маленький, сильный, слабый, быстрый, медленный, значительный и др.). Эти
слова представляют собой специфический «инструментарий», посредством
которого осуществляется «измерение» различных реалий с точки зрения интенсивности.
3. Заимствованные слова (вундеркинд ‘ребёнок, обнаруживающий необычайные для своего возраста способности’, карьерист ‘человек, слишком много думающий о своей карьере’ и др.), которые в силу своего заимствованного
характера не обладают внутренней формой, ясной носителю русского языка.
В составе интенсивной лексики выделяются три структурносемантические разновидности:
1) формальные интенсивы – морфологически мотивированные интенсивные лексические единицы (богатенный ‘очень богатый’, глазищи ‘очень
большие глаза’, желтоватый ‘слегка жёлтый’, ленющий ‘очень ленивый’,
исхохотаться ‘очень много смеяться);
2) семантические интенсивы – семантически мотивированные интенсивные лексические единицы (жать, жарить ‘об интенсивном процессе’, капля
‘очень малое количество чего-л.’, воз ‘очень большое количество чего-л.’,
кнопка ‘о человеке маленького роста’);
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
Е.В. Бельская
3) формально-семантические интенсивы – интенсивные слова, мотивированные семантически и морфологически (башковитый ‘очень умный, сообразительный, как бы с большой головой’, натрескаться ‘очень сильно наесться’, злющий ‘очень злой, свирепый, сильный (о погодных явлениях)’, сыпануть ‘очень сильно, внезапно ударить, стукнуть кого-л.’).
Цель и назначение словаря. Предлагаемый тип словаря призван дать
максимально полное описание лексических единиц, характеризующихся
структурно-семантическим свойством интенсивности.
Назначение данного словаря видится в следующем. Во-первых, объединение всех зафиксированных в анализируемых источниках интенсивов в рамках одного словаря с большей степенью убедительности продемонстрирует
богатство и многообразие диалектного лексического фонда. Во-вторых, разработка принципов и способов комплексного лексикографического описания
интенсивных лексических единиц позволяет сделать ряд дополнений, которые могут быть использованы в дальнейшем при составлении словарей разных типов, выполненных как на диалектном материале, так и на материале
литературного языка. В-третьих, словарь будет содержать уникальную эмпирическую базу для последующего изучения интенсивности как лексической
(лексический уровень) и – шире – языковой категории. Материалы словаря
могут служить основой для дальнейшей разработки проблем лексической
семантики, когнитивной семантики, лингвокультурологии, этнолингвистики,
социолингвистики, лингвоэкологии и других дисциплин современной науки,
связанных с исследованием языка в русле «новой» антропологической парадигмы. В-четвёртых, словарь, в основу которого положен диалектный материал, делает возможным сопоставительное изучение говоров и литературного языка. Наконец, словарь предназначается широкому кругу лиц, проявляющих интерес к меткому народному слову.
Общая характеристика. По своему типу «Словарь интенсивной лексики: говоры Среднего Приобья» является диалектным, так как включает интенсивные слова одной диалектной группы; толковым – описывает семантику
интенсивного слова с учетом компонентов его денотативного и коннотативного содержания; синхронным – фиксирует лексику определенного временного среза (с 1947 г.); аспектным – ограничивается только классом лексических единиц, характеризующихся структурно-семантическим свойством интенсивности; вторичным – создается на основе уже имеющихся словарей;
прямым по способу подачи материала (в алфавитном порядке).
В качестве основных источников привлечены опубликованные толковые
диалектные словари: «Словарь русских старожильческих говоров средней
части бассейна р. Оби» [25], «Словарь русских старожильческих говоров
средней части бассейна р. Оби. Дополнение» [26], «Среднеобский словарь.
Дополнение» [27], «Словарь просторечий русских говоров Среднего Приобья» [28], «Мотивационный диалектный словарь: говоры Среднего Приобья» [6], «Полный словарь сибирского говора» [3], «Вершининский словарь» [4], «Словарь образных слов и выражений народного говора» [8, 9].
При составлении словаря были использованы материалы картотек, хранящиеся на кафедре русского языка Томского госуниверситета: картотека
«Мотивационного диалектного словаря» (общей сложностью более 80 тысяч
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лексикографическое описание интенсивной лексики диалекта
9
карточек), картотека «Полного словаря сибирского говора» (около 60 тысяч
карточек). Фонд общерусских интенсивных лексических единиц среднеобских говоров был дополнен за счёт материалов докторской диссертации
О.И. Блиновой [29].
На данном этапе работы составляемый словарь представляет систематизацию в лексикографированном виде того диалектного лексического фонда,
который был использован для постановки и решения основных проблем
предпринятого автором исследования. Последующее пополнение фактической базы словаря рассматривается как эффективный способ усовершенствования его структуры и в содержательном, и, возможно, в формальном плане.
Объектом лексикографирования в словаре выступают интенсивные слова
(лексические единицы и их лексико-семантические варианты) рассмотренных
выше структурно-семантических типов. В словаре представлены интенсивные лексические единицы трёх частей речи: глаголы, имена прилагательные
и существительные. В перспективе предполагается привлечь интенсивные
наречия и интенсивные фразеологические единицы.
Структура словарной статьи. Словарная статья «Словаря интенсивной
лексики Среднего Приобья» содержит:
1. Заглавное слово в начальной форме с указанием ударения. Поскольку
словарь имеет вторичный характер, грамматическая характеристика существительных, прилагательных и глаголов как легко идентифицируемых по своей форме лексико-грамматических классов не указывается.
2. Пометы. В словаре присутствует два типа помет: а) семантические пометы: отражающие структурно-семантический тип интенсивного слова
(«формальный интенсив», «семантический интенсив», «формальносемантический интенсив»); передающие принадлежность слова к экспрессивному лексическому фонду («экспрессивное»); фиксирующие эмоционально-оценочные характеристики слова («ироническое», «неодобрительное»,
«осудительное», «порицательное», «пренебрежительное», «одобрительное»,
«восторженное» и др.); б) функциональные пометы, характеризующие стилевые характеристики лексической единицы («высокое», «народнопоэтическое», на использование слова в сниженном стиле указывают экспрессивные и эмоционально-оценочные пометы: «шутливое», «грубое», «насмешливое» и др.).
В словаре принят чёткий порядок следования помет: на первом месте пометы, характеризующие слово в аспекте его интенсивности, затем пометы,
характеризующие слово в аспекте экспрессивности, после них располагаются
функциональные пометы. Эмоционально-оценочные пометы помещаются за
иллюстративным материалом.
3. Толкование значения. В небольшой статье нет возможности дать полное представление о способах толкования интенсивного слова в словаре. Коротко отметим, что толкование значения опирается на два принципа: принцип отражения в толковании заглавного слова особенностей значения интенсивного слова и принцип отражения показаний метаязыкового сознания носителей диалекта, демонстрирующих факт осознания лексической единицы
как интенсивной. В соответствии с этими принципами выделяются два типа
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
Е.В. Бельская
толкования интенсивной лексической единицы: дефиниционный (основной)
и контекстный (дополнительный).
4. Иллюстративный материал представлен в словаре двумя видами контекстов – метатекстами и текстами. Первые, демонстрируя показания метаязыкового сознания носителей диалекта, примыкают к толкованию значения
заглавного слова. Вторые, отражая естественную речь диалектоносителей,
помещаются за ними. Весь иллюстративный материал подаётся в орфографической форме с сохранением некоторых местных особенностей речи.
Всем контекстам предъявляются высокие требования. Преимущество отдаётся интенсивным контекстам, максимально полно способствующим раскрытию семантики интенсивности. Однако в некоторых словарных статьях
по причине отсутствия иного иллюстративного материала размещаются и так
называемые «слабые», «формальные», «неинтенсивные» контексты. В отдельных случаях эти контексты включаются в структуру словарной статьи в
качестве иллюстрации полифункциональности интенсивной лексической
единицы в речи.
5. Ареальная характеристика указывает на населённый пункт, в котором
зафиксировано употребление интенсивной лексической единицы.
Образцы словарных статей.
АДСКИЙ. СИ. Слишком тяжёлый, невыносимый, словно в аду. – Ведь
это адский труд был делан. А изделашь паузок такой, да паузком спускашь, а
на конях подымашь кверху (Верш.); Да, всё вручную. Но в общем-то это адский труд. Совхозные огурцы поливали на коромыслах (Верш.). Неодобр.
АХНУТЬСЯ. ФСИ. Экспр. Очень сильно стукнуться, удариться. – Ты
подёшь, запнёшься, упадёшь. Вот говорят: ахнулся (Калт.); Я как ахнусь боком-то – всё синё и синё (Верш.).
БАЛАБОЛКА. СИ. Тот, кто чересчур много говорит, занимается пустой
болтавнёй. – Балаболка – это тот, кто шибко много говорит. Много таких балаболок, которых хлебом не корми, а дай поболтать (Том.); Когда ругаться
начнут, начинают кричать, вот и ругаются: «Балаболка ты!» – значит: говоришь много (Б. Яр); Балаболками всё больше баб называют, а то и мужик какой. Всё б болтать, чё попало балаболить. Заведётся, не остановишь его, такой балаболистый мужик или баба (Сар.). Неодобр.
БЕЛОВАТЫЙ. ФИ. Слегка белый. – Масти у лошадей всякие: карие, серые, буланые – беловатые, сероватые (Верш.).
БИТЬ. СИ. Очень сильно, в изобилии течь, лить (о поте). – А пот в глаза
бьёт (Пер.).
БОЙКУЩИЙ. ФИ. Экспр. Очень бойкий. – Вера – бойкушша девчонка
(Н. Ишт.); Побойче он был, тот бойкушший [о маленьком сыне]. На дом залез, залез на крышу (Н. Ишт.).
БОЛИНА. ФИ. Экспр. Очень сильная боль. У меня клёшш впивался. Никогда, Главдея, так не было больно. Дак ведь кака болина! (Н. Ишт.); Выташшышь – клёшш красный. Карасином обмажешь. Это така болина!
(Н. Ишт.).
БОЛТУША. ФИ. Та, кто слишком много говорит, болтает о чём не следует. – Женщина, которая много говорит, а если умеет, пускай говорит – трепуша, болтуша. «Вот – говорят – трепло пошла» (Сар.); Ну, вы Вере Про-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лексикографическое описание интенсивной лексики диалекта
11
кофьевне ни слова, ни гу-гу. Ни про чё. Она умная, а я ишь кака болтуша
(Верш.). Неодобр.
БОЛЮЧИЙ. ФИ. Экспр. О чём-то слишком тревожащем болью. – Раны,
если сильно болят, больнючие, болючие (Б. Яр); Как мне больно – синячок у
меня. – Что? – А вот это-то, там шишечка – така болюча, не дай бог! (Верш.);
Как это сеянса [Чумака] два эти прошла – раз, как кто болючу шапку снял. Не
болит [голова]! Не болит! Но говорить – ни боже мой, ни одному человеку.
Только вот так, молча (Верш.).
БОТВИНА. ФИ. Экспр. Очень большая ботва. – Поехали мы туда [на
картофельное поле] с Валей. Я тянула-тянула – не могу вытянуть. Ботвина –
вот эдака! Земля как камень! (Верш.).
БУРАНИНА. ФИ. Экспр. Очень сильный буран. – А нонче бураны больши были, морозина, буранина, как завьюжит (Гор.); Буранина такой был – не
дай бог! (Верш.); Другой раз буран, така буранина, она идёт напеват (Ком.);
Така буранина, свету белого не видать (Луг.).
БУРИТЬ. СИ. Экспр. О каком-л. интенсивно происходящем процессе. –
Два стакана дрожжей. Ну и пойдёт бурить [бражка] (Верш.).
ВДУБАСИТЬ. ФСИ. Экспр. Очень сильно ударить, или побить кого-л. –
Пришли пьяны, как взялись, так и клетку выбили. Он её и пальцем не шевелит, она его как вдубасила (Чиг.). Неодобр.
ВЕЛИКИЙ. СИ. Сильно хороший, необычайно способный. – Я, бывало,
в молодости велика работница была: на рыбалку и на покосе. У-у-у! (Алат.).
Одобр.
ВЕТРЮГА. ФИ. Экспр. Очень сильный ветер. – Тоды, помню, в феврале
ветрюги заворачивали (Нов.).
ВКУСНЯТИНА. ФИ. Экспр. О чём-л. очень вкусном. – Вкуснятина –
очень вкусно. Приготовят что-нибудь – пальчики оближешь. Вот, говоришь, – «вкуснятина какая» (Сар.); Вкуснятина – пондравилось кушать: «Ой,
какое вкуснятина!» (Б. Яр); Нашли прямо таку вкуснятину, старушки-то пьют
(Алат.).
ВЛЕПИТЬ. ФСИ. Экспр. Неоправданно истратить слишком большую
сумму денег. – Ты вот дом купила и как жить. Много ли поживём. Вот надо
было там жить. Таки деньги влепила (Верш.). Пориц.
ВМАЗАТЬ. ФСИ. Экспр. Очень сильно ударить, стукнуть. – Из машины
выскакивает, он как вмазал! Все движенье-то остановилось сразу (Верш.).
ВОЗ. СИ. Очень большое, как воз, количество чего-л. – Мы когда деревянными сохами пахали, был целый воз скота (Труб.).
ВОЗИНА. ФИ. Экспр. Очень больших размеров воз. – Воз – сено возили,
так и называли «воз». Возина – ну, говорят мне, эх, каку возину, каку большу
возищу везёшь (Бат.); Верёвку затягивают и бастрик. Ух, какой возина везёт
(Луг.).
ВОЗИЩА. ФИ. Экспр. То же, что возина. – Воз – сено возили, так и называли «воз». Возина – ну, говорят мне, эх, каку возину, каку большу возищу
везёшь (Бат.).
ВОНЮЧИЙ. ФИ. Экспр. Издающий сильную вонь; слишком дурно пахнущий. – Сичас-то рыба плоха вонюча кака-то, бендзином воняет шибко. Испортилась река (Крап.). Осуд.; Хорёк, говорят, что он шибко вонючий
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
Е.В. Бельская
(Верш.); Близиминка есь и душички. Талинка есь, у ней прута по нём цветочки, он вонят, я к ему нос приткнула, он вонючий (Мох.). Неодобр.
ВОРЧУН. ФИ. Тот, кто слишком много и долго ворчит, постоянно выражая своё неудовольствие. – Если много ворчит кто – «ворчун»… Муж у меня
не любит разговаривать вот «молчун» (Елык.); Ворчун – который ворчит всё
время, неладно всё, не по него, ворчливый, которому не угодишь, ну, что ты,
ворчит всё, всё не ладно (Тайн.). Неодобр.
ВОШКАТЬСЯ. ФСИ. Долго, продолжительно заниматься чем-л., производя действия очень медленно, как ползущая вошь. – Вошкаться – долго чтонибудь делает (Б. Яр); Целу неделю всё вошкались (В.-Кет.); Два дня с ними
вошкались (Кет.); Я утром рано [встала], а она баушка, ето само, давай вошкаться (Верш.). Неодобр.
ВРЕДНУЩИЙ. ФИ. Экспр. Очень вредный. – Который вредный, вреднущий. «У, гад как змея», – говоришь. Это на женщину, на вашу породу всё
обходится (Б. Яр). Пренебр.
ВРЕЗАТЬСЯ. ФСИ. Экспр. Очень сильно привязаться к чему-л. – Ежели
он день на реку не сходит, он хворает – на речку не сходил. Хоть бы маленько посмотреть сходить! Вот ведь до чего человек врезался! (Зыр.).
ВЫМИЩЕ. ФИ. Экспр. Очень большое вымя. – Есть порода сементалка.
Они дают по шестьдесят литров, вымище – ой-ой! Большие коровы. Им же
тяжело стоять. Доят их по четыре раза (Майк.).
Очерченный в данной статье круг вопросов, разумеется, не претендует на
исчерпанность. Оптимальное лексикографическое описание интенсивных
слов предполагает решение большого количества проблем в ходе подготовки
словаря.
Литература
1. Блинова О.И. Некоторые итоги и перспективы диалектной лексикографии // Русские говоры Сибири: Лексикография. Томск, 1993. С. 4–9.
2. Полный словарь сибирского говора / гл. ред. О.И. Блинова. Томск, 1992. Т. 1: А–З.
288 с.; 1993. Т. 2: И–О. 302 с.; Т. 3: П–Р. 223 с.; Т. 4: С–Я. 276 с.
3. Вершининский словарь / гл. ред. О.И. Блинова. – Томск, 1998. Т. 1: А–В. 308 с.; 1999.
Т. 2: Г–З. 309 с.; 2000. Т. 3: И–М. 318 с.; 2001. Т. 4: Н–О. 368 с.; Т. 5: П. 512 с.; 2002. Т. 6: Р–С.
454 с.; Т. 7: Т–Я. 526 с.
4. Иванцова Е.В. Опыт обратного словаря одного говора (с. Вершинино Томского района
Томской обл.). Томск, 1985. 160 с. Деп. В ИНИОН АН СССР 24 июля 1985 г., № 21769.
5. Блинова О.И. Вершининский инверсарий // Вершининский словарь. Томск, 2002. Т. 7.
С. 361–516.
6. Мотивационный диалектный словарь: Говоры Среднего Приобья / под ред. О.И. Блиновой. Томск, 1982. Т. 1: А–О. 268 с.; 1983. Т. 2: П–Я. 320 с.
7. Блинова О.И. Частотный мотивационный словарь (говоры Среднего Приобья) // Мотивационный диалектный словарь: Говоры Среденго Приобья. Томск, 1983. Т. 2. С. 321–353.
8. Словарь образных слов и выражений народного говора / под ред. О.И. Блиновой. Томск,
1997. 206 с.
9. Словарь образных слов и выражений народного говора / под ред. О.И. Блиновой.
2-е изд-е, испр. и доп. Томск, 2001. 308 с.
10. Богословская З.М. Словарь вариантной лексики сибирского говора / ред. О.И. Блинова. Томск, 2000. Т. 1: А–К. 301 с.
11. Раков Г.А. Диалектная лексическая синонимия и проблемы идеографии. Томск, 1988.
С. 70–245.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лексикографическое описание интенсивной лексики диалекта
13
12. Вторичные заимствования в говорах Среднего Приобья / ред. В.В. Палагина. Томск,
1981. С. 61–178.
13. Словарь народно-разговорной лексики речи г. Томска XVII – начала XVIII вв. / ред.
Л.А. Захарова, В.В. Палагина. Томск, 2002. 338 с.
14. Нефёдова Е.А. Экспрессивный словарь диалектной личности. М.: Изд-во МГУ, 2001.
144 с.
15. Лукьянова Н.А. Словарь экспрессивной лексики говоров Новосибирской области
(принципы составления словаря) // Лексика и фразеология языков народов Сибири. Новосибирск, 1984. С. 48–58.
16. Булыгина Е.Ю., Трипольская Т.А. Способы выражения прагматической информации
экспрессивного слова в словаре (опыт исследования и материалы к словарю) // Языковые единицы в семантическом и лексикографическом аспектах. Новосибирск, 1998. Вып. 2. С. 94–111.
17. Лаврентьева Н.Б., Новосёлова О.А., Храмцова Л.Н. Материалы к словарю экспрессивной лексики говоров Новосибирской области // Языковые единицы в семантическом и лексикографическом аспектах. Новосибирск, 1998. Вып. 2. С. 119–136.
18. Жураковская Н.В. Экспрессивная лексика русских старожильческих говоров среднеобского бассейна: дис. ... канд. филол. наук. Томск, 1971. 249 с.
19. Трипольская Т.А. Семантическая структура экспрессивного слова и её лексикографическое описание (на материале эмоционально-оценочных существительных со значением лица):
дис. ... канд. филол. наук. Новосибирск, 1984. 226 с.
20. Булыгина Е.Ю. Экспрессивные прилагательные современного русского языка (семантический, прагматический и лексикографический аспекты): дис. ... канд. филол. наук. Новосибирск, 1991. 204 с.
21. Новосёлова О.А. Семантика оценочных прилагательных и их лексикографическое
описание (на материале русских говоров Сибири): дис. ... канд. филол. Наук: в 2 т. Новосибирск, 1990. 602 с.
22. Бельская Е.В. Интенсивность как категория лексикологии (на материале говоров Среденего Приобья): автореф. дис. … канд. филол. наук. Томск, 2001. 20 с.
23. Полянский А.Н. Категория интенсивности признака в русском языке: автореф. дис. …
канд. филол. наук. М., 1978. 18 с.
24. Блинова О.И. Русская мотивология: учеб. пособие. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2000. 48 с.
25. Словарь русских старожильческих говоров средней части бассейна р. Оби / под ред.
В.В. Палагиной. Томск, 1964. Т. 1: А–Е. 143 с.; 1965. Т. 2: Ж–О. 233 с.; 1967. Т. 3: П–Я. 249 с.
26. Словарь русских старожильческих говоров среденей части бассейна р. Оби. Дополнение / под ред. О.И. Блиновой, В.В. Палагиной. Томск, 1975. Ч. 1: А–М. 280 с.; Ч. 2: Н–Я. 290 с.
27. Среднеобский словарь (Дополнение) / ред. В.В. Палагина. Томск, 1983. Ч. 1: А–К.
180 с.; 1986. Ч. 2: П–Я. 2132 с.
28. Словарь просторечий русских говоров Среднего Приобья / под ред. О.И. Блиновой.
Томск, 1977. 183 с.
29. Блинова О.И. Общерусская лексика в системе среднеобского диалекта: Словарь общерусских слов говоров Среднего Приобья // Блинова О.И. Проблемы диалектной лексикологии:
дис. … д-ра филол. наук. Томск, 1974. Т. 2. Прил. 6. С. 163–201. [Машинопись].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
УДК 808.2-087
С.В. Волошина, Т.А. Демешкина
МИРОМОДЕЛИРУЮЩИЙ ПОТЕНЦИАЛ РЕЧЕВОГО ЖАНРА
(НА МАТЕРИАЛЕ ДИАЛЕКТНОЙ РЕЧИ)
В статье предлагается один из способов миромоделирования диалектного дискурса
через обращение к речевым жанрам и их описанию в когнитивном и дискурсивном аспектах. Названные аспекты анализа рассматриваются на материале русских говоров
среднего Приобья. Исследуются типичные для диалектной коммуникации речевые
жанры автобиографического рассказа и воспоминания, для которых характерна особая концептуализация памяти. Описываются ценностная картина мира и имеющие
дискурсивную специфику жанрообразующие концепты «жизнь» и «работа».
Ключевые слова: речевые жанры, диалектный дискурс, концепт, автобиографический рассказ, воспоминание.
Жанроведение – относительно новое, но уже сложившееся направление в
современной лингвистике. Речевые жанры сегодня изучаются в разных аспектах: когнитивном, риторическом, дискурсивном, лингвокультурологическом и др. Проблемы генристики решаются на материале разных языков и
вариантов одного и того же языка: литературном, диалектном.
Речевые жанры, предполагающие некую устойчивую основу, отражают
тот или иной фрагмент реальности, воплощенный в определенных языковых
структурах. В зависимости от условий порождения, ситуации человек использует уже готовые структуры, обладающие миромоделирующим потенциалом.
Несмотря на то, что в науке единого понимания речевого жанра не выработано, большинство современных исследователей сходятся во мнении, что
речевой жанр обладает миромоделирующим потенциалом и является полем
реализации определенного спектра ценностей [1]. Таким образом, анализ речевого жанра позволяет выявить определенные ключевые концепты той или
иной культуры и ценностную картину мира. Соответственно, исследование
миромоделирующего потенциала речевого жанра предполагает обращение к
когнитивной и дискурсивной парадигме анализа.
Цель данной статьи состоит в выявлении миромоделирующих возможностей речевых жанров диалектной коммуникации. Исследование проводилось
на материале русских говоров Среднего Приобья, получивших комплексную
лексикографическую обработку в трудах томских исследователей (более подробно см.: [2]).
Диалект представляет собой форму коммуникации, имеющую свою систему речевых жанров, отличающуюся в качественном и количественном отношении от системы жанров литературного языка и обнаруживающую специфические диалектные признаки.
Одной из важнейших функций диалекта как устной формы коммуникации является передача культурно значимой информации от одного поколения
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Миромоделирующий потенциал речевого жанра
15
к другому, воплощенной в систему жанровых форм. Ядерными в этом отношении являются речевые жанры воспоминания и автобиографического рассказа.
Воспоминание и автобиографический рассказ – типичные для диалектной
речи комплексные информативные речевые жанры. Оба жанра имеют ретроспективную направленность. В речевой жанр воспоминания информанты
облекают рассказы о событиях как своего прошлого, так и прошлого семьи,
страны и других событий, не касающихся их жизни. Речевой жанр автобиографического рассказа – эгоцентричный, весь рассказ строится на воспоминании о себе и своем прошлом. Кроме этого, речевой жанр автобиографического рассказа может включать повествование не только о прошедших событиях, но и повествование о современной жизни информанта. Безусловно, эти
жанры характеризуются большим количеством общих параметров, и один
жанр может включаться в состав другого. Однако наличие текстов воспоминаний, в которых преобладает информация не только о своем жизненном пути,
представляет определенную сложность в идентификации жанра. В данном случае следует выделить ту или иную жанровую доминанту.
В анализируемом аспекте к жанру автобиографии относятся два типа текстов: 1) тексты, в которых преобладает автобиографическая доминанта, – это
рассказы о своей жизни в настоящем и прошлом времени; 2) тексты, в которых
повествуется о своей жизни, но включается часть воспоминаний.
Тексты, в которых доминируют воспоминания о тех или иных событиях и
практически не содержатся сведения личного характера, мы относим к текстамвоспоминаниям. Ярким признаком речевого жанра воспоминания является наличие авторизационных показателей, указывающих на носителей информации:
представителей старшего поколения, близких родственников: Старики рассказывали; Мама сказывала.
Дискурсивный анализ исследуемых речевых жанров позволяет выявить определенный набор тем, раскрываемых в речевых жанрах, определить гендерные
особенности в построении жанра, выявить характерные признаки. Анализируемые речевые жанры имеют устойчивую структуру с набором постоянных и
переменных параметров и имеют общие и различающие их черты. Прежде
всего, отметим, что речевой жанр воспоминания и речевой жанр автобиографического рассказа характеризуются определенным набором тем, которые
могут быть одинаковыми для двух жанров. Так, в речевом жанре воспоминания раскрываются темы, касающиеся личной жизни информанта и глобальных, масштабных, социальных событий, происходивших не с ним, но имевших влияние на его жизнь. Это могут быть воспоминания о войне, о политических деятелях, руководителях государства. Частотными являются рассказы
о прошлом села, о празднованиях, развлечениях; о важных событиях в личной жизни (свадьба, рождение детей, сватовство), о посещении других городов, путешествиях, «выходах» за пределы «своего» (диалектного) мира, о
социально-экономическом уровне жизни, о работе, воспоминания о человеке,
о людях. В коммуникативный фокус попадают циклично повторяющиеся
события, организующие деревенскую жизнь: покос, молотьба, охота, рыбалка, заготовка орехов, обряды: Работали с малого до старого... Сам работал
в трехупряжке. Лен дергали, хлеб вручную пололи, когда еще лет по 7–8 бы-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
С.В. Волошина, Т.А. Демешкина
ло... Помню в 37-м много хлеба: отец, мать, старший брат – все работали в
колхозе....
В речевом жанре автобиографического рассказа существует особый сценарий, фиксирующий набор тем: это сообщения о дате и месте рождения, о
родителях, сестрах, братьях, о возможных перемещениях, переездах семьи, о
событиях в личной жизни, о сферах деятельности, о детях, их судьбе, о жизни
в настоящее время.
Гендерное описание речевых жанров дает возможность увидеть тематическую специфику, особенности жанрового структурирования, набор жизненных ценностей, гендерно маркированных. Мужские тексты характеризуются большей детализацией информации о работе, о войне, меньшая часть
высказываний посвящена теме семьи. Женщины главным образом рассказывают о создании семьи, о жизни семьи, о работе. Их тексты содержат
большее количество оценочных высказываний. Мужские тексты являются в
большой степени фактологическими и характеризуются точностью за счет
использования географических названий, дат с указанием года, дня, месяца
того или иного события.
Миромоделирование проявляется в специфике самой коммуникативной
ситуации. Рассказывая о том или ином событии прошлого, информант пытается его представить таким образом, будто это событие происходит здесь и
сейчас: А потом, когда началась война, меня вызывают в контору и говорят:
«Вот, девочка, ты пойдешь помощником капитана. Как мне эта профессия
нравилась! «Ну что ж, – говорю, – пойду». И пошла к такому капитану (Том.
Колп.); Мы с Гришкой спали, товарищи коммунисты пришли ночью, у нас
подушки из-под голов повытаскали, вот раскулачивать так раскулачивать, я
проснулся – какие-то узлы под головой, Гришка встал тоже, смотрим: подушки нет ни у него, ни у меня, ха! куда девалось? мама тут является, говорит: «А ночью коммунисты были ...» (Том. Первомайск.).
Происходит совмещение ситуации-темы общения с ситуацией текущего
общения. В этом заключается одна из специфических черт диалектного общения [3]. Поэтому в текстах-воспоминаниях часто используются, перемежаясь, глаголы в форме прошедшего и в форме настоящего времени. Такое
наложение временных пластов влечет за собой и пространственные совмещения.
Пространство и время – две важнейшие категории, воплощенные в исследуемых жанрах. Это координаты, в которых существуют человек и окружающий его мир, с помощью которых человек определяет свое место в мире,
идентифицирует себя и «моделирует» мир во время рассказа.
Человек находится одновременно в пространстве и времени своей жизни
и в «большом» пространстве и времени: в рассказах-воспоминаниях наблюдается переплетение индивидуальной и общей истории (истории страны).
Рассказ-воспоминание и автобиографический рассказ требуют постоянного
переключения временных пластов: от настоящего к прошлому, от прошлого
к настоящему, от близкого прошлого к более далекому прошлому (давно
прошедшему). Такая смена времен обычно происходит через членение жизненного пути человека на временные отрезки, выражаемые посредством числительных, местоимений, наречий, существительных (раньше, позже, тогда,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Миромоделирующий потенциал речевого жанра
17
сейчас, год, день, месяц, время, пора и др): В сороковом году у меня девчонка
народилась, а через восемь месяцев война началась... (Том. Бат.); Ну пришла
пора на пенсию уходить, а на пенсию не оформляют, стаж неполный... (Том.
Б. Яр).
В высказываниях используются не только лексические единицы со значением темпоральности, точные даты, обозначающие год, месяц того или иного события, но и различные описательные обороты с семантикой времени:
Уже после смерти маминой, дед к нам реже ходил... (Том. Тогур); Родился я
и почти всю свою жизнь прожил в этом селе (Том. Бат.). Мерилом времени
могут служить события личной жизни говорящего: В год, когда мне замуж
выйти, я два куля смородины насушила и два сырой набрала... (Том. Колп.).
Измерение времени осуществляется через общие события, значимые для
всего социума, оказавшие влияние на ход жизни каждого человека: Как началась война, меня послали в школу специальну, на командира учиться... (Том.
Никольск.); Прожила я всю жизнь в колхозе этом, а в пятьдесят третьем
году я ушла из колхоза, как Сталин умер, вот... (Том. Б. Яр).
Для обозначения времени используются двойные номинации: точная датировка события и название праздника: А я с пятнадцатого, мне вот семьдесят три исполнится двадцать первого ноября, в Михайлов день (Том.
Зыр.).
Г.В. Калиткина указывает на континуальную и точечную интерпретацию
явлений действительности, переживаемых или уже пережитых индивидом.
Исследователь отмечает, что «...в силу своей значимости для говорящего некие факты / состояния / феномены жизни, независимо от их единичности /
повторяемости, интерпретируются как маркёры локализации во временном
потоке, при этом ничем не отличаясь от собственно лексических временных
маркёров» [4. С. 88].
Анализ категорий времени и пространства сквозь призму речевых жанров позволяет выявить способы структурирования мира в сознании диалектоносителей посредством членения на фрагменты с помощью временных
маркеров, избирательности запоминаемых и вновь переживаемых событий.
Особая концептуализация памяти является характерной для обоих речевых жанров. Все, о чем сообщает диалектоноситель, находится в ментальном
пространстве – в памяти. Поэтому, выстраивая текст, информанты так часто
используют глаголы «помнить», «вспомнить» и конструкции со словом «память». Н.А. Николина отмечает, что единицы семантического поля «память»
в автобиографических текстах являются конструктивным жанрообразующим
элементом. Эти единицы различны по характеру употребления и неоднородны [5. С. 39]. Замуж вышла в таку же семью, плохо жила, как вспомню, так
слёзы брызжут из глаз, сами текут, никто не просит... (Том. Бат.); Уж и не
помню почто Марфой стали звать... (Том. Бат.). Жанрообразующим элементом единицы семантического поля «память» являются и для речевого
жанра воспоминания: Ссыльных я помню, которы с отцом были, остались
которы здесь, поженились и остались. Эти единицы и другие им подобные
маркируют речевой жанр воспоминания (более подробно см. об этом [6]).
Дискурсивная обусловленность анализируемых жанров выражается не
только на уровне тем, раскрываемых в речевых жанрах, и особой концептуа-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18
С.В. Волошина, Т.А. Демешкина
лизацией памяти, но и на уровне экспликации ценностной картины мира.
Вспоминая прошлое, информанты сравнивают его с настоящим временем, в
котором живут сегодня, подвергают оцениванию: Раньше работать негде
было, и люди бедствовали оттого что работать негде, а сейчас совсем всё
по-другому... (Том. Б. Яр).
Аксиологическая картина мира репрезентируется через использование
сравнительных конструкций и сопоставительных структур типа «Раньше ...,
теперь», «Тогда ..., сейчас» и подобных им.
О значимости оппозиции «прежде / теперь» свидетельствует наличие
большого количества диалектных вариантов общерусской лексемы теперь:
теперька, теперика, топерик, топерика, топерька, топерича, теперича, теперьча, топерича, ерича, топеричи, топерьчи, теперя, топерь, топеря. На
важность временного сопоставления для диалектоносителей указывает частотность употребления анализируемой лексемы. Так, по данным «Вершининского словаря», лексема «теперь» в значении «в настоящее время, в данный
момент» встречается 722 раза. Отметим также, что анализируемая лексическая единица и ее варианты функционируют преимущественно в речи старшего поколения, представляющего третий социально-речевой тип, характеризующийся как традиционный (архаический), с наибольшим количеством
диалектных элементов.
Идеальная модель прошлого мира является многопараметровой. В зону
идеализации попадают объекты этической, эстетической, социальной, бытовой, профессиональной сфер. Чаще всего в зоне осмысления оказываются
нормы нравственного поведения (прежде всего поведения женщин): Раньше
реденька проступится, топерьчи распушены (о девушках) (Том. Верш.); А чё
топерика: девки самокрутки, бабы простоволоски (Том. Верш.). В сфере
межличностных отношений объектом ностальгии является утрата семейных
ценностей, традиционных устоев: Раньше дружно жили, а сейчас. Отдельная квартира, а мира нету; Осподь! Раньше дружбы не было. Топерь ходют, сойдутся, вдруг и разойдутся (Том. Верш.).
Эстетическому осмыслению подвергается речевая сфера. С этой точки
зрения ныне существующий вариант наименования оценивается как более
престижный в системе координат «культурно»/«некультурно»: Ну, а раньше
[бусы] звали «гагадки»… А теперича культурно назвали «бусы» (Том. Верш.).
В социальной сфере в качестве абсолютной ценности признается образование: Это сечас председатели… директора с высшим образованием, а тода – два класса, да и все. И урожая было больше (Том. Верш.).
В производственной сфере положительно оценивается техническое развитие: Раньше ведь чё? Машин-то не было. Машин-то не было. Конь; запрягат коня председатель, и пошел по полям. Вместе с тем в диалектном дискурсе постоянно отмечается, что улучшение в материальной, бытовой, социальной сферах не влечет за собой развития этической сферы. Причины неуспеха в профессиональной сфере диалектоносители объясняют утратой морально-нравственных качеств: Сам народ избаловался, сам народ. Раньше
народ был более, более-менее, как сказать?... и неграмотны были, но были
скромнее, и умнее, и заслуженнее (Том. Верш.). В первую очередь это связано с изменением отношения к труду как основе бытия и высшей ценности: А
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Миромоделирующий потенциал речевого жанра
19
комбайны были «Коммунар» да «Сталинец». А теперь, язви тебя, вон каки
комбайны, и хлеб не могут убрать (…) Мы могли работать… бросить работать в пять часов? До часу ночи, пока роса не упадёт. А теперь чё? (Том.
Верш.).
Прошлое оценивается информантом отрицательно в том случае, если говорящий испытывает его негативное влияние в данный момент. Как правило,
речь идет о последствиях, связанных со здоровьем: Я босиком ходила, а от
сейчас посмотрите, кака нога от. Эта вот уже опухает тоже, а это вот
какая нога. Вот и детство, босиком ходили, не в чем было (Том. Верш.).
Часть высказываний являются безоценочными, нейтральными по отношению к оппозиции «раньше» / «теперь», в них фиксируется экзистенциальное отношение носителей диалекта к прошлому как невозвратно прошедшему, смирение с неизбежным ходом времени: Иногда вот раньше-то огуречики, помидорки продавали на базаре, а топеричи вот дома сидим (Том.
Верш.).
Таким образом, прошлое с позиций настоящего времени представляется
носителям диалекта неоднозначным. Признавая улучшения в бытовой, производственной сфере, информанты отмечают в то же время утрату этических
и моральных ценностей. Отражением диалектной специфики восприятия окружающего мира является его экзистенциальная составляющая.
Центральное место в ценностной модели мира, отражённой в речевых
жанрах воспоминания и автобиографического рассказа, занимают работа,
жизнь и связанные с ней нравственные, социальные и материальные ценности: семья, дом, материальный достаток, здоровье, молодость, отношения с
родственниками и близкими людьми, отсутствие войны [7]. Анализ когнитивной специфики диалекта позволяет выявить, с помощью каких когнитивных моделей структурируется мир в сознании диалектоносителя.
«Работа» и «жизнь» – жанрообразующие концепты речевого жанра автобиографического рассказа и ключевые для диалектной культуры. Понятие
«жизнь» структурирует рассказы о себе, жизнь делится на периоды, которые
автор может сравнивать в процессе повествования. Осмысливая прожитую
жизнь, диалектоносители рассматривают альтернативные варианты ее проживания, выстраивают иной жизненный сценарий: Я говорю, чтоб я щас оздоровела, мне тоё все дали в руки, я б еще лучше своих детей кормила. Как я
тогда, я тогда не умела совсем, теперь научилась я. Еще жалею, что мало у
меня детей, надо было больше, теперь жалею, надо было мне больше родить, а я мало, что четверо? У моёй золовки восемь, она вырастила, и мне
надо было хоть бы семь, хоть бы шесть, можа б другая доченька была, а то
вот одна доченька, три сыночка, а доченька одна (Том. Первомайск.).
Поскольку неотъемлемой частью крестьянской жизни является труд,
жизнь часто представляется в диалектной речи как понятие, синонимичное
работе: Потом возвернулся с армии, опеть сюда же, в Баткат. Занялся своим хозяйством. Наша крестьянска жизнь – пашня (Том. Бат.). В связи с тем,
что труд занимает большую часть жизни, он становится образом жизни, а
жизнь, таким образом, проходит в постоянной работе, ей посвящено иногда
все время (работали по дню и по ночи). Н.В. Орлова при рассмотрении этики
простого человека по данным «народных мемуаров» отмечает, что работа,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
20
С.В. Волошина, Т.А. Демешкина
труд – «не просто одна из моральных ценностей, но важнейшая смысложизненная категория. В многочисленных смысловых и речевых вариациях демонстрируется взаимопроникновение концептов «жить» и «работать» [8.
С. 189]. Труд представляет собой ценность, поскольку работающий человек
своей деятельностью обеспечивает себя и семью. Материальный достаток
напрямую зависит от качества работы: как человек работает, так и живет:
Народ-то хорошо стал жить, и мы в том числе, работали хорошо и жили
хорошо (Том. Б. Яр).
Таким образом, отметим, что речевые жанры отражают фрагменты действительности и обладают дискурсивной спецификой. Типичными для диалектной речи являются речевые жанры воспоминания и автобиографического
рассказа. Их миромоделирующая функция выражается в особой концептуализации памяти, способах структурировании фрагментов действительности
посредством тематических, композиционных характеристик и в экспликации
ценностной картины мира диалектоносителей, моделируемой через концепты
«жизнь» и «работа».
Литература
1. Слышкин Г.Г. Лингвокультурные концепты и метаконцепты. Волгоград: Перемена, 2004.
340 с.
2. Демешкина Т.А. Лексикографическое направление в Томской диалектологической школе: Итоги и перспективы // Вестн. Том. гос. ун-та. Филология. 2011. №3 (15). С. 31–38.
3. Гольдин В.Е. Теоретические проблемы коммуникативной диалектологии: автореф.
дис. ... д-ра филол. наук. Саратов, 1997. 52 с.
4. Калиткина Г.В. Локализация в континууме прошлого в вершининском говоре // Проблемы лексикографии, мотивологии, дериватологии: межвуз. сб. ст. Томск, 1998. С. 79–89.
5. Николина Н.А. Поэтика русской автобиографической прозы: учеб. пособие. М.: Флинта:
Наука, 2002. 424 с.
6. Демешкина Т.А. Теория диалектного высказывания: Аспекты семантики. Томск: Изд-во
Том. ун-та, 2000. 190 с.
7. Волошина С.В. Речевой жанр автобиографического рассказа (на материале диалектной
речи) // Вестн. Том. гос. ун-та. Филология. 2010. № 2 (10). С. 5–10
8. Орлова Н.В. Наивная этика: лингвистические модели (на материале современного русского языка). Омск: Вариант-Омск, 2005. 266 с.
9. Вершининский словарь. / гл. ред. О.И. Блинова. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2002. Т. 6:
Р–С. 454 с.
10. Иванцова Е.В. Живая речь русских старожилов Сибири: сб. текстов. Томск, 2007. 104 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
УДК 81'367/37
А.В. Двизова, Л.Б. Крюкова
ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА ВЫРАЖЕНИЯ СИТУАЦИИ
ЗРИТЕЛЬНОГО ВОСПРИЯТИЯ В ПОЭТИЧЕСКИХ ТЕКСТАХ
Б. ПАСТЕРНАКА
В статье представлен анализ лингвистических средств выражения ситуации зрительного восприятия в стихотворениях Б. Пастернака с целью выявить традиционные и индивидуально-авторские (в том числе метафорические) способы языковой репрезентации. Предметом изучения являются высказывания, представляющие ситуацию предикативным (в центре внимания базовые глаголы) и непредикативным способом. Исследование языковых единиц лексического и синтаксического уровней проводится с учетом их функциональной нагрузки и в аспекте идиостиля. Особенности
вербализации предикативного компонента обусловлены авторской интенцией и тесной взаимосвязью процессов восприятия, состояния и мыслительной деятельности.
Ключевые слова: лингвистическое моделирование, зрительное восприятие, предикативность, базовые глаголы.
В иерархии сенсорных модальностей, составленной на основании их значимости для человека, зрительное восприятие занимает ведущее положение.
Оно квалифицируется как главный способ пространственной ориентации,
осуществляющейся относительно глаз человека. Зрительный образ в сознании индивида воспринимается одновременно в нескольких направлениях:
цвет, форма, свет, размер [1. С. 80–93]. Зрительное восприятие (далее ЗВ) в
русской языковой картине мира является наиболее разработанным, о чем
свидетельствует широкий спектр соответствующих лексических единиц и
синтаксических моделей. Обращаясь «к вопросу о перцептивности»,
А.В. Бондарко отмечает, что в современной лингвистике особое внимание
уделяется соотношению локативного и перцептивного компонентов ЗВ, ментальным операциям, сопутствующим ЗВ, понятию «наблюдаемости» и др.
Перцептивность рассматривается как элемент семантики высказывания и
может приобретать статус содержательной характеристики целого текста или
значительных его фрагментов [2. С. 276–277].
В художественном произведении моделирование ситуации ЗВ происходит в
соответствии с эстетической концепцией автора, образно воплощенной в тексте.
«Изображаемая картина представлена как открывшийся взору автора образ зримого мира. Поэтический текст имплицирует потенциальную воспроизводимость
этого образа в каждом акте прочтения данного произведения… Перцептивность,
отражающая взаимосвязь времени, пространства и точки зрения наблюдателя, в
стихотворных текстах оказывается связанной с поэтическим временем, поэтическим пространством, поэтическим «я»» [2. С. 279].
О значимости зрительного восприятия в поэтической вселенной Б. Пастернака свидетельствует большое количество стихотворений, в которых эксплицирована ситуация ЗВ (219 стихотворений из 496 исследованных). Важнейшие для творчества поэта темы – природы, любви, поэта и поэзии – ак-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.В. Двизова, Л.Б. Крюкова
22
туализированы на лингвистическом уровне языковыми единицами с семантикой ЗВ.
В статье представлен анализ лингвистических средств выражения ситуации ЗВ (в первую очередь предикативного компонента) в стихотворениях
Б. Пастернака, включенных в основной сборник1, с целью выявить традиционные и индивидуально-авторские (в том числе метафорические) способы
репрезентации.
1. Ядром исследуемой предикативной группы являются базовые глаголы
(у)видеть, (по)смотреть, (по) глядеть в их основных значениях:
видеть – «1) иметь зрение, обладать способностью зрения; 2) воспринимать зрением; мысленно представлять, воображать; 3) сознавать, понимать,
чувствовать; 4) считать, признавать кого-л. чем-л., принимать за кого-л.» [5.
Т. 1. С. 173];
смотреть – «1) устремлять, направлять взгляд куда-л., иметь глаза направленными на кого-, что-л.; глядеть; 4) осматривать, рассматривать кого-,
что-л. с целью ознакомления; 6) виднеться, выглядывать откуда-л.; 7) иметь
какой-л. вид, выглядеть как-л.» [5. Т. 1. С. 158–159];
глядеть – «1) устремлять, направлять взгляд, иметь глаза направленными
на кого-, что-л. или куда-л.; смотреть; 4) пристально, со вниманием смотреть
на кого-, что-л.; осматривать, рассматривать; 6) быть видимым, виднеться,
выглядывать; 7) иметь какой-л. вид, выглядеть как-л.» [5. Т. 1. С. 318–319].
Относительные синонимы смотреть и глядеть предполагают активное
действие со стороны субъекта восприятия, в то время как видеть отражает
саму способность и непроизвольное ЗВ. Необходимо отметить, что Б. Пастернак явно отдает предпочтение активному типу ЗВ, что свидетельствует о
динамичности и результативности процесса мировосприятия:
(по)смотреть – 37 словоупотреблений – С порога смотрит человек, /
Не узнавая дома (№ 277); Посмотрел с мольбою / Всадник в высь небес / И
копье для боя / Взял на перевес (№ 274);
(по)глядеть – 18 словоупотреблений – Теперь на нас одних с печалью /
Глядят бревенчатые стены (№ 273); Но в даль отбытья, в даль летейской
гребли / Грустя, грустя гляжу я, блудный сын (№ 330);
(у)видеть – 27 словоупотреблений – И увидел конный, / И приник к копью, / Голову дракона, / Хвост и чешую (№ 274); Я видел, чем Тифлис /
Удержан по откосам, / Я видел даль и близь / Кругом под абрикосом (№ 228).
Также встречаются глаголы виднеться/видеться, всматриваться/осматриваться, заглядываться/оглянуться: Внизу был винный погреб, /
А из чердачных створ / Виднелся гор апокриф (№ 229); И вот ты входишь в
березняк, / Вы всматриваетесь друг в дружку (№ 171); Они оглянутся на
старый / Пробег знакомого пути (№ 8).
Значимым является употребление лексем взглянуть/глянуть: И я, как
ты, взгляну бездонно, / И я, как ты, скажу: терпи (№ 47); Есть лица, к туману притертые / Всякий раз, как плашмя на них глянешь (№ 364).
1
Материалом для статьи послужили стихотворения, включенные в сборник «Борис Пастернак.
Стихотворения и поэмы в двух томах» [3, 4]. После цитирования стихотворения в скобках указывается его номер в соответствии с нумерацией в сборнике.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лингвистические средства выражения ситуации зрительного восприятия
23
Вышеперечисленные глаголы вносят дополнительные оттенки в репрезентацию ситуации ЗВ, например, взглянуть свидетельствует о единовременности, краткосрочности перцептивного действия, а виднеться – о длительности, неясности, непроизвольности проявления признака. Базовые глаголы, функционирующие в поэтическом тексте Б. Пастернака, приобретают
контекстные наращения и смысловые оттенки. Отражая индивидуальноавторское видение ситуации, они практически всегда входят в диктумную
часть высказывания.
Использование нескольких глаголов ЗВ в пределах одного контекста дает
определенный стилистический эффект и усложнение смысла высказывания:
Он мог сказать: «Я знаю, старый друг, / Как ты дошел до этого. Я знаю, /
Каким ключом ты отпер эту дверь, / Как ту взломал, как глядывал сквозь
эту / И подсмотрел все то, что увидал» (№186). Окказионализм глядывал
от глядеть со значением действия, которое совершается с определенной периодичностью, можно рассматривать как оценочный (ироничный). Глагол
смотреть трансформируется в подсмотрел («украдкой, тайком наблюдать
за кем-, чем-л., стараясь увидеть, узнать что-л.; подглядывать» [5. Т. 3.
С. 218]) и в подчинительной конструкции взаимодействует с лексемой увидал, имеющей значение результата. Все эти действия совершены одним субъектом: из контекста можно предположить, что их совершает друг лирического героя, который предал его, превратив свою способность «видеть» в донос.
Ситуация зрительного восприятия и мыслительной деятельности тесно
связаны между собой и представляют единый когнитивный механизм, отраженный в русском языковом сознании (ср.: видеть – предвидеть – провидец –
провиденье – виденье; узреть – прозреть – прозрение и т.д.). В поэзии Б. Пастернака глагол видеть регулярно реализует значение «сознавать, понимать,
чувствовать»: Будущее вижу так подробно, / Словно ты его остановил. / Я
сейчас предсказывать способна / Вещим ясновиденьем сивилл (№ 284). Помимо словосочетания вижу будущее, еще 3 лексемы указывают на ситуацию
предсказания, предвидения. Это же значение реализуется в следующем высказывании: Я вижу сквозь его пролеты / Всю будущую жизнь насквозь. /
Все до мельчайшей доли сотой / В ней оправдалось и сбылось (№ 319). Для
поэта важно, что герой может видеть даже с закрытыми глазами: Скала и –
Пушкин. Тот, кто и сейчас, / Закрыв глаза, стоит и видит в сфинксе / Не
нашу дичь: не домыслы в тупик / Поставленного грека, не загадку… (№ 104).
В стихотворении «Разлука» встречаются три базовых глагола, но если
смотреть и глядеть моделируют ситуацию зрительной деятельности «устремлять, направлять взгляд куда-л.», то видеть для лирического героя –
«мысленно представлять, воображать» себе любимую, и этот возникший в
сознании образ ведет к эмоциональному всплеску, плачу: С порога смотрит
человек, / Не узнавая дома. / Ее отъезд был как побег, / Везде следы разгрома.
<…> И человек глядит кругом: / Она в момент ухода / Все выворотила вверх
дном / Из ящиков комода. / И наколовшись об шитье / С невынутой иголкой, /
Внезапно видит все ее / И плачет втихомолку (№ 277).
Особого внимания заслуживает репрезентация ситуации «сна», где явно
проявляется связь психической и ментальной сферы. Предикат представлен
глаголом видеть в одном из основных значений: Наяву ли все? Время ли раз-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
24
А.В. Двизова, Л.Б. Крюкова
гуливать? / Лучше вечно спать, спать, спать, спать / И не видеть снов
(№ 96); Средь вьюг проходит Рождество. / Он видит сон: пришли и подняли
(№ 111); Он видит сон. Лесное зарево / С горы заглядывает в спальню
(№ 253).
Словосочетание видеть сон в контексте функционирует параллельно с
глаголом сниться – на лексическом уровне они могут быть рассмотрены как
синонимичные, но на синтаксическом использование личной и безличной
конструкций свидетельствует в первом случае о субъекте, а во втором –
лишь о носителе состояния: Льет дождь. Я вижу сон: я взят / Обратно в ад,
где все в комплоте, / И женщин в детстве мучат тети, / А в браке дети теребят. / Льет дождь. Мне снится: из ребят / Я взят в науку к исполину, / И
сплю под шум, месящий глину, / Как только в раннем детстве спят (№ 193).
После сна для лирического героя Б. Пастернака реальность проясняется,
понимается лучше: Легко проснуться и прозреть, / Словесный сор из сердца
вытрясть (№ 199) (прозреть – «понять, осознать что-л. ранее не понятое, не
осознанное» [5. Т. 3. С. 488]).
Связь процесса ЗВ с ирреальным проявляется на уровне введения в контекст слов с соответствующим значением, например: Нынче в Спасском с
дороги бревенчатый домик / Видит, галлюцинируя, та же тоска (№ 136).
Видеть для поэта – это не только видеть физически, но и наблюдать
жизнь, фиксировать ее в своем сознании, анализировать и понимать. Так, в
стихотворении «Любимая – жуть! Когда любит поэт…», в котором развивается тема поэта, глагол видеть реализует сразу два значения – «воспринимать зрением» и «сознавать, понимать, чувствовать»: Он видит, как свадьбы
справляют вокруг, / Как спаивают, просыпаются. / Как общелягушечью эту
икру / Зовут, обрядив ее, паюсной (№ 94).
В стихотворении «Белые стихи» глаголы видеть и понять сближаются
и становятся контекстуальными синонимами: Ты видел? Понял? / Ты понял?
Да? Не правда ль, это то? / Та бесконечность? То обетованье? / И стоило
расти, страдать и ждать. / И не было ошибкою родиться?(№ 186). То, что
поэт увидел и понял, он переносит в строки своих стихов, видеть – залог их
честности и правдивости в противовес воображаемому: Вам в дар баллада
эта, Гарри. / Воображенья произвол / Не тронул строк о вашем даре: / Я
видел все, что в них привел (№ 192). Таким образом, способность видеть –
это источник творчества.
Базовые глаголы ЗВ регулярно используются в переносном значении. О
метафоризации свидетельствуют многочисленные примеры олицетворений.
В поэзии Б. Пастернака «оживают» природные явления:
– север – Он весь во мгле и весь – подобье / Стихами отягченных губ, /
С порога смотрит исподлобья, / Как ночь, на объясненья скуп (№ 13);
– буря – И рвутся оборки настурций, и буря, / Баллоном раздув полотно
панталон, / Вбегает и видит, как тополь, зажмурясь, / Нашествием снега
слепит небосклон (№ 44);
– солнце – …и новое солнце с зенита / Смотрело, как сызнова учат
ходьбе / Туземца планеты на новой планиде (№ 48);
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лингвистические средства выражения ситуации зрительного восприятия
25
– кручи и облака – Он шел с котомкой по дну балки, / Где кости круч и
облака / Торчат, как палки катафалка, / И смотрят в клетку рудника
(№ 191);
– зима – Пути себе расчистив, / На жизнь мою с холма / Сквозь желтый
ужас листьев / Уставилась зима (№ 237);
– звезда – И тот оглянулся: с порога на деву / Как гостья, смотрела
звезда Рождества (№ 279) и др.
Особенно часто способностью видеть наделяется растительный мир:
– цветы и кустарники – Иван-да-марья, зверобой, / Ромашка, иван-чай,
татарник, / Опутанные ворожбой, / Глазеют, обступив кустарник
(№ 296);
– деревья – А в городе, на небольшом / Пространстве, как на сходке, /
Деревья смотрят нагишом / В церковные решетки (№ 264); Пред ним стоит на перекрестке, / Который полузанесло, / Береза со звездой в прическе / И
смотрится в его стекло (№ 238); Смотрят хмуро по случаю / Своего недосыпа / Вековые, пахучие, / Неотцветшие липы (№ 267) и др.
Практически весь неодушевленный мир в стихотворениях Б. Пастернака
«смотрит и наблюдает» за происходящим вокруг:
– стены и картины – Теперь на нас одних с печалью / Глядят бревенчатые стены; На дела их картины / Смотрят строго со стен (№ 273);
– булыжник на мостовой – И на небо глядел исподлобья / Булыжник
(№ 376 );
– временные отрезки – Гремит Шопен, из окон грянув, / А снизу, под его
эффект / Прямя подсвечники каштанов, / На звезды смотрит прошлый век
(№ 208); Плыла черепица, и полдень смотрел, / Не смаргивая, на кровли
(№ 48);
– земля – О, в день тот, как демон, глядела земля, / Грозу пожирая, из
трав и кустарника (№ 376) и др.
Отличительной особенностью употребления базовых глаголов ЗВ в поэзии Б. Пастернака является их использование и для передачи модусных
смыслов (функция обращения к собеседнику или привлечения его внимания).
Адресат при этом может быть любым: одушевленным или неодушевленным,
конкретным или абстрактным, имплицированным или эксплицированным, а
адресант, в свою очередь, призывает увидеть не только реальные предметы и
явления действительности, но и то, что не имеет материального воплощения:
Видишь, полозьев чернеются швы, / Мерзлый нарыв мостовых расковырян (лирический герой обращается здесь к «олицетворенному» этим обращением двору) (№ 15);
Видишь, в высях мысли сбились в белый кипень / Дятлов, туч и шишек,
жара и хвои (№ 77);
Вглядись в ту сторону, откуда / Нахлынуло все то, что есть, / Что я
когда-нибудь забуду // Как разом выросшая рысь, / Всмотрись во все, что
спит в тумане, / А если рысь слаба вниманьем, / То пристальней еще
всмотрись (№ 178) (лексический повтор и использование синонима усиливают влияние на адресата);
Посмотри, как преображена / Огневой кожурой абажура / Конура, край
стены, край окна, / Наши тени и наши фигуры (№ 291); Смотри: с тобой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
А.В. Двизова, Л.Б. Крюкова
объясняется знаками / Полярная швея. // Отводит глаза лазурью лакомой, /
Облыжное льет стекло, / Смотри, с тобой объясняются знаками… / Так
далеко зашло (№ 355). В этих примерах глагол реализует одновременно два
значения – «воспринимать зрением» и «обращать внимание на что-л.». Практически все вышеперечисленные высказывания демонстрируют инициальную синтаксическую функцию, закрепленную за формой императива и вводным словом.
Базовые глаголы ЗВ, выполняя предикативную функцию, способны
«инициировать» и другие ситуации. На синтаксическом уровне это представлено сложными бессоюзными и сложноподчиненными конструкциями: Он
видел, вход не разрешен (№ 137); Кажется, вижу в замочною скважину: /
Лампы задули, сдвинули стулья, / Пчелками кверху порх фитили, / Масок и
ряженых движется (№ 24); И рвутся оборки настурций, и буря, / Баллоном
раздув полотно панталон, / Вбегает и видит, как тополь, зажмурясь, / Нашествием снега слепит небосклон (№ 44); …и новое солнце с зенита / Смотрело, как сызнова учат ходьбе / Туземца планеты на новой планиде (№ 48).
Исследуемые глаголы употребляются в составе устойчивых словосочетаний и фразеологизмов: Ни зги не видать, а ведь этот посад / Может быть
в городе, в Замоскворечьи (№ 25); Мне хочется, как сон при свете солнца, /
Припомнить жизнь и ей взглянуть в лицо (№ 212); А сила прежняя в соблазне / В надежде славы и добра / Глядеть на вещи без боязни (№ 216); Он наших мыслей не подслушивал / И не заглядывал нам в душу (№ 254).
Высказывания, в которых предикативный компонент представлен глаголами видеть, смотреть, глядеть, объект – существительными глаза, взгляд,
взор, свидетельствуют о неоспоримой значимости ЗВ для индивидуальноавторской картины мира: Таким я вижу облик ваш и взгляд (№ 162); Я не
рожден, чтоб три раза / Смотреть по-разному в глаза (№ 187); В круглосуточном обстреле, / Слыша смерти перекат, / Вы векам в глаза смотрели /
С пригородных баррикад (№ 249); Глаза зари в глаза воды / Глядят, зимуя в
изумруде (№ 372).
II. Предикативный компонент помимо базовых глаголов ЗВ может быть
представлен иными глаголами с семантикой ЗВ, а также глаголами других
лексико-семантических групп (чаще всего в сочетаниях с лексемами глаза,
взгляд).
1. Глаголы с семантикой ЗВ:
– замечать – «воспринять зрением, увидеть; приметить» [5. Т. 1. С. 543]:
Заметят – некуда назад: / Навек, навек заговорят (№ 81); Мы время по часам заметили / И кверху поползли по склону (№ 254);
– озираться – «бросать взгляды вокруг себя, оглядываться» [5. Т. 2.
С. 602]: Метался, стучался во все ворота, / Кругом озирался, смерчом с мостовой... (№ 25);
– следить – «наблюдать за кем-, чем-л., смотреть на кого-, что-л., не отрывая глаз, взора» [5. Т. 4. С. 133]: Вот этот душный, лишний, / Вокзальный
вор, валандала, / Следит с соседских вишен / За вышиваньем ангела? (№ 87);
– наблюдать – «внимательно следить глазами за кем-, чем-л.» [5. Т. 2.
С. 326]: Превозмогая обожанье, / Я наблюдал, боготворя (№ 243);
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лингвистические средства выражения ситуации зрительного восприятия
27
– показываться – «стать видным, заметным; появиться» [5. Т. 3. С. 244]:
Когда нежданно в коноплянике / Показывались мы ватагой, / Их танки скатывались в панике / На дно размокшего оврага (№ 255);
– любоваться – «рассматривать кого-, что-л. с восхищением, удовольствием» [5. Т. 2. С. 209]: Небо сверху любуется лепкой / Мертвых, крепко придавленных век (№ 316);
– мелькать – «являться, показываться на недолгое время и исчезать; появляться время от времени» [5. Т. 2. С. 250]: Мелькали косички и щелкал челнок №147; Милиция, улицы, лица / Мелькали в свету фонаря (№ 310); Беснуются цилиндр и поршень, / Мелькают гайки шатуна (№ 321).
Используются глаголы с семантикой «потери зрения»:
– слепнуть – «становиться слепым, терять способность видеть» [5. Т. 4.
С. 136]: За ними в бегстве слепли следом / Косые капли (№ 81); Слепла соль.
И слезы высыхали (№ 107); Лапой ели на ели слепнет снег, / На дупле – силуэт дупла (№ 113); Слабеют, слепнут, идут дни, / И в крепости крошатся
своды (№ 187). Этот глагол в узусе употребляется с одушевленными существительными, обозначающими существ, имеющих глаза, у Б. Пастернака –
становится основой метафоры.
– слепить – «мешать видеть, смотреть, ослепляя ярким, сильным светом»
[5. Т. 4. С. 135]: «Зимы», «Зисы» и «Татры», / Сдвинув полосы фар, / Подъезжают к театру / И слепят тротуар (№ 317).
– ослепить – «лишить зрения, сделать слепым» [5. Т. 2. С. 648] – используется и в значении слепить: Ты дома подымешь пюпитр, / И, только коснешься до клавиш, / Попытка тебя ослепит, / И ты ей все крылья расправишь (№ 214); Одних это все ослепляло (№ 48); Его попутчиц ослепит /
Огонь восьми ночных зениток (№ 248).
2. Глаголы других лексико-семантических групп в сочетании с существительными ЗВ глаза, взгляд, взор:
1) глаголы со значением других видов восприятия:
– слухового (звукового) – лепетать: Я знал, что прелесть путешествий
/ И каждый новый женский взгляд / Лепечут о его соседстве / И отрицать
его велят (№ 43); прохрипеть: Гость еще сдержан, / Но очи очам прохрипели: «Открой!» (№ 357);
– тактильного – пробивать: Но спокойный глаз стрелка, / Как картонные мишени, / Пробивал врагу бока (№ 249). Сочетания данных глаголов с
существительными ЗВ демонстрируют явление синестезии;
2) глаголы движения и физического действия:
– упереть: Как воды набрала в рот, / Взор уперла в потолок (№ 85); сновать: Очам и снам моим просторней / Сновать в туманах без меня (№ 336);
– обводить: Разбужен чудным перечнем / Тех прозвищ и времен, / Обводит день теперешний / Глазами анемон (№ 56);
В данную группу входит большое количество устойчивых словосочетаний и фразеологизмов:
– окинуть взглядом: Когда рассвет столичный хаос / Окинул взглядом
торжества, / Уже, мотая что-то на ус, / Похаживали пристава (№ 182);
– резать глаза: По рельсам плыли, прорезая мглу, / Столбы сигналов,
ударяя в тучи, / И резали глаза (№ 186);
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
А.В. Двизова, Л.Б. Крюкова
– отрывать глаза: Мы от толпы в ракетном пламени / Горящих глаз не
отрываем (№ 253);
– приковывать взор: И осень, ясная как знаменье, / К себе приковывает
взоры (№ 275);
– вперить взор: Когда за лиры лабиринт / Поэты взор вперят, / Налево
развернется Инд, / Правей пойдет Евфрат (№ 328);
– мозолить глаза: Левкой и млечный путь / Одною лейкой полит, / И близостью чуть-чуть / Ему глаза мозолит (№ 224);
3) глаголы разных лексико-семантических групп, отражающие индивидуально-авторское моделирование ситуации ЗВ:
– ночевать: И вдруг – из садов, где твой / Лишь глаз ночевал, из милого /
Душе твоей мрака, – плотвой / Свисток расплескавшийся выловлен (№ 680);
– сдаваться: И где привык сдаваться глаз / На милость засухи степной,
/ Она, туманная, взвилась / Революционною копной (№ 78);
– бурлить: В глазах бурлят луга, как медь / В отеках белого каленья
(№ 180);
– осилить: Собьются тучи в ком, / Глазами не осилишь (№ 229);
III. Предикативный компонент в высказываниях ЗВ в поэзии Б. Пастернака может быть выражен краткими прилагательными и страдательными
причастиями (предикативами):
– видно (виден, видна): Виден еще, еще виден / Берег, еще не без пятен /
Путь, но уже необыден / И, как беда, необъятен (№ 168); Обнявший, как поэт в работе, / Что в жизни порознь видно двум, / Одним концом – ночное
Поти, / Другим – светающий Батум (№ 191); За снежной густой занавеской
/ Какой-то сторожки стена, / Дорога, и край перелеска, / И новая чаща видна (№ 239);
– (не) замечен: Я чувствовал, он будет вечен, / Ужасный, говорящий сад.
/ Еще я с улицы за речью / Кустов и ставней – не замечен (№ 81);
– ослеплен: Вихрь, что как кучер, облеплен; как он, / Снегом по горло набит и, как кучер, / Взят, перевязан, спален, ослеплен, / Задран и к тучам, как
кучер, прикручен (№ 349).
Таким образом, анализируя способы языковой репрезентации ситуации
ЗВ в поэтических текстах Б. Пастернака, можно сделать вывод о том, что авторский отбор лексических, синтаксических и изобразительно-выразительных средств свидетельствует, с одной стороны, об универсальности модели
зрительного восприятия в русском языковом сознании, с другой – об индивидуально-авторских особенностях и «контекстных наращениях», формирующих идиостиль поэта.
В высказываниях с семантикой ЗВ предикативный компонент представлен широким спектром языковых единиц, среди которых количественно доминируют базовые глаголы ЗВ. Преобладает метафорический способ репрезентации ситуации ЗВ. Субъектом восприятия (на семантико-синтаксическом
уровне) наряду с человеком выступает «неодушевленный» природный мир.
Представляется возможным трактовать этот факт как отражение мировоззренческой концепции поэта: природа является одухотворенным носителем
истины, она способна «видеть» и понимать гораздо больше человека. Лири-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лингвистические средства выражения ситуации зрительного восприятия
29
ческий герой же чаще всего не видит, а воображает (во сне или наяву) или
призывает увидеть кого-то другого.
Литература
1. Рузин И.Г. Когнитивные стратегии именования. Модусы перцепции (зрение, осязание,
обоняние, вкус) и их выражение в языке // Вопросы языкознания. 1994. №6. С. 80–93.
2. Бондарко А.В. К вопросу о перцептивности // Сокровенные смыслы: Слово. Текст. Культура. М., 2004. С. 276–282.
3. Пастернак Б. Стихотворения и поэмы: в 2 т. Т. 1. Л.: Сов. писатель, 1990. 504 с.
4. Пастернак Б. Стихотворения и поэмы: в 2 т. Т. 2. Л.: Сов. писатель, 1990. 368 с.
5. Словарь русского языка: в 4 т. / РАН, Ин-т лингвистич. исследований. 4-е изд., стер. М.:
Рус. яз.: Полиграфресурсы, 1999.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
УДК 81'37
И.П. Матханова
СПЕЦИФИКА ВРЕМЕННОЙ ЛОКАЛИЗОВАННОСТИ /
НЕЛОКАЛИЗОВАННОСТИ В РУССКИХ ВЫСКАЗЫВАНИЯХ
С СЕМАНТИКОЙ ПОВЕДЕНИЯ
В статье характеризуются высказывания с семантикой поведения в аспекте временной локализованности / нелокализованности. Рассматривается зависимость реализации временной нелокализованности от других референциальных характеристик высказывания. Устанавливается соотношение между разными способами выражения
семантики поведения и типами временной нелокализованности. Отмечается, что не
все высказывания с семантикой поведения могут быть охарактеризованы по параметру временной локализованности / нелокализованности.
Ключевые слова: семантика высказывания, предикаты поведения, временная локализованность / нелокализованность, референция.
В последние годы в лингвистических работах все чаще обсуждаются высказывания со значением поведения человека, а также одноименные предикаты (см., например: [1–5] и др.), что связано с вниманием к актуальным проблемам категоризации семантики, осуществляющейся не только на уровне
отдельных грамматических или лексических единиц, но и на уровне высказывания [1, 6–9].
Функциональный анализ таких высказываний, который базируется на
теории категориальных ситуаций, разработанной А.В. Бондарко и его учениками, позволяет увидеть новые аспекты, существенные для исследования
способов категоризации семантики, объяснить отмечаемые лингвистами противоречия в функционировании глаголов поведения, а также расширить
представления о роли категории временной локализованности / нелокализованности (Л/неЛ) в определении семантического типа высказывания. Под
категорией временной локализованности / нелокализованности вслед за
А.В. Бондарко понимаем оппозицию, включающую следующие компоненты:
«конкретность, определенность местоположения действия и ситуации в целом на временной оси, т.е. прикрепленность к какому-то одному моменту или
периоду» и, соответственно, «неконкретность, неопределенность действия,
т.е. неограниченную повторяемость, обычность (узуальность) или временную
обобщенность (гномичность, «вневременность», «всевременность»)», его абстрагированность (и шире – абстрагированность ситуации в целом) от конкретного момента или отрезка времени и выражение в этом случае неактуального действия [6. С. 443].
Материалом для исследования послужили высказывания со значением
поведения (далее – ВП), выбранные из произведений художественной литературы XIX–XX вв.
Для семантики поведения характерен следующий комплекс дифференциальных признаков: 1) наличие ряда однородных / неоднородных действий /
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Специфика временной локализованности / нелокализованности
31
состояний, обобщаемых по какому-либо признаку; 2) элемент оценки (явной /
имплицитной), чаще морально-этической, предполагающей соотнесение данных действий с бытующей в социуме нормой; 3) процессуальность (немгновенность, определенная длительность); 4) преобразованная статичность (производная от обобщенности); 5) наличие субъекта сознания / оценки и субъекта деятельности; 6) контролируемость ситуации со стороны субъекта деятельности. Отдельные из этих семантических признаков могут встречаться
при характеристике других предикатов, но в качестве единого комплекса они
свойственны только предикатам поведения.
В общий корпус ВП включаются конструкции со специализированными
(содержащими в себе весь комплекс приведенных выше признаков) и неспециализированными (не передающими в изолированном виде семантику поведения) предикатами. Специализированные предикаты поведения подразделяются на два подтипа. К первому, дискретному, подтипу относятся предикаты, состоящие из идентификатора (вести себя, держать себя) и определителя (как / каким образом / подобно кому: хорошо, по-дружески, как гостья),
например: (1) Якову казалось, что Тихон… ведет себя более «по-хозяйски»,
чем отец (М. Горький); (2) …во весь процесс он держал себя превосходно
(А. Герцен). Ко второму – недискретные, соединяющие эти компоненты в
одну глагольную словоформу (мошенничать, безобразничать, геройствовать и др.): (3) Одной рукой знамение творит, другой – неистовствует
(М. Салтыков-Щедрин); (4) Больной… бесновался, так что приходилось даже связывать (Д. Мамин-Сибиряк). Кроме того, в ВП могут функционировать неспециализированные предикаты, которые вне контекста относятся к
другим семантическим типам, а актуальный смысл «поведение» получают в
результате взаимодействия с определенными компонентами высказывания.
Например: (5) Объясните, что значит ваше поведение? – Оно значит, что я
больше не могу! Я в истерике, я вопию и кричу, потому что дошел!
(А. Грин); (6) Вечером Снивин был учтив, низко кланялся, говорил, что видит для себя высокую честь в посещении столь славного гостя (Ю. Герман).
Каждый из входящих в эти высказывания предикатов не может быть квалифицирован как предикат поведения, однако их совокупность, имеющая общую оценочную сему, воспринимается как характеристика поведения человека.
Глаголы поведения уже были предметом исследования, они изучались
как с точки зрения лексической семантики, так и в грамматическом аспекте.
Отмечалась их непереходность, способность образовать формы повелительного наклонения (см., например: [1, 2, 3, 8, 10] и др.), в работах есть упоминания и об их аспектуально-темпоральной характеристике, в том числе отнесенности глаголов поведения к imperfectiva tantum, к особым способам действия и ряде других особенностей.
Вместе с тем существует разброс мнений по некоторым вопросам, это касается статуса глаголов поведения в системе семантических типов, их отнесенности к действиям (О.П. Жданова [3, 4], В.А. Плотникова [5], Г.А. Золотова [11]), состояниям (Т.А. Кильдибекова [12]), особому типу (Ю.Д. Апресян
[1], Е.В. Падучева [8]); их возможности (Ю.Д. Апресян) / невозможности
(Е.В. Падучева) функционировать в конкретно-процессном (в другой терми-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
И.П. Матханова
нологии – актуально-длительном) значении; выделения их как особого, постоянно-узуального способа глагольного действия (М.А. Шелякин [13]) или
включения наряду с другими лексическими группами в эволютивный способ
действия (Ю.С. Маслов [14], А.В. Бондарко [15]).
Характеристика аспектуально-темпоральных свойств данных предикатов
связана со спецификой временной Л/неЛ в ВП. Роль этой категории в определении типа предиката неоднократно подчеркивалась в лингвистике (в работах Т.В. Булыгиной, О.Н. Селиверстовой, Ю.Д. Апресяна, Е.В. Падучевой
и др.). Однако важен и обратный ход: от особенностей семантики предиката
и его функционирования в высказывании – к особенностям реализации
Л/неЛ.
Поведение как семантический феномен обладает сложной структурой,
его характеризует так называемая «двуслойность»: ряд, совокупность действий / состояний одного субъекта обобщается и оценивается другим субъектом. Ю.Д. Апресян пишет об этом так: «Лексическое значение глаголов поведения расслаивается на ассерцию и модальную рамку, как это свойственно
оценочным глаголам, а в модальной рамке [такой глагол. – И.М.] включает в
себя указание на квалификацию конкретного действия… конкретные действия подводятся под некий тип отклонений от нормального поведения» [1.
С. 153].
Приведем примеры текстовых фрагментов, в которых наиболее полно и
развернуто представлена ситуация поведения, в эксплицитном виде содержащая все ее компоненты: в первой части перечислены действия одного
субъекта, а во второй содержится их квалификация другим субъектом, кроме
того, отражено соотношение между самими действиями и актом их оценки. И
таким образом воссоздается полная семантическая структура ситуации поведения: (7) …когда она, веселая, радостная, чувствуя себя легкой, как перышко, запыхавшись и хохоча, схватила его за обе руки и положила ему голову
на грудь, он сделал шаг назад и сказал сурово: – Ты ведешь себя, как… кокотка (А. Чехов); (8) – Акциз вышел, – вздохнул лавочник. – Все старый запас отпускали… из уважения к постоянным покупателям… из секрета…
– Сталыть, жульничали? (И. Шмелев). Однако чаще в высказываниях ситуация поведения представлена как компрессированная структура: (9) Что
ты, бесчувственный идол, набедокурил? (М. Салтыков-Щедрин); (10) Друг!
Я безумствовал с этих пор… (А. Бестужев). В глагольных предикатах набедокурил и безумствовал на первый план выходит оценка действий субъектом
сознания (который может совпадать в некоторых случаях с субъектом действий), а сами действия в высказывании не вербализованы, они подразумеваются.
Характерная для семантики поведения «двуслойность», включающая разные субъекты (субъект деятельности и субъект сознания), ментальные процессы наблюдения и логического вывода, а также имплицитные действия /
состояния, является причиной неоднозначной трактовки подобных высказываний с точки зрения временной локализованности / нелокализованности.
Это отражается и в книге И.Н. Смирнова, посвященной исследованию повторяемости и обобщенности действия в современном русском языке. Хотя автор не рассматривал специально предикаты поведения, но они включены в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Специфика временной локализованности / нелокализованности
33
ситуации интерпретационно-оценочной квалитативности, характеризующее
значение которых определяется не объективными свойствами предмета, а
точкой зрения говорящего [16. С. 117]. Однако, как показывает наш материал, возможности реализации подтипов временной нелокализованности в ВП
гораздо шире, более того, они не всегда могут быть определены.
Временная Л/неЛ тесно связана с другими референциальными характеристиками высказывания: наблюдаемостью / известностью / логическим выводом, а также с тем, соотносится ли данная номинация с конкретным действием / состоянием или такое соотношение (конкретной / неконкретной референциальной характеристики предиката) невозможно. (См. отмечаемое
А.В. Бондарко расхождение позиций лингвистов относительно Л/неЛ в зависимости от цели исследования, ориентированного преимущественно на аспектологическую характеристику высказывания, на построение семантической типологии предикатов или на установление денотативного статуса
именных групп и пропозиций [6. С. 444]). Эти параметры тесно связаны друг
с другом, однако изменение одного параметра не влечет за собой автоматически изменение остальных, что можно проследить на примере ВП. В этих высказываниях могут совмещаться показатели наблюдаемости и логического
вывода, конкретной референции действия и его отсутствия, что влияет на
характеристику Л/неЛ. Особая тема – взаимодействие референциальных характеристик предиката и субъекта высказывания. В данной статье рассматриваются конструкции только с конкретным субъектом, остальные типы
субъектов (представляющие разные их группы, классы, всех людей и др.) остаются вне нашего анализа, так как закономерности их сочетания с предикатами поведения не выходят за рамки закономерностей, установленных для
других типов предикатов.
Одной из существенных особенностей ВП является невозможность их
квалификации как локализованной во времени ситуации. (Ср. иную точку
зрения в [7], где повторяющиеся действия отнесены к локализованным во
времени, так как они могут быть наблюдаемы). Вслед за А.В. Бондарко считаем, что в подобных ситуациях реализуется временная нелокализованность,
поскольку невозможно определить точное положение отдельных действий на
временной оси. Кроме того, в пользу характеристики ВП как нелокализованной во времени ситуации свидетельствует тот факт, что перечисление повторяющихся действий служит основанием для обобщения, т. е. иного референциального статуса высказывания. Квалификация ‘положения дел’ как поведения не может базироваться на единичном действии / состоянии. Иными
словами, в данном случае точное расположение отдельных действий, включенных в общую ситуацию, на временной оси не является релевантным для
говорящего.
Итак, ВП способны передавать ситуации временной нелокализованности,
причем для определенных конструкций характерен целый спектр семантических разновидностей ситуаций неЛ.
Рассмотрим некоторые разновидности ситуаций поведения с этой точки
зрения.
I. ВП минимального состава, без показателей наблюдаемости, логического вывода, без фиксации временного периода, в течение которого производи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34
И.П. Матханова
лись действия. В этих конструкциях функционируют специализированные
предикаты поведения дискретного (вести себя как, держать себя как) и недискретного (лицемерить, жадничать, озорничать, пакостничать и др.)
типов. В высказываниях с предикатами поведения, в том случае, если в них
отсутствуют глаголы, называющие конкретные события, подвергшиеся
обобщению, нельзя точно определить, какие именно действия, состояния,
другие акты послужили основой для их адекватной квалификации. Ср. рассуждение О.Н. Селиверстовой на эту тему по отношению к предикатам класса действий: «Он (класс действий. – И.М.)… не тождествен не только отдельному члену класса, но и множеству его членов: он является абстракцией
высшего уровня, которая соотносится с индивидуальными членами, но не
является их обозначением. …Они (классы действий. – И.М.) не могут непосредственно лежать на оси времени: в каждый момент времени могут протекать только индивидуальные действия» [9. С. 91]. Например, в высказывании:
(11) Передонов вел себя глупо и странно (Ф. Сологуб) невозможно точно
восстановить действия Передонова, которые лежат в основе оценочного акта
второго субъекта, квалифицирующего ситуацию. Ср. аналогичный пример:
(12) Он кутил… Безобразничал – ужасно! (М. Горький). Поэтому можно
констатировать, что таким высказываниям свойственна временная нелокализованность, без дальнейшего уточнения ее типа. Они в равной степени могут
быть отнесены к ситуациям простой повторяемости (если имплицируются
какие-либо однородные или неоднородные действия, занимающие определенный ограниченный временной отрезок); обычной повторяемости (если
подразумевается внешнее временное ограничение при значительных интервалах между действиями, которые обычно не свойственны субъекту); типичности действия и др. Неопределенность указания на конкретный подтип временной нелокализованности связана с отсутствием в высказывании специальных показателей и равной возможностью интерпретации действий субъекта как происходящих в определенный ограниченный период времени, так и
свойственных ему вообще, характеризующих его как личность.
II. ВП могут содержать показатели наблюдаемости. Эти показатели
встречаются чаще в тех высказываниях, в которых предикаты поведения конкретизируются при помощи глаголов со значением действия, служащих основанием для обобщенной номинации. Например: (13) Там он стал сзади
учеников и внимательно смотрел за тем, как они с е б я в е л и : некоторые…
толкались, шептались, смеялись (Ф. Сологуб); (14) …Со своего сторожевого
поста я мог наблюдать, как охмелевшие кавалеры д е р ж а л и с е б я более
развязно, нежели то подобало, как одни тайком пожимали руки… своим соседкам, а другие… незаметно расстегивали теснившие их пуговицы (В. Брюсов). Если показатели наблюдаемости фиксируют ограниченный во времени
отрезок, то ВП передает ситуацию простой повторяемости действия (разнородный ряд повторяющихся действий, по Смирнову [16. С. 67]). Однако эти
показатели могут функционировать и в ВП с отсутствием конкретизации
действия / состояния, например: (15) Видно было, что он д е р ж и т с е б я в
у з д е … и удивительно хорошо владеет собой… (А. Герцен); (16) Наблюдал я
за тобой давеча… Не р а з у м н о ты д е р ж и ш ь с е б я ! …Просто неразумно… (М. Горький). Доступны восприятию в первую очередь конкретные дей-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Специфика временной локализованности / нелокализованности
35
ствия, в данном случае имплицированные, и показатели перцептивности относятся к ним, а не к выводу-номинации, даже если глаголы со значением
конкретного действия в высказывании отсутствуют. Подобные ВП близки к
предыдущему типу, но при отсутствии вербализации конкретных действий
их можно считать особой разновидностью временной нелокализованности –
ситуации наблюдаемой совокупности действий.
Принято считать, что показатели восприятия не только фиксируют способ
получения информации, но и указывают на ограниченный период времени, в
течение которого совершаются действия. Однако только таких показателей
недостаточно для квалификации подтипа Л/неЛ, так как период наблюдения
необязательно равен одному временному периоду, или раунду наблюдения,
как в предыдущих примерах (13–16). Этот период, как отмечают Ю.Д. Апресян и В.С. Храковский [1, 17], может превышать возможности обычного физического наблюдения, включать несколько раундов наблюдения: (17) …Я
замечал, что сестра в е л а с е б я , к а к ч у ж а я , и у нее, видимо, разыгрывался невеселый роман с рыжим студентом (М. Горький). Показатели наблюдаемости в этом случае служат не только и не столько для фиксации местоположения события на временной оси, сколько доказательством истинности ‘положения дел’, достоверности описываемого. Такие ВП являются примером интерпретативно-оценочной квалитативности, охарактеризованной
И.Н. Смирновым [16. С. 116–118]. К этому же подтипу можно отнести и те
высказывания, в которых глагол «видеть» выступает не в собственно перцептивном, а в ментальном значении, т.е. в случае условного наблюдения: (18) Я
все вижу! Ты пишешь об искусстве, но ничего не понимаешь в искусстве! Ты
м о р о ч и л нас! (А. Чехов).
Итак, чтобы установить место расположения данного явления на временной оси, нужно опираться на прямые или косвенные показатели временного
периода, в который осуществлялись наблюдаемые / воспринимаемые действия, как в примере (19), а также учитывать характер этих действий (передаваемый лексическим значением глагола). Иногда важны и другие показатели,
помогающие определить тип временного периода и при отсутствии специальных темпоральных распространителей, как в (20) или (21). Например: (19)
С вчерашнего вечера в е л с е б я неприличнейшим образом: фыркал в усы и
сжимал свой кулак; пожаловал в спальню в одних только нижних кальсонах;
осмелился за стеной прошагать до утра (А. Белый); (20) Оба знакомца немного д у р а ч и л и с ь в мазурке: они очень шибко вертели дам… то чересчур
выделывали па, то просто ходили, выдумывая какие-то странные пословицы
(А. Писемский); (21) Скоро Грушина напилась и в е л а с е б я б у й н о : кричала, махала руками, плевалась (Ф. Сологуб). Эта наиболее близкая к временной локализованности разновидность ВП тем не менее представляет собой
наглядный пример простой повторяемости, так как разнородные действия
воспринимаются как общая совокупность, служащая предпосылкой для
обобщенной номинации (эксплицитной или имплицитной).
III. При отсутствии показателей прямого «однораундового» наблюдения
и наличии различных указаний на отнесенность действий лица к разным временным периодам и/или разным местам меняется тип временной нелокализованности, но неизменным остается прикрепленность временных конкретиза-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
И.П. Матханова
торов к самим действиям, а не к их обобщенной номинации. В этом смысле
ВП не отличаются от высказываний с обычными базовыми предикатами, например: (22) …Но он сам так б е з о б р а з н и ч а л в собрании в разные времена, что теперь ему будет выгодна роль сурового и непреклонного ревнителя
офицерской чести (А. Куприн). Ср. аналогичный пример в высказываниях,
сохраняющих полную структуру ВП: (23) …Но князь… побывал у всех, всем
барыням сказал хотя по одному ласковому слову, позволял кормить себя вычурно тяжелыми кушаньями и поить дрянными винами… словом, в е л с е б я
отлично, осторожно и ловко (И. Тургенев); (24) …Купеческий сын Синебрюхов получил полмиллиона после отца и теперь к у т и т : в Париж ездил, денег
там видимо-невидимо убил… и здесь уж и добивает остальное (Ф. Достоевский). Временной и пространственный разброс между действиями персонажа
свидетельствует о том, что действия не случайны, т.е. относятся к сфере узуальности. Косвенным подтверждением этого предположения является то, что
обычно нельзя установить, идет речь в этом случае о разных раундах наблюдения или обобщаются не наблюдаемые лично, но известные говорящему из
других источников сведения.
В некоторых из этих ВП представлена обычная повторяемость, если в них
присутствуют показатели, свидетельствующие об исключительности такого
поведения, о том, что оно не является свойством субъекта: (25) Вообще же
они в е л и с е б я благопристойно, смирно и как-то не по-обыкновенному
чинно (Ф. Достоевский). Часто этот смысл задается сопоставлением разных
временных периодов, разных мест, в которых находится человек, теми или
иными обстоятельствами, обусловившими его поведение. Ср. пример (17), а
также: (26) В Заболотье матушка д е р ж а л а с е б я совсем иначе, нежели в
Малиновце (М. Салтыков-Щедрин); (27) …Мне… кажется, когда я к людям
вхожу, что я подлее всех… От мнительности одной и б у я н ю (Ф. Достоевский).
Помимо узуальной и обычной повторяемости, в высказываниях со специализированными предикатами поведения может передаваться ситуация типичности. В этом случае в них содержатся дополнительные показатели: как всегда,
как обычно, как и положено гусару / купеческому сыну, как принято и др.:
(28) Куликов вел себя по-всегдашнему, то есть солидно, прилично
(Ф. Достоевский); (29) …Он всю свою жизнь кутил и гулял (Н. Лесков);
(30) Она известная шарлатанка… Она тут дураков морочила (Ф. Сологуб).
В части ВП нельзя определить точно, к какому из указанных подтипов
временной нелокализованности они относятся, так как поведение может быть
проявлением характера человека, но может быть обусловлено и действием
каких-то временных факторов, определяться конкретными желаниями и
стремлениями субъекта. Например: (31) Поп умный, из молодых, только уж
очень по-светски в е д е т с е б я в гостях: привык там, в помещичьем кругу
(И. Гончаров); (32) …Она… д е р ж а л а с е б я неловко, говорила что попало,
всегда, однако, намекая на что-то (И. Бунин). Для того чтобы определить,
речь идет о поведении, характерном для данного персонажа, либо автор обращает внимание на особенности его поведения в определенный временной
период, необходим более широкий контекст.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Специфика временной локализованности / нелокализованности
37
Итак, в ВП с прямыми или косвенными показателями наблюдаемости и
фиксации временного периода реализуется целый спектр семантических разновидностей временной нелокализованности, от простой повторяемости и
узуальности до типичности, квалитативности. Повторим, что эти показатели
относятся к «первичному слою» предикатов поведения, представлен он в высказывании или имплицируется, а не к обобщенной номинации.
IV. В ВП могут встречаться и показатели логического вывода, относящиеся к иному способу введения информации, чем непосредственное восприятие. Акцент на мыслительной операции может достигаться, во-первых,
специальными показателями вывода, итога мыслительной операции, обобщения: стало быть, словом, значит, вообще и др. (см. примеры 7, 8). Ср. также:
(33) Сам Илья тоже стал нехорошо вежлив, говорил отцу и матери «вы»,
ходил, сунув руки в карманы, держался в доме гостем, дразнил брата, доводя
его до припадков слезливого отчаяния, раздражал чем-то сестру так, что
она швыряла в него книгами, и вообще в е л с е б я с о р в а н ц о м (М. Горький).
Во-вторых, в высказывание вводятся предикаты интеллектуальной деятельности: убедиться, сделать вывод, прийти к умозаключению и др., например:
(34) Зорко следя за дочерью и Петром, она убедилась, что… парень в е д е т
с е б я не по возрасту серьезно (М. Горький). Кроме того, акцент на мыслительной операции возникает тогда, когда в тексте есть прямое указание на
сопоставление с какой-либо нормой: (35) А я, брат, всё то же: б е з о б р а з н и ч а ю… Нашему брату, купеческому сынку, так и полагается… (М. Арцибышев).
Определим, как ситуации временной нелокализованности реализуются в
ВП с показателями логического вывода. Наиболее интересным в этом плане
являются ВП полной семантической структуры, содержащие и конкретные
действия одного субъекта, и показатели логического вывода, и обобщенную
номинацию поведения. Ср. примеры (7, 8, 33). В этом случае становится очевидным, что в высказывании отражается несколько ситуаций, неодинаково
относящихся к Л/неЛ. Первая ситуация, включающая повторяющиеся действия, является наблюдаемой (в момент речи или когда-либо, один раз или несколько, непосредственно органами чувств или только мысленным взором
говорящего) и может быть отнесена к какому-либо подтипу временной нелокализованности, в то время как вторая ситуация, содержащая умозаключение,
не может быть охарактеризована по отношению к Л/неЛ. В этом плане характеристика ситуации умозаключения, вывода как особого семантического типа
аналогична той, которую А.В. Бондарко дает реляционным ситуациям [6.
С. 448–449], также принадлежащим логическому типу. (Об особенностях
проявления Л/неЛ в ситуациях с логическими отношениями в несколько
ином аспекте см. [18]). Акт номинации ситуации не может быть наблюдаемым и дискретным, не может располагаться на временной оси.
Подчеркивать наличие в высказывании разных ситуаций может не только
указание на существование разных субъектов (жена, совершающая поступки,
и муж, оценивающий их (7); и, соответственно, лавочник и покупатель (8),
Илья и повествователь (33)), но и временной разрыв между этими ситуациями: в (8) действия совершаются в отдаленном прошлом, а квалификация их
происходит в диалоге. Ср. также: (37) Не всякое слово, какое на язык попада-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
38
И.П. Матханова
лось, выкладывала, вестей из дома в дом не переносила и вообще, теперь
можно сказать, д е р ж а л а с е б я не как приживалка, а как гостья (М. Салтыков-Щедрин).
В высказываниях с неполной семантической структурой поведения, представленной только предикатами поведения с импликацией конкретных действий, подвергается компрессии и ситуация, отражающая совокупность действий, и ситуация обобщения. В этих высказываниях обычно употребляются
показатели наблюдаемости и логического вывода. Более того, здесь возможно их совмещение в одном высказывании, потому что они относятся к разным «семантическим слоям» в значении предиката, ср. (35). Иными словами,
даже введение показателей логического вывода не всегда меняет общую характеристику ВП по отношению к Л/неЛ.
Таким образом, анализ временной Л/неЛ в ВП дал возможность выявить,
с одной стороны, взаимосвязь разных референциальных характеристик высказывания, а с другой – их относительную автономность. Природа предикатов поведения, не реферирующих к конкретным действиям / состояниям,
обусловливает невозможность реализации временной локализованности в
высказываниях с данной семантикой. Тем не менее в них можно встретить
весь спектр подтипов временной нелокализованности. «Двуслойность» семантики поведения, включающей обобщение конкретных действий, создает
условия для функционирования в ВП и показателей наблюдаемости, ограниченного временного периода, и логических операторов – они сопрягаются с
разными семантическими слоями анализируемой семантики. В силу отмеченных особенностей у многих ВП невозможно точно установить, к какому
подтипу временной нелокализованности они относятся (простой повторяемости, обычной повторяемости, типичности), приходится констатировать их
неопределенное положение. Расширение числа семантических типов высказываний, характеризуемых по отношению к семантической категории Л/неЛ,
за счет не входящих в базовый набор (действия, состояния, отношения и др.),
позволяет уточнить и детализировать специфику самого семантического типа
высказывания, а также указанной категории.
Литература
1. Апресян Ю.Д. Фундаментальная классификация предикатов // Языковая картина мира и
системная лексикография. М., 2006. С. 75–110.
2. Гришаева Л.И. Номинативно-коммуникативная функция предложений с глаголами поведения. Воронеж, 1998.
3. Жданова О.П. Лексико-грамматические особенности группы глаголов поведении: автореф. дис. … канд. филол. наук. Воронеж, 1983.
4. Жданова О.П. Семантика глаголов поведения в культурологическом освещении // Русское слово в языке, тексте и культурной среде. Екатеринбург, 1997. С. 186–194.
5. Плотникова А.М. Когнитивные аспекты изучения семантики (на материале русского глагола). Екатеринбург, 2005.
6. Бондарко А.В. Теория значения в системе функциональной грамматики: На материале
русского языка. М., 2002.
7. Булыгина Т.В. К построению типологии предикатов в русском языке // Семантические
типы предикатов. М., 1982. С. 7–85.
8. Падучева Е.В. Семантические исследования: (Семантика времени и вида русском языке;
Семантика нарратива). М., 1996.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Специфика временной локализованности / нелокализованности
39
9. Селиверстова О.Н. Второй вариант классификационной сетки и описание некоторых
предикатных типов русского языка // Семантические типы предикатов. М., 1982. С. 86–158.
10. Каптур Г.А. Семантико-синтаксическая характеристика предложений с глаголами негативного поведения в современном русском языке: автореф. дис. … канд. филол. наук. Киев,
1989.
11. Золотова Г.А., Онипенко Н.К., Сидоренко М.Ю. Коммуникативная грамматика русского
языка. М., 1998.
12. Кильдибекова Т.А. Глаголы действия в современном русском языке: Опыт функционально-семантического анализа. Саратов, 1985.
13. Шелякин М.А. Категория вида и способы действия русского глагола: (Теоретические
основы). Таллин, 1983.
14. Маслов Ю.С. Избранные труды: Аспектология. Общее языкознание. М., 2004.
15. Бондарко А.В. Теория морфологических категорий и аспектологические исследования.
М., 2005.
16. Смирнов И.Н. Выражение повторяемости и обобщенности действия в современном русском языке. СПб., 2008.
17. Храковский В.С. Семантические типы множества ситуаций и их естественная классификация // Типология итеративных конструкций. Л., 1989. С. 5–53.
18. Оркина Л.Н. Синтаксические структуры с семантикой обусловленности в современном
русском языке. СПб., 2010.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
УДК 811.512.15; 398.22
Д.М. Токмашев
КАТЕГОРИЯ ПРОСТРАНСТВА В ШОРСКОМ ГЕРОИЧЕСКОМ
ЭПОСЕ: ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ1
Статья посвящена исследованию языка фольклорного произведения на материале героических сказаний одного из тюркоязычных народов Южной Сибири – шорцев. В ней
рассматриваются базовые средства репрезентации эпического пространства как
основополагающего концепта, моделирующего картину мира тюркских народов Саяно-Алтая. Сравнительный анализ лексического поля «пространство» в языке шорского эпоса и в пратюркском языке свидетельствует о высокой степени преемственности языковых картин мира шорцев и древних тюрков.
Ключевые слова: шорский героический эпос, фольклористика, лингвокультурология,
тюркские языки Сибири.
Время и пространство относятся к базовым категориям человеческого
мышления, в явном или скрытом виде присущим любому типу дискурса. В
эпическом (и шире – художественном) тексте они выступают как «важнейшие характеристики, обеспечивающие целостное восприятие художественной действительности и организующие композицию произведения» [1.
С. 487]. Можно условно выделить два взаимно пересекающихся направления
в изучении пространственно-временной организации текста – литературоведческое и лингвистическое. Первое направление рассматривает время и пространство в первую очередь как средство создания художественного образа,
второе исследует языковые способы пространственно-временной концептуализации. Данная работа выполнена в рамках второго направления с привлечением исторического и культурного контекстов.
Удачным представляется используемый А.Т. Хроленко термин «лингвофольклористика», характеризующий данное направление как филологическую дисциплину, изучающую язык записанного фольклорного текста: «Лингвофольклорист работает исключительно с зафиксированным, письменным
текстом. …В отличие от фольклориста, лингвофольклорист обязан привлекать по возможности исчерпывающий круг текстов, отвечающих тому или
иному критерию отбора» [2. С. 168]. Основной задачей лингвофольклористики А.Т. Хроленко называет изучение языка устного народного творчества как
средство постижения этнической ментальности и национально-культурных
смыслов [3. С. 24].
Категории пространства и времени традиционно подвергаются сопоставительному исследованию в лингвистике, особенно при сопоставлении генетически и/или типологически неродственных языков. Ср.: «Интерес к способам выражения в языке пространственных и временных отношений не ослабевает уже несколько десятилетий. …По-разному в языках концептуализиру1
Работа выполнена при поддержке гранта РФФИ “Мобильность молодых ученых” – 11-0690752-моб_ст.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория пространства в шорском героическом эпосе
41
ется и само пространство, и время» [4. С. 4]; «Обращение с пространством –
определенным образом нормированный аспект человеческого поведения» [5.
С. 7]; «Одна из наиболее фундаментальных областей в познании мира – категоризация пространства» [6. С. 22]; «Пространственно-временные представления, вырабатываемые языковым сознанием, участвуют в конструировании в
рамках каждой культуры своей особой модели мира» [7. С. 3], причем временные представления вторичны и базируются на пространственных. Система средств их выражения в естественных языках образует функциональносемантическое поле, включающее лексические и грамматические способы
выражения пространственно-временных отношений. Из последних обобщающих работ по проблеме лингвистического описания пространства следует отметить статью А. Николовой, в которой она пишет, что в последние годы «интерес к языковым единицам с пространственным значением усилился
в связи с применением когнитивного анализа, изучением языковой концептуализации мира, с языковой картиной мира и ее национально-специфическими особенностями» [8].
Время и пространство относятся к традиционно изучаемым категориям и
в фольклористике. В.П. Аникин рассматривает время и пространство как механизмы фольклорного стилеобразования: «Всякий образ обладает свойством
протяженности во времени и расположен в пространстве». Он приводит следующие подходы к изучению этих категорий: философско-эстетический
(время и пространство с точки зрения гносеологии, где основная роль отводится их индивидуальному восприятию и отрицается их изоморфность реальному
пространству и времени), психологический (время и пространство как отражение психологических свойств творческого акта, изображение которых подчинено общему замыслу художественного произведения), общеискусствоведческий (время и пространство трактуются согласно специфике каждого отдельного вида искусства, например поэзии и живописи, и с учетом художественных
средств, доступных данному виду творчества), филологический, который исходит из понимания образно-художественной целесообразности изображения
времени и пространства, и может носить литературоведческий и лингвистический характер. Отдельно он выделяет фольклористический подход как модификацию литературоведческого, отличительной чертой которого является
учет восходящих к древности свойств фольклора: «В фольклоре спрессовались несколько исторических состояний» [9. С. 228–278].
В.Я. Пропп характеризует фольклорное время и пространство как дискретные, слабо структурированные области континуума: «Времени и пространства в фольклоре собственно нет. …Нет предшествующего времени и
последующего. Пространство познается в действии (передвижении), время –
в абстракции (счет)» [10. С. 152].
Время и пространство в былине исследовал С.Ю. Неклюдов. Он постулировал два возможных направления анализа: историко-генетическое (проблемы историзма эпического пространства и времени) и исследование эпических
пространственно-временных категорий как художественной системы, близкое к филологическому направлению в трактовке В.П. Аникина. Оно, в свою
очередь, может иметь два аспекта: 1) воссоздание былинной топографической и временной структуры; 2) описание сюжета через его локальный и вре-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
Д.М. Токмашев
менной контекст [11. С. 19]. Былинное время имеет сложный, разноплановый
характер (статика описаний и динамика действий, кажущаяся линейность
событий жизни персонажа и рекурсивность в рамках отдельного мотива и
т.д.). Наряду с пространством время выступает в качестве координатной оси
эпического мира. «Временная ось» создается канвой биографии главного героя, а «пространственная ось» – движением из «своего» мира в «чужой» [11.
С. 45].
Примером историко-генетического подхода к анализу средств объективации концепта «пространство» является работа З.К. Тарланова [12], где рассматривается топонимия русского и карело-финского эпосов с выделением
мифопоэтических и реально-исторических пластов номенов и их культурноисторической интерпретацией. Ценным представляется вывод о том, что
«русское эпическое пространство как бы трехслойно, развертывается на трех
уровнях, последовательно включенных друг в друга по принципу геометрических фигур» [13. С. 36].
Исследование языковых средств концептуализации пространства в
фольклоре тюрко-монгольских народов в рамках лингвокультурологического
подхода проводится в работах Е.В. Голубевой [14] и Л.Н. Семеновой [15].
Пространство и время Е.В. Голубева относит к числу культурных концептов
(иначе – культурных категорий) в картине мира калмыков. Их этноспецифичность определяется типом хозяйствования, кочевым образом жизни, общественным укладом, природным окружением и религией [14. С. 24]. Исследователь выделяет бытовое и мифологическое пространство и время. Оба
типа пространства (шире – окружающий мир в его синкретизме реального и
мифопоэтического) имеют горизонтальное и вертикальное членение, а время
может быть и линейным, и дискретным в зависимости от сферы времяисчисления.
Сходная картина обнаруживается и в якутском героическом эпосе олонхо. Эпическое пространство организуется в виде концентрических кругов, в
центре которых находятся сказитель, слушатели и, опосредованно, главный
герой сказания, от которого начинается движение (по горизонтали: очаг >
жилище героя > коновязь > родное стойбище > земля родных и друзей > земля недругов и т.д.; по вертикали – Верхний или Нижний миры). Пространство
характеризуется либо в статическом (описательный фон), либо в динамическом (движение героя) аспектах. Все локусы сюжетно обусловлены, а семантика каждого из них наиболее полно раскрывается при соприкосновении с
ним главного героя [15. С. 217]. Ср. также мнение А.И. Чудоякова о шорском
эпическом пространстве: «Пространственные характеристики нашли отражение в описаниях поездок героя в чужие края с непременным возвращением в
свой золотой дворец» [16. С. 22].
В шорском героическом эпосе пространство и время объективируется с
помощью эпических формул, так называемых «общих мест» – синтагматических цепочек, несущих информацию о некоторой типической ситуации в ходе повествования, к которым относятся зачин (сотворение мира), чудесное
рождение героя, наречение именем, описание богатырского снаряжения, героическое сватовство, богатырский поединок, и ряд других. Ср.: «В эпических произведениях распространены устойчивые поэтические выражения, ко-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория пространства в шорском героическом эпосе
43
торые играют стилеобразующую роль и являются своего рода каркасом.
Имея афористическую форму и многократно повторяясь в эпосе, они приобретают признаки формульности» [17. С. 65].
Основными функциями эпической формулы являются информативная и
художественно-эстетическая. С помощью эпических формул описываются
художественный мир сказаний и сюжетно-значимые атрибутивные и предикативные характеристики персонажей, их языку присущи образность и метафоричность. Используемый в фольклористике синонимичный термин «общее
место» подчеркивает повторяемость и универсальность эпических формул в
героическом эпосе шорцев и родственных тюркских народов Сибири, нерелевантных для сюжета произведения, но выполняющих важную функцию –
функцию типизации эпического мира и эпических героев.
Теперь обратимся непосредственно к рассмотрению средств пространственной концептуализации в языке шорского эпоса. Первая попытка лингвистического описания шорского эпического пространства предпринята
И.В. Шенцовой на материале сказания «Алтын Сырык» [18]. Учитывая высокую степень стандартизации эпического языка, цикличность сюжетов и мотивов, а также единство и непрерывность мифопоэтического пространства
(представление о нем в эпосе приобретает художественную окраску, но
принципиально не отличается от двух других сфер его манифестации – мифа
и ритуала), мы привлекли к анализу дополнительный ряд эпических текстов,
опираясь на которые можно сделать ряд предварительных выводов о времени
и пространстве в шорском эпосе в целом.
С помощью метода сплошной выборки языковых средств концептуализации пространства и времени были проанализированы следующие сказания:
«Қаан Оолақ» – «Хан-Парень» (1800 строк, сказитель В.И. Токмашов, запись и перевод Б.И. Токмашова); «Қаннаң чабыс Қаан Перген – Самый
невысокий из ханов Хан Перген» (отрывок) (684 строки, сказитель
С.С. Торбоков, запись и перевод Д.А. Функа); «Ай қар’аттыг Қара Қан» –
«Ездящий на вороном коне Кара-Хан» (575 строк, сказитель В.Е. Таннагашев, запись и перевод Д.А. Функа); «Қаан Перген» – «Кан Перген» и «Алтын Сырық» – «Алтын Сырык» (ок. 2000 и 2460 строк соответственно,
сказитель П.И. Кыдыяков, запись и перевод А.И. Чудоякова). Итого текстовый массив составил около 7500 строк оригинального текста и сопоставимый
с ним по объему перевод на русский язык.
Лексический материал, вербализующий концепты пространства и времени, распределяется по соответствующим семантическим полям в рамках определенного сюжета в каждом из сказаний, учитывая сюжетообразующую
роль хронотопов. Ключевые лексемы приводятся с устойчивыми определениями и эпитетами. Орфография оригинала, включая написание мифологических топонимов с заглавной буквы, сохранена.
Рассмотрим структуру семантического поля «пространство» в шорском
героическом эпосе. В нем можно выделить 2 субполя: «условно-реальное
пространство» и «мифическое пространство». Граница между этими полями не является абсолютной, поскольку пространство в эпосе сибирских тюрков практически лишено привязок к конкретным историко-географическим
локумам (ср.: «В сказании нет названий конкретной страны или государства»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
Д.М. Токмашев
[16. С. 22]). Напротив, в русском героическом эпосе часто встречаются как
реальные топонимы типа Карелия, Польша, Бухарская земля, Индея богатая,
начиная с самого центра реально-исторического пространства – свято-Русь
земля, Россия, Расея, Русия и т.д., так и мифопоэтические – Глянская земля,
Окиянов город, Сарачина широкая [13. С. 36].
В шорском героическом эпосе ввиду исторически кочевого образа жизни
и скотоводческого типа хозяйства пратюрков, в отличие от русского оседлоземледельческого, такого разделения нет. Единственный условно-реальный
топоним Китай в эпических текстах встречается опосредованно, как эпитет к
богатырскому снаряжению – седлу и стременам (Ақ қыр аттың қыдат
парған изеңезин қыра тебизе пергени ‘Бело-серого коня, в кыдатские стремена встав, по бокам ударил’). А.И. Чудояков связывает слово кыдат не с
Китаем (с которым у древних тюрков были тесные экономические и политические связи), а с тунгусо-маньчжурским племенем киданей, которые появились в Южной Сибири в Х в., и о которых есть упоминания в шорском
фольклоре [16. С. 439]. В любом случае слово кыдат в шорском эпосе выполняет функцию типизации героя и его снаряжения (кыдатские стремена –
стремена высшего качества), а не концептуализации пространства. Поэтому
критерием разделения вышеуказанных субполей мы будем считать отнесенность локума либо к Среднему миру (миру людей), либо к Верхнему и Нижнему мирам (миру божеств и злых духов). При этом не учитывается горизонтальное развертывание пространства, так как «в мифологии тюрков Южной
Сибири оба мира, «небесный» и «подземный», – копии с одной матрицы –
«среднего» мира. В них реальный мир дважды повторяет себя, в первом случае абсолютизируя п о л о ж и т е л ь н о е , а во втором – о т р и ц а т е л ь н о е
начала, уравновешивающие друг друга в общей картине мира [19. С. 16]. Исследуя связь представлений пратюркских народов о Среднем мире с их антропонимической системой, Г.Ф. Благова делает важный для нашего исследования вывод: «Средний мир крайне сложен в плане классификации мифологических
представлений о его объектах. Целесообразно наметить классы пересекающихся
представлений о ряде объектов, принадлежащих, по понятиям древних тюрков, к
разным сферам Вселенной, но в то же время связанных между собой…» [20.
С. 684]. Ниже мы приведем опыт такой классификации.
«Условно-реальное пространство» (СРЕДНИЙ МИР)
Это концептуальное поле объединяет такие сегменты, как ‘мир как целое’, ‘светила и стихии’ и ‘элементы рельефа’.
МИР КАК ЦЕЛОЕ. В этом сегменте поля отражены представления о
пространстве вообще, как оно воспринималось тюркскими народами с древних времен. Природная картина мира пратюрков, с духовной культурой и
художественным творчеством которых генетически связан шорский героический эпос, складывалась в границах одной историко-этнографической области в условиях горного, степного и лесостепного ландшафтов (V–IX вв. н.э.).
Как отмечает Д.Г. Савинов, в это время была заложена определенная культурная модель, определившая развитие народов Южной Сибири, предков современных алтайцев, тувинцев, хакасов, шорцев, а также тесно связанных с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория пространства в шорском героическом эпосе
45
ними якутов, киргизов и казахов [21. С. 3]. В эту эпоху расцвета древнетюркской культуры (эпоха I и II Тюркских, а позднее – Уйгурского каганатов),
очевидно, и начал складываться героический эпос, принесенный древними
тюрками на Алтай. Об этом еще в XIX в. писал Н.М. Ядринцев: «Кочевая
культура не могла не выразиться и в прогрессе миросозерцания народов Центральной Азии. Кочевник стал обладать уже известным досугом, который дал
ему возможность философствовать, творить, создал богатую фантазию, поощрил мечтательность и создал поэзию…» [22. С. 271].
Таким образом, несмотря на то, что хозяйственно-культурный тип шорцев – жителей черневой тайги – составляли собирательство, пешая охота, рыболовство и в меньшей степени стойловое скотоводство и земледелие, в их
фольклоре отражены природно-географические реалии древнетюркской эпохи территорий Центральной Азии, Саяно-Алтая и Ордоса.
Рассмотрим, как наиболее общие представления о мире, Вселенной и ее
устройстве объективируются в эпосе. Время эпического первотворения, описываемое в зачине героического сказания, является отправной точкой создания образа мира с присущими ему пространственно-временными характеристиками в представлении рассказчика и слушателя – когда появляется пространство и заполняющее его время, тогда рождается протагонист, а с ним и
сюжет сказания. По мере развития сюжета концептуализируются более отдаленные и менее «стабильные» участки пространства. Это области, через которые перемещается герой в ходе выполнения основных задач – героическое
сватовство, месть врагам или помощь друзьям и родственникам. Развертывание пространства происходит как по горизонтали, так и по вертикали (при
перемещении героя в Верхний и Нижний миры).
Пример зачина героического сказания «Каан Перген»:
Раньше нынешнего поколения было,
Позже давнего поколения было.
Пробиваясь сквозь почву, зеленая трава,
Переливаясь, на земле вырастала.
Расщепляя верхушки деревьев,
Зеленая молодая листва вырастала…
Амдығы тöлдÿң алында полған полтур.
Пурунғу тöлдÿң соонда полған полтур.
Чер чара шавыл кöк öлең, полза,
Чалтраш кел öс турған чер полтур.
Ағаш пажы чарыл кел, полза,
Кöк öлең чажар-оқ кел öзÿп одурғаны.
За этой эпической формулой, описывающей появление травы и листьев
на деревьях, следует рассказ о появлении гор и морей (рек). Главный герой
обязательно живет у подножья высокой черной, белой или золотой горы,
имеющей множество перевалов, где расположено его стойбище и пасется его
скот, например: тоғузон ашқым қара тайға ‘черная гора с девяноста перевалами’; четтон ашқымнығ алтын тайға ‘золотая гора с семьюдесятью перевалами’; алтон ашқым алтын таг ‘золотая гора в шесть десятков перевалов’;
қырық ашқымныг қара тайга ‘с сорока перевалами черная тайга’ и т.д. В
зачине сказания «Картыга Перген», записанного Н.П. Дыренковой, упоминается еще одно название горы – тасқыл: aq talajdy qaštada albattyg čon čattyr,
aq tasqyłdy töstede aq sirgedig mał turtyr ‘по побережью белого моря платящий
дань народ жил, у подошвы белого таскыла, словно белые гниды, скот стоял’.
Это же слово встречается и в сказании «Кан Оолак»: ақ талайдың
пелтиринең пажына четтире… тасқыллардың тöзÿнең сырт тегейге чет-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
46
Д.М. Токмашев
тире ‘от устья до верховий белой реки (расселился народ), от подножья сопок до вершины (пасется скот)’.
Итак, горы, в эпосе называемые таг ‘гора’, тайга ‘гора, поросшая лесом’
и тасқыл ‘безлесая гора, гора-голец со снежным белком на вершине’, – ключевой элемент пространственной картины мира в мировоззрении тюрков
Южной Сибири. От гор (точнее – от родовой горы как аналога мирового древа) начинается освоение мира. В качестве второго элемента – члена бинарной
оппозиции ‘гора – (море) река’ – в эпосе выступает водная стихия, представленная лексемами талай ‘море; река’ и теңис ‘море; океан’ (второе слово
часто используется в поэтическом сочетании теңис-талай, ср. рус. фольк.
море-океан). Море в эпосе «…представляется текущим; оно, как река, имеет
верховье (исток) и устье» [16. С. 438] (см. выше), отсюда его перевод как ‘река’ в отдельных изданиях.
Вторая оппозиция, характеризующая физическое пространство, – это
‘земля – вода’. Материальный мир в эпосе начинается с разделения земли и
воды: қалақпа чер пöлерде, қамыспа суг пöлерде ‘мешалкой земли разделяли,
процеживая, воды разводили’; қалақпа таг пöлер темде, қамышпа суг пöлер
шенде ‘когда мешалкой горы делили, когда ковшом воду делили’ и т.д. В
космогонических мифах большинства народов мира земля и вода выступают
как первостихии, первичной при этом является вода, покрывающая землю.
«Вода олицетворяет Хаос, неопределенное и бесструктурное начало» [19.
С. 18]. Из комка грязи, зачерпнутого со дна первородного океана, демиург
создает сушу. Вариант этой легенды, записанный В.И. Вербицким у алтайцев: «Когда еще не было ни неба, ни земли, былъ одинъ Ульгэнь (поойротски – Курбустан-Аакай). Онъ носился и какъ-бы трепеталъ надъ безбрежнымъ моремъ… Тогда ощутилъ онъ голосъ внутри себя: «алдында тут,
алдында тут – впереди хватай, впереди хватай»… И вотъ попался ему камень,
высунувшiйся изъ воды» [23. С. 111]. В сказаниях также встречается сочетание
талай сугу – чер палғажы ‘вода речная – грязь земли’ в значении ‘физический
мир’. Важность оппозиции (и единства) земли и воды в пратюркской картине
мира подтверждается наличием у древних тюрков понятия ыдук йер-суб (yduq
jer-sub) ‘священная земля-вода’, которую они почитали как главное божество
Среднего мира; «это божество нигде не упомянуто особенно, оно вместе с Тенгри и Умай покровительствует тюркам и наказывает согрешивших» [24. Т. 2.
С. 537]. Л.Н. Гумилев, говоря о древнетюркской религии, также упоминает йерсу, правда, в числе хтонических божеств: «Йер-су (букв. «земля-вода») числится
в разряде земных тосей (тöс ‘дух-помощник шамана, один из хозяев земли’. –
Д.Т.) и находит аналогию в культе «хозяев» земли, воды, растительности и т. п. У
нганасанов хозяин земли Фаннида – злой недоброжелатель, обитающий под
дерном и с раскрытой пастью ожидающий умирающих людей. Ему приносят
в жертву черного оленя. Йер-су также жестокое божество. В жертву ему приносят серую или рыжую лошадь» [25].
Наряду со значением ‘вода’ слово суг в эпосе (и в тюркских языках вообще) также обозначает реку. Лексема талай в эпосе символизирует море (реку) как стихию, маркирующую область физического (эпического) мира, где
живет герой сказания. Пример: в поисках невесты герой покидает родное
стойбище у подножия Белой горы (Ақ тайға) на берегу Белого моря (Ақ та-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория пространства в шорском героическом эпосе
47
лай) и приезжает в землю, где находится Синяя гора (Кöк тайға) и течет Синее море (Кöк талай) и т.д. Цветовая символика в данном случае также не
случайна, но для нас важнее наблюдение, что слово талай упоминается в
тексте как маркер эпического пространства, в отличие от слова суг, обозначающего реку, водный поток вообще. В этом значении суг в эпосе используется в форме множественного числа в сочетании таглар-суглар ‘горы и реки’ > ‘физический мир’. Ср. выражения: тоозу чоқ таглар… шоду чоқ суглар
‘без счета горы… без счета реки’; саны чоқ таглар ашчыр, шоды чоқ суглар
кешчир ‘минует горы без числа, без счета реки переходит’ – их преодолевает
богатырь, едущий выполнять трудную задачу; таглары талал партыр, суглары шайқыл партыр ‘[родные] горы оголились, [родные] реки обмелели’ –
описание пришедшего в запустение родного стойбища героя; таглары текши тепсел талалды, суглары текши шажыл шайқылды ‘горы стали разрушаться, водоемы высыхать’ – метафоризация масштаба и напряженности богатырского поединка и т.д.
В эпосе нами также зафиксированы два слова – обозначения мира как целого. Это лексемы қорай и чеген, ср.: тöрт толуқ қорай ‘четырехугольная
Вселенная’; чеген тÿбÿ тöзел турған шенинде ‘когда глубины-недра утверждались’; чеген келе тöзелер темде ‘когда Вселенная обосновалась’. В современных словарях они не зафиксированы и в эпосе условно-обобщенно
переводятся как ‘Вселенная’ (в переводе Б.И. Токмашова – (?) ‘недра земли’).
В хакасском языке и фольклоре чеген (хак. чиген) – ‘атмосфера; воздух; воздушная оболочка земли’ (этимология неясна), а қорай (хак. хоорай, хоор, хори, хооро, хоорый) – ‘Хонгорай (Конгурай, Конгарай) – историческое название долины Среднего Енисея, соответствующее понятию «Кыргызская земля» в русских документах XVII–XVIII вв.’ [26. С. 189]. В словаре В.В. Радлова kоңыраi – ‘степь’ < kоңыр ‘серый; смуглый; бурый’ + аi ? [27. С. 522], ср.
рус. > каурый. Таким образом, в мировоззрении сибирских тюрков степь
мыслилась как мир, как Вселенная.
Теперь рассмотрим частные концептуальные признаки, присущие понятию о пространстве в шорском героическом эпосе.
1. Концептуальный признак «многослойность». Этот признак связан с
представлениями сибирских тюрков о многоярусном строении Вселенной,
восходящими к шаманской космологии, согласно которым Средний мир, небо и подземелье делились на различное число ярусов, на каждом из которых
жило свое божество – хозяин этого слоя мира. Однако в эпосе Средний мир,
открывающийся взору человека, как правило, плоский. Тот факт, что физический мир воспринимался архаичным сознанием эмпирически, как доступное
взгляду окружающее пространство, отражен в словосочетании кöс кöр четпес кöк чазы ‘бескрайняя (букв. ‘которую глазами не охватить’) синяя степь’
и в зачине шорского сказания «Каан Перген»:
Улуғ сынның қырынға шық келип, полза,
По тöрт толуқ чер ÿстÿн, полза,
Анаң чер эвире кöрÿп одурғаным.
Қайдиғ краң чер ÿстÿ полвай?!
На вершину высокой горы поднявшись,
Тогда стал я смотреть вокруг –
На все четыре стороны света.
Что за земля моим двум глазам открылась?!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
Д.М. Токмашев
«Одноуровневому» Среднему миру в эпосе противопоставляются «многоуровневые» Верхний и Нижний. Признак «многослойность» объективируется двумя способами:
а) оппозиция сфер «небо – (земля) – подземелье». Согласно традиционному мировоззрению кузнецких татар-шорцев, мир разделен на три сферы:
небесная земля Ульген-чер (земля Ульгеня) – небо; средняя земля – орты чер
или бистиң чер – наша земля и земля злых духов – айна чер – подземный мир
[28. С. 304]. О возникновении земной и небесной сфер упоминается еще в
древнетюркской рунической надписи в честь Кюль-Тегина (VIII в., р. Орхон):
«ÿзе кöк теңри асра йағыз йер қылынтукда экин ара киши оғлы қылынмыш
‘когда наверху было создано Голубое Небо, а внизу Бурая Земля, между ними
обоими были созданы сыны человеческие»… Это самое начало надписи
Кюль-Тегина, которое звучит эпически, “от сотворения мира”… [29. С. 114].
Пространственная характеристика Среднего мира, связанная с ориентацией по
вертикали, выражена, как пишет Г.Ф. Благова, противопоставлением верх –
низ > небо–земля: «бурая земля» (jaγyz jer) находится внизу под «голубым
небом» (kök täŋri). Шорский эпос демонстрирует идентичный набор языковых средств реализации этого противопоставления: чер ÿстÿзи… чер алтызы ‘верх земли... дно земли’; чер ÿстÿзи… ÿлген тÿвÿ ‘земли поверхность...
дно неба’ (букв. ‘дно Ульгена’ – контаминация значений ‘небо’ и ‘бог’); чер
алтызы… чер ÿстÿзи ‘подземный мир... надземный мир’; алтынғызы чер...
ÿстингизи чер ‘подземный мир… верхний мир’; чер алтынаң айлыг-кÿнниг
черге шығып ‘из царства тьмы поднявшись в светлый мир’; кÿннÿг чарық
қаны, терең чердиң чағыс пий ‘хан солнечного мира, глубокого мира единственный начальник’ и т.д.;
б) указание на многоуровневое строение сфер. В шорской мифологии мир
мыслился многослойным. Слоев земли обычно семь, неба – от семи до шестнадцати-девятнадцати, подземного мира – семь, девять [24. Т. 2. С. 539]. В
эпосе, который преодолевает миф, земля, на которой живут люди, предстает
уже однослойной. Однако небо и подземелье сохраняют многослойную
структуру, причем число слоев может отличаться от мифических: чети таам
чер тÿвÿнең öскен алтын шарчын турған полтыр ‘из-под семи слоев земли
выросшая золотая коновязь’; қырық кöкке қынағаны ‘до сорока небес толкает’; қырық кöкке қынады ‘подвинул выше сорока небес’; одус тегри öтре
öртеп… чети таам öтер öртеп ‘тридцать небес пронизывает… семь слоев
земли прожигает’; одус тегри öтре шава сустапчыр… қырық тегри öтре
шапчыр ‘освещает тридцать горизонтов, пробивает сорок горизонтов’;
тоғузон таам алты ‘девяностый слой земли’; қырық кöк ‘сороковой слой
неба’; четтон там чер ‘семидесятый подземный слой’; қырық таамы чер
тÿбÿ чер ‘сороковой слой земли’.
2. Концептуальный признак «родина». В эпосе условно-реальный физический мир воспринимается как мир людей, место рождения и родового
стойбища главного героя. Этот признак реализуется с помощью следующих
словосочетаний: чер-энези ‘мать-земля’; чер энечек кини ‘пуп землиматушки’; пистиң чер ‘наша земля’; ада чурт ‘родина’; чавыс-та полза, тагым пар, тайыс-та полза, сугым пар ‘хоть невысокая, но есть своя гора, хоть
неглубокая, но есть своя река’ (цель героя вернуться из гостей на родину);
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория пространства в шорском героическом эпосе
49
чурттыг кижи ада чуртқа нан парай, черлиг кижи эне чуртқа нан парай ‘на
родину отцов и матерей мне надо возвратиться [есть селение – на родину отцов, есть земля – на родину матерей]’; улуг чуртыс… кичиг чуртыс ‘большая родина (наша), малая земля (наша)’.
3. Концептуальный признак «сакральность». В мифопоэтической трехуровневой картине мира безусловно сакральным является Верхний мир как
место обитания добрых духов. Сакральные характеристики Среднего мира в
эпосе определяются следующими факторами: 1) божественное происхождение мира: қудай салған қалвақ чер ‘Богом данная земля’; қудай пÿткен ақ
чарық ‘Богом сотворенный свет’; 2) расположенность под небесными светилами, освещенность мира: айлыг-кÿнниг чер ‘земля под солнцем и луной’; ақ
чарықтыг чер ‘светлая земля’; ақ чарық ‘светлый мир, Вселенная’; айлыгкÿннÿг чарық чер ‘лунно-солнечная земля’; чер алтынаң айлыг-кÿнниг черге
шығып ‘из царства тьмы поднявшись в светлый мир’; кöк айас ‘белый свет’
(букв. ‘ясное голубое небо’). «Солнечный свет в мифологической традиции –
важнейшая характеристика земного мира, населенного живыми людьми.
…На определенную соотнесенность с земной жизнью солнца и луны – как
обязательных атрибутов небесного свода – указывают и древнетюркские рунические памятники. Об особой роли «рождающегося солнца» свидетельствует солярная система ориентации орхонских тюрков, для которых основным, передним, было направление «вперед», туда, где рождается солнце.
Двери каганского дворца также были открыты на восток «из благоговения к
стране солнечного восхождения». «Человек солнечного мира» – так именовали себя в фольклорных текстах аборигены Южной Сибири. Свет был не просто атрибутом людей среднего мира, он мыслился качеством, дарованным им
от рождения» [30. С. 97]. Напротив, дальние, незнакомые земли в эпосе описывались как порас чарық ‘сумрачный мир’ – антипод светлого мира, находящийся за железными горами; чалым айлыг, чалым кÿнниг порас чер
‘мрачная земля с полусолнцем, полулуной’; ÿш айлыг, ÿш кÿнниг чарық чер
‘края, где светят три луны и три солнца’. Ущербность солнца и луны, так же
как и избыточное их количество, выступают атрибутом чужой, враждебной
земли.
4. Концептуальный признак «наличие центра и периферии». В центре
эпического мира находится родное стойбище героя, окруженное чужими
землями. Характеристики «центра» совпадают с характеристиками «родины» – родина там, где центр, и наоборот. «Центр мира – не столько топографическая точка, сколько семантическая позиция. Ситуативно центром может
быть и гора, и дерево, и коновязь – словом, все то, что с о е д и н я е т миры»
[19. С. 103].
«Ближняя» периферия эпического мира представлена как земли, лежащие
за пределами родного стойбища героя, где правят чужие ханы (алтон
қаанның чери… четтон қааның чери ‘мир шестидесяти ханов.. мир семидесяти ханов’; четтон қааның ташты чер… четтон чонның кести чер
‘земля за пределами семидесяти ханов, за пределами семидесяти народов’;
четтон қаанын кести черде ‘за землями семидесяти ханов’; алтон
қаанның таштында, четтон қаанның кестинде ‘за землями шестидесятисемидесяти ханов’), живут люди с другими обычаями и пасется скот иной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
Д.М. Токмашев
масти (чозағы пашқа чон чери… чоруғы пашқа мал чери ‘земли неведомых
народов и животных необычных’; эли пашқа чери, ады пашқа чери ‘чужих
народов мир, мир чужих людей’). Этот мир также населен людьми, и с ним в
первую очередь соприкасается герой, покинувший родину для решения трудной задачи.
«Дальняя» периферия представляется неизвестным местом, о котором
неизвестно ничего, кроме его расположения чер қырында – ‘на краю земли’.
Путь туда либо неизвестен (қайдыг черге пардылар – пир-да кижи наванчыр! ‘куда уехали они – никто не знает’, ср. рус. фольк. пойди туда – не знаю
куда), либо оттуда невозможно вернуться (парған чолуң пар полар, нанчең
чолуң чоқ полар ‘твой путь туда известен, обратной нет дороги’), т.е. это потусторонний, мифический мир, куда уходят души умерших. Расстояние до
дальней периферии эпического мира описывается формулой ужар қуш ÿш
қаттап уйа чазап, ÿш қаттап пала пазы пол черге чедижер, чÿгÿрер аң пеш
қаттап пала тöреп, пеш қаттап пала öстÿр чедижер ‘пока летающая птица
долетит, она три раза птенцов выведет, пока бегущий зверь добежит, пять раз
даст потомство’.
Кроме эпического, в сказаниях упоминается и физический центр Среднего мира, обозначаемый как чер энечек кини – ‘пуп земли-матушки’, ср.
«Земля представлялась в образе животного: в эпосе сохранились упоминания
о её шее, лопатках, подмышках, рте, пупе» [24. Т. 2. С. 539]. Физический
центр, как правило, совпадает с эпическим: так, дворец главного героя стоит
қара чердең киндиктеп кел – ‘на пуп черной земли опираясь’. Сотрясение
земли, вызванное богатырским сражением или криком, описывается как чер
тÿвизи киннең тайып эрттишкени пилдирди – ‘почудилось, будто земля
сорвалась с пуповины’. Ср. также рус. пуп земли > ‘центр’.
СВЕТИЛА И СТИХИИ. Важную часть пространственной картины мира
в эпосе составляют также обозначения солнца, луны, воздушной и водной
стихий, представления о которых также восходят к древнетюркской эпохе.
Небесная стихия представлена обозначением неба и облаков. В мифологии саяно-алтайских тюрков небо представляло собой полусферу, накрывающую четырехугольную землю. Примечателен перевод эпической формулы, описывающей богатырский поединок, из сказания «Алтын Сырык»: тегри тееги теектең сертил қалды ‘небесный свод будто с курка сорвался’
(А.И. Чудояков). Здесь тегри тееги поэтически переводится как ‘курок небесного свода’, исследователь так объясняет это словосочетание: «В шорской
мифологии небожители владеют луком и стрелами. Если богатыри нарушают
их заветы, то небожители пускают стрелы в богатырей. …Здесь сказитель
переосмыслил вид оружия, как бы «осовременил» его» [16. С. 444]. В словаре
В.И. Вербицкого отмечаются следующие лексемы: 1) тегеек, теек ‘крюк,
багор’; 2) тек ‘спуск у ружья, собачка’, восходящие, очевидно, к одной основе. В фонетическом и семантическом отношении слово теек ‘крюк’, однако,
кажется здесь более уместным, нежели тек ‘курок’, что подтверждается
примером из фольклора: алтын öргö пÿдÿрдÿ, тигирме тигтиг полду ‘построил золотой дворец и зацепил его крючком за небо’ [31. С. 345]. Таким
образом, тегри теги в шорском эпосе – ‘небесный крюк’, т.е. небо мыслилось как висящее на крюке над плоской землей (в сказании «Бездетный Ак
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория пространства в шорском героическом эпосе
51
Кан» встречается аналогичная эпическая формула в описании земли: чер теги тектең частықча ‘земля сорвалась с крючка’ – здесь крюк служит точкой
опоры для земной сферы).
Древние тюрки также почитали вечное голубое небо, небо как нематериальный объект, ср.: «О том, что небо почиталось у древних тюркских народов
как высшее существо, божество, говорит также переход его названия в наименование Всевышнего, Бога» [20. С. 326]. В пратюркском языке при отсутствии единого названия неба самыми распространенными и семантически
наиболее полными словами были *täŋir 1) ‘небо’; 2) ‘бог’ и *kök 1) ‘небо’;
2) ‘синий; зеленый; сизый’. Оба пратюркских слова в значении ‘небесный
свод; горизонт (как слой Верхнего мира)’ представлены в эпосе: қаан тегри
‘хан-небо’; одус тегри ‘тридцать небес’; одус тегри öтре шава сустапчыр,
қырық тегри öтре шапчыр ‘освещает тридцать горизонтов, пробивает сорок
горизонтов’; қырық кöк ‘сороковой слой неба’; тоғус тегри тöзÿнге ақ
чазының ужунға пар тÿштÿ ‘за девять горизонтов к краю белой степи поскакал’; қырық тегри ‘сороковое небо’. Кроме того, отмечено использование
имени демиурга Ульгена в значении ‘небо’: чер ÿстÿзи… ÿлген тÿвÿ ‘земли
поверхность... дно неба’.
В эпосе также встречаются обозначение облаков в поэтическом описании
размеров богатырского коня: чабыс келген пулуттар … пийик келген пулуттар ‘низко плывущие облака [задевают грудь]… высоко плывущие облака
[меж ушей проплывают]’.
Солнце и луна традиционно являлись объектом поклонения у всех народов, в том числе у древних тюрков. В шорском эпосе оба светила используются как нерасчлененное понятие – атрибут Верхнего и Среднего миров. Сакральность Среднего мира (см. выше) обусловлена его освещенностью солнцем и луной: ай шалар ақ чарықтың ишти, кÿн сустаған кöк чарық ишти
‘месяцем освещаемая внутренность белого мира, солнцем освещаемая внутренность зеленого мира’. К солярным культам древних тюрков восходят, вероятно, встречаемые в эпосе сочетания кÿн энечек ‘солнце-матушка’ и кÿн
авачақ ‘солнце-батюшка’. Связь света и тепла с жизнью концептуализируется
также в традиционном описании гибели богатыря в поединке: алтон чылдың
пажында ағар кел ай чақшызы öл қалды, кöгер кел кÿн чақшызы öл қалды,
ол! ‘через шестьдесят лет, бледнея, лучшая из лун умерла, синея, лучшее из
солнц умерло, ол!’ (солнце и луна погасли > богатырь умер).
Кроме того, солнце и луна выступают как координатные точки четырехугольного Среднего мира. Восток в эпосе обозначается как кÿн авачақ шарчап шыгар чер – ‘сторона, где солнце-батюшка восходит’, а движение с востока на запад – арыг кÿннÿң шыгыжы чаннаң… арыг кÿннÿң қонужунға тебе ‘со стороны восхода чистого солнца… на закат чистого солнца’. Характерно описание маршрута богатырей:
Оңчанғы чаныва кÿн шығыжы чанға
Кÿн қааны чанға Алтын Сырық, сен
парарзың,
Солчанғы чаныва кÿн қоонужу чанға
Ай қааны чанға Алтын Шаппа парар.
Направо, туда, где солнце восходит,
В сторону Кун-кана ты, Алтын Сырык,
поедешь.
Налево, туда, где солнце заходит,
В сторону Ай-кана Алтын Шаппа поедет.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
Д.М. Токмашев
Здесь солнце выступает антагонистом луны – восток называется стороной
Кун-хана (Солнца-хана), а запад – стороной Ай-кана (Луны-хана) как отражение наблюдения древних тюрков за солнечно-лунным циклом. Интересно,
что шорское эпическое пространство имеет «традиционную» географическую
направленность – на север, отсюда восток оказывается справа, а запад – слева, тогда как древнетюркская модель мира ориентировалась на восток, который для древних тюрков «…был “впереди”, юг – “справа”, север – “слева”, а
запад – “сзади”» [29. С. 82].
Водная стихия в эпосе представлена названиями моря (талай, теңис),
реки и воды вообще (суг) и озера (кöл). Выше мы указывали на различные
функции этих локумов при рассмотрении оппозиции ‘земля–вода’. В рамках
этой оппозиции лексема талай ‘море; река’ чаще употребляется в паре с лексемами тайга ‘лесистая гора; чернь’ и тасқыл ‘гора-голец’ и обозначает границы частей эпического мира, а лексема суг ‘вода; река’ – в паре с лексемой
таг ‘гора’, и обозначает представления о родине. Восприятие физического
пространства как рек и гор отражено и в традиционном благопожелании богатырю при имянаречении: ажыг пÿткÿл қалвазын… кежиг пÿткÿл
қалвазын! ‘пусть не останется перевала и брода… [который бы ты не преодолел]!’; талай қаштап чöрзең, қанма ағыс чöр, тасқыл тöстеп чöрзең, нинме
ағыс чöр! ‘если пойдешь по берегу моря, пусть реки текут кровью, если пойдешь подножьем хребта, пусть реки текут содержимым кишок!’. Море имеет
ағыс ‘исток’, пелтир ‘устье’ (см. выше) и қаш ‘берег’: қара талай қажы чер
‘побережье черного моря’.
Кроме того, море, как и гора, устойчиво выступает в эпосе как метафора
величины: тагче келе тарынып партыр, талайче полза шичип партыр ‘подобно горе, рассердился, подобно морю, раздулся’ (гнев богатыря); таг тезе – ажыг чоқ, талай тезе – кежиг чоқ ‘сказать гора – перевала нет, сказать
море – брода нет’ (размер старухи-провидицы); қара тайға шен… ала тайға
шеен ‘как черная тайга, как пестрая тайга’ (горы трупов лежат).
Озеро в эпическом мире, по нашим наблюдениям, напрямую не связано с
водной стихией, а служит метафорой ‘(большое) количество жидкости’. На
это указывает выражение ÿш толуқтуг ақ сÿт кöл ‘треугольное молочное
озеро’ (образованное из слез пленных детей). Ср. также: «В тюркской мифологии одним из маркеров вселенского центра наряду с такими универсалиями, как дерево и гора, выступает молочное озеро» [19. С. 123]. Как правило,
молочное озеро в эпосе упоминается вместе с мифической горой саяноалтайских тюрков Сумер (Сюрьгу, Сурга и т.д.): Сÿрге тайғаа пар келип, ÿш
қылғаңнап, от чи; сÿт кöлге пар келип, ÿш қамыштап, суғ иш ‘К горе Сурге
придя, трижды отпробовав, траву ешь; к молочному озеру придя, трижды
глотнув, воду пей’. Ср. традиционный зачин тувинских сказок: «Это было,
когда озеро Сут-холь было маленькой лужей, а гора Сюмбер-ула – маленькой
сопкой». Таким образом, озеро в эпическом мире – атрибут мифической, благословленной земли.
ЭЛЕМЕНТЫ РЕЛЬЕФА. В шорском героическом эпосе достаточно
полно представлены орографические объекты, многообразие которых можно
свести к двум группам: 1) названия возвышенностей и их частей; 2) названия
низменностей. Климатогеографические условия Центральной Азии и Саяно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория пространства в шорском героическом эпосе
53
Алтайского нагорья, в которых начал складываться древнетюркский и связанный с ним шорский эпос, отразились и в описании эпического мира. Горизонтальное развертывание пространства осуществляется чередованием гор,
сопок, степей и пустынь.
Названия возвышенностей в эпосе представлены лексемами таг, тайға
и тасқыл, обозначающими горы и сопки (см. выше). Основная функция горы, упоминаемой в зачине сказания вместе с морем, – «горапрародительница, сакральный семантический центр территории» [19. С. 32].
Она имеет подножие таг тöзи, где течет море, на берегу которого живет герой и его подданный народ, склон таг қажы, где растет трава и пасется скот
(қара тайға тöзÿбе толқуп келип қара талай ағып тÿш партыр ‘у подножья
черной тайги, волнуясь, черное море растекается’; таг тöзÿңде öскен чыш…
таг қажында öскен öлең ‘черный лес подножий гор, трава зеленая на склонах’), и вершину таг пажы, таг тегейи или хребет таг қыры, уходящие в
Верхний мир, откуда спускается дух-помощник, дающий богатырю имя, коня
и снаряжение (четтон ашқым алтын тайғаның тегеинде ‘на вершине золотой горы с семьюдесятью перевалами’; чавыс тайға пажы чава шабылча
‘вершины низких гор пригнулись’; алтын тагдың қырынаң алтын чивек ақ
айасқа шарчақ қыл-че тартылғаны ‘с вершины Алтын Тага золотая нить тянулась вверх подобно волосу живому’).
О функции родовой горы как границы территории в шорском эпосе пишет Л.Н. Арбачакова: «…ат ашпас арғалыг сынның қырынға ‘на горный
хребет, на который [чужому] коню не ступить’ – по-видимому, здесь говорится о родовой горе, куда запрещено подниматься чужим. Она является границей между владениями хана и другой территорией» [32. С. 458].
Более мелкие горы в сочетании со степями формируют ландшафт эпического мира и представление о родной земле. В сказании «Бездетный Ак Кан»,
записанном А.И. Чудояковым, кроме вышеуказанных, отмечена также лексема қайа ‘скала’ – один из богатырей сказания называет себя Қара Қайа ‘Черная Скала’, не знающий матери и питавшийся, слизывая красную ржавчину с
черной скалы, внутри которой вырос. Происхождение и имя персонажа, очевидно, восходит к культу гор у тюрков Саяно-Алтая. Эта эпическая формула
зафиксирована и в рассматриваемом нами эпосе «Алтын Сырык»: қара
тайғаның қызыл тадын чылғап öскен ‘черной скалы красную ржавчину слизывая, вырос я’. Таким образом, лексемы қайа ‘скала’ и тайға ‘скала’ < ‘лесистая гора’ связаны не только с эпическим пространством, но и с происхождением героя от горы/скалы.
Еще одно название возвышенности в эпосе – сын ‘горный хребет’. Горные цепи в эпосе, сливаясь в один хребет, также делят Средний мир на участки: граница земель, которую должен миновать богатырский конь во время
скачек, называется тöрт туйува чер эвре тÿшкен сарыг сын ‘желтый хребет,
опоясавший всю четырехугольную землю’, ср. также арғалыг сын ‘горный
хребет’ < арға ‘спина’. Кроме того, стойбище героя также окружено хребтом,
имеющим гребень сын и седловину пел < ‘поясница, талия’, на который обязательно поднимается и спускается прибывающий в стойбище богатырь:
сывысқадыг сын… сылағайлыг пел ‘гребень гривы… склон пологий’; ат ашпас арсақ пел ‘крутой перевал, который конь не перевалит’; сывысқадыг
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
Д.М. Токмашев
сын… эзер ойу пел ‘вершина хребта… седловина хребта’, где вершина и
склон горы метафорически сравниваются с седлом (эзер) из-за сходства формы. Горный перевал в эпосе называется лексемами ажыг и ашқым, происходящими от общего корня аш- ‘перевалить через гору’, однако их функции
различаются: ажыг обозначает физический перевал, место, где можно перейти гору (ажыг пÿткÿл қалвазын… ‘пусть не останется перевала…’), а
ашқым – перевал родовой горы как мера её высоты (тоғузон ашқым қара
тайға ‘черная гора с девяноста перевалами’).
Разновидностью возвышенности в эпическом мире выступает лексема
қорум ‘оползень, каменная осыпь’, на которую бросают побежденных: ала
қорум ‘пестрый курумник’; ақ қорум ‘белая россыпь камней’ и т.д. Вариантом этого локума в сказаниях выступает также нектең улуг қара таш ‘черный камень размером больше коровы’, о который ударяют врага.
Низменности в фольклоре обозначают участки эпического пространства,
где происходят богатырские схватки и конские скачки (поле, степь), либо
обширные, безжизненные пустыни, отделяющие жилище героя от иномирья.
Ср.: ақ чазы ‘чистое (<‘белое’) поле’; тоғус тегри тöзÿнге ақ чазының
ужунға пар тÿштÿ ‘за девять горизонтов к краю белой степи поскакал’; ээн
чер, чазы чер ‘пустая земля, степь-земля’; кöс кöр четпес кöк чазы ‘бескрайняя синяя степь’; моғус тартыжар молат чазы ‘стальная степь, где богатыри бьются’; қраң тöвере нанап шықты ‘по полю он вниз стал тащить’ (здесь
қраң < шор. қыра ‘поле, пашня’); сасқан ашпас сарыг сас ‘пустыня желтая,
что сорока не перелетит’; қусқун ашпас кува сас ‘пустыня чахлая, что ворон
не осилит’ (в современном шорском языке сас – ‘болото’, но словарь
В.И. Вербицкого дает расширенный спектр значений: ‘болото; согра (заросшая кустарником пойма степной речки); тундра; болотная кочка’ [31. С. 296],
следовательно, в эпосе отразилось более архаичное значение – ‘тундра, пустыня, голая местность’). Также встречается обозначение небольшого ровного
участка – пÿк ‘луг, поляна’: ақ талайдың чалбақ пÿкте ‘на широком лугу
белого моря’.
Отрицательный рельеф Среднего мира в эпосе представлен словом оймақ
‘впадина, яма’ < ‘наперсток’ (ср. гомогенное ойық ‘прорубь; отверстие, дыра’
< ой- ‘прорубить; согнуть’ [31. С. 218]): чети таам оймақ ‘семислойной глубины впадина’ – там находится шалаш провидицы, расположение которого в
земной впадине указывает на хтоническое происхождение персонажа.
«Мифическое пространство» (ВЕРХНИЙ И НИЖНИЙ МИРЫ)
Верхний мир в рассмотренных нами сказаниях структурирован слабо.
Поскольку в центре эпического повествования стоит человек, мир духов и
богов отходит на второй план: «Шорские эпические сказания являются художественными, а не мифическими произведениями шорского народного искусства» [33. С. 213]. Духи и божества выступают как помощники или противники героя, но место их обитания, в отличие от Среднего мира, мира людей, не получает подробной характеристики, хотя в мифопоэтической модели
мира Верхний и Нижний миры являются копиями Среднего – там есть свои
горы, степи и моря, см. [19. С. 16].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория пространства в шорском героическом эпосе
55
Так, пространство Верхнего мира описывается как ÿстÿнгизи ақ чарық
‘верхний светлый мир’; ÿстÿнгÿзÿ кÿннÿг чарық ‘верхний солнечный мир’;
қаан тегри ‘хан-небо’. Этот мир многослоен (см. выше), что, впрочем, также
является характеристикой Среднего мира как целого – ведь небо и горизонт
воспринимаются как неотъемлемая часть мира людей: қырық тегри қына
тартқан ақ чивек ‘белая лента, натянутая выше сорока небес’ (ее должны
пересечь кони на скачках); қырық тегри öтре пара чÿгÿргени…. элиг тегри
öт парғаны ‘сорок горизонтов проскочил… все пятьдесят’ (бег коня).
Нижний мир как абсолютизация отрицательного начала в эпосе называется алтынғызы Эрлик чери ‘нижний мир Эрлика (Владыки подземелий)’;
чер алты ‘подземелье’; ÿзÿт чер ‘царство мертвых’; айна чери ‘земля злого
духа’; ÿзÿт қаанның чери ‘земля Царя умерших душ’; чер тÿвÿ, ÿзÿт чер
‘подземелье, земля умерших душ’. Вход туда представляется как чер ойуқ
‘земное отверстие’, чер ақсы ‘пасть земли’ и чер тÿндÿги ‘дымовое отверстие
земли’. Последнее представление связано с функцией Эрлика не только как
хозяина мира мертвых, но и как покровителя кузнечного ремесла – дым от
его кузницы, где он кует себе кöрмöс’ов (бесов-помощников), выходит наружу через отверстие в земле, ср. хак. фольк. читi аастығ чир тÿнии ‘название
мифического отверстия в подземный мир (букв. дымовое отверстие земли с
семью дверями)’ [26. С. 217].
Нижний мир также многослоен: четтон таам чер тÿвÿнде ‘под землей
слоем в семьдесят рядов’; қырық таамы чер тÿбÿ чер ‘сороковой слой земли’; четтон там чер ‘семидесятый подземный слой’ и т.д. В отличие от
Верхнего, он более точно копирует мир людей с присущим ему ландшафтом
и водными объектами, там есть кöс кöр четпес қара чазы ‘неоглядное черное
поле’; ақ чазы ‘чистая степь’ (здесь ақ ‘белый’ имеет этимологически связанный смысл ‘голый, пустынный’); чер эбире тÿшкен тебир сын ‘землю
опоясывающий железный хребет’. В «Бездетном Ак Кане» говорится:
тоғузон там чер алтында қырық қатпаш қара тайға турча, қара тайға
тöжÿнде шалап-келип, қара талай ақ тÿш-партыр ‘под девятым слоем
нижнего мира стоит гора сорокаслойная, черная, по подножью той черной
горы шумно течет море черное’. Это объясняется тезисом «эпическое пространство развертывается по мере соприкосновения с ним героя» – богатырю
приходится путешествовать в Нижний мир, тогда как Верхний мир остается
сакральной, закрытой территорией.
Язык шорского эпоса и пратюркская лексика
Мы сопоставили полученную выборку с пратюркским лексиконом, реконструированным в объеме около 1000 единиц из семантических областей,
показательных для суждений о месте и образе жизни этноса, бывшего носителем пратюркского языка [34. С. 724] (в данном случае – с пратюркской лексикой, относящейся к категории пространства). В результате обнаружились
следующие соответствия:
1) НЕБЕСНЫЕ ТЕЛА И НЕБЕСНАЯ СФЕРА
kün ‘солнце, день’ – кÿн ‘солнце’; kö:k ‘небо, голубой’ – кöк ‘небо, белый
свет’; *täŋri/taŋry ‘небо, бог’ – тегри ‘небо, слой неба’; *evrän ‘небо, небес-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
Д.М. Токмашев
ный свод’ – эвире ‘вокруг, кругом’; *a:j ‘луна, месяц’ – ай ‘луна, месяц’;
*bulyt ‘облако’ – пулут ‘облако’
2) ЛАНДШАФТ И ВОДНАЯ СРЕДА
*jer ‘земля, страна, место’ – чер ‘земля, страна, место’; *ta:g ‘гора, лес’ –
таг ‘гора’ ~ тайға ‘лесистая гора’; *bük ‘роща у проточной воды; мокрый
луг; холм’ – пÿк ‘луг’; *kyr ‘скала, склон, берег; равнина’ – қыры ‘край’;
*kajyr ‘равнина, степь’ – қыраа ‘поле, пашня’; *korum ‘россыпь камней’ –
қорум ‘россыпь камней, оползень’; *aš- ‘переваливать через горы’ – ажыг
‘перевал’ ~ ашқым ‘перевал’; *kaija ‘скала’ – қайа ‘скала’; *jazy ‘ровное место, равнина’ – чазы ‘степь’; *o:j ‘ложбина, котловина’ – оймақ ‘впадина’;
*tajyz ‘мель, брод’ – тайыс ‘мелкий, неглубокий’; *kö:l ‘озеро’ – кöл ‘озеро’;
*täŋiz ‘море’ ~ talaj, taluj ‘океан, море’ < монг. < кит. – теңис ‘море, океан’ ~
талай ‘море; река’; beltir ‘место слияния рек’ – пелтир ‘устье’; *sub ‘вода ~
река’ – суг ‘вода ~ река’.
Выводы
Трехчленная модель мира в традиционном мировоззрении тюрков СаяноАлтая делит эпическое пространство на три сферы – небо, земля и подземелье. Пространство Среднего мира является условно-реальным, а пространство Верхнего и Нижнего миров – мифическим. Наиболее разработанным в
эпосе является условно-реальное пространство Среднего мира, семантическая карта которого представлена обозначениями ландшафтных и водных
объектов. Мифическое пространство Верхнего и Нижнего миров отличается
менее четкой организацией.
В концептуальном поле «пространство» можно выделить сегменты ‘мир
как целое’, ‘светила и стихии’ и ‘элементы рельефа’. Представление о пространстве в шорском эпосе организовано с помощью набора семантических
оппозиций, среди которых можно отметить «верх – низ», «гора – море», «гора – степь», «земля – вода», «свет – темнота», «восток – запад» и т.д. Сегмент
‘мир как целое’ включает в себя объекты, относящиеся ко всем трем сферам,
и отражает мифопоэтическое восприятие окружающего пространства. Этому
сегменту присущи концептуальные признаки «многослойность», «родина»,
«сакральность» и «наличие центра и периферии».
Сегменты ‘светила и стихии’ и ‘элементы рельефа’ в шорском героическом эпосе обозначают объекты непосредственно воспринимаемого физического мира. В рамках эпического текста все лексемы, помимо номинативной,
выполняют также художественно-типизирующую функцию.
Высокий уровень совпадений языка шорского героического эпоса с пратюркским языком в сфере пространственной лексики свидетельствует об отражении в шорском эпосе географических реалий территорий проживания
древних тюрков.
Литература
1. Литературный энциклопедический словарь. М.: Сов. энцикл., 1987. 752 с.
2. Хроленко А.Т. Введение в лингвофольклористику: учеб. пособие. М.: Флинта: Наука,
2010. 192 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория пространства в шорском героическом эпосе
57
3. Хроленко А.Т. Основы лингвокультурологии: учеб. пособие. М.: Флинта: Наука, 2005.
184 с.
4. Пространство и время в языках разной типологии: сб. науч. тр. Томск: Ветер, 2008.
5. Степанов Ю.С. Семиотика. М.: Наука, 1971.
6. Кубрякова Е.С. Язык пространства и пространство языка (к постановке проблемы) // Изв.
РАН. СЛЯ. 1997. Т. 56. № 3. С. 22–31.
7. Невская И.А. Функционально-семантическое поле пространственности в языках Сибири //
Шорская филология и сравнительно-сопоставительные исследования. Вып. 1. Новосибирск, 1998.
С. 3–17.
8. Николова А. Категория пространства, её языковая репрезентация и лингвистическое описание
[Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.russian.slavica.org/article113.html
9. Аникин В.П. Теория фольклора: курс лекций. 2-е изд., доп. М.: КДУ, 2004. 432 с.
10. Пропп В.Я. Поэтика фольклора: (Собрание трудов В.Я. Проппа). М.: Лабиринт, 1998. 352 с.
11. Неклюдов С.Ю. Время и пространство в былине // Славянский фольклор. М.: Наука, 1972.
С. 18–45.
12. Тарланов З.К. Герои и эпическая география былин и «Калевалы». Петрозаводск: Петр. гос.
ун-т, 2002. 244 с.
13. Тарланов З.К. Географическое пространство русских былин // Филологические науки.
2001. № 4. С. 33–43.
14. Голубева Е.В. Национально-культурная специфика картины мира в калмыцком языке
(на примере культурных концептов): автореф. дис. … канд. филол. наук. М., 2006. 25 с.
15. Семенова Л.Н. Эпический мир олонхо: пространственная организация и сюжетика.
СПб.: Петербургское востоковедение, 2006. 232 с.
16. Чудояков А.И. Шорские героические сказания. Москва; Новосибирск: Наука, 1998. 463 с.
17. Арбачакова Л.Н. Текстология шорского героического эпоса: (На примере материалов
Н.П. Дыренковой и А.И. Чудоякова). Новосибирск: Наука, 2001. 160 с.
18. Обозначение природных локумов в шорском героическом сказании «Алтын Сырык» //
Язык фольклорного произведения: сб. ст. Вып. 1: Шорский язык. Новокузнецк: НПК, 2003.
С. 23–34.
19. Традиционное мировоззрение тюрков Южной Сибири: Пространство и время. Вещный мир / Э.Л. Львова, И.В. Октябрьская, А.М. Сагалаев, М.С. Усманова. Новосибирск: Наука,
1988. 225 с.
20. Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков: Пратюркский язык-основа.
Картина мира пратюркского этноса по данным языка. М.: Наука, 2006. 908 с.
21. Савинов Д.С. Народы Южной Сибири в древнетюркскую эпоху. Л.: Изд-во ЛГУ, 1984.
160 с.
22. Ядринцев Н.М. Значение кочевого быта в истории человеческой культуры // Сочинения.
Т. 2: Сибирские инородцы, их быт и современное положение. Тюмень, 2000. 336 с.
23. Вербицкий В.И. Алтайские инородцы: сб. этнографических статей и исследований.
Горно-Алтайск: Ак-Чечек, 1993. 270 с.
24. Мифы народов мира: энцикл.: в 2 т. М.: Большая Российская энциклопедия, 2003.
25. Гумилев Л.Н. Древние тюрки [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://
gumilevica.kulichki.net/OT/ot07.htm
26. Бутанаев В.Я. Хакасско-русский историко-этнографический словарь. Абакан: Хакас.
гос. ун-т, 1999. 240 с.
27. Радлов В.В. Опыт словаря тюркских наречий. Т. 2, ч. 1. СПб., 1899.
28. Тюркские народы Сибири / отв. ред. Д.А. Функ, Н.А. Томилов. М.: ИЭА РАН, 2006.
678 с.
29. Кормушин И.В. Древние тюркские языки. Абакан: Хакас. гос. ун-т, 2004. 336 с.
30. Традиционное мировоззрение тюрков Южной Сибири: Человек. Общество /
Э.Л. Львова, И.В. Октябрьская, А.М. Сагалаев, М.С. Усманова. Новосибирск: Наука, 1989.
243 с.
31. Вербицкий В.И. Словарь алтайского и аладагского наречий тюркского языка. 2-е изд.
Горно-Алтайск: Ак-Чечек, 2005. 504 с.
32. Арбачакова Л.Н. Фольклор шорцев. Новосибирск: Наука, 2010. 608 с.
33. Чудояков А.И. Этюды шорского эпоса. Кемерово, 1995. 222 с.
34. Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков: Лексика. М.: Наука, 1997.
800 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
Д.М. Токмашев
Список текстовых источников
1. Каан Оолак. Богатырское сказание кондомских шорцев / сост. Б.И. Токмашев. Новокузнецк: НПК, 2009. 149 с.
2. Шорский героический эпос. Т. 1 / сост. Д.А. Функ. Кемерово: Примула, 2010. 392 с.
3. Шорские героические сказания / сост. А.И. Чудояков. Москва; Новосибирск: Наука, 1998.
463 с.
4. Шорский фольклор / сост. Н.П. Дыренкова. М.; Л.: Наука, 1940. 448 с.
5. Духовная Шория: Шорский фольклор в записях и из архива проф. А.И. Чудоякова. Кемерово: Кузбасс, 2008. 352 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
-ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УДК 82.091
А.Н. Губайдуллина
«ВЗРОСЛОЕ СЛОВО» В СОВРЕМЕННОЙ ПОЭЗИИ ДЛЯ ДЕТЕЙ
Статья обращается к частному случаю cross-writing, или литературы с двойной адресацией. Современная поэзия для детей стремительно «взрослеет», в нее проникают
темы, сюжеты, лексика, присущие прежде исключительно зрелой литературе. Автор статьи выделяет три типа функционирования «взрослого слова» в детской лирике: пародирование, ироническое снижение речи наставников; коммуникацию ребенка и взрослого в едином пространстве высокой культуры; вторжение зрелого экзистенциального опыта в облегченную детскую модель мира. Трансформация поэзии
приводит к нарушению коммуникации между автором и читателем, к отказу от
коммуникативной интенции.
Ключевые слова: детская поэзия, взрослое слово, ирония, интертекстуальность, адресат.
Движение современной поэзии для взрослых и детской поэзии «навстречу» друг другу уже не является открытием для литературоведов. Если современную поэзию упрекают в незрелости авторского сознания и инфантилизме
(например, И. Кукулин [1. С. 274], Д. Давыдов [2. С. 91], И. Шайтанов [3.
С. 96]), то стихотворения и проза для детей, наоборот, стремительно «взрослеют». Авторы учебника «Детская литература» И.Н. Арзамасцева и С.А. Николаева отмечают изменение системы жанров в последнем десятилетии
ХХ в.: «Любовный роман для мамы и такой же – для дочки, детектив для папы и детектив для сына. Происходило дублирование и взаимопроникновение
взрослой и детской литератур, путались границы детского и недетского» [4.
С. 470]. В аннотациях к поэтическим детским книгам все реже можно встретить конкретные указания: «для дошкольного возраста», «для младшего
школьного возраста», зато часто встречается адресация «для семейного чтения». Так, сборник 2003 г. «Классики: Лучшие стихи современных детских
писателей» имеет подзаголовок «Хохотально-литературно-художественное
издание для детей от 7 до 70 лет» [5. С. 2]. Сборник Марины Бородицкой «С
музыкой и пением» (2011) предназначен «для взрослых и детей» [6. С. 2]. В
тексте, сопровождающем книгу Григория Кружкова «Рукопись, найденная в
капусте» (2007), сказано: «Это книга для взрослых, которые еще не разучились читать вместе с детьми. «Весна наступила» – типичное чтение для
взрослых» [7. С. 4].
Двойная адресация обусловлена тем, что детская поэзия изменяется содержательно. В нее проникает дискурс взрослой жизни, названный в этой
статье «взрослым словом». «Взрослое слово» понимается, в соответствии с
разработанной теорией «чужого слова» (М. Бахтин, Ю. Лотман, В. Хализев),
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
А.Н. Губайдуллина
как высказывание, не свойственное для ребёнка, пересказанное или передразненное внутри текста стихотворения, при этом не обособленное от основного текста.
Есть несколько типов функционирования «взрослого слова» в детском
стихотворении. Первая, наиболее традиционная форма, – искажение понятий
«взрослого» мира в детском восприятии: «Вмещает чемоданчик «дипломат» /
бумаги, книжки, даже сала шмат. / В переговорах дипломата с дипломатом /
враг станет другом, друг и вовсе – братом. / Вам дипломат не скажет никогда
/ ни твёрдо «Нет», ни однозначно «Да». / Вот, например, дипломатический
ответ: / – Ты выучил стихи? / – А можно в туалет?» (М. Першин «Дипломат»
[5. С. 15]). Для подобных примеров характерно сознательное упрощение или
искажение смысла понятия, относящегося к лексикону взрослых. Каким образом это понятие проникает в среду детства? Чаще всего его навязывают
взрослые. Они предстают в роли наставников, пытающихся передать воспитанникам определенное знание. Ученики же не принимают это знание, поскольку оно формально, не подкреплено их жизненным опытом. Сложные
термины или абстрактная информация, не актуальная для детей, трансформируется в мире детства и получает новую семантику.
Например, Борис Хан воспроизводит индуктивный подход ребенка к
школьному предмету. Вычленяя из устойчивой для мировоззрения взрослых
науки (из литературы, географии, лексики русского языка) частную информацию, Хан подчеркивает отсутствие внутрипредметных связей, фиксируемое сознанием ребенка: «Был Пушкин маленьким, Толстой был необутым, /
А Герцен – спал. Я ничего не спутал?» [5. С. 13]. Или: «Рога есть у коровы,
хвост и вымя. / За это ей дано «корова» имя!» («Рассуждения Афанасия Ботана на уроке биологии») [5. С. 10]. Случайный перебор единиц внутри множества дискредитирует его в целом. Пространство взрослого мира и пространство детства не только не коррелируют, но жестко разграничены и противопоставлены друг другу. Ребенок стремится оградить себя от чуждой классификации созданием своей: «Скажу вам, как географу географ, / Что в Индии
из фауны есть кобры, / Пантеры, волки, бандерлоги, кстати... / Ну и, конечно,
Маугли. И – хватит» [5. С. 16]. У детей и взрослых Хана разные системы исчисления. И каждая из них достаточно авторитарна. То же можно сказать и о
систематизации в поэзии для детей Артура Гиваргизова: «Для жизни нужен
холодильник, / Кровать, магнитофон и «ящик». / Ну а для жизни настоящей: /
Лопата, дрель, пила, напильник, / Шурупы, гвозди, черепица / И доски –
лучше сороковка. / И вот за этим, понял Вовка, / Ты должен хорошо учиться»
(«За этим») [5. С. 71]. Подобные стихи касаются сферы долженствования и
корректируют социальные отношения. Этот тип «взрослого слова» наиболее
традиционен, поскольку взрослые и дети в детской литературе были противопоставлены друг другу всегда. То, как ребенок адаптирует слово, смысл
которого не понимает, – один из источников комического как в художественном творчестве, так и в эссеистике о детстве (в книге К. Чуковского «От двух
до пяти»).
Искажение «взрослого слова» происходит не только в процессе жонглирования терминами, но и во время пародирования стиля речи взрослых. Детская поэзия, в духе постмодернизма, разоблачает дискредитировавший себя
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Взрослое слово в современной поэзии для детей
61
шаблонный язык: «Нижеподписавшийся / Волка повстречал. / Вышеупомянутый / Громко зарычал. / <…> / К счастью, тут охотничек / Мимо проходил,
/ Каковой впоследствии / Волка застрелил» (Г. Кружков «Письмо в редакцию» [7. С. 26]). Или: «Человекообразную обезьяну / раздирают противоречья: / То ей всё хочется делать по-обезьяньи, / то по-человечьи» (Г. Кружков
«Человекообразная обезьяна» [7. С. 47]). «При этом детские писатели стремились избавиться от «советизмов» – речевых штампов и клише, накопившихся и растиражированных за несколько десятилетий развития литературы,
оттого в литературной речи смешивались элементы публицистики и сниженного разговорного стиля (анекдот, частушка, устная пародия)» – полагает
Ирина Арзамасцева [4. С. 471]. Однако у детской поэзии есть преимущество
перед пародийным дискурсом концептуализма или поэзии соц-арта. Поэзия
для детей имеет возможность придать шаблонным фразам свежее значение.
Так, Игорь Шевчук начинает стихотворение «Прогноз погоды» с традиционного безличностного сообщения: «Сегодня ожидается / Погода переменная./
Температура воздуха – / Пять градусов тепла», – а заканчивает личным обращением: «Товарищ Вова Тракторов, / Сейчас же бросьте плакать! / Мы
дальше сообщение / Для вас передаем: / Для вас сегодня подана / отличнейшая слякоть / И грязи – по колено вам! – / Огромный водоем!» [8. С. 37].
Общее место высказывания художник уравновешивает эвристикой детского.
Апелляция к детскому восприятию позволяет индивидуализировать смысл,
адресат заново семантизирует высказывание.
Поэзия для маленьких пародирует и прозаические жанры: детектив, боевик, деловое письмо, даже брошюру (Тим Собакин «Как откормить свинью»
[5. С. 50]). Иронический вектор возникает в силу дуальности отношений
«взрослый» / «ребенок». С одной стороны, их позиции состоят в конфликте, с
другой стороны, между ними есть взаимовлияние: в частности, ребенок, понимая мир по-детски, демонстрирует модель поведения взрослого героя, как,
например, в «вестерне» А. Гиваргизова. Автор использует декорации классического вестерна: «Летит куда-то кондор, / Бежит куда-то лошадь./ Сидит за
стойкой мальчик / По имени Алёша». При этом лирический сюжет раскрывает
традиционное напряжение в отношениях «родитель» – «ребенок»: «А ты уроки
сделал? / Ты выучил английский? / Ведь ты у англичанки, / Алёша, в чёрном
списке». В последних строках стихотворения, в соответствии с законами жанра
«вестерна», происходит неожиданное взросление, огрубление героя: «Алёша
затянулся, / Допил двойное виски / И выругался грубо, /Но, вроде, поанглийски» («По-английски» [9. С. 43]). Удовлетворяя формальное требование взрослых (знание английских слов), герой искажает феноменологию детства. Этот тип детских стихов можно назвать поэзией с ролевой инверсией:
ребенку предлагается взять на себя функции зрелого, опытного человека.
Обязательное условие этой группы текстов – сниженный стиль, ирония.
Более сложный случай функционирования «взрослого слова» – попытка
«вживить» некий априорный культурный опыт, давно существующий эстетический объект в произведение для детей. Речь идет об интертекстуальности,
не отменяющей смысл исконного текста, а продлевающей его жизнь. Писатели используют цитаты предшественников как фоновые ссылки, прибегают к
аллюзиям: «Это что ползёт такое, / Незнакомое? / Здравствуй, племя молодое,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
62
А.Н. Губайдуллина
/ Насекомое!» (М. Яснов «Это что ползёт такое?» [5. С. 134]). Или: «Как взлетел таракан над лесами, / Как повёл он геройски усами, / Как запел таракан
удалой: / “Ты не вейся, чёрный ворон, / Чёрный ворон, я не твой!” (А. Тимофеевский «Удалой таракан» [10. С. 26]). Несмотря на то, что цитата из казачьей песни «Черный ворон» в новом контексте понимается конкретно, а не
метафорически, ссылка сохраняет основную интонацию первичного произведения: героику, идею трудной судьбы и борьбы со смертью, принимающей
образ ворона. Близкий пример – четверостишие И. Шевчука («Одиночество»
[8. С. 53]): «И скучно! / И грустно! / И некому руку подать… / Придётся в
этом болоте / Мне одному пропадать». Иллюстрацией к данному стихотворению в книге «Педаль от огурца» (2011) служит картинка, где герой – маленький человечек – буквально сидит в болоте. Но название «Одиночество» актуализирует вполне «взрослую» эмоцию, родственную чувству лирического
героя стихотворения М. Лермонтова «И скучно, и грустно…». Для героя поэзии Лермонтова «болото» – метафора современного общества. Таким образом предлагается два уровня понимания произведения: упрощенный и более
сложный. Интертекст функционирует как «средство для отождествления определенных фиксированных характеристик <…>, объясняет саму возможность взаимопроникновения текстов, факт существования их в объединенном
пространстве в виде единого текста, который представляет собой вся человеческая культура» [11. С. 95]. Этот тип поэзии сближает взрослого читателя и
ребенка. Текст предполагает неоднократное прочтение и формирует культурное сознание, делает возможным движение от эстетического впечатления к
постижению глубокого смысла искусства.
Любопытен диптих Германа Лукомникова: 1) «дыр бул щыл / убещур /
скум / вы со бу / р л эз / вот что я вам скажу» [5. С. 72]; 2) «дыр бул щыл /
убещур / скум / вы со бу / р л эз / заумь какая-то» [5. С. 73]. Стихотворенияцентоны различаются последней строкой. Две последние строки, составленные вместе, могут трактоваться как предложенное высказывание и читательская реакция на него: «вот что я вам скажу» – «заумь какая-то». Исходный
текст А. Крученых используется в качестве завлекательной игрушки, абракадабры, любимой детьми, а метатекстовая кода Г. Лукомникова ставит акцент
на способах поэтического творчества. Поэт предстает в качестве чудака, говорящего на непонятном языке. Причем поэт осознает нарушение коммуникации, предлагая ребенку сложную концепцию самодостаточного искусства
(что косвенно подтверждается другими стихотворениями Г. Лукомникова:
«есть такое слово / хочу» [5. С. 100]; «я человек простой, / как говорил Толстой» [5. С. 113]; «поговорим по душам / как автоответчик с автоответчиком // ах оставьте / ваше сообщение после / звукового сигнала (звуковой сигнал)» [5. С. 85]). Рождается не характерное для детской поэзии состояние –
нарушение прямого диалога, авторского влияния на адресата. Писатель пишет не читателю, а как бы самому себе, «вслух», сублимируя внутренние
противоречия. Единственное пространство для текстов подобного типа, где
возможна опосредованная коммуникация, – это среда искусства.
Первоначально стихотворение представляет для ребенка культурологический «шифр», допустим: «Луна похожа на обол, / на диск, который Дискобол
/ с размаху / зашвырнул в зенит – / и, балансируя, / глядит / на то, / куда она
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Взрослое слово в современной поэзии для детей
63
летит» (Г. Кружков «Луна в парке» [7. С. 52]). В импрессионистской миниатюре автор сравнивает луну с древнегреческой монетой, упоминает известную античную статую «Дискобол» (в стихотворении она обозначена с заглавной буквы, и сделан акцент на замершую в динамике позу: «балансируя,
глядит»). В идеальном случае читатель следует от пейзажной зарисовки к
осознанной трактовке произведения, к постижению связи времен. Это уже не
спародированная и дискредитированная взрослость, а постепенное взросление в процессе чтения.
Наконец, третий, наиболее сложный вариант «взрослого слова» в детской
поэзии – это описание неорганичной для ребенка экзистенции, иного личностного опыта: «Слышите песню: та-ра-ра, ра-ра – / Как будто пилой по тёрке? /
Это уборщица – тётя Тамара / Поёт у себя в каморке. / Она давно работает в
школе: / Скребёт, вытирает, моет. / Но иногда вспомнит о воле, / Сядет и тихо
завоет» (А. Гиваргизов «Тара-ра-рара» [9. С. 39]). Текст не оставляет возможности для непосредственного прочтения. Чтобы его понять, нужно иметь представления о «неволе», о бытовой рутине; требуется прочувствовать внутреннее состояние человека, располагающее к звериному вою. В этом типе стихов
переживание лирического персонажа яснее взрослому, чем ребенку.
Назовем поэтов, не отграничивающих содержательно многие произведения для детей от «взрослых» стихов, – Михаил Яснов и Марина Бородицкая.
М. Яснов в детской поэзии обращается к теме старости и смерти. С одной
стороны, образы пожилых людей даны через призму детского взгляда: ребенок обращает внимание на конкретные атрибуты (палка-трость); ребенок
описывает прохожего определениями, знакомыми детскому лексикону: «Старый, небритый дедушка / В какой-то странной пижаме, / Оборванный, точно
денежка, / И руки его дрожали» («Обида» [12. С. 71]). С другой стороны, ребенок становится соучастником жизни иного поколения, сталкивается с маргинальной фигурой бомжа и с негативной оценкой старика окружающими:
«Стали соседи пялиться, / Стали толкать друг друга. / Соседка сказала: “Пьяница!..” / Сосед пробурчал: “Ворюга!..” («Обида»). В поэзии Яснова происходит воспитание чувств. Помимо взгляда на стариков со стороны, ребенку
предлагается прочувствовать специфику старческого существования: немощность, болезненность («Передохни! / Ведь мы с тобой / Почти дошли до дому. / Я подожду!» – сказал глухой / Отставшему хромому» («Два старика
идут домой…» [12. С. 60])); ночное одиночество («А сторож ходит – / Шарк да
шарк: / Он сторожит / Трамвайный парк» [12. С. 57]) и, наконец, смерть. В стихотворении «Без дедушки» лирический герой, столкнувшись со смертью родного деда, замещает его, не только осуществляет взрослые обязанности: «И за
дедушку утром картошку, / Встав пораньше, домой принесу», – но игрово перенимает стариковскую экзистенцию: «Двину пешку Е2 – Е4 / И за дедушку
сделаю ход». Другими словами, ребенок продлевает чужое жизненное время,
выполняет и то, что «нужно», принято во взрослом времени (обязанности по
хозяйству), и то, что придает жизни полноценность (играет за деда, смотрит
за него в окно).
В детском времени с помощью творческой игры становится преодолимым то, что составляет зону трагедии во взрослом времени. В стихотворении
М. Яснова «Крылатое деревце» [12. С. 20] мальчик находит мертвую птицу и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64
А.Н. Губайдуллина
хоронит ее; точнее, садит, как зерно, в землю, чтобы на следующий год проклюнулась новая птица. Детство в современной поэзии обладает магией бесконечности времени, находится внутри круга вечного возвращения. С этим
связана взаимозаменяемость героев, окружающих явлений, условное «бессмертие».
М. Бородицкая последовательно выстраивает драматичную биографию
лирического героя в своей детской поэзии. Детство лирической героини Бородицкой, как и детские годы автора, приходится на начало 1950-х. Юность
описывается как счастье обладания простыми вещами при сохраняющемся
ощущении трагичности жизни. И у Яснова («Мы пришли к блокаднице» [12.
С. 58]), и у Бородицкой («Бывало, зуб молочный рвут…» [6. С. 59]), переданы последствия войны в детском восприятии. В стихотворении Бородицкой
«Первый класс» [6. С. 26] взросление героини предопределено внутренней
драмой ее отца, связанной с пережитой войной: «Сестрёнка кряхтит и мяучит
во сне. / С отцом на диване постелено мне. // …Опять среди ночи вопьется в
мой сон / Тот сдавленный вой, тот мучительный стон: // “Огонь!” – он кричит, он кричит на меня – / Боится огня или просит огня? // “Огонь!” – он кричит, я его тормошу, / Зову и реву и проснуться прошу…». Чужое время становится зоной личной ответственности.
Героиня Бородицкой немыслима вне прошедшего времени. В цикле стихотворений, посвященных игрушкам юности, перечисляются вещи, неизвестные современным дошкольникам и школьникам: медный кран, папиросы
«Казбек», платье «фигаро». «Раскидай, / Раскидай / Сделан по старинке:/
Раз – кидай, / Два – кидай / Мячик на резинке» («Раскидай» [6. С. 14]);
«Вкусный запах гуталина, / Тесной будки полумрак, / Щётки жесткая щетина
/ Щекотала сквозь башмак… // А еще была бархотка – / Блеск на туфли наводить…» («Чистим-блистим» [6. С. 16]); «”Уйди-уйди”, – пищит пищалка…»
(«Уйди-уйди» [6. С. 21]); «Треск резинки – и взлетает / Резкий, хрупкий вертолёт. / – Пап, откуда?! – Из Китая. / Пятьдесят девятый год» («Из Китая» [6.
С. 12]). Поэзия проникнута ностальгическими мотивами, и это неожиданно
для детской литературы, ведь ребенок не сожалеет об утраченном, поскольку
находится в состоянии накопления опыта, а не осмысления его. По мере прочтения книги «С музыкой и пением» открывается, что адресат этой поэзии –
не столько ребенок, сколько взрослый! может быть, сам автор. Центральным
произведением книги, её «гимном» является стихотворение без названия:
«Встаньте, кто помнит чернильницу-непроливайку, / Светлый пенал из дощечек и дальше по списку: / Кеды китайские, с белой каемочкой майку, / И
промокашку, и вставочку, и перочистку. // Финские снежные, в синих обложках тетради…» [6. С. 28] . Детскую поэзию можно считать «терапевтической»
(этот термин Е. Тиновицкой был применен к российской детской прозе 1990–
2000-х гг.) [13. С. 157]: она решает задачи преодоления тоски по ушедшей
юности, страха смерти, решения конфликтов в семье. Адресат поэзии становится предельно условным. Лирика направлена не «куда», а «откуда» – из
болезненного внутреннего мира. Если ранее (например, в детской поэзии
1920–1930-х гг.) латентный трагизм облекался в приемлемую для ребенка
шуточную, легкую форму, прорывался намёком, то в конце ХХ в. писатель не
адаптирует эмоцию.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Взрослое слово в современной поэзии для детей
65
Литература
1. Кукулин И. Актуальный русский поэт как воскресшие Аленушка и Иванушка // Новое
литературное обозрение. 2002. № 53. С. 273–297.
2. Давыдов Д. Инфантилизм как поэтическое кредо // Арион. 2003. № 3. С. 91–95.
3. Шайтанов И. Инфантильные и пубертатные // Арион. 2003. № 3. С. 95–96.
4. Детская литература: учеб. для студ. высш. пед. учеб. заведений / И.Н. Арзамасцева,
С.А. Николаева. 7-е изд. М.: Академия, 2011.
5. Классики: Лучшие стихи современных детских писателей. М.: Дет. лит., 2003.
6. Бородицкая М.Я. С музыкой и пением: Стихотворения. М.: Арт Хаус медиа, 2011.
7. Кружков Г. Рукопись, найденная в капусте: Стихи и сказки. М.: Время, 2007.
8. Шевчук И.М. Педаль от огурца: Стихи. СПб.: Азбука: Азбука-Аттикус, 2011.
9. Гиваргизов А. Мы так похожи. М.: Самокат, 2001.
10. Тимофеевский А.П. Пусть бегут неуклюжи. М.: Самокат, 2008.
11. Дронова Е.М. Интертекстуальность и аллюзия // Язык, коммуникация и социальная
среда. Вып. 3. Воронеж, 2004.
12. Яснов М. Собиратель сосулек. М.: Самокат, 2009.
13. Тиновицкая Е. Терапия вместо «морали»: Об одной новейшей тенденции в отечественной детской литературе // Вопр. лит. 2007. № 4.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
УДК 82.09.
В.С. Киселев
«…ЧТОБЫ В РОССИИ ЗАВЕДЕНА БЫЛА АЗИАТСКАЯ
АКАДЕМИЯ»: «PROJET D’UNE ACADÉMIE ASIATIQUE»
С.С. УВАРОВА В ИСТОРИИ РОССИЙСКОГО ОРИЕНТАЛИЗМА1
Статья посвящена месту «Проекта Азиатской академии» С.С. Уварова в становлении российского востоковедения. В контексте культурно-политических движений
эпохи выявляются идеологические и научные установки уваровского замысла. Особое
внимание посвящено переводу «Проекта», предпринятому В.А. Жуковским для «Вестника Европы». Прослеживается рецепция идей С.С. Уварова в европейской и русской
культурной среде начала XIX в.
Ключевые слова: ориентализм, русская литература, С.С. Уваров, В.А. Жуковский.
«Projet d’une Académie Asiatique» («Проект Азиатской академии»), вышедший без обозначения имени автора в Санкт-Петербурге в 1810 г., был
создан Сергеем Семеновичем Уваровым (1786–1855). Эта работа родилась на
стыке дипломатических занятий Уварова и его ориентальных интересов. Начав в 1801 г. службу в коллегии иностранных дел, в 1806 г. он был прикомандирован к русскому посольству в Вене, а в 1809 г. назначен секретарем посольства в Париже. Широкие познания в гуманитарной сфере позволили
Уварову познакомиться со многими представителями литературы и науки,
среди которых были братья А.Ф.Г. и Ф.В. Гумбольдты, И.Г. Гете, И.Г. Герман, Ф. Шлегель, Ж. де Сталь и др. Вена и Париж, где служил Уваров, были
признанными центрами европейского ориентализма, здесь существовали училища восточных языков, которые были приняты за ориентир в его
«Проекте».
Бурное развитие востоковедения в Европе, в частности во Франции (школа С. де Саси), подстегнул египетский поход Наполеона (1799), ставший ответом на окончательное утверждение англичан в Индии в конце XVIII – начале XIX в. Успех колониальной политики был невозможен без изучения покоряемых азиатских стран. Обилие материалов о культуре, религии и истории Востока, соединившись с популярными идеями И.Г. Гердера о национальной самобытности, породило целый ряд открытий в области языка, литературы, мифологии, ставших основой новых отраслей науки (сравнительного
языкознания, сравнительной мифологии и др.). На Уварова, хорошо знакомого с европейским интеллектуальным увлечением Востоком, наибольшее
влияние оказали концепции И.Г. Гердера («Über der Ursprung die Sprache»,
«Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit» и др.), Ф.В. Гумбольдта
(«Über die Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaues und ihren Einfluss auf
die geistige Entwickelung des Menschengeschlechts») и Ф. Шлегеля («Über die
1
Статья подготовлена при финансовом содействии гранта Президента Российской Федерации
для поддержки молодых российских ученых МД-3069.2011.6.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«…Чтобы в России заведена была Азиатская Академия»…
67
Sprache und Weisheit der Indies»). В особенности глубоко было воздействие
последнего, представившего Восток колыбелью индоевропейской цивилизации. Его книгу Уваров всячески пропагандировал: «Я послал Н.М. Карамзину
Шлегеля книгу о Индии, которую я вам советую прочитать» (письмо к
В.А. Жуковскому от 21 апреля 1811 г. [1. С. 0158]).
В 1810 г. Уваров оставил дипломатическую службу, надеясь продолжить
карьеру в сфере науки и просвещения, для чего требовалась громкая заявка.
Ею и выступил «Projet d’une Académie Asiatique», к составлению которого
Уваров, не являвшийся профессиональным ориенталистом (на ограниченную
его компетентность в вопросе указывал в личном письме автору Ж. де
Местр), привлек двух крупных специалистов – Генриха Юлия Клапрота и
Игнаца Аврелия Фесслера. Г.Ю. Клапрот (1783–1835), известный немецкий
ориенталист, был приглашен в 1804 г. адъюнктом по восточным языкам и
словесности в российскую Академию наук. В 1805 г. он сопровождал графа
Ю.А. Головкина, отправлявшегося послом в Китай, но в связи с неудачей посольства вернулся и, по поручению академии, продолжал свои исследования
об азиатских народностях на Кавказе. В Петербурге Клапрот опубликовал
«Archiv für die asiatische Literatur, Geschichte und Sprachkunde» (1810).
И.А. Фесслер (1756–1839), тоже немец, в прошлом иезуит, в 1784 г. принял
кафедру восточных языков и ветхозаветной герменевтики в Львовском университете, потом преподавал в Бреславле и Берлине. В 1809 г. он получил
кафедру восточных языков и философии в Санкт-Петербургской духовной
Александро-Невской академии. Вскоре после опубликования «Проекта»
Фесслер был заподозрен в атеизме и в ходе кампании, закончившейся запрещением деятельности иезуитов в России, был отстранен от должности и отправлен в ссылку. Клапрот готовил для «Проекта» материалы по китайской
культуре, а также консультировал по философии, языкам и литературе Азии
в целом, Фесслер отвечал за сферу «библейской археологии» (история, культура, язык древних евреев). Уваров выступал генератором концептуальных
идей, им была создана основная теоретическая часть работы.
Помимо пропаганды новых научных достижений, «Проект» преследовал
и идеологические цели. Пребывание в Австрии и Германии времени наполеоновских походов, инициировавших взлет немецкого патриотизма, показало
Уварову значимость национально объединяющих идей. Образцом их воплощения в цельную программу народного просвещения выступала деятельность Ф.В. Гумбольдта, дипломата и директора департамента просвещения и
исповеданий Пруссии, по инициативе которого в 1810 г. был основан Берлинский университет, где собрались такие светила, как И.Г. Фихте,
Ф.Д. Шлейермахер, Б.Г. Нибур, Ф.А. Вольф и др. Несостоявшееся открытие
Азиатской академии получило с этой точки зрения эквивалент в основании
Санкт-Петербургского педагогического института (затем университета) с отделением восточных языков и литературы (1816–1818 гг.).
Подобное соединение дипломатии и науки для Уварова являлось частью
модернизационного проекта, отражавшего как ближайшие потребности империи, так и долгосрочные. Актуальным контекстом «Проекта» выступала
послеэрфуртовская ориентация на наполеоновскую Францию, интенсивно
искавшую выходы на Восток (миссия генерала Гарданна в Персии в 1807–
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
В.С. Киселев
1808 гг.) и желавшую ослабления английского влияния. Те же задачи стояли
и перед Россией, только что укрепившейся в Грузии (1801–1804 гг.) и стремившейся усилить свои позиции в Закавказье, а также на Дальнем Востоке
(неудачная миссия графа Ю.А. Головкина), где соперником вновь выступала
Англия. Изучение азиатских соседей, подготовка специалистов-востоковедов,
квалифицированных переводчиков являлось залогом успешного выполнения
этих задач и в более отдаленной, стратегической перспективе. В письме к
М.М. Сперанскому от 1 декабря 1819 г. Уваров подчеркивал: «Распространение восточных языков должно произвести и распространение здравых понятий об Азии в ее отношении к России. Вот поприще огромное, еще не озаренное лучами разума, целое поле славы неприкосновенной, источник новой
национальной политики» [2. С. 188].
Осознавая идеологическую значимость своего «Проекта», Уваров предпринял активные действия по его пропаганде. В частности, он разослал экземпляры ведущим востоковедам и дипломатам Франции и Германии, одним
из читателей «Проекта» стал Наполеон, который, сочтя документ политически и практически интересным, предложил обсудить его Академии наук.
«Проект» получил одобрение и у Александра I, передавшего через великую
княгиню Екатерину Павловну, что он «делает честь автору» (цит. по: [3.
C. 137]).
Способом, позволившим усилить влияние, стали переводы, предпринятые
по инициативе Уварова. Немецкий перевод «Проекта» был подготовлен самим автором и опубликован в Санкт-Петербурге (Ideen zu einer Asiatischen
Akademie. S.-Ptsb., 1811). Русский перевод – под заглавием «Мысли о заведении в России Академии Азиатской» – осуществил В.А. Жуковский. 4 декабря
1810 г. он сообщал А.И. Тургеневу: «Прожект Уварова я прочитал и прошу
тебя сказать ему от меня усердную благодарность за доставление этой книги.
<…> Прожект будет переведен для “Вестника”, ибо он может составить в
нем очень любопытную статью; но замечаний на него делать не стану и не
могу, ибо эта часть – как и весьма, весьма многие – неизвестна мне совершенно» [4. С. 81, 83]. По этим словам можно предполагать, что Уваров просил снабдить перевод замечаниями. Работа над переводом продолжалась в
течение декабря 1810 г., при том что, очевидно, Жуковского просили поторопиться, скорее всего, дабы перевод предварил для широкой публики назначение Уварова попечителем Санкт-Петербургского учебного округа в январе
1811 г. Так, 22 декабря 1810 г., отвечая А.И. Тургеневу, Жуковский оговаривал: «Projet Уварова напечатан будет в 1 № Генваря месяца. Прежде невозможно» [4. С. 88]. Перевод был произведен с небольшими сокращениями, в
частности было снято краткое посвящение А.К. Разумовскому, министру народного просвещения, непосредственному начальнику и тестю Уварова.
На этом история перевода не закончилась. Развивая успех, Уваров в
письме Жуковскому от 21 апреля 1811 г. предложил напечатать его отдельной книжкой: «Я, в полном уверении, что Вы, поместив меня в число друзей
ваших, тем самым дали мне право считать на ваше расположение, покорно
прошу вас дозволить перепечатать здесь вновь прекрасный перевод ваш Проэкта Азиатской Академии. Ноты и дополнения, которые вам поместить нельзя было, постараемся мы вместе с Тургеневым прибавить. Многие изъявили
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«…Чтобы в России заведена была Азиатская Академия»…
69
желание иметь полный перевод на русском языке, и я не могу лучше отвечать
требованию их, как познакомить с переводом вашим. Едиция будет хорошая,
и я надеюсь, что вы оною довольны будете» [1. С. 0158]. Предложение дополнялось перспективами карьерного роста – местом профессора будущего
Санкт-Петербургского педагогического института – и выступало частью уваровского проекта консолидации молодой интеллектуальной элиты империи.
4 мая 1811 г. Жуковский отвечал: «На предлагаемое Вами перепечатание
моего перевода соглашаюсь с большим удовольствием: желал бы только,
чтобы Вы или Тургенев взяли на себя труд его пересмотреть и в некоторых
местах исправить: я переводил поспешно, ибо должен был кончить в срок,
для напечатания в первых №№ «Вестника»; я уверен, что в нем довольно
найдется ошибок или худых оборотов. Я сам охотно взял бы на себя эту поправку, но не знаю, к которому времени нужно ее кончить; если время терпит, то прошу Вас покорно меня уведомить: я поспешу доставить Вам экземпляр, сколько можно исправленный, и этот труд возьму на себя с большим
удовольствием, ибо он дает мне случай сделать что-нибудь Вам приятное;
назначьте только срок, к которому все надобно изготовить» [5. С. 10–11]. Тем
самым соглашение было достигнуто, что и подтвердил Уваров: «Я вас сердечно благодарю за позволение перепечатать перевод ваш и за предложение
взять на себя то, что вы называете переправку оного. – Доставлением экземпляра переправленного совершенно меня обяжете; срока за тем не назначаю,
что я на ваше ко мне дружеское расположение считаю» (15 мая 1811 г. [1.
С. 0158–0159]).
Однако повторная публикация так и не состоялась. Причиной тому было
изменение официальной политики. В 1811 г. пронаполеоновская ориентация
России трансформировалась в антифранцузскую. Финальным актом поворота
явились отставка М.М. Сперанского в марте 1812 г. и назначение А.С. Шишкова государственным секретарем. В этой обстановке космополитические
идеи Уварова, ориентированные на французские образцы, становились неактуальными, а практическая цель, открытие Азиатской академии, отступала в
тень перед угрозой новой войны и необходимостью подготовки к ней.
Не было однозначным и отношение Жуковского к переводимому тексту.
В письме к А.И. Тургеневу от 4 декабря 1810 г. он высказал серьезные сомнения в своевременности и возможных результатах уваровского проекта.
Прежде всего, его настораживал космополитизм автора, не вполне сочетавшийся с программой развития отечественной словесности, проводимой
«Вестником Европы»: «Мне приятно было узнать его (Уварова. – В.К.) со
стороны его сведения, и он должен принадлежать, если не ошибаюсь, к числу
необыкновенных людей из русских. Жалею только об одном: он разделяет,
как видно, со многими несчастие предубеждения против всего русского и
лучше соглашается не быть оригинальным на французском языке, ежели унизить талант свой до русского и быть отличным писателем русским (если
только NB он хочет быть писателем, на чтó, кажется, дают ему право его хорошие сведения, между русскими необыкновенные)» [4. С. 81].
Сама идея Азиатской академии также мыслилась Жуковским преждевременной, поскольку массированному обращению к чужому культурному опыту, собственно восточному или опыту европейского ориентализма, должно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
70
В.С. Киселев
предшествовать интенсивное развитие отечественной культуры. Эти приоритеты сформировались еще в рамках Дружеского литературного общества (речи Ан. И. Тургенева, А.С. Кайсарова) и реализовались в ходе издания «Вестника Европы», призванного консолидировать молодое поколение отечественных авторов, прежде всего карамзинской ориентации: «Что же касается до
самого прожекта, то он делает честь изобретателю, но едва ли может быть
очень полезен в России. Тогда бы, кажется, могли бы заниматься и с жарким
рвением, и с верною пользою рассматриванием литературы азиатской (привлекательной только для любопытства людей ученых), когда бы уже стояли
на высокой степени образования; но где же у нас образование и где ученость?
<…> Это правда, что мы в сношении с такими народами, которые дошли уже
до степени пресыщения в образовании умственном и которые необходимо
должны требовать нового для того, чтобы оживлять умственную свою деятельность; но нам это сношение не дает еще права на равенство, и то, чтó может быть весьма полезно для наших соседей, то очень еще бесполезно для
нас. В Германии например заведение Академии Азиатской привело бы все
головы в движение; у нас займет оно несколько образованных голов, и то вероятно голов, покрытых немецкими париками, а всем вообще русским покажется странностию; и Академия Азиатская внутри России будет не иное чтó
для русских, как храм, в котором совершаются таинства непостижимые и совершенно неприступные для профанов. И я опять уверен, что эта Академия,
если она только будет основана, будет одно пышное имя, и что литература
азиатская не может еще быть привлекательна для такого народа, который не
имеет литературы собственной, очень поверхностно знакóм с литературой
французской и никакой идеи не имеет о древней, об английской и немецкой.
<…> Мы хотим заводить Академию Азиатскую, а наша Русская Академия
еще в колыбели! Не значит ли это, что мы уверены в своей зрелости; а эта
уверенность не есть ли гибельное препятствие и самой возможности некогда
сделаться зрелыми? Вот тебе мое мнение» [4. С. 81–82].
В отзыве Жуковского отразилось разное восприятие ориентализма. Для
дипломата Уварова была очевидна его связь как с развитием российских колониальных проектов, так и с формированием национальной идеологии. Оба
аспекта определялись жесткой конкуренцией европейских держав и в борьбе
за колонии, и в отстаивании самостоятельности в ходе наполеоновских войн,
вызвавших к жизни идеал национальных государств и инициировавших взлет
национализма. Подспудный смысл «Проекта» – перенос конкуренции из Европы на Восток и превращение ее в интеллектуальное состязание, соревнование национальных просветительских программ – Уваров постарался прояснить в «Pensées sur ce qu’une Grande Puissance unié à une Grande moderation
peut effectuer pour le Bonheue de l’Humanité» (написана в конце 1800-х гг.):
«Мир еще достаточно обширен… Половина земного шара состоит из пустынь, из диких стран и народов, хотя и составляющих общества, но общества
варварские. Могущественные государства станут создателями нового мира
<…>» [6. C. 102]. Средством подобного влияния выступало развитие просвещения, системы образования и науки в метрополии и интенсивность цивилизаторских мероприятий в колониях.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«…Чтобы в России заведена была Азиатская Академия»…
71
Жуковский рассматривал русский ориентализм более локально, в сугубо
культурной перспективе, с точки зрения запросов современной широкой публики. Эзотерические разыскания «нескольких образованных голов» в области
азиатской словесности не способствовали, по его мнению, развитию национальной литературы, более заинтересованной в усвоении европейского опыта. Однако неспециализированный, «светский» ориентализм представлялся
ему вполне законным и полезным. В этом Жуковский выступал продолжателем Н.М. Карамзина, который еще в «Московском журнале» начал знакомить
широкую публику с переводами «Саконталы», образцами восточной поэзии,
путешествиями на Восток.
Подобную программу продолжил и «Вестник Европы» в 1808–1811 гг.,
где восточные материалы занимали заметное место, отвечая интересу к национальному колориту. Здесь можно было найти и фрагменты путешествий
(«О нынешней Персии. Извлечение из Оливьерова путешествия в Персию»
/1808. № 10/, «Воспоминания об Ост-Индии. Из Гафнерова путешествия по
берегам Ориксы в Короманделе» /1809. № 20/, «О нравах арабов (Отрывок из
Шатобрианова путешествия по Востоку)» /1810. № 10/ и др.), и очерки
(«Феллаги» /1808. № 5/, «О Персии» /1808. № 15/, «Нечто о начале войска
янычарского» /1809. № 5/ и др.), и, наконец, обширный ряд «восточных» повестей и стихов («Молук и Нассур» Ж.Б.А. Сюара /1808. № 2/, «Песнь араба
над могилою коня» /1810. № 7/, «Аместан и Меледин» А. Сарразена /1811.
№ 5/ и пр.). «Мысли о заведении в России Академии азиатской» выступили
своеобразным итогом этого «восточного текста», чем в немалой степени был
обусловлен внутренний интерес Жуковского к их переводу. И впоследствии
«светский» ориентализм, посредником для которого являлась европейская
литература в лице И.Г. Гете («Персидская песня»), Т. Мура («Лалла Рук»,
«Пери», «Песнь бедуинки»), Ф. Рюккерта («Рустем и Зораб», «Наль и Дамаянти»), был непременной частью творчества Жуковского и объектом его интеллектуального внимания. Готовя переводы из восточной литературы он
обращался и к сопутствующим источникам, однако, главным образом, для
реконструкции национального колорита и без специальных научных целей
[7. С. 519–524].
Публикация «Проекта» удостоилась целого ряда отзывов. Достаточно
критическую оценку разысканиям Уварова дал А.И. Тургенев. В письме брату Сергею от 7 марта 1817 г. Тургенев констатировал: «Он, кажется, и сам не
ясно знает, чего он хочет и какой цели старается достигнуть в отношении к
Востоку. Я не примечаю в нем стремления к истинной пользе, а более жадность к бумажному бессмертию и к той славе, которую дают немецкие и
французские ученые общества и книгописатели. Он легко переходит от одного образа мыслей к другому и от собственного убеждения к чужому» [8]. На
это мнение, отразившее желание практических преобразований, а не только
теоретических прокламаций, повлияли позднейшие филологические работы
Уварова, посвященные древним экзотическим, по мысли Тургенева, авторам
и темам – «Essai sur les mystères d’Eleusis» (1812, парижская редакция – 1816),
«Nonnos von Panopolis» (1816), «Examen critique de la fable d’Hercule
commentée par Dupuis» (1817) и др. Тем не менее в своих публичных выступлениях А.И. Тургенев разделял принципиальные положения уваровского
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
72
В.С. Киселев
проекта, обращая внимание на необходимость знаний об Азии для развития
Российской империи и ее системы просвещения (статья в «Conservateur Impartial» [9. C. 338–341]).
Как показала М.Л. Майофис, «Проект» Уварова оказал также значительное влияние на А.Н. Оленина и, косвенно, на позицию литераторов оленинского круга, в частности Н.И. Гнедича [10. С. 390–400]. Отзвуки уваровских
идей чувствуются в брошюре А.Н. Оленина «Опыт о приделках к древней
статуе Купидона, встягивающего тетиву на лук» (СПб., 1815), исходящей из
положения о заимствовании форм древнегреческой культуры с Востока, где
они до сих пор сохранились в мало измененном виде, в связи с чем исследование Азии есть аналог изучения классической Античности: «Итак, не в ее ли
(Азии) пространных областях надлежит искать толкования многим обычаям,
упоминаемым классическими авторами встречаемых нами в памятниках художества» (цит. по: [10. С. 392].
В среде немногочисленных профессиональных российских ориенталистов «Проект» Уварова не вызвал особого интереса. По словам И.Ю. Крачковского, «никакого серьезного влияния на развитие нашего востоковедения
высказанные здесь мысли не оказали» [11. С. 70], хотя само предложение об
учреждении Азиатского общества или академии уже высказывалось (проект
Г.Я. Кера) и было назревшей необходимостью, реализовавшейся в начинаниях профессора Казанского университета, а с 1819 г. директора Азиатского
музея Х.Д. Френа (1782–1851).
Зарубежная научная аудитория откликнулась на «Проект» более активно.
Рецензия на него была опубликована во французском «Journal de l’Empire»
(11 avril 1811), находившемся под покровительством Наполеона. Отмечая
принципиальную плодотворность «Проекта», рецензент указал в то же время
на вторичность и дискуссионность высказываемых положений: «Русский камергер, г. Уваров, опубликовал проект Азиатской академии; идея прекрасна,
но проект г. Уварова производит очень неопределенное впечатление: автор
воображает, вместе со своим другом Фридрихом Шлегелем, что все знания и
все языки к нам пришли из Индии». Автор немецкой рецензии, опубликованной в «Göttingenische Gelehrte Anzeigen» [12. C. 457–464], подробно изложил
содержание брошюры Уварова, признав за автором несомненную заслугу в
постановке основной цели – организации системного изучения Востока. Вместе с тем было высказано сомнение в возможности ее достижения в ближайшей перспективе, причем не только в России, но и в науке вообще, поскольку
целый ряд областей требует еще длительных кропотливых исследований. Тем
не менее Геттингенское ученое общество избрало Уварова своим почетным
членом.
Серьезное развитие положения «Проекта» получили в рецепции И.В. Гете, которому 27 декабря 1810 г. автор лично отправил брошюру с сопроводительным письмом, где главной мыслью было то, что «пришло время и нам
принять участие в современном великом движении всех идей, чтобы построить нашу культуру на прочной основе Востока» (цит. по: [13. С. 195]). Встретившись с активным интересом к восточной культуре самого Гете, эти начинания заслужили не только восторженное одобрение (см. ответное письмо:
[13. С. 196–197]), но и продолжение – в виде статьи приват-доцента Йенского
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«…Чтобы в России заведена была Азиатская Академия»…
73
университета Фридриха Мейера (1772–1818), прочтенной Гете и отправленной им Уварову. В статье намечалась схема организации Азиатской академии
как научного и учебного учреждения, излагалась детальная программа предстоящих исследований, предполагалось участие ведущих иностранных специалистов, в том числе для проведения экспедиций (А.Ф. Гумбольдт), создание широкой корреспондентской сети и публикация научных трудов, в первую очередь исследований Ф. Шлегеля по санскриту. В итоге российская
Академия должна была стать европейским центром востоковедения, что
Ф. Мейер обосновывал особым положением страны, которая «вновь установит почти прерванную духовную связь обеих частей света <…>. Тем, чем
были когда-то египтяне для народов в пределах Средиземного моря: мостом,
по которому азиатская культура достигла до нас, – тем самым, только в еще
более высоком значении, Россия может стать для Европы и Азии» [13.
С. 200]. Хотя проект Мейера также остался нереализованным, концепция
«России – нового Египта» отозвалась в дальнейших работах Уварова, а мысли последнего стали одним из стимулов работы Гете над «Западновосточным диваном».
Развернутого рассмотрения удостоился «Проект» также со стороны Жозефа де Местра, который в письме от 26 ноября 1810 г. [14. С. 683–694] изложил автору свой взгляд на предмет. Одобрив его «хорошую дорогу» (критику
материалистической философии XVIII в.), де Местр в то же время указал как
на идеологически чуждые себе моменты (поиск источников и аналогий христианского учения на Востоке), так и на элементы дилетантского отношения,
в частности на снисходительность к «покрытым пылью трудам». Де Местр
привел целый ряд положений и научных работ ученых, главным образом
XVII в. (Т. Хайда, Б. Гербело, Л. Мараччи, А. Кирхера, Т. Эрпения и др.),
проигнорированных автором, и обратил внимание на некритическое заимствование из источников, приводящее к тиражированию ошибочных гипотез
(индийская астрономия в изложении Ж.С. Бальи, интерпретация «Законов
Ману», неучет сомнительной подлинности «Зенд-Авесты» и т.п.). Особую
критику де Местра вызвало почтительное отношение Уварова к «библейской
археологии», в том числе идеям И.Г. Гердера, разрушающее священный ореол Библии. Полемика о Гердере переросла в обмен письмами: в утраченном
письме от 27 ноября 1810 г. Уваров, принимая многие фактические замечания оппонента по поводу своей работы, отстаивал обоснованность и философское значение гердеровских идей; де Местр 2 декабря выступил с разоблачением религиозной позиции Гердера [14. С. 694–698].
Таким образом, «Проект Азиатской академии», переведенный В.А. Жуковским, вызвал значительный резонанс в европейской и русской культуре,
акцентировав внимание как на комплексе идеологических вопросов имперского нациостроительства, так и на конкретные проблемы изучения Востока.
К этим темам Уваров в развернутом виде вернулся в знаменитой речи при
инициированном им открытии кафедры восточных языков в СанктПетербургском педагогическом институте (1818).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
В.С. Киселев
Литература
1. Русский архив. 1871.
2. Русская старина. 1896. № 10.
3. Schmid G. Goethe und Uvarov und ihr Briefwechsel // Russische Revue. XVII Jahrgang.
2 Heft. SPb., 1888.
4. Письма В.А. Жуковского к Александру Ивановичу Тургеневу. М., 1895.
5. Русский архив. 1877.
6. <Ouvaroff S.> Pensées sur ce qu’une Grande Puissance unié à une Grande moderation peut
effectuer pour le Bonheue de l’Humanité. SPb., 1813.
7. Библиотека В.А. Жуковского в Томске. Ч. 2. Томск, 1984.
8. ПД. Ф. 309. № 382. Л. 33 об.
9. Conservateur Impartial. 1818. № 78 (27 septembre).
10. Майофис М.Л. Воззвание к Европе: литературное общество «Арзамас» и российский
модернизационный проект 1815–1818 годов. М., 2008.
11. Крачковский И.Ю. Избранные сочинения: в 6 т. М.; Л., 1958. Т. 5.
12. Göttingenische Gelehrte Anzeigen. 23 März 1811. 47 Stück.
13. Дурылин С. Русские писатели у Гете в Веймаре // Литературное наследство. М., 1932.
Т. 4–6.
14. Степанов М. Жозеф де Местр в России // Литературное наследство. М., 1937.
Т. 29–30.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
УДК 82-992
Е.Г. Новикова
КРУГОСВЕТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ А.П. ЧЕХОВА КАК ПОЕЗДКА
НА САХАЛИН: ПОЗИЦИЯ ПИСАТЕЛЯ
Статья посвящена одному из «вечных» вопросов чеховедения о целях и задачах поездки А.П. Чехова на о. Сахалин. В статье утверждается, что фактически это было
кругосветное путешествие писателя; в связи с этим анализируются представления
Чехова о публичной позиции писателя, которые и обусловили его собственное определение кругосветного путешествия только как «поездки на Сахалин».
Ключевые слова: А.П. Чехов, путешествие, русская литература XIX в.
«Маршрут: река Кама, Пермь, Тюмень, Томск, Иркутск, Амур, Сахалин,
Япония, Китай, Коломбо, Порт-Саид, Константинополь и Одесса. Буду и в
Маниле. Выеду из Москвы в начале апреля» [1. П. Т. 4 С. 14], – пишет
А.П. Чехов брату Михаилу 28 января 1890 г. Из письма И.Л. Леонтьеву
(Щеглову) от 16 марта: «Мой маршрут таков: Нижний, Пермь, Тюмень,
Томск, Иркутск, Сретенск, вниз по Амуру до Николаевска, два месяца на Сахалине, Нагасаки, Шанхай, Ханькоу, Манилла, Сингапур, Мадрас, Коломбо
(на Цейлоне), Аден, Порт-Саид, Константинополь, Одесса, Москва, Питер»
[1. П. Т. 4. С. 38].
И далее, в том же письме: «Если на Сахалине не съедят медведи и каторжные, если не погибну от тифонов в Японии, а от жары в Адене, то возвращусь в декабре и почию на лаврах <…> Не хотите ли поехать вместе? Будем на Амуре пожирать стерлядей, а в де Кастри глотать устриц, жирных,
громадных, каких не знают в Европе; купим на Сахалине медвежьих шкур по
4 р. за штуку для шуб… в Японии схватим японский… а в Индии напишем
по экзотическому рассказу, или по водевилю «Ай да тропики!», или «Турист
поневоле», или «Капитан по натуре», или «Театральный альбатрос» и т. п.»
[1. П. Т. 4. С. 38].
Из письма А.С. Суворину от 15 апреля: «<…> привезу Вам <…> голую
японку из слоновой кости <…> Напишу Вам в Индии экзотический рассказ»
[1. П. Т. 4. С. 32]. А вот уже вполне серьезно в письме к Н.А. Лейкину от
31 марта: «Свои сахалинские, японские, китайские и индийские адреса сообщу и буду сообщать своевременно» [1. П. Т. 4. С. 52].
21 апреля 1890 г. Чехов выезжает из Москвы и во время своей поездки
посещает Ярославль, Нижний Новгород, Пермь, Екатеринбург, Тюмень,
Ишим, Томск, Мариинск, Ачинск, Красноярск, Канск, Иркутск, Читу, Нерчинск, Сретенск, Благовещенск, Николаевск, Айгун (Китай), о. Сахалин,
Владивосток, Сингапур (английская колония в Китае), Коломбо (о. Цейлон,
Индия), Кэнди (о. Цейлон, Индия), Порт-Саид (Африка), Одессу; путешествует при этом по Волге, Каме, Оби, Амуру, Татарскому проливу, Индийскому
океану, Японскому, Красному, Средиземному, Мраморному, Черному морям
(см.: [2]).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
76
Е.Г. Новикова
Более того, фактически сразу же после возвращения Чехова с Сахалина
последовала его поездка в Европу. Прибыв в Москву 8 декабря 1890 г., уже
19 марта 1891 г. он вновь отправляется в путешествие: теперь, после Азии, –
в Западную Европу. Из письма М.Е. Чехову от 13 марта 1891 г.: «Уезжаю
ненадолго в Италию и во Францию <…> Я еду через Варшаву на Вену, оттуда в Венецию, потом в Милан, во Флоренцию, Рим, Неаполь, Палермо и т.д.
В Неаполе уже цветут розы. Когда в Риме осмотрю храм Петра и Павла (собор Св. Петра. – Е.Н.), то опишу Вам свое впечатление» [1. П. Т. 4. С. 196].
Действительно, во время своего европейского путешествия Чехов посетил Вену, Венецию, Болонью, Флоренцию, Рим, Неаполь, Ниццу, МонтеКарло, Париж (см.: [2]). Общее описание европейского путешествия – в
письме к родным от 15 апреля 1891 г. из Ниццы: «Из всех мест, в каких был
доселе, самое светлое впечатление оставила во мне Венеция. Рим похож в
общем на Харьков, а Неаполь грязен. Море же не прельщает меня, так как
оно надоело мне еще в ноябре и декабре <…> я непрерывно путешествую
целый год. Не успел вернуться с Сахалина, как уехал в Питер, а потом опять
в Питер и в Италию» [1. П. Т. 4. С. 217].
Характерно, что в уже упомянутом здесь письме М.Е. Чехову вслед за
обещанием «описать впечатление» о Риме сразу же следует воспоминание о
Цейлоне: «Когда в Риме осмотрю храм Петра и Павла, то опишу Вам свое
впечатление. Какая интересная страна Индия! Я хотел бы рассказать Вам про
нее» [1. П. Т. 4. С. 196]. Из письма сестре Марии от 4 апреля 1891 г. из Неаполя: «Днем ездили наверх, в монастырь St. Martini: отсюда вид такой, какого я никогда не видел ранее. Замечательная панорама. Нечто подобное я видел в Гонг-Конге, когда поднимался на гору по железной дороге» [1. П. Т. 4.
С. 211]. В собственном восприятии Чехова его азиатское и европейское путешествия – едины.
Выехав в Азию 21 апреля 1890 г., 27 апреля 1891 г. он возвращается из
Европы в Россию. В сущности, это годовое кругосветное путешествие, и об
этом совершенно прямо говорит сам Чехов в письме к брату Михаилу от 15
апреля 1891 г. из Ниццы: «Я непрерывно путешествую целый год. Не успел
вернуться с Сахалина, как уехал <…> в Италию».
Традиционно же чеховедение квалифицирует данный этап его жизни исключительно как «поездку на Сахалин». Поразительно, но даже такой авторитетный исследователь пространственного мышления Чехова, как Н.Е. Разумова, также воспринимает эту поездку исключительно как «сахалинскую»
(несмотря на то, что вводит представление о нем как о «самом «морском»
писателе» [3. С. 231]). Только в последнее время начали появляться работы,
посвященные иным, кроме Сахалина, этапам путешествия Чехова [4–7].
В свою очередь, современники писателя прекрасно чувствовали и понимали «кругосветность» его замысла. Из письма П.М. Свободина Чехову от
9 апреля 1890 г.: «Когда едете, милый человечина? Я думаю, теперь Вас дома-то обшивают, обувают и заштопывают в дорогу? «Странное, однако, чувство одолело меня, когда решено было, что я еду: тогда только сознание о
громадности предприятия заговорило полно и отчетливо... нервы падали по
мере того, как наступал час отъезда... Куда это? что я затеял?.. Но вдруг возникало опять грозное привидение и росло по мере того, как я вдавался в путь.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Кругосветное путешествие А.П. Чехова как поездка на Сахалин
77
Это привидение была мысль: какая обязанность лежит на грамотном путешественнике перед соотечественниками, перед обществом...» Так писал Гончаров в 1852 году перед отплытием на «Палладе»; так, или приблизительно так,
должен думать и чувствовать теперь наш Antoine. Конечно, с тех пор, с
52 года, утекло много воды: иначе оснастились корабли, иными стали все
пути сообщения на свете; многое, многое изменилось, переделалось в мире.
Но не переделалось сердце человеческое, не изменилась душа Божья, а потому-то рассуждения Гончарова и до сих пор, по-моему, совершенно приложимы к такому предприятию, какое затеяли Вы, милый друг, и в котором да
пошлет Вам Бог всяческого успеха!» [8. Т. 1. С. 414].
Ср. текст «Фрегата «Паллада» И.А. Гончарова: «Странное, однако, чувство,
одолело меня, когда решено было, что я еду: тогда только сознание о громадности предприятия заговорило полно и отчетливо <…> нервы падали по мере того,
как наступал час отъезда <…> Я был жертвой внутренней борьбы, волнений,
почти изнемогал. – «Куда это? Что я затеял?» <…> Казалось, все страхи, как
мечты, улеглись: вперед манил простор и ряд неиспытанных наслаждений.
Грудь дышала свободно, навстречу веяло уже югом, манили голубые небеса и
воды. Но вдруг за этой перспективой возникало опять грозное привидение и росло по мере того, как я вдавался в путь. Это приведение была мысль: какая обязанность лежит на грамотном путешественнике перед соотечественниками, перед обществом, которое следит за плавателями?» [9. С. 64–66].
Сравнение чеховских «Из Сибири» и «Острова Сахалин» с «Фрегатом
«Паллада» сейчас своего рода общее место чеховедения, но пальма первенства в этом принадлежит, очевидно, Свободину. Трогательно точно цитируя в
своем письме Гончарова, он подчеркивает масштаб путешествия обоих писателей как путешествия по всему «свету», по всему «миру».
До тех пор, пока поездка Чехова будет восприниматься исключительно
как «сахалинская», с ней традиционно будет связан своего рода «вечный вопрос» чеховедения. Как формулирует его (отчасти иронически) И.Н. Сухих,
«никто, в том числе и сам Чехов, не мог (или не хотел) толком объяснить,
зачем его понесло на Сахалин» [10. С. 4]. Но если мы квалифицируем поездку Чехова как кругосветное путешествие, вопрос о том, куда и зачем «понесло» писателя, снимается: кругосветное путешествие как таковое имеет давнюю культурную, и хотя бы уже поэтому вполне осмысленную, традицию.
В частности, оно издавна было известным (чуть ли не медицинским)
средством для преодоления душевного кризиса, затянувшейся депрессии,
сложных ощущений и переживаний, связанных с экзистенциальной потерянностью человека в мире. Как известно, на рубеже 1880–1890-х гг. Чехов переживал именно нечто подобное. «Если <…> мы знали бы, что нам делать,
Фофанов не сидел бы в сумасшедшем доме, Гаршин был бы жив до сих пор,
Баранцевич не хандрил бы, и нам бы не было так скучно и нудно, как теперь,
и Вас бы не тянуло в театр, а меня на Сахалин. <…> Я еду не для наблюдений и не для впечатлений, а просто для того только, чтобы пожить полгода не
так, как я жил до сих пор», – пишет Чехов И.Л. Леонтьеву (Щеглову) 22 марта 1890 г. [1. П. Т. 4. С. 45].
Да, безусловно, в этом и в целом ряде других писем и высказываний писатель сам определяет свое будущее путешествие как «поездка на Сахалин».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
Е.Г. Новикова
Но, думается, здесь у Чехова следует различать позицию частного человека и
позицию писателя. Как это сформулировано самим Чеховым в письме к
Н.А. Лейкину от 5 июня 1890 г. , «многое я видел и многое пережил, и все
чрезвычайно интересно и ново для меня не как для литератора, а просто как
для человека (курсив мой. – Е.Н.)» [1. П. Т. 4. С. 101].
Об этом же размышлял в свое время и Гончаров во фрагменте, отчасти
цитируемом Свободиным: «Грудь дышала свободно, навстречу веяло уже
югом, манили голубые небеса и воды. Но вдруг за этой перспективой возникало опять грозное привидение и росло по мере того, как я вдавался в путь.
Это приведение была мысль: какая обязанность лежит на грамотном путешественнике перед соотечественниками, перед обществом, которое следит за
плавателями? Экспедиция в Японию – не иголка; ее не спрячешь, не потеряешь. Трудно теперь съездить и в Италию без ведома публики тому, кто раз
брался за перо. А тут предстоит объехать весь мир <…> Но как и что рассказывать и описывать? Это одно и то же, что спросить, с какой физиономией
явиться в общество» [6. С. 66].
Человека «манит простор и ряд неиспытанных наслаждений», «голубые
небеса и воды»; но на русском писателе «лежит обязанность», перед ним как
«грозное привидение» стоит вопрос: «Как и что рассказывать и описывать?»
Иначе – «Как явиться в общество?»
В сущности, данное размышление Гончарова – его собственный ответ,
ответ Чехова, ответ всей русской литературы XIX в. на вопрос о том, зачем
Чехова «понесло» на Сахалин. Гончаров развернуто объясняет эту позицию
ответственности русского писателя XIX в. за свое слово как за свое дело.
Об этом же пишет и сам Чехов в известном письме к А.С. Суворину от
9 марта 1890 г., в котором, споря с ним, подробно разъясняет свое решение
отправиться на Сахалин и написать о нем книгу: «Я хочу написать хоть 100–
200 страниц и этим немножко заплатить своей медицине <…> Вы пишете,
что Сахалин никому не нужен и ни для кого не интересен. Будто бы это верно? Сахалин может быть ненужным и неинтересным только для того общества, которое не ссылает на него тысячи людей и не тратит на него миллионов
<…> Сахалин – это место невыносимых страданий, на какие только бывает
способен человек вольный и подневольный. Работавшие около него и на нем
решали страшные, ответственные задачи и теперь решают. Жалею, что я не
сентиментален, а то я сказал бы, что в места, подобные Сахалину, мы должны
ездить на поклонение, как турки ездят в Мекку, а моряки и тюрьмоведы
должны глядеть, в частности, на Сахалин, как военные на Севастополь» [1. П.
Т. 4. С. 31–32].
Вот оно, совершенно прямое, непосредственное, развернутое объяснение
Чехова, зачем он едет на Сахалин. Оно совершенно искренно, поскольку содержится в частном письме.
Однако, по сути, это позиция писателя, позиция публичного, а не частного человека: «Сахалин может быть ненужным и неинтересным только для
того общества, которое не ссылает на него тысячи людей и не тратит на него
миллионов». Именно отсюда столь часто встречающееся собственно чеховское определение своего будущего путешествия как поездки «на Сахалин»:
такова в ней его профессиональная задача как писателя.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Кругосветное путешествие А.П. Чехова как поездка на Сахалин
79
Отсюда же его интенсивная подготовка к поездке, подготовка также сугубо профессиональная: «Целый день сижу, читаю и делаю выписки. В голове и на бумаге нет ничего, кроме Сахалина. Умопомешательство. Mania
Sachalinosa» [1. П. Т. 4. С. 19].
Но между позициями двух русских писателей-путешественников, Гончарова и Чехова, есть и существенное различие. Оно связано с разным ответом
на вопрос: «Как и что рассказывать и описывать?»
Задача Гончарова – описать кругосветное путешествие в целом: «Трудно
теперь съездить и в Италию без ведома публики тому, кто раз брался за перо.
А тут предстоит объехать весь мир».
Позиция Чехова принципиально иная. Собираясь в путешествие, он планирует создать книгу о Сахалине и цикл очерков о Сибири для «Нового времени». И только. Как писатель в кругосветном путешествии он будет описывать только родную страну, Россию.
Впечатления обо всех иных странах останутся только в сфере его частной
жизни. Ими он будет делиться только в частной переписке, причем крайне
интенсивно. Его письма, посвященные описанию Вены, Венеции, Рима, Неаполя, Ниццы, Парижа, изумительны: «Восхитительная голубоглазая Венеция шлет всем вам привет. Ах, синьоры и синьорины, что за чудный город
эта Венеция! Представьте себе город, состоящий из домов и церквей, каких
вы никогда не видели: архитектура упоительная, все грациозно и легко, как
птицеподобная гондола <…> Теперь представьте, что на улицах и в переулках вместо мостовых вода, представьте, что во всем городе нет ни одной лошади, что вместо извозчиков вы видете гондольеров на их удивительных
лодках, легких, нежных, носатых птицах, которые едва касаются воды и
вздрагивают при малейшей волне. И все от неба до земли залито солнцем» [1.
П. Т. 4. С. 203].
Однако никакого цикла очерков заграничного путешествия, подобного
циклу «Из Сибири», он никогда не создаст.
Для него как писателя это поездка на Сахалин, для него как частного человека – кругосветное путешествие.
Так Чехов понимал свою ответственность перед русским читателем: писать только о России.
Планируя поездку, он может говорить о каких-то возможных произведениях, созданных на материале иных стран, только в шуточной форме:
«<…> в Индии напишем по экзотическому рассказу, или по водевилю “Ай да
тропики!”, или “Турист поневоле”, или “Капитан по натуре’, или “Театральный альбатрос” и т. п.». Будущие зарубежные впечатления – «водевильные».
Идея написать в Индии «экзотический рассказ» получит достаточно своеобразное продолжение. Из письма А.С. Суворину от 23 декабря 1890 г.: «Посылаю Вам рассказ <…> Так как рассказ был зачат на Цейлоне, то, буде пожелаете, можете для шика написать внизу: «Коломбо, 12 ноября» [1. П. Т. 4.
С. 148]. Как известно, этот рассказ – печальный и мудрый и, конечно же, совершенно не экзотический «Гусев» (его первая публикация в «Новом времени», действительно, сопровождалась надписью «Коломбо. 12 ноября»).
Личные воспоминания о других странах только фрагментарно и иногда
будут появляться в произведениях Чехова, как, например, знаменитое описа-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
Е.Г. Новикова
ние Дорном Генуи: «Там превосходная уличная толпа. Когда выходишь вечером из отеля, то вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в
толпе без всякой цели, туда-сюда, по ломаной линии, живешь с нею вместе,
сливаешься с нею психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа, вроде той, которую когда-то в Вашей пьесе играла
Нина Заречная» [1. Т. 13. С. 49]. Как будто идея единой Души Мира ненадолго разомкнула пространство чеховского текста для впечатлений о странах
иных.
Но, как было уже сказано выше, в целом Чехов рассказывает о своих заграничных путешествиях только в частных письмах. Поэтому только в них
его поездка приобретает тот масштаб кругосветного путешествия, который
она, собственно, имела.
«Я доволен по самое горло, сыт и очарован до такой степени, что ничего
больше не хочу <…> Могу сказать: пожил! Будет с меня. Я был в аду, каким
представляется Сахалин, и в раю, т.е. на острове Цейлоне. Какие бабочки,
букашки, какие мушки, таракашки!» [1. П. Т. 4. С. 143]. То же самое – в
письме к брату Александру от 27 декабря 1890 г.: «Да, Сашичка. Объездил я
весь свет (курсив мой. – Е. Н.), и если хочешь знать, что я видел, то прочти
басню Крылова «Любопытный». Какие бабочки, букашки, мушки, таракашки! <…> Проехал я через всю Сибирь, 12 дней плыл по Амуру, 3 месяца и
3 дня прожил на Сахалине, был во Владивостоке, в Гонг-Конге, в Сингапуре,
ездил по железной дороге на Цейлоне, переплыл океан, видел Синай, обедал
с Дарданеллами, любовался Константинополем и привез с собою миллион
сто тысяч воспоминаний» [1. П. Т. 4. С. 153]. Из письма А.С. Суворину от
9 декабря 1890 г.: «Сахалин представляется мне целым адом <…> Первым
заграничным портом на пути моем был Гонг-Конг. Бухта чудная, движение
на море такое, какого я никогда не видел даже на картинках <…> Сингапур
я плохо помню, так как когда я объезжал его, мне почему-то было грустно;
я чуть не плакал. Затем следует Цейлон – место, где был рай. Здесь в раю я
сделал больше 100 верст по железной дороге и по самое горло насытился
пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами <…> Красное море уныло;
глядя на Синай, я умилялся. Хорош Божий свет» [1. П. Т. 4. С. 139–140].
Но это последнее письмо к Суворину еще и своеобразное продолжение
письма к нему же от 9 марта 1890 г., того чеховского манифеста гражданской
ответственности русского писателя, в котором он отстаивал свою идею поездки на Сахалин. После замечательного утверждения «Хорош Божий свет»
здесь следует: «Одно только не хорошо: мы. Как мало в нас справедливости и
смирения, как дурно понимаем мы патриотизм! <…> Мы, говорят в газетах,
любим нашу великую родину, но в чем выражается эта любовь? <…> Работать надо, а все остальное к черту» [1. П. Т. 4. С. 140]. Так общий контекст
кругосветного путешествия еще более ярко выявил ту общественную проблематику поездки, которая в сознании Чехова была связана с его обязанностями как писателя: «Как мало в нас справедливости и смирения, как дурно
понимаем мы патриотизм! <…> Работать надо, а все остальное к черту».
«Непрерывное путешествие целый год», в котором Чехов увидел «Божий
свет», «весь свет» – таково было кругосветное путешествие писателя. Однако
чеховское представление о публичной позиции русского писателя обуслови-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Кругосветное путешествие А.П. Чехова как поездка на Сахалин
81
ло его собственное определение этого путешествия только как «поездки на
Сахалин».
Литература
1. Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Письма: в 12 т. М.: Наука, 1974–
1982.
2. Гитович Н.И. Летопись жизни и творчества А.П. Чехова. М.: Наука, 1955.
3. Разумова Н.Е. Творчество А.П. Чехова в аспекте пространства. Томск: Том. гос. ун-т,
2001.
4. Капустин Д. Человек с кровью странника в жилах // Знание-сила. 2008. № 6. С. 106–115.
5. Капустин Д. Антон Чехов – визит в Порт-Саид // Знание-сила. 2008. № 12. С. 104–110.
6. Капустин Д. Ад и рай Антона Чехова // Знание-сила. 2010. № 1. С. 119–125.
7. Чехов без глянца / сост., вступ. ст. П.Е. Фокина. СПб.: Амфора, 2009.
8. Переписка А.П. Чехова: в 2 т. М.: Худож. лит., 1984.
9. Гончаров И.А. Фрегат «Паллада»: (Очерки путешествия). М.: География, 1957. 656 с.
10. Сухих И. Чехов: сахалинский вопрос // Литература. 2007. № 8. С. 4–15.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
УДК 821.161.1.Майков-992
О.В. Седельникова
«ИТАЛЬЯНСКИЕ ДРАМАТУРГИ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫ…»
СТАТЬЯ ВТОРАЯ. ПЕРЕВОДЫ ФРАГМЕНТОВ ДРАМЫ
ДЖ.Б. НИККОЛИНИ «АНТОНИО ФОСКАРИНИ» В ПУТЕВОМ
ДНЕВНИКЕ А.Н. МАЙКОВА 1842–1843 гг.1
В статье исследуется фрагмент путевого дневника А.Н. Майкова 1842–1843 гг.,
представляющий перевод двух отрывков из трагедии Д.Б. Никколини «Антонио Фоскарини». Предметом рассмотрения становятся обнаруженные трансформации оригинального текста. Их характер позволяет судить о специфике восприятия трагедии
Никколини и направлении творческих поисков Майкова этого периода в контексте
осмысления актуальных тенденций развития современного искусства.
Ключевые слова: дневник, художественный перевод, эстетика, поэтика, стиль, историзм, психологизм.
Весной 1843 г., находясь в Риме, А.Н. Майков читает произведения
итальянских драматургов и записывает в путевом дневнике [1] перевод двух
фрагментов трагедии «Дж.Б. Никклоини «Антонио Фоскарини» [2]2. Этот
факт свидетельствует о том, что содержание трагедии заинтересовало молодого поэта и дало импульс для развития его собственной творческой мысли,
направленной на поиск новых современных тем и адекватных способов эстетического переосмысления действительности в художественном произведении. Отзывы, которыми Майков окружил переводы фрагментов трагедии, и
перспектива развития венецианской темы, обозначенная в творчестве поэта,
позволяют заключить, что в его восприятии сюжет «Антонио Фоскарини»
обретает два основных аспекта: исторический и нравственно-психологический3. Это подтверждают особенности содержания выбранных для перевода фрагментов и концепция, определившая трансформации оригинального
текста, допущенные переводчиком.
Майков переводит фрагменты двух сцен трагедии «Антонио Фоскарини».
Выбранная им для перевода IV сцена первого акта посвящена изображению
встречи Антонио с отцом после долгой разлуки. В ней раскрываются особенности жизненной позиции и политических убеждений героев, а опосредованно воссоздается противоречивый образ города, восхищающего своими уникальными природными характеристиками, великими культурными свершениями и отталкивающего жестокой диктатурой инквизиции. Разговор отца и
сына уточняет важнейшие черты воссозданной Никколини «картины Венеции». Антонио резко обличает венецианскую власть. Исповедуя демократи1
Статья подготовлена при поддержке РГНФ (проект № 07-04-00072а).
Отдельные фрагменты путевого дневника А.Н. Майкова опубликованы мною [2; 3. С. 117–131;
4]. В случае цитирования из этих фрагментов ссылки даются на публикации [2, 3, 4]. В остальных
случаях будут представлены ссылки на рукопись [1].
3
См. об этом: [5].
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Итальянские драматурги исключительны…». Статья вторая
83
ческие убеждения, он видит, что его родина давно утратила связь с основами
республиканского государственного устройства и превратилась в тиранию,
обратив некогда свободных граждан в рабов, погрязших в пороках и променявших свободу на порядок, хлеб и зрелища. Старый дож пытается умерить
пыл молодости, противопоставляя ему трезвый консерватизм и мысли о
благе Венеции. Вольнодумец Антонио обвиняет отца в том, что, надев мантию дожа, он согласился с тиранией, подавляющей человеческую свободу и
превратившей народ в покорное стадо. Сцена привлекает Майкова подлинным историзмом, демонстрирующим важнейшее открытие нового исторического мышления – неразделимость судеб человеческих, движимых стремлением к личному счастью, и судьбы государства, определяемой потребностями его социально-политического, экономического и культурного развития и
нравственно-этической позицией власти. Глубина и многогранность содержания обусловливают тесное переплетение эпического (исторический образ
Венеции), лирического (переживания отца и сына) и драматического (глубина конфликтного противостояния позиции дожа и Антонио) начал, привлекающее молодого поэта. Особенности проблематики трагедии побуждают
Майкова экспериментировать с сюжетом «Антонио Фоскарини» и набросать
по нему эскиз современной пьесы. Приведем этот фрагмент полностью:
Niccolini Gio. Batista. Antonio Foscarini
DOGE1
1
Перевод Майкова
Alviso Foscarini, дож венецианский, встречает прибывшего из Гельвецийской рес-
Подстрочный перевод: Дож. (после многократных объятий) Наконец ожидаемый сын нашел
объятия падающего (приходящего в упадок) родителя. Но почему, противостоя (бросая вызов) жестоким волнам, он забыл об отце? Я проливаю слезы счастья не твою грудь и могу затухающие источники света насытить дорогим ожиданием… Ты всегда будешь со мной… Тебя обретает отец, тебя теряет Республика.
Антонио. Мне следует быть вдали от общественных дел (забот), и славу ищу я в частных добродетелях в этой земле, где ярость немногих с высшими почестями наказывает добродетель. Как я тебя
увидел, о отец! одетый (облаченный) в пурпурную мантию раба, вот есть тебе тюрьма – царственные
палаты и город: ты первый в рабстве и последний – во власти; пусть здесь государь в Доже учит себя
презирать: он становится для ярости гордости патрициев пригодным посмешищем; как опьяненный
илот (порабощенный человек) для мальчика-спартанца.
Дож. Ты заблуждаешься: мое рабство – славное: закон предписывает: я должен, о сын, иметь великолепие господина и власть (права) гражданина.
Антонио. Или быть достойным другого века, других людей, очевидная истина: Здесь у нас республика? Здесь, где человек существует, а не живет, или то, что ты называешь жизнью, – это постоянный ужас, который царит одинаково и над плебеем, и над патрицием, и он стремится, спокойный
раб, стать тираном?
Дож. Древние жалобы! Я яростно сопротивляюсь сегодня тому государству, которое ты предполагаешь поколебать, тебе приводят в пример швейцарцев (гельвецийских народов), но милосердие
(милость) итальянского неба презирает (отвергает, гнушается) доблести, которым нужда – мать. Я
знаю, что репутация (имя) живет в немногих, остальное – стадо (толпа): Венеция – это там, где и
патрициев, и плебеев обуздывает ужас.
Антонио. Если сосчитает своих тиранов, оно не будет дрожать. Как из древних пороков испорченные (развращенные) народы ты возвратишь в свободу, Дож, я не знаю: но ты, воин и отец, сможешь восславить жестокую власть, которая наказывает мысль еще до преступлени, и делает так, что
правосудие кажется возмездием (карой, мщением)?
Дож. Однако (и все же) слава (слух, молва) больше, чем власть, защищает наш город; я хвалю
магистрата (должностное лицо), который его охранял.
Антонио. Не могут ли все твои похвалы возразить криком неизвестным жертвам неизвестных
тиранов: мертвенно-бледная волна, которая вяло стоит между злосчастными царственными палатами
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
О.В. Седельникова
Non lunghi mai dell‘ aspettato figlio
Trovò gli amplessi un genitor cadente.
Ma perchè le crudeli onde sfidasti,
Dimentico del padre? un lieto pianto
Spargo fra le tue braccia, e posso i lumi
Languidi saziar del caro aspetto…
Sempre meco sarai… t’acquista il padre,
Ti perde la Repubblica.
ANTONIO FOSCARINI
Lontano
Dalle pubbliche cure esser mi giova,
E gloria cerco da virtù private
In questa terra, ove il furor di pochi
Coi primi onori la virtù punisce.
Qual ti riveggo, o padre! or vesti il manto,
Porpora dello schiavo: or t’è prigione
Reggia e città: sei nel servaggio il primo,
L’ultimo nel poter; che il re nel Doge
A spegiar qui s’impara: egli divenne
Alla ferocia del patrizio orgoglio
Util ludibrio; come l’ebro iloto
Al fanciullo spartano.
DOGE
Erri: la mia
È illustre servitù: la legge impera:
Io debbo, o figlio, aver d’un re la pompa,
L’autorità d’un cittadino.
ANTONIO FOSCARINI
O degno
D’altra età, d’’altre genti, il ver palesa:
Qui Repubblica abbiam? qui, dove l’uomo
È, ma non vive, o ciò che vita appeli,
È continuo terror; che regna uguale
Su la plebe e il patrizio, ed egli aspira,
Schiavo tranquillo, a divenir tiranno?
DOGE
Querele antiche! fieramente avverso
Oggi allo stato che agitar presumi,
публики сына своего, бывшего там посланником1.
Дож. Наконец, наконец ты в моих объятиях, так долго ожидаемый сын мой!
…наконец на грудь твою могу пролить
отрадные слезы, а взоры свои насытить
созерцанием твоего милого образа. Теперь
уж мы не разлучимся. Да, тебя обретает
отец, но отечество тебя теряет (На полях
примечание Майкова: «Родственники дожа
не могли в Венеции занимать никакой
должности». – О.С.)
Antonio. О, как я рад удалиться от общественных дел; и лучше мне наслаждаться
добродетелями и счастьем семейного мира
в стране, где злоба немногих наказывает
добродетель высшими почестями. Да, я
увидал тебя, родитель… облеченный в
пурпурную мантию раба, в дворце твоем,
твоей царственной тюрьме; тебя – первого
в рабстве и последнего во власти! Коновод
дожа здесь поучается презирать достоинство партий! Он становится здесь полезной
игрушкой злобной гордости Патрициев, как
бедный Илат для спартанца-ребенка.
Дож. Ты заблуждаешься… Мое рабство –
знаменитое: его предписывает закон. Я
должен, сын мой, носить пурпур царский и
… имею власть гражданина.
Ant<onio>. O degno D’altra et à, d’altre genti,
il ver palesa2. Здесь, у нас республика?
Здесь, где человек существует, а не живет,
или то, что он называет жизнию – есть постоянный страх, в котором равно пребывают плебей и патриций, и он – послушный
раб, еще стремится к тирании!
Дож. Старые сказки! Выбранить родное
государство потому, что берешь пример с
гельвестических республик. Но роскошь
благотворного [<нрзб.>] неба Италии не
может произвесть тех доблестей, которых
и тюрьмами, нерешительно капает на жалкие (презренные, несчастные) головы, и закрывает (заглушает) эхо, которое только повторяет (отражает) голоса скорби: здесь смерть приходит безмолвной
стопой, и не находишь никогда и следа крови.
Дож. Эта боль (страдание, наказание) – наша: смиренным плебеям нравится власть, которую ты
осмеливаешься осуждать, и из своего рабства они делают подобие мести, которой ты властвуешь,
дрожа. Иначе и не может стоять государство. Здесь я не вижу частых наказаний: Венеция счастлива
спокойной жизнью, удобствами, великолепием, пирами и танцами (перевод О. Кореневской и
С. Нотман).
1
В переводных фрагментах в квадратных скобках даны зачеркнутые слова, курсивом выделены
слова, вписанные сверху, между строк.
2
Или быть достойным другого века, других людей, очевидная истина (ит.).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Итальянские драматурги исключительны…». Статья вторая
Ti fa l’esempio dell’elvezie genti;
Ma la clemenza dell’ausonio cielo
Sdegna virtudi, a cui penuria è madre…
So che l’nom vive in pochi; il resto è gregge:
Vinegia é là dove patrizi e plebe
Frena il terror.
ANTONIO FOSCARINI
Se conta I suoi tiranni,
Non tremerà. Come dai vizj antichi
Corrotta gente in libertà rritoni,
Doge, non so: ma tu, guerriero e padre,
Lodar potrai l’autorità crudele
Che punisce il pensier pria del delitto,
E la giustizia fa parer vendetta?
DOGE
La fama omai, più che il poter, difende
La città nostra; un magistrate io lodo
Che ci salvo.
85
мать – нужда и бедность. So, che l’nom vive
in pochi; il resto é gregge1. Знаю, что истинных героев добродетели немного; остальные – толпа: Венеция есть именно государство, где сильных и слабых равно обуздывает страх.
Ant<onio>. (Se conta i suoi tiranni, non tremerá2). Пусть избавится оно от тиранов, тогда
не нужен будет этот страх. Как же [в долгом] в подлости, в пороках, с давних пор
закоснелый народ возвратится к доблести –
не знаю; но ты, воин и отец, как можешь ты
хвалить эту жестокую власть, которая [наказует] преследует мысли и мысль считает
уже совершенным преступлением, и суд
свой творит не как суд, а как мщение?
Дож. По крайней мере, слава более, чем
[власть] могущество, защищают наше отечество; и я хвалю мужа, который блюдет за
его безопасностью.
ANTONIO FOSCARINI
Non ponno alle tue lodi
Vittime ignote di tiranni ignoti
Col grido replica: livida l’onda,
Che tra l’infausta reggia e le prigioni
Languidamente sta, geme sospesa
Su le misere teste, e chiude l’eco
Che sol ripete del dolor le voci:
Qui con tacito piè viene la morte,
E non trovì giammai l’orme del sangue.
Ant<onio>. Не могут ли твои хвалы ответствовать плачем невидимых жертв невидимых тиранов; мрачная бездна [стоящая
между <нрзб.> миром] между нечестивыми
дворцами дожа и темницами, покоится
мирно на тысячи трупов, и (e chiude l’eco)
только мгновенное эхо повторит вопль
муки. Здесь смерть приходит безмолвною
стопою, и никогда и следа нету крови.
DOGE
Nostra è la pena: alla sommessa plebe
Piace il poter che condannare ardisci,
E del servaggio suo le par vendetta
Che s’imperi tremando: in altro modo
Non può durar lo stato. Io qui non veggo
Pene frequenti: di tranquilla vita,
D’agi, di pompe, di conviti e danze
Lieta è Vinegia… [6. P. 14–17].
Дож. (Nostra è la pena3) К сожалению, покорной черни нравится власть, которая
смело чинит суд и расправу; робкое правительство возбуждает ее к мысли за рабство.
Иначе и не может стоять государство. Венеция наслаждается славою, роскошью,
пирами, празднествами… [2. С. 73–75]
Майков переводит около половины 4-й сцены I акта. Видимо, дальнейший разговор отца и сына уже не представляет интереса для автора дневника,
так как не вносит ничего нового в содержание сцены. Поэт делает достаточно
близкий к стихотворному тексту оригинала рабочий прозаический перевод.
Он передает драматизм сцены, обусловленный столкновением личного и государственного, и усиливает ее трагическое содержание. Такая аранжировка
указывает на романтическую доминанту в трактовке конфликта трагедии пе1
2
3
Я знаю, что репутация (имя) живет в немногих, остальное – стадо (толпа) (ит.).
Если оно сосчитает своих тиранов, оно не будет дрожать (ит.).
Это наказание (ит.).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
86
О.В. Седельникова
реводчиком и вместе с тем проявляет его стремление раскрыть подлинное
человеческое содержание исторической эпохи, столь характерное для литературы середины – второй половины XIX в. Последнее свидетельствует об историзме творческого и, шире, культурного мышления молодого поэта, определившем основы его философского мировосприятия под влиянием раннего
знакомства с сочинениями представителей новой философии истории и историографии и чтения исторических романов В. Скотта [7. Л. 5 об. – 6]. Трагическая история Антонио, не пожелавшего поставить под угрозу честь возлюбленной, и его отца, который волею судьбы подписал указ, приведший на
плаху собственного сына, окружена печальными историями многих венецианцев, ставших безымянными жертвами злобной мести инквизиции. Масштаб
происходящего подчеркивает сущность изображаемой эпохи. Движущей силой исторического процесса со всей очевидностью становится волюнтаризм
и отсутствие чувства нравственной ответственности за судьбу своей страны в
масштабах большой истории. Образ Венеции, ощущающей предвестия скорого крушения государственности, посредством исторической аналогии позволяет Майкову на новом уровне философско-исторического обобщения
вернуться к осмыслению трагедии Древнего Рима, создавшего некогда великую культуру и также павшего под натиском неотвратимых исторических
перемен, обусловленных кризисом власти, утратой нравственно-этических
ориентиров общественной жизни.
В восприятии Майкова особое значение приобретает то, что политическое противостояние развивается между отцом и сыном, разрушая основу
жизни, залог будущности общества – человеческие связи и духовную близость поколений. Это проявляется в переводе первых реплик персонажей,
рисующих встречу Алвизе и Антонио после долгой вынужденной разлуки.
Воспроизводя слова старого дожа, обращенные к сыну, переводчик усиливает эмоциональность и глубину отцовского чувства. Он удваивает наречие
«наконец», подчеркивая важность для него темы воссоединения близких людей. Сохраняя верность содержанию, Майков делает речь героя по возможности более цельной, естественной и психологически содержательной. Он исключает из первого предложения возрастную характеристику дожа и полностью выпускает второе предложение реплики: «Но почему, противостоя
(бросая вызов) жестоким волнам, он забыл (пренебрег) отца?» [2. С. 73]),
обозначая его многоточием. Вместо косвенной риторической конструкции
«ожидаемый сын нашел объятия <…> родителя» использована более ясная
конструкция с личным местоимением «ты». Глубина отцовских чувств передана введением местоимений «моих» («объятиях») и «мой» («сын»).
Ответ Антонио свидетельствует о том, что он не готов к душевному общению с отцом. Он не чувствует радости встречи, им движет только возмущение деспотизмом и бесчеловечностью политической системы Венеции.
Согласие Алвизе занять пост дожа заставляет его видеть в отце прежде всего
не близкого человека, с которым соединен кровными узами, а поборника бесчеловечной политической системы. Переводчик подчеркивает позицию Антонио, заменяя личное, сердечное обращение оригинала «отец» на отстраненное «родитель», эксплицирующее выраженную далее позицию героя,
критикующего отца за принадлежность жестокой системе государственной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Итальянские драматурги исключительны…». Статья вторая
87
власти. В результате эмоциональное человеческое содержание встречи отца и
сына вытесняется непримиримым столкновением двух представлений о политической системе Венеции, определяющим содержание последующих реплик персонажей. При этом внешний, политический конфликт, обусловивший
содержание этой сцены трагедии, в переводе Майкова получает развитие через судьбу внутреннего человека, обрастает психологическими подробностями, эксплицирующими этические противоречия позиции Алвизе и чрезмерный романтический максимализм Антонио. Переводчик не увеличивает объем текста, вводя дополнительные объяснения, он стремится избежать риторики и сделать каждое слово по возможности более информативным, изобразительно емким. Конфликт неразрешим именно потому, что в основе его для
каждого лежат дорогие сердечные убеждения, определяющие этическую позицию каждого его участника. Политика и психология оказываются теснейшим образом взаимосвязаны.
Алвизе Фоскарини – старый патриот, не раз встававший на защиту республики с оружием в руках. Его жизненную позицию определяют высокие
представления о чести и долге, о благородстве и достоинстве. Для него Венеция – безусловная ценность. Ее политическая независимость, могущество и
слава являются той высокой целью, достижению которой он служит на протяжении всей своей жизни. Об этом свидетельствует пламенная речь дожа на
первых страницах трагедии, произнесенная им перед сенаторами и инквизицией при принятии этой высокой государственной должности. Ее содержание
формирует завязку сюжета [8. С. 1–2].
Любовь к Венеции и искреннее желание восстановить ее былую славу в
сложной политической ситуации под умелым психологическим давлением
инквизиторов1 ведут дожа к частичному отказу от гуманистических нравственных законов вечности и подмене их на право сильного, подчиняющего и
усмиряющего народ страхом. Это – источник противоречий внутренней позиции отца. Задетый резким обвинением сына («<…> родитель… облеченный
в пурпурную мантию раба, во дворце твоем, твоей царственной тюрьме;
тебя – первого в рабстве и последнего во власти!» [2. С. 73–74]), он утверждает правоту своих убеждений, основываясь на латинской максиме dura lex,
sed lex, возводящей закон на высшую ступень регулирования общественных
отношений. Переводчик эксплицирует внутреннее содержание посвященного
этому вопросу высказывания Алвизе, меняя синтаксическую структуру предложения за счет изменения знаков препинания. Он разрывает предложение в
середине и ставит логическое ударение на слове «закон», промежуточном в
тексте оригинала, выявляя тем самым его основополагающее значение, не
предусматривающее возможности обсуждения и несогласия (ср.: «мое рабство – славное: закон предписывает: я должен, о сын, иметь великолепие
господина и власть гражданина» → «Мое рабство – знаменитое: его предписывает закон. Я должен, сын мой, носить пурпур царский и… имею
власть гражданина»). Выявляя психологическое содержание сцены, Майков
1
Лоредано, один из членов Совета Трех, представлен в трагедии талантливым манипулятором,
умело добивающимся своих эгоистических целей, дергая за ниточки патриотизма и национальной
гордости. Это демонстрирует пространный ответ, данный инквизитором на взволнованный вопрос
дожа «Как нам сберечь отчизну?» [8. С. 3–4].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
О.В. Седельникова
подчеркивает противоречия позиции дожа: в последней части фразы, также
оформленной в отдельное предложение. Переводчик заменяет одно сказуемое при однородных членах двумя, разделяя, таким образом, характеристику
формы и содержания власти дожа. Смысловое разделение сказуемого влечет
за собой и трансформацию первого из двух зависимых словосочетаний: «великолепие господина» переводится более образным, высоким словосочетанием «пурпур царский». Многоточие, введенное Майковым между описанием
формальных и содержательных характеристик власти, еще более усиливает
несоответствие, смысл которого раскроется полностью в следующих репликах Алвизе: закон только внешне сохраняет свою форму, в действительности
он давно выродился, превратившись в орудие подавления общества, стал
средством удовлетворения прихотей власти. Убежденный в собственной правоте служением высокой цели возрождения Венеции, дож не замечает этого
вырождения. Противоречивость его позиции усложняется конфликтным противостоянием личных и государственных интересов. Как человек он всячески
противится тирании и противостоит беспринципности Совета Трех, сдерживая разгул произвола политической инквизиции. Жестокий деспот Лоредано
(один из членов Совета Трех) упивается тиранической властью, мечтая о бесконечной карающей силе Бога, о трепете народа:
Всеведущий не может ошибаться. –
Да будут приговоры правосудья
Незримого, как приговоры неба,
Ничем понятью смертных не доступны,
Чтобы причин не смел искать никто [8. С. 15–16].
<…> Уж много лет я сторожу свободу
Разврата, данную рабам, чтоб крепче
Увековечить рабство их <…>
Жестокость должно возводить в искусство [8. С. 33].
На призыв Лоредано карать смертью всякого патриция, замеченного в
связях с представителями иностранных посольств, дож отвечает:
Родину люблю я
Не менее, чем ты, но признаю
Другой закон… и он с твоим несходен,
Незыблем он, начертан в книге вечной,
Где человек его стереть не может!
Случайность и ошибку в преступленье
Ты обращаешь; ты разишь невинных,
Ища виновного. <…> О, Отцы!
Мы непреклонны – будем правосудны! [8. С. 4].
Однако, убежденный напоминанием о недавнем позоре Венеции, дож соглашается на принятие такого закона, не ведая, что целью инквизиторов является личная месть, вскормленная многолетней ненавистью к нему лично1.
Искреннее желание возродить Венецию и вера в праведную силу закона
заставляют дожа противостоять резким обвинениям сына, обличающего бес1
См. трагедию: «Лоредано (выходя, Контарини): «Контарен, узнаешь, чтó дожу старая вражда
готовит!» [8. С. 6].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Итальянские драматурги исключительны…». Статья вторая
89
человечность здешнего порядка и мечтающего возродить нормы республиканской демократии. Стремление восстановить повергнутое врагом величие
республики одерживает победу над сердечными убеждениями Алвизе, заставляют поверить в справедливость несправедливого. Так он одновременно
становится и жертвой, и защитником тирании. Это определяет содержание
речи отца в разговоре с сыном. Неразрешимость столкновения человеческих
принципов и гражданских убеждений привлекает Майкова и обусловливает
те изменения, которые он вносит в свой перевод, уточняя содержание оригинала. Опровергая резкие обвинения Антонио, дож защищает веками складывавшуюся политическую систему Венеции, находя поддержку своей позиции
в особенностях итальянского климата1. Однако далее раскрываются противоречия его нравственной позиции, позволяющие противопоставить отдельных
героев, живущих во благо родины, толпе, стремящейся лишь к удовольствиям и готовой на все ради достижения своих порочных целей. Старый дож
убежден в том, что былую силу и славу Венеции можно возродить только
страхом перед деспотическими требованиями неукоснительного соблюдения
закона, что упрощает жизнь толпы, лишая ее возможности выбора. Переводя
слова Алвизе, Майков заменяет социальную оппозицию «патриции – плебеи»
более универсальной нравственно-этической «сильный – слабый», хотя в предыдущей реплике Антонио переводчик сохранил социальную оппозицию
оригинала («страх, в котором равно пребывают плебей и патриций»). Это уточняет особенности убеждений отца и сына в понимании переводчика и подчеркивает меру заблуждений дожа, который свято верит во
внесословное равенство людей пред буквой закона, держащего в рамках
сильных и слабых, и в целом убежден в порочности природы человеческого
большинства: «К сожалению, покорной черни (ср. у Никколини: «смиренным
плебеям». – О.С.) нравится власть, которая смело чинит суд и расправу; робкое правительство возбуждает ее к мысли за рабство. Иначе и не может стоять государство. Венеция наслаждается славою, роскошью, пирами, празднествами…» [2. С. 75]. Семантические изменения, которые вносит Майков в
перевод последних слов дожа, свидетельствуют о его пристальном интересе к
проблеме нравственной позиции власти и ее отношении к обществу, к пониманию системы ценностей, определяющих жизнь большинства, к теме духовной свободы личности и возможности нравственного самоопределения.
При переводе этой фразы на трактовку смысла слов Алвизе Фоскарини наложило отпечаток общее впечатление Майкова от изображенной Никколини
инквизиции и прежде всего жестокого, властного Лоредано, наслаждающегося возможностью быть равным Богу и заменить его. Именно ему, «знатоку
человеческих пороков», лишенному простых человеческих страстей, име1
Осмысление органической взаимосвязи между особенностями национального характера, политической системы государства и геоклиматическими характеристиками местности, в которой оно
расположено, станет одной из важнейших тем в творчестве Майкова 1840-х гг. Она определит особенности проблематики поэтического сборника «Очерки Рима» (1847) и поэмы «Две судьбы» (1845)
[9. С. 190–191, 197, 216–218]. В переводе соответствующего высказывания дожа это обусловливает
замену оригинального глагола «презирает (отвергает)» в стилистически более нейтральное, лишенное широкого поля отрицательных коннотаций глагольное словосочетание «не может произвесть».
Семантика составного сказуемого подчеркивает важность этих идей в системе философскоисторических взглядов переводчика.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
90
О.В. Седельникова
нуемых им «развратом» [8. С. 33], свойственно в трагедии презрительновысокомерное отношение к людям, выражаемое словами «покорная чернь»1.
Если для дожа великолепие и слава Венеции становятся оборотной стороной жестокой власти, требующей рабской покорности народа и насаждающей атмосферу страха, то для Антонио тирания и рабство несовместимы с
духом республиканской свободы и только разрушают все то, что было создано когда-то. Эти убеждения, заставившие его некогда уехать из Венеции,
спасаясь от мести Совета Трех, обвинившего его по доносу в государственной измене, определяют и теперь его позицию в разговоре с отцом, заставляя
не радоваться встрече, а обличать и утверждать необходимость скорейших
перемен. И то, что теперь его отцу оказана честь стать дожем Венеции и послужить отчизне, для Антонио позор, а не почесть, так как дож первый должен быть верен букве бесчеловечного закона. Поэтому он остается глух к
увещеваниям отца и, вынося свой приговор жестокой деспотической власти,
бесшумно уничтожающей всякое инакомыслие и неповиновение («Здесь
смерть приходит безмолвною стопою, и никогда и следа нету крови»), открыто говорит о необходимости революционных преобразований («Пусть
избавится оно от тиранов, тогда не нужен будет этот страх»).
Переводя разговор дожа с сыном, Майков подвергает трансформации его
ритмико-синтаксический рисунок и отдельные лексические единицы. На первый взгляд вносимые им изменения незначительны и связаны в первую очередь с потребностью несколько нейтрализовать витиеватый, риторически
перегруженный стиль Никколини, затрудняющий понимание смысла реплик
персонажей. При более детальном рассмотрении становится очевидным, что
все трансформации носят концептуальный характер и обусловлены майковским пониманием особенностей проблематики этого произведения. На фоне
большинства трагедий итальянских драматургов «Антонио Фоскарини» привлекает внимание Майкова историзмом, определяющим органическое взаимопроникновение частного и социально-политического в сюжете произведения. Поэтому в своем переводе он акцентирует историческое и нравственнопсихологическое содержание оригинала. Напряженные раздумья молодого
поэта об актуальном содержании современного искусства и адекватных способах художественного воплощения всего многообразия жизненного содержания обусловливают его обращение к переводу этой сцены, побуждают к
тонкой работе со словом, целью которой становится психологически емкое,
содержательное воспроизведение воспринятого переводчиком содержания
происходящего.
Майков нейтрализует классицистическую и псевдоромантическую патетику, свойственную стилю Никколини, и, следуя тенденциям развития современной литературы, преобразует риторическую форму высказываний в
1
Тема жестокой власти инквизиции, уничтожающей свободу мысли и духовного поиска, глубоко врезалась в сознание Майкова и, по-видимому, стала предметом его долгих раздумий. При переводе фрагментов трагедии Никколини она получило развитие в словах дожа. Жестокий закон позволяет
«покорной черни» жить в свое удовольствие, наслаждаясь «славою, роскошью, пирами, празднествами», и, забыв о проклятых вопросах, обменять духовную свободу на хлеб и зрелища. Через много лет
эта тема нашла отражение в «Приговоре» (1859), «Исповеди королевы» (1860) и других стихотворениях Майкова.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Итальянские драматурги исключительны…». Статья вторая
91
более естественную, руководствуясь своим пониманием психологического
содержания этой сцены и особенностей характеров Антонио и Алвизо. Лексические замены способствуют углублению драматического конфликта между отцом и сыном. Выделение антиномий и их усиление обусловлены романтической доминантой в восприятии исторического сюжета, а использование
высокой романтической лексики при последовательном отказе от ложной
патетики позволяет переводчику подчеркнуть высоту нравственных идеалов,
определяющих позиции отца и сына.
Речь дожа становится более размеренной и убедительной, что демонстрирует его уверенность в своей правоте и желание защитить сына, умерив его
пыл. Алвизе немногословен. Необходимого эффекта переводчик добивается
тщательным подбором слов, редуцируя классицистическую патетику («затухающие (чахнущие) источники света» → «взоры свои») или подбирая более
выразительные варианты («великолепие господина» → «пурпур царский»,
«охранял» → «блюдет за его безопасностью»). Переводя ответы Антонио,
Майков часто использует более яркие, экспрессивные синонимы, что свидетельствует о его восприятии Антонио как типичного романтического героя
(«одетый» → «облеченный», «возразить» → «ответствовать», «царственные палаты» → «нечестивые дворцы», «тюрьмы» → «темницы», «голоса
скорби» → «вопль муки»). Другие изменения обусловлены стремлением переводчика сделать обличительную речь Антонио, порой слишком эмоциональную и несколько сбивчивую, более четкой и ясной (см. третью реплику Антонио). Вследствие этого в ряде случаев Майков незначительно увеличивает
объем переводного текста. Это происходит главным образом за счет введения
уточняющих синонимов («в подлости») и повторов лексических единиц
(«мысль» и «суд»), акцентирующих порочность государственного устройства.
О сознательной работе над оформлением речи Антонио свидетельствуют незначительные правки. Так, переводчик зачеркивает сказуемое «наказует»,
своим значением и расположением в тексте соответствующее букве оригинала, и, вводя повтор дополнения «мысль», являющегося одним из важнейших
в содержании конфликта (инквизиция уничтожает свободомыслие и превращает людей в стадо), заменяет сказуемое двумя его контекстуальными синонимами, раскрывающими внутренний смысл оригинала: «<…> власть, которая [наказует] преследует мысль и мысль считает уже совершенным преступлением, и суд свой творит не как суд, а как мщение» [2. С. 74]. Этому же способствует и преобразование последней части предложения.
Переосмысливая конфликт сцены, Майков заметно русифицирует свой
перевод, используя для выявления глубины психологического содержания
варианты, более соответствующие традициям русской словесной культуры
того времени. Например, прилагательное «частные» («славу ищу я в частных
добродетелях»), имеющее в русском языке оттенок официальности, выражается перефрастически словосочетанием «семейный мир» (см. первую реплику
Антонио), более конкретным, богатым ассоциативными связями, русским по
содержанию, более органичным в живом разговоре близких людей; предложение «Древние жалобы» воспроизведено более характерным для разговорного русского языка «Старые сказки», расширяющим семантику существи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
92
О.В. Седельникова
тельного; в другом случае переводчик изменяет оригинальную характеристику итальянского неба – «милосердие / мягкость» – на перифразу, более характерную для русской традиции описательной характеристики итальянской
природы «роскошь благотворного неба Италии».
Отдельные синонимические замены указывают на то, что переводчик
прочитывает коллизию трагедии Никколини сквозь призму проблематики
российских социально-политических реалий и их восприятия современниками. Подлежащее «Республика», актуализирующее общественно-политическую проблематику первой реплики дожа, заменяется в переводе более
личным, окрашенным теплотой интимного восприятия синонимом «отечество», редуцирующим политические аспекты конфликта оригинального произведения и углубляющим его нарвственно-психологическое содержание, а
также более репрезентативным в контексте русской языковой картины мира.
В результате спокойная констатация факта превращается в переводе в драматически окрашенную реплику: патриот Антонио не может больше приносить
пользу отечеству, так как республика изжила себя и стала врагом своему народу. Поэтому так закономерно нарастание угрозы извне, желание других
государств захватить и присвоить факты материальной культуры, оставшиеся
от былого величия Венецианской республики. В другой реплике дожа дополнение «город» снова заменяется синонимом «отечество». Последовательное
использование этого слова выделяет еще один, вносимый переводчиком, аспект трактовки содержания трагедии. Обращаясь к сюжету из венецианской
истории XVII в., Майков обнаруживает его сходство с российской политической ситуацией и ее восприятием русской интеллигенцией 1830–1840-х гг.
Смысловое наполнение этой трансформации восходит к лермонтовскому мотиву «странной любви» к родине, совмещающему резкое неприятие государственной системы и иррациональную любовь к отчизне [10. С. 138]. Амбивалентность восприятия образа Родины найдет отражение в целом ряде произведений Майкова, задуманных или написанных во время путешествия по Европе, прежде всего в поэме «Две судьбы» (1845 г.) [9. С. 43–44]. Обличительный пафос речей Антонио получит переосмысление в словах главного героя
поэмы Владимира, обвиняющего Россию в том, что она коверкает жизни своих детей, лишает их возможности реализовать богатый внутренний потенциал и ведет к полной нравственной деградации, а также и в изображении порабощенной австрийцами Италии.
Стоит отметить, что во всем фрагменте переводчик последовательно заменяет лексему оригинала «ужас» синонимом «страх». В итальянском языке
эти синонимы различаются семантическими аспектами, характеризующими
источник чувства: «terror» называет чувство, которое прежде всего имеет
внешние источники, связанные с деятельностью других людей, в том числе
политическим давлением, а страх – чувство, обусловленное разными факторами. В русском языке «страх» и «ужас» являются стилистическими синонимами, обозначающими разную степень чувства. Возможно, слово «ужас» в
эпоху романтизма под воздействием традиций готической литературы воспринималось как следствие какого-то потустороннего, мистического воздействия, а существительное «страх» было не только более нейтральным, но и
универсальным, в том числе позволяющим охарактеризовать мироощущение
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Итальянские драматурги исключительны…». Статья вторая
93
русской интеллигенции 1830-х гг., обусловленное подавляющей атмосферой
полицейского надзора. По всей видимости, устойчивая замена этих слов в
переводе Майкова связана также с потребностью нейтрализации романтически преувеличенных характеристик, присущих стилю Д.Б. Никколини. Эта
замена способствует снижению политического пафоса трагедии, уравновешиванию его с не менее важным для переводчика личным, субъективным
содержанием конфликта.
Наконец, переводчик существенным образом преобразует синтаксические
особенности оригинального текста, устраняя классицистическую витиеватость слога Никколни, делая его более естественным и психологически емким. Изменения в синтаксисе призваны подчеркнуть антиномичность трактовки, вводимую лексическими заменами. Желание уточнить психологическое содержание реплик проявляется в проработке синтаксических связей и
семантизации конструктивных элементов. Например, заметные трансформации, эксплицирующие майковскую трактовку конфликта драмы, допущены
при переводе последнего предложения первой реплики дожа. В оригинале
представлено бессоюзное сложное предложение, части которого абсолютно
одинаковы по грамматической структуре (дополнение + сказуемое + подлежащее), что усиливает антонимическую противопоставленность лексических
единиц. Такая структура свидетельствует о равнозначности личного и государственного в сюжете трагедии. Первую часть фразы Майков переводит дословно, добавив только в начале утверждение: «Да». Второе предложение
теперь присоединяется к первому противительным союзом «но», что совершенно изменяет его смысл и подчеркивает конфликт между личным и государственным и абсурдность власти, превращающей патриотов в принципиальных противников. Изменение смысла обусловлено и перемещением сказуемого, которое оказывается в конце второго предложения и выделяется логическим ударением («<…> но отечество тебя теряет»).
Идеологическое противостояние отца и сына также обретает адекватное
отражение на ритмико-синтаксическом уровне в спокойной, монументальной
речи отца, уверенного в том, что он служит народу и истине, и взволнованных, полных горечи словах сына, обличающего недостатки родного государства. Не внося существенных изменений в слова дожа, Майков добивается
необходимого эффекта, разбивая сложные синтаксические конструкции на
более простые и лаконичные, отражающие последовательность высказываемых убеждений. Часто он обходится изменением знаков препинания (см.
вторую реплику дожа). Воспроизводя реплики Антонио, переводчик, напротив, чаще сохраняет более сложный синтаксический рисунок оригинала, находя его адекватным выражением эмоционального состояния Антонио, с
возмущением говорящего о царящей в Венеции атмосфере страха, охватившей в равной степени патрициев и плебеев. Ритм прозаического перевода,
организованный введением параллелизма конструкций, преобразуется под
влиянием стихотворного текста оригинала и природы таланта Майкова, что
делает его более содержательным и психологически емким. Так в формальных особенностях перевода усиливается одна из главных тем трагедии – противостояние личного и государственного, непонимание между отцом и сы-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
94
О.В. Седельникова
ном, близкими людьми, придерживающимися разных политических убеждений и не способными пойти навстречу друг другу.
Интерес к переводу этой сцены трагедии Никколини выявляет важную
особенность мировоззрения молодого Майкова – его неравнодушие к современным политическим процессам, непосредственную заинтересованность в
осмыслении самых острых проблем. Подтверждением этого становятся и
другие фрагменты путевого дневника (размышления о Сен-Дени [3. С. 126–
127], вставная новелла о печальной судьбе участников Пьемонтского заговора 1821 г., случайно услышанная за обедом в Дома д’Оссола от одного из товарищей Сильвио Пеллико [1. Л. 19–20 об.], заметка о польском вопросе [1.
Л. 36 об. – 37] и т. п.). Эти факты опровергают распространенный тезис об
аполитичности Майкова, основанный на интерпретации его поздних высказываний и в первую очередь на признании поэта, сделанном в письме
П.А. Висковатову [12. С. 264–268].
Вторая сцена, выбранная Майковым для перевода, разительно отличается
от первой: в ней изображен разговор между возлюбленной Антонио Терезой
и ее верной подругой Матильдой, единственной, кому она может раскрыть
свои переживания. Психологическое содержание этой сцены очень динамично и отличается глубоким внутренним драматизмом. Оно осложнено неожиданным появлением Антонио, который подплывает в лодке ко дворцу Наваджеро и песней привлекает внимание возлюбленной. Любопытно, что при
всей интимности содержания Никколини удается здесь, как и в ранее рассмотренной сцене, запечатлеть важнейшие особенности Венеции, самобытность облика города, его вековые культурные традиции. При сохраняющемся
риторизме стиля эта сцена отличается удивительной емкостью, аллюзивной
глубиной, что, по-видимому, и привлекает внимание Майкова, не случайно
перевод предваряется восклицанием: «А как вам нравится этот тихий, роскошный вечер? (Att<o> II, sc<ena> V)» [2. С. 75]. Приведем фрагмент:
Niccolini Gio. Batista. Antonio Foscarini
MATILDE1
Перевод Майкова
Mat<ilda> Я не родилась в здешней сто-
1
Подстрочный перевод: Матильда: Я не выросла в этой стороне (в этих городских стенах), но
как только тебя увидела, несчастная красавица, так и полюбила тебя… если тебя тяготят мои слова и
я слишком осмеливаюсь, позволь мне хоть поплакать с тобой. Тереза: Подруга… Матильда: Какое
сладостное имя! И что может быть достойным, чтобы возвратить тебе сказанное? Тереза: Ах, все
увеличивает, Матильда, мою скорбь! Матильда: Рассыпавшиеся волосы подбери в вуаль, на верную
служанку опусти свои усталые члены: мне сладок этот груз. Тебе хочется возвратиться в уединенные
покои? Или слабое тело обретет отдых в твоей кровати?.. Но что?... Ты бледнеешь? … Тереза: Здесь я
не слышу того, что бы меня не оскорбляло. Матильда: О небо, прости… Верни улыбку на твои уста.
Тереза: Ах, все меня либо мучает, либо приносит мне вред. Матильда: О, если покой… Тереза. В
покое мне отказывает каждая живая душа… Матильда. Попроси его у природы. Тереза. О, как сладок
этот час тишины печальному сердцу! И в его радостях также есть боль… Я слышу похоронный звук,
далекий ропот… Матильда. Разбитая ветром с Адриатического берега – такова всегда морская волна,
и кажется, что она плачет; прозрачна лагуна, и зеркальны здания мраморных дворцов. Тереза. Воистину блаженна та, кто не родилась здесь. Матильда. С верной женой, что удерживает любовь, на
противоположном берегу венецианский кормчий поет песни одну за другой. Тереза. Счастливые! (?
рискованные!) Он только что покинул ее, и скоро возвращается к ней с желанием. Матильда. Они
поют про Эрминию Тереза. Несчастная возлюбленная! Это нотки скорби: песня становится стоном и
погибает среди волн. Матильда. Смотри, как темный челнок приближается к этому берегу, и тот, кто
там сидит, едва возбуждает своим веслом волны. Среди волн звучит новая гармония. Может быть,
скорби, скрытые в своем сердце, ночной любовник открывает своему кумиру. Кто знает… измене-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Итальянские драматурги исключительны…». Статья вторая
95
In queste
Mura io non crebbi; ma ti vidi appena,
Bella infelice, che t’amai… se gravi
Ti con le mie parole, e troppo ardisco,
Soffri che almeno io teco pianga.
TERESA
Amica…
MATILDE
Oh qual nome soave! e che far deggio
Che in util tuo ritorni?
роне, но полюбила тебя с первого взгляда… если тебя тяготят слова мои, позволь
мне, по крайне мере, разделить твои слезы.
TERESA
Ahi tutto incresce,
Matilde, al mio dolor!
MATILDE
Le sparse chiome
Nel vel raccogli: alla fedele ancella
Le stanche tue membra abbandona: è dolce
Questo peso per me. Nelle segrete
Stanze tornar ti piace? or l’egro corpo
Riposo avrà nel conjugal tuo letto…
Ma che? … tu impallidisci?
TERESA
Io qui non odo
Cosa che non mi offenda.
MATILDE
Oh ciel, perdona…
Torni il sorriso sul tuo labbro.
TERESA
Ah tutto
O m’affligge, o mi nuoce.
MATILDE
Oh se la pace…
TERESA
Pace mi nega ogni vivente aspetto…
MATILDE
Chiedila alla natura.
TERESA
Тер<еза> Ах, Матильда, все, все только
увеличивает мои страдания.
Тереза. О друг мой…
Мат<ильда> Милое имя: друг мой! Но
скажи, чем мне оправдать это название?
Мат<ильда> Закрой вуалем твои распустившиеся локоны, облокотись на меня… Хочешь, возвратимся в твои покои
или, быть может, ты хочешь отдохнуть в
моей спальне… Но ты бледнеешь?
Тер<еза> Все, что я слышу здесь, все
меня мучит, беспокоит.
Мат<ильда> Прости, прости меня.
Тер<еза> Все, все меня гнетет, терзает…
Мат<ильда> Если спокойствие…
Тер<еза> Спокойствия мне не ожидать от
людей.
Мат<ильда> Но его дает природа (выходит на балкон, обращенный на лагуны).
Тер<еза> О как отраден этот час молчанья
но… Тереза. О, что ты сказала! Матильда. Послушай… Антонио (за сценой) Когда, вдали от тебя,
неверная, я подвернул ногу, знак вечной верности, ты прекрасную руку мне подала. Тереза. Какой
голос! Я не виновна (порочна)… Он бесчестит (оскорбляет) меня, но мир жесток (суров) и угрожает
его дням, и я ненавижу его бегство. Матильда. Ты дрожишь! Тереза. Ты знаешь, что каждый раз меня
покидают силы, и меня охватывает дрожь в ногах… Ах! Поддержи меня. Матильда. И ты хочешь
отсюда убежать (спастись)? Тереза. Я… да… не могу… Эта песня имеет над моим сердцем тайную
власть, которая удерживает меня здесь. Не печалься, Матильда, радостный лик счастливая юность
украшает своими розами, и ты не понимаешь этих тайн скорби. Матильда. Я люблю тебя; доверься
мне, и на моей груди отдохни. Антонио. Я, дрожа, смотрел на лик, залитый прекрасным румянцем
стыда, и тогда вся вселенная исчезла для меня. Матильда. Ты краснеешь, и почему? Ты отводишь
глаза, наполненные слезами, и, вздыхая, прячешь лицо между ладонями? Антонио. Я хотел тысячи
слов, которые тебе подсказывала любовь, и то, что слышало сердце, и уста не могут сказать, «Я буду
твоей», ты сказала. И моя неизменная любовь вырвется из груди только с последним вздохом. Матильда. Эти печальные стихи я хотела положить тебе на музыку, на золотую бессловесную арфу, на
которую наносит покрывало пыль. Тереза. Как? Матильда. Ты вспоминаешь? Я видела, как у тебя
сильно вздымалась грудь под той арфой, и голос и звук на какое-то время прекратились, в то время
как ты пролила на дрожащие струны поток (ручей) слез (перевод О. Кореневской и С. Нотман).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
О.В. Седельникова
Oh come è dolce
Quest’ ora di silenzio al core afflitto!
Ha le sue gioie anche il dolore… Ascolto
Un suon funebre, un mormonio lontano….
MATILDE
Rotta dal vento pell’ adriaco lido
Sempre è l’onda del mare, e par che pianga;
Limpida è la laguna, e a specchio siede
Dei marmorei palagi.
TERESA
In ver beata
Chi non vi nacque!
MATILDE
Colla fida moglie,
Che amor trattiene, su l’oppposta riva
Il nocchier di Vinegia I canti alterna.
TERESA
Avventurosi! ei l’ha lasciata appena,
E tosto a quella col desio ritorna.
MATILDE
Cantan d’Erminia.
TERESA
Una infelice amante!
Questo è l’accento del dolore: il canto
Un gemito diviene, e muor fra l’onde.
MATILDE
Mira qual bruna navicella appressa
La prora a questa riva, e chi vi siede
Appena desta col suo remo I flutti:
Suona fra l’onde un’armonia novella…
Forse le pene nel suo cor nascose
Notturno amante all’idol suo palesa;
Chi sa… tradito…
TERESA
Oh, che dicesti!
MATILDE
Ascolta…
ANTONIO FOSCARINI
Quando da te lontano Perfida, io volsi il piede,
Pegno d’eterna fede
La bella man mi diè.
TERESA
(Qual voce! io rea non sono…. Egli
m’oltraggia
Ma l aterra crude, e l’odio fugga
Che minaccia o suoi dì).
______________________
1
2
Начало предложения вписано.
Исправлено окончание. Было: «Слышишь».
для души страдающей!.. И в самой грусти
[есть] бывают иногда своего рода наслаждения… Постой, я1 слышу2 дальний звук,
далекий ропот…
Мат<ильда> Воет ветер, колышет адриатические волны, и кажется, что оне плачут;
но лагуны так тихи и светлы, как пыльное
зеркало мраморных палаццов.
Тер<еза> Прекрасно!.. Но счастливым
здесь не род<ят>ся.
Мат<ильда> Там [на противоположном
берегу] в челноке у противопол<ожного>
берега венецианский рыбак с подругою
своей жизни поет песни.
Тер<еза> Счастливые! Оне только что
оставили Венецию – и опять с нетерпением
отправят свой челнок к ней.
Мат<ильда> Это песня про Эрминию.
Тер<еза> Несчастная любовница… Это
точно звуки истинной горести: песнь становится воплем и умирает на поверхности
воды.
Мат<ильда> Посмотри, как плывет гондола прямо на этом берегу; кто это в ней?
Он едва-едва касается веслом спящих вод.
Слышишь – новая песня. Может быть, это
тоже несчастный влюбленный в песне изливает жалобы своей красавице. Быть может, изливал.
Тер<еза> А! Что ты сказала?
Мат<ильда> Слушай, слушай!
Ant<onio> Fosc<arini>
Расставаясь, на разлуку
С клятвой верности святой
Ты хладеющую руку
[Мне, бледнея, подала]
Подала мне, ангел мой!
Тер<еза> Его голос! …но я невинна! Он
обвиняет меня напрасно… Но он должен
бежать отсюда, от злобы и ненависти врагов и… от моей любви!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Итальянские драматурги исключительны…». Статья вторая
MATILDE
97
Мат<ильда> Ты дрожишь?
Vacilli!
TERESA
Il sai
Che ognor la forza m’abbandona, e tremulo
Il piè mi manca… Ahi! Mi sostieni.
MATILDE
E vuoi
Di qui sottrarti?
TERESA
Io… sì… non posso… il canto
Ha su mio core una Potenza arcane
Che qui m’arresta… Egra non sei, Matilde;
Il lieto volto gioventù felice
Orna delle sue rose, e non comprendi
Questi misteri del dolore.
MATILDE
Io t’amo;
In me t’affida, e sul mio sen riposa.
ANTONIO FOSCARINI
Mirai tremando il volto
D’un bel rossore asperso,
E tutto l’universo
Disparve allor da me.
MATILDE
Arrossisci, e perchè?... Tu volgi altrove
Gli occhi gravi di lagrime, e la faccia
Fra le tue palme sospirando occulti?
ANTONIO FOSCARINI
Mille parole intesi
Che ti dettava amore,
E quell che sente il core,
E il labbro non può dir.
Io sarò tua, dicesti,,
E il mio costante affetto
Sol fuggirà dal petto
Coll’ultimo sospir.
MATILDE
Le meste rime io modular t’intesi
Sull’arpa or muta, a cui fa vel la polve.
TERESA
Come!...
MATILDE
Il ricordi? io palpitarti il seno
Vidi sotto quell’arpa, e voce e suono
Ad un tempo cessàr, mentre discese
Sulle tremule corde un rio di pianto. [6.
P. 34–37].
____________
1
… этих тайн скорби (ит.).
Тер<еза> Ты знаешь, что меня беспрестанно оставляют силы; нога изменяет. Ах,
поддержи меня.
Мат<ильда> Уйдем отсюда…
Тер<еза> Я… [да] конечно… но не могу.
Это пенье имеет на меня непонятное влияние и удерживает. Не сердись, Матильда!
Тебе еще счастливое детство покрывает
[ланиты] ярким румянцем щеки, и ты еще
не понимаешь [тайны] страдания (questi
misteri del dolore1).
Мат<ильда> Я люблю тебя, я верна тебе…
Голос
Я глядел на лик твой ясный
В страшной, хладной темноте…
[В сердце] Только б образ твой прекрасный
Врезать [вечно <…> мне] в сердце вечно мне
Мат<ильда> Ты дрожишь… Отчего? Отвращаешь глаза свои в другую сторону; зачем, зачем ты закрыла лицо свое руками?..
О как много наши взоры
В этот высказали миг. –
Это сердца разговоры
Для которых – нем язык!
«Я твоя, – [твоя, друг милый], ты говорила.
И в груди моей любовь
[Лишь в последний час угаснет]
[Не Лишь уснет во мгле могилы]
Не погасит и могила.
А потом – «Твоя я вновь».
Мат<ильда> Теперь я помню, ты сама
пела этот романс с арфою своею, которая
теперь давно забыта и в пыли?
Тер<еза> Неужели?
Мат<ильда> О, у тебя так колебалась
грудь, и вдруг и арфа и ты замолчали, голова твоя упала на струны и ты заплакала
горько, горько.
И т<ак> д<алее> [2. 75–78].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
О.В. Седельникова
Второй отрывок, по всей видимости, привлек внимание Майкова своим
глубоким лиризмом. Особенности содержания сцены позволили переводчику
наметить тему, значимую в его индивидуальном восприятии запечатленной в
трагедии Никколини картины Венеции. Непременными составляющими ее в
сознании переводчика становятся величественные дворцы, прекрасные водные пейзажи, любовная интрига, прекрасная возлюбленная, гондольеры, песни. Лирическое начало увлекает Майкова и определяет стратегию перевода.
Прозаик уступает место поэту-лирику. Прозаический перевод изнутри подсвечивается лирическим началом. Изменения, вносимые в перевод коротких
реплик Терезы и Матильды, обусловлены стремлением поэта обработать риторически перегруженную речь, сделать ее более соответствующей психологическому содержанию сцены, чтобы эмоциональные, порой сбивчивые от
переполняющих переживаний, фразы выглядели более естественными, придать им живой, разговорный характер. В некоторых случаях переводчик усложняет психологическое содержание реплик, преобразует констатацию факта в эмоционально окрашенное сопереживание. Например, реплику Терезы
«Несчастная возлюбленная! Это нотки скорби: песня становится стоном и
погибает среди волн» – Майков переводит так: «Это точно звуки истинной
горести: песнь становится воплем и умирает на поверхности воды» [2. С. 76].
Обращают на себя внимание добавления, повлекшие исправления в рукописи: переводчик вносит в оригинальный текст обстоятельство «точно», характеризующее убежденность говорящей (оно вписано поверх строки), и определение «истинной» (было изначально записано после определяемого слова).
Особого внимания заслуживает перевод серенады Антонио, прерывающей разговор подруг и вносящей глубокий драматизм в переживания Терезы.
В целом Майков делает прозаический перевод фрагментов стихотворного
текста оригинала. По-видимому, это обусловлено интересом переводчика к
содержанию трагедии и критическим отношением к формализму классицистической риторики стиля драматургии Никколини. Но песню Антонио Майков переводит стихами, воссоздавая лирическое напряжение поэтических
строк Никколини. Поэт стремится подобрать адекватную форму для воспроизведения музыкальности Венеции и всей Италии. Два первых куплета воспроизведены свободно. Переводчик делает акцент на расставании влюбленных, подробности которого сохранились в сердце Антонио, и полностью
убирает ошибочное обвинение Терезы в неверности. Рукопись отражает процесс поэтического поиска варианта психологически точного изображения:
Майков зачеркивает строчку: «Мне, бледнея, подала» – и вместо нее записывает: «Подала мне, ангел мой!» Описание внешних признаков психологического переживания поэт заменяет изобразительным по своей природе указанием на стоящее за ним интимное содержание чувства, выраженное вводимым обращением «ангел мой». Третий и четвертый куплеты не только воссоздают мотивы переживания лирического героя, но и описывают свидание
перед разлукой, последнее сердечное общение влюбленных. Майкова, очевидно, привлекает глубокое внутреннее содержание сцены, он стремится передать все ее нюансы. Вследствие этого перевод последних куплетов формально и содержательно ближе к оригиналу при наличии очевидных синтаксических трансформаций, обусловленных спецификой стихотворного пере-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Итальянские драматурги исключительны…». Статья вторая
99
вода. Серенаду Антонио Майков переводит четырехстопным хореем с перекрестной женской / мужской рифмой. Позднее в цикле «Очерки Рима» этот
опыт получит развитие в стихотворении «Amoroso».
Переводы сцен из трагедии Д.Б. Никколини «Антонио Фоскарини» в путевом дневнике Майкова значимы в контексте оригинального творчества поэта. Обращение к ним обусловлено содержанием художественных экспериментов этого периода, интересом к человеку и его внутреннему миру, особенности которого, в понимании автора дневника, являются следствием
сложного взаимодействия свойств личности, заложенных природой, и противоречивого воздействия внешней среды. Об этом свидетельствуют и выбор
фрагментов, и общая стратегия, лежащая в основе отдельных переводческих
решений. Становясь частью осмысления особенностей итальянской драматургии эпохи Рисорджименто, переводы уточняют смысл критических замечаний, высказанных Майковым в адрес итальянских драматургов, и выявляют интерес поэта к живому, непосредственному изображению жизни в искусстве, к сюжетам, характеризующим суть окружающей жизни и требующим
новых принципов изображения, лишенных риторики и театральности. Эстетическая рефлексия и попытки трансформации исходного текста демонстрируют чуткость поэта в восприятии новых требований к художественному
произведению и его автору, которые еще только вызревали, прокладывали
дорогу в процессе становления психологизма во всех видах искусства. Преобразования, вносимые Майковым в текст перевода, раскрывают его понимание конфликта, характеризуя особенности мировоззрения поэта, и позволяют
заглянуть в его творческую лабораторию, отражая собственные напряженные
поиски современного содержания произведения и способов адекватного художественного воспроизведения глубины нравственно-психологического содержания изображаемых сцен, попытки нериторизированной передачи психологической сложности происходящего, адекватной трактовки сути исторических событий.
Литература
1. Майков А.Н. Путевой дневник 1842 г. // РО ИРЛИ. № 17305.
2. Майков Аполлон. Порядок путешествия беспорядочных путешественников (фрагмент) /
публ. О. Седельниковой // Europa orientalis. Studi e Ricerche sui Paesi e le Culture dell’Est Europeo.
XXIX. 2010. S. 71–78.
3. Майков А.Н. Путевой дневник 1842–1843 гг. / публ. О.В. Седельниковой. Ч. 1 // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2007–2008 гг. / отв. ред. Т.С. Царькова. СПб.,
2010. С. 105–146.
4. Майков Аполлон. Дневник за 1842 г (фрагмент) / публ. О. Седельниковой // Русскоитальянский архив VIII / Archivio russu-italiano VIII, a c. di C. Diddi e A. Shishkin. 2011. S. 18–25.
5. Седельникова О.В. «Итальянские драматурги исключительны…». Ст. 1: Заметки об
итальянской драматургии в путевом дневнике А.Н. Майкова 1842–1843 гг. // Вестн. Том. гос.
ун-та. Филология. 2012. № 1 (17). С. 94–108.
6. Niccolini Gio. Batista. Antonio Foscarini. Firenze, 1872. 102 р. Интернет-ресурс. Режим
доступа: http://books.google.ru/books?id=x-KEzPHLO_IC . Код доступа: свободный.
7. Майков А.Н. Письма А.В. Гербелю 1863–1873 гг. // РНБ. Ф. 179. № 68.
8. Никколини Д.Б. Антонио Фоскарини / пер. В. Крестовского (псевдоним) // Дело. 1882.
№ 4. С. 1–52.
9. Седельникова О.В. Ф.М. Достоевский и кружок Майковых. Томск: Изд-во Том. политехн. ун-та, 2006.
10. Кулешов В.И. Натуральная школа в русской литературе XIX в. М.: Просвещение,
1965.
11. Бельчиков Н.Ф. Достоевский среди петрашевцев. М.: Наука, 1971.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
УДК 82.0:801.6
М.А. Хатямова
ОРГАНИЗАЦИЯ ПОВЕСТВОВАНИЯ В РАССКАЗАХ
Н.Н. БЕРБЕРОВОЙ (ОТ «БИЯНКУРСКИХ ПРАЗДНИКОВ»
К «РАССКАЗАМ НЕ О ЛЮБВИ»)
В статье рассматривается трансформация повествования в малой прозе Н.Н. Берберовой 1920–1930-х гг Сознательная установка автора в «Биянкурских праздниках»
(1929–1934) на характерный сказ как средство выражения массового эмигрантского
сознания во второй половине 1930-х гг. уступает место другим повествовательным
техникам (перволичному и персональному повествованию, авторскому метатексту),
позволяющим изобразить неповторимость внутреннего мира личности персонажа и
воплотить авторскую саморефлексию.
Ключевые слова: литература русского зарубежья, рассказы Н.Н. Берберовой, повествование, сказ, метатекст.
Н.Н. Берберова (1891–1993), известная биографическими и мемуарными
книгами («Чайковский. История одинокой жизни», 1936; «Бородин», 1938;
«Курсив мой», 1972; «Железная женщина: Рассказ о жизни М.И. ЗакревскойБенкендорф-Будберг, о ней самой и ее друзьях», 1981; «Люди и ложи: Русские масоны ХХ столетия», 1986), оставила после себя почти не исследованное прозаическое наследие: малую прозу (книги рассказов и повестей
«Биянкурские праздники», 1929–1934; «Рассказы не о любви», 1931–1940;
«Облегчение участи», 1934–1941) и четыре романа: «Последние и первые:
Роман из эмигрантской жизни» (1930), «Повелительница» (1932), «Без заката» (1938), «Мыс бурь» (1948–1950).
Серия рассказов «Биянкурские праздники» (публиковались в газете
«Последние новости» с 1929 по 1934 г.) и примыкающие к ней рассказы
1930-х гг., позже названные «Рассказами не о любви», интересны не только
как прозаический дебют молодой поэтессы, но и в контексте поисков в прозе
писателей эмиграции своего эстетического языка и новых тем. В автобиографии Н. Берберова писала: «Эстетических идей не было почти ни у кого,
словно из века символизма мы шагнули назад, когда считалось, что для писания стихов нужны известные правила, а проза пишется самотеком» [1.
С. 436]. А в написанном через сорок лет после первой публикации рассказов
предисловии появилось признание, что, обращаясь к прозе в середине
1920-х гг., она осознавала невозможность писать ни о старой России (которую не успела хорошо узнать), ни о «Франции и ее «героях», ни о себе, как
это делали по примеру Пруста многие молодые писатели Запада в то время:
«...я тогда ни говорить, ни писать о себе не умела; мне необходимо было найти хотя бы в малой степени установившуюся бытовую обстановку, людей,
если не прочно, то хотя бы на время осевших в одном месте и создавших подобие быта вне зависимости от того, нравится мне эта обстановка, ими созданная, и нравятся ли мне они сами» [2. С. 8]. Установка на бытовое слово,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Организация повествования в рассказах Н.Н. Берберовой
101
объективное воспроизведение среды и ее языка, уходящая корнями в традицию Гоголя и развиваемое М. Зощенко, А. Платоновым, И. Бабелем, помогла
найти предмет изображения: жизнь русского эмигрантского «пролетариата»,
имеющего «невидимую связь» с советскими людьми «того времени», о котором в литературе эмиграции «было ничего не известно»: «Это была лирикоюмористическая, иронико-символическая серия рассказов о жизни русских в
Биянкуре – русских нищих, пьяниц, отцов семейств, рабочих Рено, певцов,
поющих во дворах, деклассированных чудаков…» [1. С. 437].
Как успех у читателя, так и художественное несовершенство этих рассказов автор объясняет обращением к неблизкому ей сказу, влиянием Зощенко:
«…художественная сторона этих рассказов нуждается в некоторых пояснениях: ирония автора должна была проявиться в самом стиле его прозы, и потому между мною и действующими лицами появился рассказчик. Самые
ранние из «Биянкурских праздников» не могут не напомнить читателю Зощенко (и в меньшей степени Бабеля и Гоголя), и не только потому, что я по
молодости и неопытности училась у него, но и потому, что мои герои – провинциалы, полуинтеллигенты поколения, выросшего в десятых и двадцатых
годах, говорили языком героев Зощенко, потому что все эти рабочие завода Рено, шоферы такси и другие читали Зощенко каждую неделю в эмигрантской
прессе, перепечатывавшей каждый новый рассказ его в парижских газетах в
двадцатых и тридцатых годах, на радость своим читателям» [1. С. 11]. Однако
рассказы Берберовой 1920–1930-х гг. интересны не только социологически, как
исследование массового сознания эмигрантов, но и эстетически. В них формируется собственная повествовательная манера Берберовой-прозаика, которая
утвердится в зрелой прозе в романах, биографиях, мемуарах.
С первых рассказов серии «Биянкурские праздники» сознательная авторская установка на характерный сказ1 как средство выражения массового сознания нарушается. Повествование трансформируется от персонифицированного сказа к другим повествовательным формам.
В первом рассказе «Аргентина» (1929) выдержан зощенковский персонифицированный сказ. Среда «самоизображается» с помощью сказового слова:
трагикомическую историю неудачного сватовства своего дяди Ивана Павловича рассказывает маленький человек, носитель социальных стереотипов.
Характерен здесь и зощенковский зачин: «Милостивые государыни и милостивые государи, извиняюсь! Особенно – государыни, оттого что не все в
моем рассказе будет одинаково возвышенно и благопристойно» [2. С. 13].
Рядовой житель Биянкура, участник событий, которому автор доверяет повествование, наделяется своеобычным словом, со смешением стилей (канцелярского, разговорного и псевдолитературного), с неуместным словоупотреблением: «Когда в четверг вечером пришел я домой (по дороге я встретил,
но сделал вид, что не узнал Клавку, хотя в чем была ее вина? Ведь она, по
словам той, ничего не знала), когда я вошел к себе и увидел Ивана Павловича
1
«В соответствии с традицией, в которой сосуществуют два разных понятия о сказе – узкое и
широкое, целесообразно различать два основных типа сказа: 1. Характерный сказ, мотивированный
образом нарратора, чья точка зрения управляет всем повествованием; 2. Орнаментальный сказ, отражающий не один облик нарратора, а целую гамму голосов и масок и ни к какой личной повествовательной инстанции не отсылающий» [3. С. 190].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
М.А. Хатямова
в синем костюме с жучком, я догадался, что он принял решение. От городской атмосферы в моей комнате и недостатка здоровых движений он за эту
неделю отчасти потерял яркие краски сельского жителя. Но сейчас энергия
так и ходила в его глазах, и я вспомнил его желтые зубы, виденные однажды, – признак большой мужественности» [2. С. 20–21]. Гриша – маска эмигрантской среды, он рассказывает историю, достойную обывательского сознания. Разводящий в провинции кроликов дядя нуждается в помощнице по хозяйству, но хочет обрести в ней жену. Гриша разделяет его претензии на «любовь», поддерживая Ивана Павловича аргументами здравого смысла: «Подумайте сами: вы устроены, вы, в некотором роде, помещик, дела ваши процветают. Вы берете себе в жены девицу неимущую, сироту, лишнюю в семействе <...> вы женитесь на ней, она обретает в жизни защитника и становится
хозяйкой ваших владений. Что предстоит ей без вас? Русские переселенцы
эстонской страны, тяжелый труд где-нибудь в Австралии или Канаде. Да вы,
может быть, будущий оплот всей ее жизни, если только она придется вам по
вкусу» [2. С. 15–16]. Предполагаемая невеста оказывается беременной, и раздумывающий несколько дней жених упускает ее, она уезжает в недосягаемую
Аргентину. Казалось бы, человек получает от судьбы заслуженный урок, но
авторская позиция не столь однозначна. Вот как комментирует сама Берберова разницу авторских и читательских интерпретаций: «Я не знаю, понимали
ли мои читатели иронию моих рассказов, сознавали ли, что "праздники" – не
бог весть какие в этой их жизни, что между мной самой и моими "героями"
лежит пропасть – образа жизни, происхождения, образования, выбранной
профессии, не говоря уже о политических взглядах» [2. С. 10]. Авторская
ирония, возникающая от изображения прямого слова обывателейперсонажей, корректируется авторским состраданием к героям. Выживающий в чужом мире маленький человек способен на сопереживание, искренние чувства. Иван Павлович постепенно проникается состраданием к девушке: «А ты представляешь, что она дома от невестки терпит?» [2. С. 19]; «А
что, Гриша, по американским законам плохо ей придется, с ребенком-то?» [2.
С. 20]; «Очень у нее глаза оказались замечательными. А плечи худые какие,
заметил ты? А платьице помнишь? Теперь, верно, таких платьев никто уж и
не носит, пожалуй» [2. С. 21]. Высокая жалость перерастает почти в любовь:
любить – значит жалеть (в народной культуре). Запоздалое, но ценное для
автора прозрение героя становится его наказанием и обнажает тему трагического одиночества и бессилия человека перед судьбой.
В следующих рассказах – «Фотожених», «Случай с музыкой» (1929) –
повествовательная маска бианкурца Гриши не выдерживается до конца. Слово рассказчика Гриши, ограниченное кругозором его сознания, теснится словом героев, истории которых он рассказывает. Истории о «возвышенных переживаниях» безработного Герасима Гавриловича и служащего мебельного
дела (а в прошлом – тапера) Ивана Ивановича, стремящихся найти свое истинное призвание – стать актером кино и музыкантом (в кабаре, в кинотеатре), требуют изображения, пропущенного через сознание действующего лица. Поэтому изображение событий «извне» уступает место повествованию с
внутренней точки зрения: повествование, приписываемое Грише, превышает
свои полномочия и стилистически (устная демократическая речь рассказчика
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Организация повествования в рассказах Н.Н. Берберовой
103
уступает место книжной), и фактически (Гриша не может знать в таких подробностях внутреннего состояния своих героев); сказ переходит в персональное повествование – несобственно-прямую речь, в которой нарратор «заражается» словом героя. Хотя рассказчик Гриша и подменяющий его безличный нарратор (в рассказе «Случай с музыкой») выполняют ту же функцию
маски коллективного сознания (биянкурского «мы», разделяющего и оправдывающего позицию персонажа – жертвы эмигрантского несчастного существования), комедийность речи героев и неадекватность их поступков свидетельствуют об иронично-критическом отношении автора к герою, претензии
которого на более достойное существование безосновательны. Неспособные
к творчеству «мелкие» (определение Л. Леонова, применимое к обывателям
России) люди смешны в своем постоянном самооправдании ситуацией эмиграции: «Почву из-под меня вынули, – говорил тогда Герасим Гаврилович, –
ни пространства ваши, ни времена, ни климаты мне не подходят» [2. С. 23].
Размыванию позиции рассказчика способствует и структура «рассказ в
рассказе» в новелле «Здесь плачут». В ситуации «чужого» праздника Дня
Бастилии герои спорят, «где они находились под утро 23 декабря девятнадцатого года», десять лет назад, и рассуждают о странностях русской души, ее
внерациональных основах. Смена субъектов повествования при сохранении
единообразия их речи (Гриша описывает один день – 14 июля; Щов рассказывает свою историю – внезапную пляску с женой во время похорон любимого тестя; Гриша вспоминает «свое собственное несоответственное поведение»; затем приводится диалог героев, утешающих вдруг заплакавшего брата
Козлобабина, только что прибывшего из Советской России) создает эффект
нарастания драматизма, многократного показа внерациональности и неукорененности русских эмигрантов. «Хотелось бы большего соответствия душевного поведения с обстоятельствами жизни», – говорит один из героев –
Петруша, как могли бы сказать и другие персонажи. Речевое самообнажение
героев разрушает их притязания на выражение национальной ментальности:
«Зачем понадобилось им выяснять все эти давно прошедшие подробности?
Он, Петруша, Петр Иванович, хотел, как он мне потом признался, приступить
к написанию военной истории, чтобы отпечатать ее хотя бы для ради бога в
трех экземплярах: для себя, для потомства и для любимой женщины, если
таковая подвернется. Щов возражал ему исключительно для порядка» [2.
С. 31]. Но значимость саморефлексии героев этим не отменяется. Если французы (которые, по словам Гриши, «всегда все вовремя делают») предаются
веселью в день своей революции («Национальный праздник на Национальной площади, оркестр играет»), то русские задаются вопросами о смысле
жизни, об истории, о современности и соответствии внутренней жизни –
внешней и своем месте в ней. Прибегая к стилистически и эмоционально напряженному повествованию, включающему позицию многих персонажей
(эмигрантское «мы» с многоуровневой системой нарраторов: Гриша – первичный, Щов – вторичный и т.д.), автор создаёт трагическую модальность,
выходящую за пределы кругозора персонажей, но соединяющую его с ними
в переживании эмигрантского существования, «всеобщей трагедии» эмиграции.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
М.А. Хатямова
На таком же эффекте удвоения («текст в тексте») строится повествование
в рассказе «О закорючках» (1929). Смена устного рассказа на письменный
(Гриша становится писателем, пишущем о Биянкуре и его жителях) может
быть объяснена авторской игрой: Биянкур «требует» своего авторалетописца, и Гриша наделяется ролью сниженного alter ego автора. Письменному рассказу Гриши, вставленному в его устный рассказ, предшествует пародийная ситуация общения автора с читателем: Гриша слушает мнение биянкурской портнихи, мадам Клавы, о его творчестве, об отсутствии в нем
романтики и идеала. Далее Гриша воссоздаёт процесс создания рассказа, делится с абстрактным читателем эстетическими размышлениями, пародирующими отношение младоэмигрантов к эстетике писателей старшего поколения: «Пришел я к себе домой, сел за стол и написал рассказ про Александра
Евграфовича Барабанова. Есть такой человек, одно время нам его часто видеть приходилось. Начал я свой рассказ с описания погоды, многие наши писатели погодой не брезгуют, собственно, некоторые только этим и прославились. То есть, писатели наши, правда, больше обращают внимание на природу, да ведь зато и материальное положение их как-то лучше нашего» [2.
С. 50]. История Барабанова, изобретателя-чудака, стремящегося внедрить
свой продукт с помощью преуспевающего дельца – мужа своей бывшей жены, поданная сквозь призму сознания начинающего автора-Гриши, получает
эффект наложения: позиции повествователя на позицию героя, что рождает
сострадание и сочувствие герою: Гриша является и первичным нарратором, и
вторичным, автором письменного рассказа о Барабанове. Однако события,
«история» героя (Барабанов не способен внедрить свои изобретения, не может настоять на встрече с дочерью и передать ей в подарок щенка, не понимает унижения в обращении к своему сопернику) меняет отношение к персонажу: Барабанов сжился с положением жертвы.
Переход Гриши в писатели не мотивирован повествуемой историей (в которой рассказывается о странной жизни еще одного эмигранта), но сюжет
писательства создаёт авторский метатекст. Изображая сниженный вариант
себя писателя, автор рефлексирует над собственными эстетическими задачами (не мифологизировать действительность, а сохранять, запечатлевать бианкурскую жизнь как она есть, в «ее трагикомическом, абсурдном и горьком
аспекте» [2. С. 13]), изображает свое место в литературе эмиграции и даже
(пародийно) включается в литературный спор поколений: «о чем писать».
Подобную структуру «текста о тексте» имеет рассказ «Биянкурская рукопись» (1930), где автором вставного текста является умерший друг Гриши
Ваня Лехин. Рукопись Вани Лехина отсылает к творчеству младшего поколения эмигрантов с сюжетом возвращения в Россию, домой, к матери. Повествование распадается на две части: реальный Биянкур, похороны Вани Лехина, о которых рассказывает Гриша, и воображаемая реальность возвращения
домой, представленная в рукописи Вани Лехина. «Жизнь» и «текст» не образуют оппозиции: как события в Биянкуре (смерть и похороны Вани Лехина
высветили бессмысленность его жизни), так и рукопись о выходе в желаемую
реальность знаменуют расставание с утопией. «Возвращение» героя домой
имеет зловещую тональность: оно происходит ночью («ночь была черна»), в
непогоду, в пустом, безлюдном городе. Встречает его незнакомый шурин.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Организация повествования в рассказах Н.Н. Берберовой
105
Затем автор-герой еще раз проговаривает ситуацию неудавшейся встречи с
прошлым в воображаемом письме оставшейся во Франции Мадлен: «Только
что прибыл. Поезд опоздал. Народу было миллион. По ужасной погоде в совершенно мертвом городе отыскал дом. Конечно, волновался, как дурак.
Встретил меня сестрин муж, un ture assez rigolo [довольно забавный тип –
фр.]. Соня и дети спали, а мама вернется завтра. Напишу тебе еще, соображу,
стоит ли тебе приезжать…» [2. С. 93].
Наивный писатель, адресуя свою повесть такому же наивному читателю,
дважды развенчивает утопию возвращения (в «совершенно мертвый город»).
Долгожданная встреча с матерью становится кульминацией фантасмагорического путешествия: «Я думал, что она закричит, упадет, и я заспешил, протянув к ней руки, чтобы удержать ее. Но она, словно отделившись от пола, понеслась на меня…» [2. С. 95]. Именно здесь Гриша прерывает текст рукописи: понимая, что Ваня, как и любой биянкурец, утратил все иллюзии, Гришачитатель восстает против «правдивого» творчества, которое разрушает главную мечту эмигрантов: «Страниц, как я уже сказал, было около ста, но уже
теперь все было мне ясно: Ваня Лехин умер от воображения. Оно перешло в
лихорадку, это лихорадка, может быть, трепала его весь последний год, а какой прекрасный был человек! По всем швам Биянкуру не везет: лучшие люди
его умирают, достойные люди дохнут. Пускаются они, сначала тайно, во всяческие мрачные развлечения и домучивают себя как умеют. А некоторые, не
далеко ходить, берут перо-бумагу и строчат. И грустно становится на них
смотреть: такого рода энергия им не пристала, такого рода энергия от них не
оставит ни полстолько. Так останемся же, друзья мои, пехотинцы и маневры,
чем были! Не нужны нам ни перо, ни бумага, ни чернильницы. Ни слава, ни
денежные суммы, ни любовь очаровательного существа пусть не тревожат
наших снов. Тише воды, ниже травы советует нам сидеть испытанный в этих
делах тип. И пусть о нас другие что-нибудь напишут, а сами мы – от двух
бортов в красного – не писатели!» [2. С. 95–96]. Бунт героя-рассказчика обусловлен как крахом идеи возвращения, так и пониманием того, что в творчестве не укрыться от потери прежней жизни и родины.
Метатекстовая организация рассказа, во-первых, выражает антиутопическую позицию автора в оценке судьбы и текста своего alter ego, героясочинителя; во-вторых, сигнализирует о внимании Берберовой к новейшим
поискам в западноевропейской и русской прозе. В объясняющей собственные
эстетические пристрастия статье «Набоков и его «Лолита» (Новый журнал.
1959. № 57) Берберова сочувственно процитирует слова Ж.-П. Сартра по поводу романов А. Жида, В. Набокова: «Роман в прежнем смысле уже не единственная возможность, но есть новая – роман как бы рассуждающий, как бы
сам размышляющий о своем собственном существовании» [4. С. 180]. Произведение, «рассуждающее о своем собственном существовании», дает возможность Берберовой неоднозначно, как бы с двух сторон, участвовать в
дискуссии, обострившейся в эмиграции в виде полемики Ходасевича – Адамовича, о роли литературы в современном мире, о документальности (правде
факта) и мастерстве (правде вымысла) [5]. Продолжая экспериментировать в
технике сказа и метатекста, она остается в русле эстетических исканий
В. Ходасевича; в установке на достоверное изображение жизненного потока
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
М.А. Хатямова
и индивидуальной драмы бианкурского жителя сближается с «литературой
человеческого документа» Г. Адамовича.
Раздвижение повествовательной позиции рассказчика, меняющего маски
от полуграмотного обывателя до писателя, владеющего книжным стилем,
приводит к тому, что в рассказах начала 1930-х гг. Берберова освобождается
от характерного сказа. В рассказах «Цыганский романс», «Чужая девочка»,
«Кольцо любви» (1930), в последних рассказах серии – «Колька и Люсенька»
(1933), «Биянкурская скрипка» (1934) – закрепляется или перволичное повествование, представляющее биянкурское «мы», или несобственно-авторское
повествование. В том и другом случае имеет место двухголосие нарратора и
персонажа как результат взаимодействия сознания автора и героя в повествовании, выстраивающего взгляд извне и изнутри на биянкурскую жизнь: «Сидя тихонько в своей комнате… она (Анастасия Георгиевна. – М.Х.) вычисляла, сколько могло бы быть лет ее сыну и сколько дочери, если бы во времена
царского режима и будуара она не отказалась иметь детей. И сколько лет было бы ее родителям, ели бы они еще жили, и сестре… Но тут она прерывала
свои вычисления: сестра ее существовала, сестру она видела, и друг другу
они не обрадовались» («Чужая девочка») [2. С. 72]. Текст нарратора совмещает остро критический взгляд на Биянкур, вскрывающий анекдотичность
ситуаций и характеров, с понимающей позицией «своего», т.е. стремится
слиться с текстом персонажа. Налицо «вживание», «вчувствование» нарратора в позицию персонажа, сопереживание автора-повествователя (пусть и носителя иного сознания) своим героям (чем, видимо, и был обусловлен успех
«Биянкурских праздников» у рядовых читателей).
В рассказе «Кольцо любви» (1930) изображается встреча бывших любовников, оказавшихся в эмиграции. Ироническому освещению подвергаются и
романтические переживания бегущей от однообразия благоустроенной жизни
героини, и иждивенческие настроения опустившегося престарелого героя,
вспоминающего былую обеспеченную, разгульную жизнь в России. Их
встреча представлена анекдотически: герой-любовник не соответствует былому облику, не узнает героиню, и «роковые страсти» сменяются жалостью
женщины: она возвращает ему когда-то подаренное им кольцо. Несмотря на
то, что превращение героини в добропорядочную жену, как и быстрое переселение героя от родственников, у которых он кормился, в гостиницу выдержаны в комедийном ключе, история вызывает сострадание к людям, пережившим крах прежней жизни, но сохранившим способность жалеть и помогать другому.
Смена характерного сказа на персональное и перволичное повествование
в «Биянкурских праздниках» свидетельствовала о перемещении авторского
внимания с психологии «эмигрантской массы» на индивидуальное сознание,
на жизнь «внутреннего человека» (Ю. Терапиано), от сопереживания к осмыслению эмигрантской жизни. Берберова писала по этому поводу: «Критика, а также литературные друзья не раз говорили мне, что я постепенно отойду от этого (частично заимствованного) сказа, и чем скорее, тем лучше. И они
оказались правы. Уже году в 31-м я начала писать рассказы с собственным
голосом, отказавшись от рассказчика, а в 34-м окончательно освободилась от
него. Но на этом и кончились «Биянкурские праздники»: они без сказа суще-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Организация повествования в рассказах Н.Н. Берберовой
107
ствовать не могли. Начался другой период, может быть менее социологически интересный, но несомненно художественно более зрелый, приведший
меня к моим поздним рассказам сороковых и пятидесятых годов, в которых я
уже полностью отвечаю и за иронию, и за основную позицию авторарассказчика в целом» [2. С. 12].
В «Рассказах не о любви» (1931–1940) – в технике несобственноавторского повествования написано 14 рассказов и только 5 – от первого лица. Преобладание текстовой интерференции над перволичным повествованием свидетельствует о более сложном, двуакцентном слове в повествовании.
Интроспекция в сознание героя (чаще – главного) необходима не только для
проникновения в переживание личного существования, но и для осмысления
констант эмигрантского существования: тотального одиночества («Поэма в
прозе», «Перчатки», «Его супруга»), отчуждения, приводящего человека на
дно жизни («Твердый знак», «Перчатки»); жажды истинного и духовного бытия («Те же, без Константина Ивановича», «Его супруга»); разрушения любви, семьи, дружбы («Рассказ не о любви», «Тимофеев», «Сообщники»,
«Сказка о трех братьях», «Частная жизнь», «Сумасшедший чиновник»); автоматизма ежедневного существования («Твердый знак», «Актеры», «Страшный суд»); тоски по родине, по утраченной жизни и надежды на возвращение
(«Для берегов отчизны дальней», «Крымская элегия», «Вечный берег», «Архив Камыниной»).
Здесь возникает двухголосие между нарратором и персонажем иного
плана, нежели в «Биянкурских праздниках»: знаки нарратора, как взгляд извне, корректируют позицию персонажа. Активен как персонаж, так и нарратор; между их позициями создается психологическое и интеллектуальное напряжение, заставляющее читателя разгадывать авторскую позицию. Взрывающие ожидания читателя жизненные истории направлены на познание
внутреннего мира человека, поэтому в них нет обобщений, напротив, они
вскрывают необычайное, феноменальное в обыденной жизни. Новеллистическая событийность (непредсказуемость события при наличии необратимости,
неповторяемости, релевантности изменения) часто создается переломом в
повествовании, сменой повествовательного фокуса.
В рассказе «Вечный берег» (1938) разрушается эмигрантский миф о возвращении. Герой и его возлюбленная совершают поездку к «вечному берегу», облюбованному им с детства. Невинное путешествие заканчивается
смертью героини: она тонет в озере, и герой не успевает ее спасти. Несобственно-авторское повествование, состоящее из текста нарратора и (преобладающего) текста персонажа, с одной стороны, погружает читателя в сознание
героя, живущего стереотипами, с другой – поэтапно разрушает эти стереотипы. Перцепция нарратора сильно редуцирована: важно показать, как человек
сам видит знаки судьбы и не придает им значения.
Герой-эмигрант, стремящийся вернуть утраченный берег детства, находит ему замену: «Это место он заприметил давно и навсегда сделал его своим. Лет двадцать пять тому назад, когда он был еще ребенком, знакомые его
родителей жили в этой местности и он гостил у них перед войной» [6.
С. 276]. Разрушающее романтическую мечту трезвое слово героя указывает,
что он давно понимает: прошлого не вернуть («теперь от усадьбы не осталось
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
108
М.А. Хатямова
ничего: все продано», «разбазарено по кускам», «крепкие розовые цветы…,
которые, отцветая, дурно пахнут» (курсив мой. – М.Х.), но продолжает искать
опору в природной вечности: «Лодка все стоит там, все стоит, говорил он
себе иногда, вода мерцает и колышется. Он на всю жизнь заприметил себе
это место» [6. С. 277]; «В этой прозрачности он чувствовал свою собственную прозрачность. Он говорил себе: такие случаи бывали, я где-то читал. Человек в молодости попадает на какую-то точку земного шара и вдруг говорит
себе: это здесь! Проходят годы. Он живет, он путешествует, любит, трудится,
и стариком возвращается, и поселяется, и не может объяснить, почему он
здесь, когда есть столько других мест» [6. С. 280]. Герой чувствовал иллюзорность своей мечты, поэтому долгое время ее не осуществлял: «Он собирался вернуться… в разные годы по-разному. Было время, он так представлял
себе счастье: с молодой, красивой, умной женщиной, понимающей его во
всем, он тайно проводит здесь целый месяц, а потом расстается навсегда
<…> Потом был план: жениться и непременно купить в этом краю кусок
земли, выстроить в рассрочку дом, – с балконом, детской, курятником, – словом, связать себя с этим берегом навеки. Однажды, года два тому назад он
едва не приехал сюда с чужой женой, но она испугалась деревенской скуки, а
он не был уверен, найдется ли в гостинице комната, и они поехали к морю»
[6. С. 277]. Соположение взаимоисключающих проектов жизненного пути
обнажает несостоятельность героя. Решившись на возвращение в место, которое он «приберег… для одного себя», с молодой девушкой («которую он
кажется любит и которая кажется любит его»), герой продолжает имитировать возвращение: записывается в гостинице под чужим именем. Героиня
также обманывает мать, что едет к подруге в Бужеваль («Почему Бужеваль?
Первое, что пришло в голову, потому что в тот день она что-то читала про
Тургенева» [6. С. 277]). Имя Тургенева – знак неосуществимости романтической любви в «дворянском гнезде».
Путешествие героев, играющих в счастье, овеяно необъяснимым страхом:
в автокаре, когда Наташа «оборачивалась к нему, с такой решимостью, с такой смелостью, он видел, что она его боится» [6. С. 278]; «было совсем темно, и они останавливались, целовались, опять шагали, и опять останавливались. "Говорили о том (курсив мой. – М.Х.), как им хорошо, как хорошо, что
три дня перед ними, как удивительно, что он вернулся все-таки сюда» [6.
С. 278]. Комната в гостинице имеет инфернальные черты: «В деревушке, уместившейся в бывшем усадебном парке, в крошечной гостинице нашлась комната. В окошке был двор с цепной собакой и спящим петухом. Рисунок обоев – летящие корзины с цветами, вихрь цветочных корзин; в углу – игрушечный умывальник, а посреди – все заполонившая, деревянная двуспальная
кровать с грубым свежим бельем, периной и крахмальным пологом <…>
– Это целый крейсер! – воскликнула Наташа, прыгнула и провалилась в
перину, и кинула в него подушкой. И во всем этом ему тоже почудился
страх» [6. С. 277–278].
Пьяный хозяин гостиницы, «кроткое лиловое лицо хозяйки», собака с отвислым брюхом, петух – зловещие приметы иного мира. Приехавший сюда
герой уже утерял признаки идентификации: изменил фамилию (стал «Наташин»), профессию («поставил одну из многих»), «год рождения – тот же, что
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Организация повествования в рассказах Н.Н. Берберовой
109
и века», не помнил место рождения («русский город, он совсем, совсем его
забыл»). Поэтому события следующего дня – прогулка к озеру с целью найти
через 25 лет лодку (и герои обнаруживают сразу две: «одна – старая, другая –
новая, крашенная в красный цвет») – несут мифологическую семантику последнего путешествия: «Вода спокойно и ласково играла под солнцем. Как
часто думал он о том, что непременно когда-нибудь будет вот так сидеть и
слушать. Было что-то неизбежное в возвращении к этим камышам, к этим
дрожащим теням, сбереженным памятью. Он чувствовал, что участвует в
плеске времени, текучем и безначальном. В ранней юности, в минуту того
незабвенного восторга, он понял, что сюда надо найти обратный путь» [6.
С. 279]. Однако герой бездействует, не совершает плаванья, отшучивается на
просьбу героини отвязать лодку: «Я уже и без того совершил ради тебя преступление: скрыл свою фамилию от полиции, теперь пойдет к черту вся статистика губернии. А ты еще хочешь, чтобы я украл лодку. Ты можешь окупнуться
у берега» [6. С. 280]. Отказавшись плыть вместе с героиней, герой демонстрирует отсутствие серьезных намерений по поводу их общей будущей жизни. В то
время как она поплыла («вдруг зашумела, забила ногами»), он эгоцентрично
размышляет о каждом из них в отдельности: «Что будет с ним дальше? И с ней?
Он лежал на спине, смотрел в небо, прислушивался» [6. С. 280]. Мифологически
герой нарушает логику последнего путешествия: он остается в живых, а замещающая его (отдавшая свое имя) возлюбленная гибнет.
В финале позиция нарратора объективна. Героиня тонет, кричит о помощи, и сцена ее неудавшегося спасения подается пространственно извне, с позиции наблюдателя со стороны, но фразеологически изнутри, словом героя:
«Он вздохнул воздуху, широко открыл рот, заорал: – А-а-а! Наташа-а-а! На
противоположном берегу стояли, выстроившись в линию, окаменелые в зное
безногие кусты. <...> Тогда он бросился к веслам, загремел ими, упал, зацепившись о кочку, рванул лодку <...> Он греб, кидаясь от одного борта к другому, с одним веслом, другое куда-то ушло, сдирая с себя башмаки, пиджак,
крича, двигаясь с ужасающей медленностью туда, откуда ему казалось, она
кричала. Лицо его было в крови, он ударился обо что-то, когда метался и падал по берегу. В середине реки он нырял три раза, сколько хватило сил, но
кроме пятен глубокой зеленой тьмы не увидел ничего» [6. С. 280–281]. Интроспекция в сознание героя передает ужас и бессилие человека перед лицом
судьбы, над которой он не властен. Вечность и «мрак воды» поглотили его надежды на будущее. Однако перемещение в последнем абзаце повествовательного фокуса от героя к нарратору, создающему исключительно внешнюю перспективу, довершает сложное отношение автора к своему герою – игрушке в руках
судьбы и человеку, играющему с судьбой: «Потом, когда одежда на нем просохла, он завязал в носовой платок ее туфли и пошел. Перед тем как войти в деревню, он вынул из наташиной сумочки ее гребешок, и, всхлипывая, аккуратно
причесал свои редкие русые с проседью волосы» [6. С. 281].
В рассказе «Сумасшедший чиновник» (1940) функцию новеллистического пуанта выполняет переакцентуация в повествовании: смена несобственноавторского повествования с позиции героини – Ани Карцевой – на внутренний монолог героя, Сергея Андреевича. Текст делится на две части. В первой
изображается внезапный приезд дяди Сергея Андреевича и восприятие его
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
110
М.А. Хатямова
невероятного образа жизни и любовной истории (22 года любит замужнюю
женщину и ездит за ней и ее мужем по Европе) Аней. Как прямая речь Ани,
так и организованное с ее точки зрения повествование обнаруживают недвусмысленное отношение к дядиной истории как к сумасшествию, несовместимому с современной рациональной жизнью европейского человека (пасьянс
«Сумасшедший чиновник», который все эти годы у дяди не сходится, подтверждает это). Однако переключение в середине рассказа «внешней» речи (с
точки зрения Ани) на «внутреннюю» (переживания Сергея Андреевича своей
только что рассказанной жизни) резко меняют ожидания читателя. Вместо
вульгарной имитации чеховского сюжета «Дамы с собачкой» предстает искренняя, эмоционально богатая и полная смысла жизнь в любви, а посмеявшаяся над несовременным чудаком-дядей Аня испытывает глубокую тоску
от своей «заведенной как часы» жизни. Ценностность чеховского сюжета,
напротив, служит герою опорой в безопорном существовании: сохраняет незыблемость традиции, неуничтожимость России и прошлого. В финале стремящаяся к объективности позиция нарратора закрепляет право героя на свое,
другое существование, дающее внутреннюю гармонию: «И он ушел своей
легкой походкой, поблагодарил ее за обед, за родственный вечер и на прощание сказал, что ему совсем не плохо у приятеля, у которого есть лишний диван <…>. На углу улицы, у входа в метро, несмотря на поздний час стоял
продавец цветов, и Сергей Андреевич купил у него пучок желтофиолей, растрепанных и, в общем, не нужных, ни ему самому, ни повару» [6. С. 326].
Отстраненная ирония нарратора способна принять обе, казалось бы, взаимоисключающие жизненные позиции.
Повествование Берберовой в рассказах 1920–1930-х гг., трансформируясь
от характерного сказа к персональному повествованию, с использованием
метатекста демонстрирует изменение предмета изображения и авторской эстетической позиции: от массового – к индивидуальному сознанию, от согласия нарратора с персонажем – к сложному их взаимодействию; от изображения эмигрантского быта – к осмыслению эмигрантского бытия.
Литература
1. Берберова Н.Н. Курсив мой: Автобиография / предисл. А. Кузнецовой. М.: АСТ: Астрель, 2011. 765, [3].
2. Берберова Н. Биянкурские праздники: Рассказы в изгнании. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1999. 464 с.
3. Шмид В. Нарратология. М.: Языки славянской культуры, 2003.
4. Неизвестная Берберова: Роман, стихи, статьи. СПб.: Лимбус Пресс, 1998. С. 153–183.
5. Коростелев О.А. Георгий Адамович, Владислав Ходасевич и молодые поэты эмиграции:
Реплика к старому спору о влияниях // Российский литературоведческий журнал. 1997. № 11.
С. 282–292.
6. Берберова Н. Без заката. Маленькая девочка. Рассказы не о любви. Стихи. М.: Изд-во
им. Сабашниковых, 1999. 400 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
ЖУРНАЛИСТИКА
УДК 82-4
П.П. Каминский
ПОЭТИКА ОЧЕРКА В РАННЕМ ТВОРЧЕСТВЕ СЕРГЕЯ ЗАЛЫГИНА
В статье анализируется поэтика очерков С.П. Залыгина «Весной нынешнего года»
(1954) и «Пробуждение великана» (1959). В анализе реконструируется картина мира
писателя на раннем этапе творчества, рассматривается система его представлений
о человеке, обществе и природе, задающих исходный момент эволюции мировоззрения.
Ключевые слова: С.П. Залыгин, очерк, поэтика, картина мира.
К жанру очерка С. Залыгин обращается в 1950-е гг., когда в 1954 г. в
«Новом мире» публикуются очерки «Весной нынешнего года» (в книжных
изданиях – «Весной 1954 года») [1], а в 1959 г. выходит книга очерков о Китае «Пробуждение великана» [2]. Оба цикла – важный этап в становлении
художественной системы С. Залыгина, их поэтика воплощает мировоззрение
и эстетику раннего этапа творчества [3–8].
Картина мира, воплощенная в поэтике ранних очерков С. Залыгина, типологически не отличается от очерка 1950-х – начала 1960-х гг. («Современники» Б. Полевого, «Новый горизонт» И. Рябова, «Во имя будущего» Б. Галина, «Районные будни» В. Овечкина и т.д.), а пафос соответствует общественной атмосфере эпохи: реальность предстает как социальная и общественно-публичная, осмысляется как реальность общего дела и раскрывается этически через отношения между персонажами. Общее дело в духе официальной
идеологии и эмоциональной атмосферы времени понимается как построение
совершенного общества. В сюжетных коллизиях исследуется процесс нравственного самоопределения человека в отношении сверхличного целого
(коллектива). Причастность / непричастность к нему составляет критерий
авторской оценки героев. Личность обретает ценность только через коллектив и в коллективе, придающем смысл индивидуальному существованию.
Природная реальность предстает как пространство, в котором разворачивается социальное действие, и осмысляется как объект технологического преобразования.
Генетически такая картина мира восходит к очерку 1930-х гг., когда задачи форсированной модернизации страны требовали изображения эпического
состояния мира с его пафосом борьбы и преодоления («Секретарь партколлектива» Вл. Ставского, «Мастера» Б. Горбатова, «Весна в забое» Б. Левина,
«На лесах Магнитки» С. Нариньяни, «Испытание» Б. Галина, «Люди побед»
А. Аграновского, «Письма о Днепрострое» Ф. Гладкова и т.д.). С середины
1950-х позиция автора лишается догматизма и воинствующей нетерпимости
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
П.П. Каминский
112
и тяготеет к аналитизму, исключается образ врага, а нормативность поэтики,
отражая противоречивость сознания периода «оттепели», сохраняется «по
инерции» и постепенно преодолевается1. В очерках 1950-х гг. С. Залыгин
фиксирует переходный характер социальной жизни и основную тенденцию времени – преодоление недостатков (несовершенства) ее прежнего устройства.
В «Весной нынешнего года» воссоздается социальная ситуация в деревне
середины 1950-х гг.2 Пространство и фабульная ситуация – условные (вымышленная топонимика, имена действующих лиц): социальные процессы,
происходящие в локальном пространстве Юдинского района накануне посевной, изображаются как типические, отражают общие тенденции преобразования сельского хозяйства, инициированные решениями партии, и осмысляются как восстановление в социальной практике идеалов общего дела, девальвированных в прежних условиях. Предмет «Пробуждения великана» –
глобальное преобразование жизни в Китае, начало которому кладет «Освобождение» – свержение Гоминьдана в ходе гражданской войны 1946–1949 гг.
и провозглашение Китайской народной республики (1 октября 1949 г.)3.
Преобразования в КНР рассматриваются на трех уровнях. Во-первых,
технологическая модернизация: строительство промышленных гигантов,
транспортной инфраструктуры, гидроэнергетики. Во-вторых, социальная модернизация: преодоление национальных и классовых противоречий (пережитков феодализма, элементов рабовладельческого строя), выравнивание
уровня социального и культурного развития народов Китая. В-третьих, обновление общественного сознания, преодоление последствий многовекового
угнетения, что, в свою очередь, выступает условием технологической и социальной модернизации. Решению этой триединой задачи служат организация
системы образования и науки (вузов и техникумов, проектных институтов),
новая литература, восстановление памятников историко-культурного наследия. В китайских реформах С. Залыгин видит «мирный переход к новому
обществу» – скрыто противопоставляет этот опыт «мягкой» модернизации
(без обострения классовой борьбы, репрессий) – сталинским «пятилеткам».
Фабула «Весной нынешнего года» раскрывает конкретную хозяйственную коллизию. Удобрение полей, организуемое директором Буяновской
МТС Башлаковым, предстает как общее дело, цель которого не только государственное благо – повышение урожайности (преодоление дефицита продо-
1
«Взаимодействие строгих идейных постулатов и духовного обновления, политического давления и личного восприятия действительности» [9. С. 187].
2
С 1953 г. в ходе государственных преобразований после смерти И. Сталина намечаются перемены в сельском хозяйстве. На сентябрьском Пленуме ЦК КПСС говорится о замедлении темпов
развития сельскохозяйственного производства, которое объясняется нарушением принципа материальной заинтересованности колхозов и колхозников в результатах своего труда. По инициативе
Н. Хрущева принимается ряд административных мер по выводу сельского хозяйства из затяжного
кризиса.
3
Время путешествия С. Залыгина по Китаю, которому соответствует фабульное время, – конец
1956 г. В истории КНР это время завершения первой пятилетки (1953–1957 гг.). При активной поддержке СССР в Китае создаются все базовые отрасли промышленности (индустриализация), проводится аграрная реформа (коллективизация). Социалистическое строительство осуществляется по
советскому образцу.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поэтика очерка в раннем творчестве Сергея Залыгина
113
вольствия в стране), но и благо коллективное – повышение благосостояния
колхозников и работников МТС.
В «Пробуждении великана» нет единой фабулы, а целостность цикла организована предметом (Китай), сменой позиции рассказчика (перемещение в
пространстве)1 и единством его оценки. Каждый из очерков воспроизводит
наблюдения автора-персонажа на определенном этапе маршрута, моделирует
локальные ситуации, отражающие в своем целом эпохальную картину преобразования, строительства идеального общества.
Предмет изображения и содержание фабулы определяют систему персонажей и сюжетные коллизии. Переходное состояние жизни в очерках 1954 г.
требует от человека нового самоопределения в пространстве общего дела. По
характеру отношения к нему выделяются несколько типов персонажей.
Первый тип, к которому относится Башлаков, обладает изначальной определенностью. Персонажи второго типа даны в момент кризиса, разобщения
личности и социума. Они либо приобщаются к общему делу в ходе активного
самоопределения (бригадиры Буяновской МТС Мохов и Еремеев, первый
секретарь Юдинского райкома Фоминых), либо отчуждаются от него (бывший директор Веселовской МТС Пислегин). К этим персонажам примыкают
персонажи второго плана, становление которых завершается к моменту фабульного времени (зональный секретарь райкома Поздняков) или не входит в
поле зрения автора (председатель колхоза «Большая поляна» Паустов, директор Красненской МТС Краев и др.).
Образ Башлакова – традиционный для «сельского» очерка тех лет образ
хозяйственного руководителя нового типа (В. Овечкин, А. Калинин, А. Колосов, Г. Троепольский, В. Тендряков и т.д.)2. Башлаков проявляет инициативу,
несмотря на риск срыва посевной, и действует вопреки ограничениям, установленным в директиве «о трех тракторах», – способен взять на себя личную
ответственность за результат, которая понимается им как ответственность
перед государством и перед своими подчиненными. Опору Башлакову обеспечивает коллектив. Одинаково требовательный как к другим, так и к себе,
он выстраивает отношения с людьми, основанные на взаимном доверии –
объединяет их в пространстве общего дела. Башлакову не свойственны противоречия личного и общественного, его жизнь всецело подчинена достижению общего блага, что определяет эпическую цельность героя. В системе
персонажей он занимает центральное место, выступая в роли морального авторитета; объединяет все сюжетные линии, остальные герои раскрываются во
взаимоотношениях с ним.
Кризис, переживаемый персонажами второго типа, выявляет ложность
(Пислегин, Паустов) или недостаточность (Мохов, Еремеев, Фоминых) прежних способов социального существования, мотивированных несовершенством системы социально-экономических отношений села. На уровне руково1
Пекин – Ханчжоу (провинция Чжэцзян) – провинция Хэбей – переезд на юго-запад Китая, в
Куньмин (провинция Юньнань) – плавание по Янцзы от Чунцина (провинция Сычуань) до Уханя
(Ханькоу).
2
«…В журналистике в качестве образца, достойного подражания, появился тип хозяйственного
руководителя – честного, добропорядочного, человека дела, ставящего интересы общества, государства выше личных и ведомственных» [10. С. 205].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
П.П. Каминский
дителей среднего звена ее недостатки иллюстрируют коллизии Пислегина,
Паустова и Фоминых; на уровне руководителей низового звена и рядовых
работников – Мохова и Еремеева.
Как руководитель, Пислегин обладает бесспорными деловыми качествами, в прошлом имеет значительные заслуги (партизан в годы Гражданской
войны, стоял у истоков колхозного движения, возглавлял первую в области
МТС, вывел ее в передовые), но все достоинства и достижения обесцениваются, когда действия директора вступают в противоречие с задачами общего
дела. Подход Пислегина к руководству – местнический, основывается на
подмене государственных интересов благом своей МТС. Еще с войны развитие Веселовской осуществлялось за счет несправедливого распределения,
присвоения ресурсов других станций («махинаций»): «В других МТС тракторный парк тогда изнашивался, даже сокращался, – в Веселовской МТС, у Пислегина, рос. МТС, особенно степные, страдали из-за того, что ветшали постройки, требовали капитального ремонта, а строительных материалов не было, – Пислегин строился» [1. С. 12]. Высоких показателей дохода пислегинская
МТС добивалась, используя непрофильную деятельность хоздоговорных предприятий («коммерции», «торговлишки»): тайной свинофермы в степях Казахстана, рыболовецкой бригады, заводика по ремонту колесных пар железнодорожного транспорта. Пислегину близок Паустов, который добивается нужных
показателей разведением серебристых лисиц. Такой тип руководства использует несовершенство административно-хозяйственных механизмов и поддерживает его, разрушая чувство социальной справедливости.
Недостатки системы до начала реформ определяют отношение к общему
делу рядовых исполнителей, различные варианты которого выражают коллизии Мохова и Еремеева. Отношение бригады Мохова к задачам коллектива –
инертное. Планирование не реальных показателей урожайности, а абстрактных показателей выработки отчуждает работников от результатов труда, порождает безразличие: «Трактористы, не надеясь на резкий перелом в делах
колхоза, не принимали в них никакого участия, хотя и числились колхозниками, получали гарантийный минимум деньгами и зерном и к большему не
стремились» [1. С. 32–33].
Отсутствие материальных стимулов определяет стратегию социального
поведения возрастной моховской бригады – пассивное приспособление к условиям, ограничение усилий, прикладываемых к работе. Личные приоритеты
переносятся в частную сферу: Мохов использует должностное положение в
личных целях, статус передовика – для получения поблажек.
Молодая бригада Еремеева, напротив, деятельна. Но стагнация социальной
системы лишает молодежь актуальных ценностных ориентиров, которые бы регламентировали, направляли ее жизненную энергию в созидательное русло, – порождает недисциплинированность, безответственность и халатность.
Представления о причинах несовершенства колхозной жизни расширяет
коллизия Фоминых. Очерк «День Арсения Петровича» выражает редуцированную оценку последствий сталинской диктатуры, определявшей мышление
и принципы деятельности должностных лиц.
Степень участия Фоминых в жизни района ограничена оперативным руководством, решением сиюминутных проблем: «Связаться, договориться,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поэтика очерка в раннем творчестве Сергея Залыгина
115
распределить, запросить, поговорить, поднажать – на все это у него были незаурядные способности»; «...как влиять <…> на хозяйство и культуру района
так, чтобы это и в будущем оставило след, – над этим Арсений Петрович не
задумывался» [1. С. 60, 62]. Первый секретарь лишь исполняет директивы
вышестоящей инстанции (обкома), не способен к проявлению инициативы.
Это определяет низкую адаптивность Фоминых к динамике условий (страх
неожиданного), неготовность к самостоятельным решениям.
Кризис Пислегина и Мохова раскрывается на этапе отчуждения героев от
сверхличного целого. В фабуле этот момент представлен как их отстранение
от обязанностей (социального творчества). Коллизии Фоминых и Еремеева
направлены на избежание отчуждения.
Механизм отчуждения – утрата доверия со стороны людей. Социум (сообщество) составляет высшую моральную инстанцию, коллективный субъект
этической оценки индивида. Эта оценка складывается в ходе социальной
коммуникации (обсуждения) и воплощается в общественном мнении: от лица
людей выносит моральные суждения Башлаков; общественное предубеждение задает исходный момент кризиса Мохова и Еремеева; страх общественного осуждения сопровождает внутренний кризис Фоминых. Основание доверия человеку со стороны социума – соответствие его действий коллективным представлениям о справедливости – равенстве обязанностей людей (и
предоставляемых им возможностей) в пространстве общего дела.
Причина социального отчуждения Пислегина – узкоэгоистические мотивы, скрывающиеся за мнимой заботой о благе своего предприятия. Отстранение Мохова венчает кризис доверия к герою со стороны других бригад станции1. Неготовность к изменениям, с которой их встречает Фоминых, обусловливает эгоистическое чувство страха личной ответственности, когда ситуация требует от него волевого решения: исполнить требование областного
руководства, избежав возможного срыва посевной, но потерять доверие людей или продолжить начатое.
Каждому из героев предоставлена возможность преодоления кризиса.
Кризис Мохова и Фоминых раскрывается во внутреннем плане психологических состояний и самосознания. Герои зависимы от общественного мнения,
остро ощущают возникшие противоречия между личностью и социумом, что
составляет основу их самоопределения.
Внутреннее перерождение Мохова стимулировано ситуацией испытания
(перевод на периферию социального действия – в ремонтные мастерские), но
обеспечивается объективными процессами, изменением социальных условий.
Постановление «о дальнейшем улучшении работы МТС», преодолевая «однажды установившийся порядок», мотивирует людей к участию в общем деле: «Вот то самое, чем можно раскачать стариков его бригады, поднять их и
показать всем, что значит настоящая работа!» [1. С. 39].
Фабульно разрешению внутреннего конфликта Фоминых способствует
разговор с Поздняковым, который проходит тот же путь раньше. Принимая
1
«…Самого его не любили, и даже действительные заслуги и достижения моховской бригады –
все объяснялось «блатом», всех моховцев звали “подсевалами” и “выскочками”» [1. С. 35].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
116
П.П. Каминский
на себя всю полноту ответственности за подчиненных, доверившихся ему
людей, и доверяясь им сам, герой приобретает внутреннюю цельность.
Драматический конфликт Пислегина не переходит во внутренний план.
Испытание не активизирует в герое процесс самосознания, выявляет его неспособность заново приобщиться к общему делу.
В «Пробуждении великана» система персонажей организована социальной функцией: интеллигенция, рабочие, крестьяне, духовенство, бывшие
феодалы и предприниматели. Социальная структура воспроизводит структуру процессов преобразований. В образах персонажей конкретизирован коллективный образ сословий.
Интеллигенция представлена преимущественно учеными. В очерках действуют или упоминаются несколько десятков профессоров и специалистов1.
Среди них как представители естественных и технических наук, так и гуманитарии – филологи, историки, искусствоведы: деятельность первых служит
технологической модернизации, вторых – формированию и поддержанию в
обществе национально-исторического и культурного сознания. Этой задаче
также способствуют деятели искусства – писатели и художники2. В очерках
приводятся имена ученых, первооткрывателей, инженеров, мастеров искусств
древности – подчеркивается преемственность развития научной мысли, технологии и культуры современного Китая3.
Персонажи-ученые сочетают научную работу с общественно-политической деятельностью, просвещением и литературой, – занимают активную
социальную позицию: профессор Чжоу Юн-сянь, завотделом рукописей
куньминской библиотеки, «ученый-книжник» и просветитель, в прошлом –
революционер-подпольщик («Библиотечный работник Чжоу»), профессор
Гао Ши-чи, микробиолог, детский писатель, депутат Всенародного собрания
народных представителей КНР («Человек в коляске»), историк, филолог, писатель, участник Сычуаньского восстания 1911 г. профессор Ли Те-жень
(«Сычуань и ее река») и др.
1
Профессор-историк Чжоу Юн-сянь, ботаник У Чицзюнь, металлург Дай Жуй-чжэн, историк Ли
Юань-ян («Библиотечный работник Чжоу»), Чжу Го-куй, один из руководителей института по подготовке национальных кадров в городе Юньнань («Институт национальностей»), заведующий ботаническим садом Цай Си-тао, профессор Ян Кунь, президент АН КНР, историк и поэт Го Мо-жо, ректор
Куньминского университета, филолог Ли Гуан-тянь, профессор Цунь Шу-шэнь, убитые гоминдановцами правовед и писатель Ли Гунн-пу, профессор-филолог Вэнь И-до («Университет»), профессор Ду
Го-сян («Университет», «Монах»), профессор-искусствовед Чэнь Лян-тэн («Монах»), профессор Гао
Ши-чи («Человек в коляске»), инженер Цзинь Бао-шунь («Рабочий Чжэн Син-нянь»), профессор Ли
Те-жень («Университет», «Сычуань и ее река»), профессор-гидролог Сюэ Пэй-юань («Сычуань и ее
река»), инженер, фольклорист и историк судоходства на Янцзы Тянь Хай-янь («От Чунцина до Уханя»), инженеры Хуан Хуай-чжэнь, Чэнь Цзи-шэн, редактор газеты «Народная Янцзы» Евэн-сян
(«Длинная река водное хозяйство комитет»). В очерке «Длинная река водное хозяйство комитет»
действуют персонажи – советские ученые: инженеры Скачков, Малиновский, Дмитриевский, Менабде, почвовед Шувалов.
2
Писатели Мао Дунь, Ли Гунн-пу («Университет»), Сунн Юнь-бинь («Монах»), Цзэн Кэ («Сычуань и ее река», «От Чунцина до Уханя»), художник Ци Бай-ши («Монах»).
3
Путешественник Сюй, мореплаватель Чжэн Хэ, поэт Му Гуан, философ Су Си-цзян («Библиотечный работник Чжоу»), металлург и геолог Дай Жуй-чжэн («Университет»), строитель оросительной системы в Гуаньсяне Ли Бин, мастер-краснодеревщик Чжан, художник Хэ Шао-ди («Монах»),
поэт Ду Фу («Монах», «Сычуань и ее река», «От Чунцина до Уханя»), резчик и столяр Лу Бань, философ Мо Цзы, поэт Цюй Юань («От Чунцина до Уханя»).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поэтика очерка в раннем творчестве Сергея Залыгина
117
Рабочие и крестьяне представлены обобщенно, как трудящиеся массы –
единый коллективный субъект социального действия1. Они персонифицированы в нескольких образах: строителя лоянского тракторного завода Чжэн
Син-няня («Рабочий Чжэн Син-нянь»), старого крестьянина Лэя Ло-ганя
(«Старик Лэй»), капитана Мо Цзя-юя («От Чунцина до Уханя»). Класс духовенства воплощает настоятель храма в Ханчжоу Синь Кун («Монах»). Образы господствующих сословий режима Чан Кай-ши – помещиков и капиталистов – даны обобщенно. Все персонажи – сложившиеся к фабульному времени. Их становление происходит в прошлом и дано в ретроспекции.
Ученые проходят путь самоопределения в отношении революционной
борьбы. Как символ приобщения интеллектуальной элиты к сверхличному
целому в очерке «Университет» приводится история «Железного потока» –
эвакуации в Куньмин университетов Пекина, Тяньцзиня и Нанкина в начале
антияпонской войны 1937–1945 гг.: «Мне называли имена уже немолодых
профессоров, убежденных сторонников «чистой науки», «чистого искусства»
и, как говорят в Китае, поклонников «единственной красоты» <…> которые,
совершив переход, пришли не только в Куньмин – они пришли прямо к революции. Они «сбросили свои халаты», то есть приблизились к народу» [2.
С. 24]. Чувство социального долга возвращает ученых из эмиграции2, включает интеллигенцию в строительство нового общества.
Крестьяне совершают выбор между единоличным хозяйством и коллективным. Выбор в пользу кооперации – прагматический. Разделение труда в
крестьянском кооперативе облегчает индивидуальное существование (труд
перестает быть непосильным) и создает условия для развития личности (появляется возможность открывать школы). Старик Лэй возвращается в колхоз,
поскольку думает о будущем своих детей: «Пока люди не работают все вместе, у каждого забота только о своем собственном осле и о своей фанзе.
Еще – о своей земле. Вот думаешь, как бы не прогадать, как бы побольше
земли оставить детям вокруг своей могилы. А как сделать детей умными
людьми, чтобы они были умнее стариков, – об этом вовсе не думаешь…»
[2. С. 71].
Рабочими движет классовое сознание: «Китайцы очень скромны, но они
гордятся своей принадлежностью к рабочему классу» [2. С. 53]. Скромность – моральное качество, осознание человеком обязанностей перед другими, которое придает ему чувство собственного достоинства, наделяет смыслом индивидуальное существование. Бывший землекоп, работавший на американских расхитителей древних гробниц, Чжэн Син-нянь предлагает свои
навыки для общего дела, поскольку волнуется, чтобы строители «не провалились в могилы». Пожилой капитан Мо Цзя-юй возвращается в речной
1
Описание порта в очерке «Чунцин»: «…Нельзя было не поразиться тому, как плотно друг к
другу двигались в разных направлениях люди с тяжелой поклажей. Не верилось, казалось невозможным, чтобы в этом грохоте и гуле, в этом непрерывном движении существовал хоть какой-то порядок,
а между тем, сколько бы вы ни смотрели вниз, вы нигде не замечали ни малейших признаков неорганизованности, беспорядка, толчеи» [2. С. 88].
2
Профессор медицины Фань Бин-чжэ, профессор математики Сюн Цинн-лай, профессор механики и аэродинамики Цянь Сюй-тэнь («Университет национальностей»).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
118
П.П. Каминский
флот, поскольку его лоцманский опыт нужен для промышленного освоения
бассейна Янцзы.
Духовенство после падения Чан Кай-ши утрачивает прежние социальные
функции: все меньше людей постригается в монахи, поскольку исчезает необходимость прятаться за стенами монастыря от несправедливости социальной жизни. Перед буддистской церковью встает необходимость определения
позиции в новых условиях: отказ от исключительного права на исповедование истины и сосредоточение на задачах сохранения культурного наследия,
поддержания общественной морали.
Бывшие феодалы и капиталисты подвергаются перевоспитанию. Они отказываются от притязаний на социальное господство, помогают коммунистической власти своими знаниями и управленческим опытом в осуществлении
реформ1.
Социальные отношения в КНР непротиворечивые, поскольку в их основе
лежит совместный труд и взаимопомощь: «Ничто другое так не сближает
людей между собой, как труд, трудовая помощь одного человека другому» [2.
С. 13]. Внутренняя цельность персонажей – гипертрофированная. Коллективистический идеал социальной жизни определяет мышление, формирует предельно ясное отношение к реальности: моральные максимы в суждениях переводчика Хуана о различных ситуациях, увиденных в пути («Изречения
Хуана»).
Восприятие природы С. Залыгиным в 1950-е гг. ограничено окружающей
средой. В этом – «узком» – значении она дифференцируется на органическую
(живую) и неорганическую (косную). Первая представлена стихией земли
(почвы), вторая – воды. Обе стихии изображаются в своей предметной конкретности как объект технологического воздействия социума: удобрение полей, освоение целинных земель и осушение болот в «Весной нынешнего года», гидротехническое строительство в «Пробуждении великана».
Земля составляет пространство растительной жизни, основой которой является вода, дающая почве плодородие. Одновременно водная стихия воплощает и разрушительное начало (наводнение 1954 г. в Ухане): «Они (реки. –
П.К.) несут людям жизнь. Люди расселяются по берегам рек, чтобы водою
напоить свои поля. Но то и дело реки, будто требуя расплаты от людей, несут
им смерть. Люди платят, но не уходят от рек прочь» [2. С. 128].
Отношение человека к природе – прагматическое, так как он нуждается в
ресурсах жизнедеятельности. В предметное поле очерков входят несколько
способов технологического воздействия на природу: 1) технология земледелия; 2) мелиоративная технология; 3) технология гидроэнергетики.
Земледельческая технология – органическая. С одной стороны, она определяется естественными законами, ритмами природы («Все спеет осенью –
хлеб, фрукты, трава. Земля спеет весной» [1. С. 29]). С другой стороны, сама
земля нуждается в человеке, поскольку возделывание почвы способствует
реализации ее предназначения – родить.
1
Государственно-частная судоходная компания «Миньшэн» – «Дело народа» («От Чунцина до
Уханя»).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поэтика очерка в раннем творчестве Сергея Залыгина
119
Убеждение во взаимной необходимости человека и земли определяет императив землепользования. Он предусматривает, во-первых, сплошное (комплексное) освоение земельного фонда1. Во-вторых, – восстановительные мероприятия. В очерке «Когда начинается посевная?» приводится цитата
А.И. Воейкова2 о двух способах землепользования, противопоставляемых как
должный и не должный: «Человек пользуется землей двояким образом: 1) не
возвращая взятого, или снимая сливки … и 2) возвращая взятое, так, чтобы
плодородие земли постоянно поддерживалось» [1. С. 25]. «Возвращение земле» составляет «нравственную обязанность» человека, существующего за
счет земли и потому ответственного перед ней; в ответ земля дает человеку
еще больше благ3.
Гидростроительные технологии предполагают коренное преобразование
природного пространства – активное вмешательство в естественные процессы, подчинение их человеческой воле. Цель мелиоративных преобразований
земель – как в повышении эффективности земледельческой технологии
(орошение), так и в укрощении враждебной к человеку стихии, предотвращении ее губительных проявлений (строительство дамб, плотин, каналов). Гидроэнергетика делает следующий шаг – осваивает энергию стихии, ставит ее
на службу человеку4.
Автор восхищается гигантскими оросительными системами, построенными в древнем Китае, – памятниками инженерной мысли (система «Дуцзяньян» в Сычуани, 250 лет до н.э.). В восприятии С. Залыгина, искусственный канал, отводящий воду из реки Миньцзян, органически вписан в ландшафт, являет совершенное единство технологического и природного. Устройство системы орошения предотвращает засоление почв, эрозию, однако
потери воды в канале, последствия изменения русла реки для климата и экологии региона пока не учитываются в оценках. Так же некритически, с восторгом описывается проект будущей ГЭС на Янцзы – самой большой в мире5.
«Восстановительная» стратегия землепользования пока сосуществует в
мировоззрении С. Залыгина с технократическим проектом преобразования
ландшафта, образуя парадоксальный синтез. Писатель верит в возможность
гармоничного взаимодействия природы и человека на основе разума.
1
«А все ли мы делаем сейчас для своей земли, для сказочно плодородных сибирских черноземов, для удивительных болот на севере, которые уже через год-два после осушения способны приносить огромные урожаи не только трав, но и льна, и зерновых культур?» [1. С. 26].
2
Воейков Александр Иванович (1842–1916), русский ученый-метеоролог и климатолог, создатель сельскохозяйственной метеорологии.
3
«Восстановительную» стратегию воплощает сельскохозяйственная традиция в Китае: «Эта
особенность китайского земледелия – возвращать земле все, взятое из нее, – позволяет поддерживать
высокое плодородие в течение тысячелетий при сборе нескольких урожаев ежегодно» [2. С. 82].
4
«Если верить легенде, вода кипит в этих скалах с тех самых пор, как в ущелья, возникшие от
ударов молний, устремились воды сказочного Внутреннего Сычуаньского моря. Это – если верить
легенде. Если же верить действительности, то, верно, уже миллионы лет ни днем ни ночью ни на
минуту не умолкает здесь стихия, а в годы полноводные, в разливы, они бушуют еще сильнее. Теперь, если верить будущему – очень недалекому будущему, – воды Янцзы стихнут в ее ущельях навсегда. Будут построены плотины – одна, две, может быть, целый каскад, на скалы ущелий обопрутся
плечами железобетонные плотины, а вода устремится в аванкамеры электростанций» [2. С. 105].
5
Проектная мощность – 20–29 миллионов киловатт (в 5–7 раз больше мощности Красноярской и
Братской ГЭС), объем водохранилища – 100 кубокилометров.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
120
П.П. Каминский
Экологические противоречия не входят в поле рефлексии. Представление
о них – абстрактное, основывается на догматической посылке (представления
исторического материализма о стадиях общественной эволюции). Разрушение природы в ходе хозяйственной деятельности – атрибут капиталистической формации (дореволюционная Россия, западные страны), и не свойственны социалистической системе. Причины экологических проблем редуцируются до социально-экономических (хищничество класса собственников – кулаков и капиталистов)1.
Поэтика очерков С. Залыгина 1950-х гг. диктуется как конъюнктурными
моментами (социальное задание), так и особенностями мировоззрения писателя на раннем этапе творчества.
Очерк о «необычном директоре МТС» (Иване Павловиче Горбачеве, молодом директоре Коноваловской МТС Тарского района Омской области)
главный редактор «Нового мира» А.Т. Твардовский поручает С. Залыгину
написать по итогам Пленума ЦК в феврале – марте 1954 г., когда от печати
требуется широкое освещение процессов реформирования колхозов. В Пекин
С. Залыгин прибывает 18 октября 1956 г. на юбилейные дни, посвященные
двадцатилетию со дня смерти «китайского Горького» – Лу Синя2. Участие в
делегации Союза писателей СССР предполагает выполнение творческого
задания – изображение процессов преобразований в ходе первой китайской
пятилетки. На восприятие и оценку увиденного влияет социальная роль –
представитель советской литературы3. При этом сам порядок и аспекты знакомства с современным Китаем определены официальным характером визита: программа пребывания ограничивает пределы видения, скрывает реальные противоречия китайской действительности.
В мировоззрении С. Залыгина еще нет представления о реальной сложности жизни и человека; в поэтике очерков не воссоздаются целостность и полнота реальности, пока понимаемой только как социальная. Общество предстает как механизм, составные элементы которого (индивиды и социальные
группы) порождают общее движение. Его цель определяет иерархию ценностей, в которой коллективное доминирует над индивидуальным, личностная
реализация оказывается возможной только через подчинение общественному
предназначению. Проявления человека ограничиваются исполнением социальной функции. Реальность природы не входит в поле зрения сама по себе
(имманентно), рассматривается как пространство социального действия и как
объект технологического воздействия социума. Точку зрения писателя на
реальность определяет утопизм мышления. Он формируется в 1930-е гг. и
основан на осознанном убеждении в возможностях разумного устройства
жизни.
1
«…Там, где начинают преобладать предпринимательство и личные интересы, не только у американцев, а у всех и всегда возникали недоразумения с техникой» [2. С. 114].
2
Лу Синь (Чжоу Шужень) (25 сентября 1881 – 19 октября 1936) – китайский писатель, родоначальник современной китайской литературы.
3
Журналистика и литература СССР пропагандируют советско-китайскую дружбу до охлаждения
отношений с конца 1959 г. (провал политики «большого скачка» и расхождение руководителей СССР
и КНР во взглядах на пути построения социализма).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поэтика очерка в раннем творчестве Сергея Залыгина
121
Усложнение картины мира происходит в начале 1960-х. Переломным
становится 1961 г., когда в «Новом мире» выходит статья «Писатель и Сибирь» [11]. Здесь формируются основы натурфилософии; открытие в природном космосе бытийных законов существования, философское осмысление
природы человека, его места в бытии способствуют постепенному преодолению социальных и технократических иллюзий.
Литература
1. Залыгин С. Весной 1954 года: очерки // Залыгин С.П. Очерки и рассказы. М., 1955. С. 3–
82. Содерж.: Знакомство с Башлаковым; Разговор с Пислегиным; Когда начинается посевная?;
Бригадиры; День Арсения Петровича.
2. Залыгин С.П. Пробуждение великана: Очерки о Китае. Новосибирск: Кн. изд-во, 1959.
131 с. Содерж.: Библиотечный работник Чжоу; Институт национальностей; Университет;
Человек в коляске; Монах; Изречения Хуана; Рабочий Чжэн Син-нянь; Старик Лэй; На Янцзы;
Сычуань и ее река; Чунцин; От Чунцина до Уханя; Длинная река водное хозяйство комитет.
3. Яновский Н.Н. Сергей Залыгин: критико-биогр. очерк. Кемерово: Кн. изд-во, 1965. 95 с.
4. Сафронова Е.А. Творчество С. Залыгина: Путь к мастерству: автореф. дис. … канд.
филол. наук. Томск, 1966. 13 с.
5. Колесникова Г.А. Сергей Залыгин: Творческая биография. М.: Сов. писатель, 1969. 256 с.
6. Теракопян Л.А. Сергей Залыгин. Писатель и герои. М.: Сов. Россия, 1973. 200 с.
7. Нуйкин А. Зрелость художника: Очерк творчества С. Залыгина. М.: Сов. писатель, 1984.
344 с.
8. Дедков И.А. Сергей Залыгин. М.: Современник, 1985. 431 с.
9. Стровский Д.Л. История отечественной журналистики новейшего периода: лекции по
курсу. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1998. 271 с.
10. Овсепян Р.П. В лабиринтах истории отечественной журналистики: Век ХХ. М.: РИПхолдинг, 2001. 316 с.
11. Залыгин С.П. Писатель и Сибирь // Новый мир. 1961. № 10. С. 25–36.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
УДК 07:303.6 (571.150)
О.В. Копылов
ПРОФЕССИОНАЛИЗМ ЖУРНАЛИСТА В УСЛОВИЯХ
МЕДИАКОНВЕРГЕНЦИИ: ТРАНСФОРМАЦИЯ, ЭВОЛЮЦИЯ,
АПГРЕЙД?
В статье рассматривается влияние революции телекоммуникационных технологий
на творческую деятельность редакций СМИ и профессионализм современных журналистов. Исследуются критерии развития профессии в условиях нелинейного развития
медиа. Анализируются изменения, произошедшие в редакционном процессе, и их последствия для профессионализма журналистов.
Ключевые слова: СМИ, конвергенция, профессионализм, творческая деятельность
журналиста, ИД «Алтапресс».
Творческая деятельность журналиста трансформируется под натиском
электронных СМИ и «цифровой революции». Под этим термином подразумевается интенсивное развитие электронно-вычислительной техники, быстро
конвергировавшей со средствами связи, усложнение экономических и социальных структур и, как следствие, процессов переработки информации, требуемой для функционирования таких структур. В результате, по замечанию
Е. Вартановой, «СМИ интегрируются в «кровеносную систему» современного общества, а именно в телекоммуникационные сети. Интернет, цифровое
телевидение, мобильная телефония – все каналы становятся пригодны для
«транспортировки» содержания, будь то газетная статья или видеофильм»
[1. C. 43].
Веб усовершенствовал инфраструктуру коммуникаций по сравнению с
эрой массмедиа XX в. «Поколение Wikipedia» может оценить достоверность
источников, отследить источники новостей, исследовать их – в одиночку или
в содружестве с другими пользователями. Журналистов, которые с пренебрежением относятся к этим навыкам, такие пользователи не воспринимают
всерьёз. Это правильно. Интернет обеспечивает коммуникации непосредственно с получателями информации – читателями, слушателями и зрителями –
и использует их знания. Востребованы не те журналисты, кто это знает, а те,
кто общается и исследует» [2].
Таким образом, к важным критериям нелинейного характера развития
медиа на современном этапе следует отнести:
– высокую скорость производства и потребления информации;
– сотворчество потребителей (читателей – слушателей – зрителей);
– техническую возможность реализации поиска информации каждым
участником коммуникационного процесса;
– атомизацию сообществ;
– потребность таких атомизированных сообществ в разносторонней информации в режиме online;
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Профессионализм журналиста в условиях медиаконвергенции
123
– исчезновение монополии профессиональных журналистов на добывание, обработку и распространение информации.
В этой сложно структурированной и самоорганизующейся системе действуют уже иные законы предъявления смысла и репрезентации ценностей.
Новая реальность заставила исследователей говорить о том, что сетевые технологии бросили вызов журналистике. Традиционно журналисты собирали
информацию и передавали ее потребителям, по своему усмотрению выбирая
способ подачи, а главное – время передачи. Квалифицированные журналисты
были основным звеном в системе циркуляции информации. Но с массовой
компьютеризацией и интернетизацией пользователи получили возможность
прямого доступа к огромным массивам данных. По выражению Э. Тофлера,
«развитие информационной технологии незаметно и быстро демонополизировало информацию без единого выстрела» [3. С. 38]. Из центра многократно
возросшего информационного потока журналисты переместились на периферию коммуникационных интересов потребителей. Сложившаяся ситуация
грозит профессиональному журналисту утратой индивидуальности, потерей
статуса субъекта массмедиа.
Г. Нюгрен, профессор Седерторнского университетского колледжа, в частности, отмечает, что под влиянием технологий культура профессии становится более открытой и динамичной, что приводит к тому, что границы между журналистами и другими участниками процесса обмена информацией становятся более размытыми. «Вопрос в том, приводят ли эти изменения к депрофессионализации и эрозии журналистики как профессии с определенными нормами и ценностями?», – пишет Нюгрен [4. С. 2].
Таким образом, в данной работе под термином «профессионализм журналиста» мы понимаем комплекс принципов, навыков, знаний, позволяющих
систематически, регулярно и эффективно осуществлять профессиональную
медиадеятельность в условиях нелийности происходящих процессов.
Сложившаяся ситуация вынуждает журналистов искать адекватные ответы новой реальности. Сложность для перехода журналистики в качественно
новое состояние состоит в том, что на изменения приходится реагировать
гораздо быстрее, чем прежде. «Становится привычной парадоксальная, казалось бы, ситуация: чем больше информации, чем быстрее она передается, тем
меньше порядка в информационном мире. Особенно нагляден этот процесс в
мире интернета. Информация создается все быстрее и быстрее, а жизненный
цикл ее оказывается короче, чем время, за которое она может быть переработана посетителем сайта», – констатирует В. Мансурова [5. C. 16].
Ускорение времени осмыслено польским социологом З. Бауманом, который предложил считать «текучесть» главной метафорой нынешней эпохи.
Текучесть – свойство жидкостей и газов, но Бауман применяет определение к
нынешней стадии современной эпохи. «Жидкости не сохраняют форму в течение долгого времени и постоянно склонны изменять ее, поэтому течение
времени для них важнее, чем пространство, которое они занимают: в конце
концов, они заполняют это пространство лишь «на мгновение», – пишет
З. Бауман [6. C. 8].
Американский исследователь М. Дейзе применил метафору текучести по
отношению к журналистике и назвал современный этап развития СМИ «те-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
124
О.В. Копылов
кучей журналистикой». «Ключевые характеристики нынешней социальной
тенденции: неопределенность, изменение, непредсказуемость. Это то, что
определяет текущее и будущее состояние дел в том, как люди делают и используют журналистику во всем мире», – пишет Дейзе [7]. По мнению исследователя, чтобы занять одно из ключевых мест в текучей современности,
журналистика должна развиваться и также быть текучей, т.е. иметь способность ориентироваться в различных и иногда противоречивых ожиданиях
современного мира.
Это вынуждает журналистов искать адекватные ответы новой реальности
в виде апробации инструментов воздействия на динамичную систему журналистского творчества в цифровую эпоху. Во второй половине первого десятилетия XXI в., таким инструментом стали конвергентные редакции. Конвергенция – это ответ на новые вызовы, а конвергентная редакция и есть пример
«текучей журналистики».
Эпоха цифровых технологий ставит задачу выявления новых аспектов
функционирования журналистики, вписанной в коммуникативные реалии.
Традиционные газетные редакции начали использовать новые медиаплатформы для распространения своего контента: от радио и интернета до мобильных телефонов, планшетов и инфоэкранов. То есть конвергенция в данном контексте представляется как процесс, в основе которого лежит принцип
однократного производства контента и многократного его тиражирования на
разных платформах. Суть самой концепции объединенной конвергентной
редакции лежит в интеграции всех возможных на сегодня форматов медиапродукта: он-лайн, печатного, вещательного, мобильного. Теперь эти площадки взаимодействуют по принципу трансмедийного повествования, обмениваясь информацией, анонсами, ссылками на материалы СМИ, участвующих в процессе создания общего информационного продукта.
Такой подход позволяет готовить более полноценный продукт, сочетающий аналитичность газет, наглядность видео, оперативность и интерактивность интернета.
Для производства трансмедийного продукта потребовалось изменить сами редакционные процессы, в которых задействован журналист. Алгоритм
создания и распространения информации перестал быть линейным, когда
операции выполнялись более или менее последовательно. На смену пришли
нелинейные редакционные процессы. Потребность в упорядочивающем элементе привела к стремлению оптимизировать процесс работы журналиста,
чтобы в потоке неопределенности сконцентрироваться на приоритетных направлениях и сохранить качество при сжимающемся времени.
Теоретики выделяют несколько видов редакционных процессов в конвергентном формате:
1. Взаимодействие отделов. Журналисты по-прежнему приписаны к отделам и изданиям, но теперь сотрудничают с другими площадками. В этом
случае усиливается взаимодействие между отделами или продуктами. Например, в «Аргументах и фактах» отдел бизнеса поставляет большое количество текстов, написанных специально для сайта – для раздела «Деньги». Некоторые материалы, изначально написанные интернет-отделом, попадают в
печатную версию [8. C. 95].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Профессионализм журналиста в условиях медиаконвергенции
125
Данная технология, известная на протяжении длительных предыдущих
периодов развития медиа, сегодня меняет свои сущностные параметры. Если
раньше, когда, например, собкор ТАСС за рубежом писал для газет или редакция районки предоставляла контент для местного радиоузла, в качестве
аудитории для такого журналиста выступала преимущественно некая абстрактная редакция или радиоузел, то сегодня журналист имеет задачу выстраивать на всех информационных площадках коммуникацию с интерактивным потребителем. Взаимодействие отделов происходит под контролем потребителя.
2. Газетная модель. В основе мультимедийного контента по-прежнему
лежит бумажная версия газеты, для журналистов она является базовым продуктом, так как пока лишь она предполагает максимально возможное использование ресурсов профессиональной журналистики (таких как аналитичность, доказательность, возможность приобщения к ценностям...). Но информация из газеты при публикации на интернет-площадке расширяется средствами радио, видео, интерактивной инфографики. Контент, как правило, производится силами одного и того же журналиста с учетом формата площадки.
Например, журналист ИД «Коммерсантъ» Олег Кашин готовит для одноименной ежедневной газеты репортаж про крушение теплохода «Булгария»
[9], параллельно передает сообщение на радио «Коммерсантъ-FM» [10], после чего готовит развернутый аналитический материал для еженедельника
«Коммерсантъ-Власть» [11].
Преимущества данного подхода используют ИД «Комсомольская правда», региональный холдинг «Алтапресс» и другие издательские дома, обладающие развитой продуктовой линейкой и, соответственно, несколькими
разноформатными информационными площадками.
3. Интернет-модель. Первичной площадкой становится сайт, материалы
которого потом используются печатной версией. О подобном подходе объявила газета «Известия», которая с августа 2011 г. выходит в новом формате.
Новизна в том, что изначально журналисты готовят публикации для интернета, а из материалов, опубликованных в Сети, впоследствии формируется бумажный номер газеты.
Схожим образом работают бумажные издания в издательском доме
«Ньюс Медиа», который теперь и управляет газетой «Известия». В «Ньюс
Медиа» есть ядро из сайта lifenews.ru, который является «мультимедийной
фабрикой новостей», а бумажные издания холдинга (газеты «Жизнь» и «Твой
день») пользуются работой этой фабрики [12]. В деятельности ИД «Алтапресс» роль интернет-площадки как основы деятельности конвергентной редакции постоянно возрастает.
Нам представляется актуальным подход профессора Высшей школы экономики И. Кирия к классификации современных редакционных процессов, в
основе которого – теория производственной цепочки. Он выделяет три этапа
трансформации организационной структуры СМИ от традиционной к конвергентной [13. C. 49].
На первой стадии мультимедиатизации меняется, прежде всего, процесс
производства информации. В ее рамках действует концепция «универсального журналиста», т.е. репортера, который не участвует в «упаковке» информа-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
126
О.В. Копылов
ции, а занимается лишь ее производством, но при этом владеет разными
формами работы с материалом. При такой модели экономятся ресурсы, но
возрастает нагрузка на тематические отделы, которые вынуждены заниматься
обработкой полученного от корреспондентов информационного сырья.
Второй этап предполагает другую роль тематических отделов – они
больше не закреплены за отдельными СМИ, а становятся универсальными и
готовят материалы для разных платформ. То есть основная трансформация
происходит на уровне «упаковки» информации.
Наконец, третья фаза делает процесс «упаковки» контента мультимедийным. Здесь «упаковкой» занимается централизованный ньюсрум. Соответственно, информационное планирование также осуществляется централизованно.
Ускорение потоков информации приводит к увеличению роли технологий
в работе редакции и журналиста. «Оперативность вынуждает использовать
более жесткий тайминг и более жесткую организацию труда. Для этого современные редакции уделяют внимание техническому менеджменту, т.е.
управлению распределением технических средств и ресурсов. Устанавливаются специальные технологические компьютерные платформы, позволяющие
отслеживать движение информации по разным платформам, управлять созданием редакционного контента, распределять обязанности», – отмечает
И. Кирия [13. C. 54].
Работу журналиста теперь во многом регламентируют технические решения: от простого календаря Google до сложных CRM-систем. Интересен пример французской газеты Le Parisien, которая распространяется не только через сайт, но и с помощью приложений для iPhone и iPad. Для координации
процесса в издании используется автоматическая система координации контента. Принципиальная схема процесса выглядит следующим образом: сначала готовятся тексты для веб-сайтов, а все дальнейшие рабочие процессы
идентичны, и контент (текст, видео, слайды, метаданные) поступает в различные приложения за счет автоматического преобразования.
«Я знаю, что на каждой конкретной полосе будет столько-то статей. Что
такая-то статья относится к такой-то странице, что она включает столько-то
фотографий, что к ней прикрепляется видео и т.п., и все это обрабатывается
автоматически ночью, и 90% материала система доставляет сама. И мы планируем дальше расширять автоматизацию, поскольку специальный штат для
наполнения таких приложений слишком дорого стоит», – комментирует
Д. Кро, замдиректора по новым медиа Le Parisien [14. C. 8].
Это пример того, как технология не вытесняет живых журналистов, а позволяет автоматизировать часть рутинных процессов, которые необходимо
выполнять журналисту. В общем виде это можно назвать «технологизацией»
работы корреспондентов: в ней становится меньше творчества и больше технических функций. «Работа с контентом меняется – большинство журналистов все больше перерабатывают контент и меньше занимаются непосредственно репортерской работой», – отмечает Г. Нюгрен [4. C. 2].
Конечно, техническую сторону издания и вещания по-прежнему обеспечивают специалисты. Но все остальное делают журналисты мультимедийной
редакции: это может быть верстка полос, запись видеорепортажей, простейший видеомонтаж и т.д.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Профессионализм журналиста в условиях медиаконвергенции
127
В изданиях вместо журналистов все чаще требуются представители новых гибридных специальностей. Помимо привычных контент-менеджеров,
это могут быть продюсеры видеоматериалов для инфоэкранов, продюсеры
интернет-проектов, проектные менеджеры, инфодизайнеры и т.д. «Сложный
симбиоз профессиональных навыков, умения ориентироваться в нуждах современного потребителя и стремление к творческому самовыражению, когда
стирается грань между потреблением и медиапроизводством, – это все характеристики новой социальной, экономической и информационной среды», –
констатирует А. Качкаева [15].
Есть опасения, что в таких условиях работа журналиста становится более
автоматизированной и стандартизованной. Действительно, когда во главу
ставится вопрос соответствия формату, технические средства – камера и
микрофон – становятся самыми объективными источниками информации, а
авторская уникальность может отойти на второй план.
Но технология не всегда сужает поле для творческой работы журналиста. В
условиях технологического детерминизма журналист должен не становиться
рабом форматов, а учиться использовать новые платформы и инструменты.
Профессия усложняется, совершенствуется и требует все больше навыков.
Есть и сугубо негативные эффекты. Из определения профессионализма
уходит этическая составляющая. Это отражается на профессиональной деятельности журналиста, который перестает осознавать свою социально значимую роль в профессии, ориентируется на человека как на безликого, бездушного потребителя информации.
Исследователь И. Карпенко выдвигает гипотезу о том, что возможность в
любой момент времени публиковать, дополнять и изменять тексты отменяет
существовавшие ранее профессиональные стандарты, которые также являются важным компонентом профессионализма. «С одной стороны, это создает у
журналистов иллюзорный эффект вседозволенности и возможности поправить недочеты, а порой и крупные фактические ошибки, с другой – вызывает
необходимость прилагать дополнительные усилия, чтобы добиться целостности информации, т.е. единства ее происхождения, авторства и смыслового
контекста в условиях, когда технические средства искажения, манипулирования и преобразования формы информации обладают невиданной ранее эффективностью», – пишет Карпенко [16. C. 154].
По мнению ряда исследователей, вышеописанное ускорение производственных процессов в медийных организациях также может угрожать профессии. Так, В. Фатымина утверждает, что «в условиях перманентного дефицита
времени журналист оказывается перед необходимостью постоянной ускоренной обработки больших массивов входящей информации, что чревато снижением качества ее отбора, анализа, оценки и обработки, а в конечном итоге –
создает угрозу качественным характеристикам конечного информационного
продукта» [17].
Другой вопрос, что еще не все журналисты осознали себя конвергентными. Российские издания сталкиваются с теми же трудностями, что и западные, – прежде всего с тем, что журналистам, привыкшим работать в определенном ритме, очень сложно ужиться с новыми форматами.
Вот конкретные примеры.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
128
О.В. Копылов
Павел Черников, главный редактор сайта «Коммерсантъ»:
«В «Коммерсанте» все понимают, что необходимо переходить к объединенной редакции, но тут очень много сложностей. Взять, например, простую
задачу организации рабочего пространства. Ведь большой ньюсрум подразумевает, что у человека нет постоянного рабочего места. А некоторые журналисты работают в газете по 10−15 лет, у них свои рабочие места, к которым
они привыкли, у кого-то на мониторе висит любимый плюшевый мишка, без
которого ну никак не пишутся аналитические статьи, и т.д., а тут журналиста
вдруг сажают за любой свободный лэптоп» [8. C. 97].
Олеся Носова, шеф-редактор сайта «Комсомольская правда»:
«Если человека не трогать, то он ничего и не будет делать. Наверно, многие хотели бы как раньше: писать два материала в месяц и получать неплохую зарплату. Сегодня в «КП» журналист должен писать, снимать, разговаривать на иностранных языках – это профессиональные требования к журналистам нашей газеты» [8. C. 98].
Владимир Сунгоркин, генеральный директор ИД «Комсомольская правда»:
«Нужно преодолеть сопротивление журналиста. У меня даже 60-летний
бывший полковник Советской армии (казалось бы, непрошибаемый вообще)
сегодня снимет по четыре урожая со своей беседы со Степашиным, например: в газете, на сайте, на радио и на телевидении «Комсомольская правда»
[19].
Как видно, журналисты даже ведущих СМИ не всегда успевают за апгрейдом, навязываемым технологиями. Учтем и то, что журналисты нового
типа фактически не готовятся на факультетах журналистики: учебные планы
вузов не отражают потребности нарождающейся новаторской практики. К
тому же российская медиаотрасль лишена институтов аккумуляции передового опыта и его последующего продвижения. Хотя шаги в этом направлении
есть: в Московском государственном университете работает кафедра «Новые
медиа и теории коммуникации», а в Алтайском государственном университете – кафедра «Современные медиатехнологии» на базе ИД «Алтапресс».
Также отметим, что конвергентные процессы охватывают далеко не все
издательские коллективы нашей страны. Многие издания по-прежнему творят по старым лекалам, а единственным ответом на технологические вызовы
остаются интернет-сайты с оцифрованным контентом бумажных изданий –
по сути электронные архивы медиапродуктов. В основе такой ситуации лежат причины разного порядка: это и консерватизм редакционных коллективов, и технологическая отсталость региональных редакций. Еще один немаловажный фактор – нерыночный характер многих СМИ, существование которых зависит от дотаций собственника или государства. В результате жизнеспособность таких СМИ чаще связана не с удовлетворением потребностей
аудитории, а с соблюдением интересов «спонсора».
Не существует пока и четкого понимания того, что должен уметь современный журналист конвергентного издания. Однако ключевая функция журналиста – формирование повестки дня и интерпретация происходящих событий – остается неизменной. К константам профессии также можно отнести
морально-этические принципы журналиста, профессиональное мастерство,
стремление к совершенствованию.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Профессионализм журналиста в условиях медиаконвергенции
129
Меняются скорее формы работы с информацией и каналы ее доставки читателю, а вслед за ними и ключевые компетенции. Исследователь А. Амзин
выделяет следующие атрибуты современного журналиста: он должен быть
грамотным, уметь искать факты в Сети, писать большие объемы в кратчайшие сроки, знать как минимум один иностранный язык, иметь навыки работы
с графическими редакторами [20. C. 9]. К сожалению, эта точка зрения оставляет без внимания важные принципы, которыми руководствуются профессиональные журналисты при реализации перечисленных выше технологических навыков.
Пока остаются неясными ответы на следующие вопросы: как найти оптимальную редакционную формулу производства, как журналистам успеть за
происходящими изменениями и адаптировать свое творчество к новым условиям, какова роль журналиста в новом медиапространстве? Все осложняется
тем, что изменения происходят драматически быстро и вроде бы найденные
ответы на вышеприведенные вопросы мгновенно устаревают.
Как пишет З. Бауман, «сегодня приносит прибыль именно ошеломляющая скорость обращения, рециркуляции, старения, демпинга и замены, а не
прочность и длительная надежность изделия» [6. C. 14]. Следовательно, чтобы преодолеть кризис, журналистам необходимо как можно быстрее адаптироваться к текущим изменениям. Отсюда для традиционных СМИ вытекает
необходимость создания новых концепций и стратегий.
Литература
1. Вартанова Е.Л. Журналистика в информационном обществе: новые проблемы и новые
вызовы. М: Институт развития информационного общества, 2005. С. 36–48.
2. Алексеева А. Манифест Интернета. «Частный корреспондент» (http://www.chaskor.ru/ article/manifest_interneta_10414).
3. Тоффлер Э. Шок будущего. М.: АСТ, 2008. 560 с.
4. Nygren G. Is there a de-professionalization of journalism? / Paper for the conference Nordic
Media in Theory and Practice, UCL. London, 2008. P. 1–2.
5. Мансурова В.Д. «Медийный» человек российской провинции: динамика социального
взаимодействия. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2011.
6. Бауман З. Текучая современность. СПб.: Питер, 2008. 240 с.
7. Deuze M. Liquid Journalism. Political Communication Report 16 (http://www.unr.edu/ organizations/pcr/1601_2005_winter/roundtable_Deuze.htm)
8. Баранова Е.А. Процесс конвергенции СМИ глазами российских журналистов-практиков
// Вестн. Моск. ун-та. Сер. 10. Журналистика. 2010. № 4. С. 91–100.
9. Кашин О. В Казани отпели «Булгарию» // КоммерсантЪ. 2011. № 126. С. 1, 4.
10. Кашин О. Люди клали к стене, где висят списки погибших, цветы и детские игрушки // КоммерсантЪ FM. 2011. (http://www.kommersant.ru/doc/1677698/)
11. Кашин О. Гибель «Булгарии» // «Коммерсантъ Власть». 2011. № 28. С. 13–15.
12. Наумова М. Новый главред «Известий»: «Цинизм 90–х приглушился, газету читает
новое поколение интеллигентов». Сайт Slon.ru (http://slon.ru/articles/586579/).
13. Кирия И.В. Организация труда в мультимедийной редакции конвергентного СМИ //
Журналистика и конвергенция: почему и как традиционные СМИ превращаются в мультимедийные / под ред. А.Г. Качкаевой. М., 2010. С. 48–59.
14. Арну В. Все мобильные инструменты вместе: выбор Le Parisien // Стратегии и практика издательского бизнеса. WAN-IFRA-ГИПП Magazine. 2011. № 4. С. 8–9 (http://epaper.wanifra.org/2011_extra04_ru).
15. Серегин О. Каким будет факультет медиакоммуникаций ВШЭ. Сайт Высшей школы
экономики (http://www.hse.ru/news/avant/31147293.html).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
130
О.В. Копылов
16. Карпенко И.И. Радиовещание в интернете: формы вещания, специфика профессиональной деятельности журналистов, новые направления развития // Вестн. ВГУ. Сер.: Филология. Журналистика. 2009. № 1. С. 150–158.
17. Фатымина В. Экономические проблемы в ежедневной прессе ФРГ. Сайт «Релга»
(http://www.relga.ru/Environ/WebObjectstguwww.woa/wa/Main?textid=561&level1=main&level2=ar
ticles).
18. Везелинг Б. Изменения в редакции – это навсегда // Стратегии и практика издательского бизнеса. WAN-IFRA-ГИПП Magazine. 2011. № 5–6. С. 14–16 URL: (http://epaper.wanifra.org/2011_0506_ru).
19. Наумова М. Когда блоги убьют СМИ? Сайт Slon.ru (http://slon.ru/live/539901/).
20. Амзин А. Новостная интернет-журналистика. М.: Аспект Пресс, 2011. 105 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
УДК 070: 93/94
М.В. Литке
150 ЛЕТ ЖУРНАЛУ «ВОКРУГ СВЕТА»: СТАНОВЛЕНИЕ
И РАЗВИТИЕ ТИПОЛОГИЧЕСКОЙ МОДЕЛИ
В статье выделены основные периоды и этапы полуторавековой истории познавательного журнала «Вокруг света». Прослежены процессы становления и развития
его типологической модели. Эволюция журнала рассмотрена с учетом социальноисторического и мировоззренческого контекста того или иного этапа. Выявлена преемственность традиций журнала с 1861 г. до настоящего времени.
Ключевые слова: познавательная журналистика, популяризация науки, «Вокруг света», типологическая модель.
Журнал «Вокруг света» – одно из немногих российских изданий, учрежденных еще в позапрошлом веке и «доживших» до наших дней. «Вокруг света» сегодня, наряду с такими журналами, как «National Geographic. Россия»,
«Geo» (русская версия), «Наука и жизнь», «Наука в фокусе», «Наука из первых рук» и др., определяет лицо отечественной познавательной (научнопопулярной) журналистики. Рассмотрение процессов становления и развития
его типологической модели приближает к пониманию генезиса отечественной традиции научной популяризации в СМИ [1–3].
В истории журнала выделяется три периода: дореволюционный (1861–
1917 гг.), советский (1927–1991 гг.), современный (с 1991 г.). В свою очередь,
каждый исторический период может быть разбит на несколько этапов. Их границы определяют либо значимые события в истории журнала (прекращение/возобновление выхода, смена издателей и редакторов), либо изменение
исторических условий. В дореволюционный период прослеживается три этапа:
с 1861 по 1868 г.; с 1885 по 1891-й; с 1891 по 1917-й. Советский период истории журнала подразделяется на следующие этапы: 1927–1941 гг.; 1946–1953-й;
1953–1980-е гг. В современном периоде выделяется, во-первых, этап 1990-х гг.,
соответствующий условиям переходного времени после крушения СССР; вовторых, этап 2000-х гг., когда страна преодолевает состояние смятения переходного периода, а система печати приобретает сложившийся облик.
Типологическая эволюция журнала может быть реконструирована только
с учетом социально-исторического и мировоззренческого контекста того или
иного этапа.
Основал журнал известный издатель М.О. Вольф в 1861 г. в СанктПетербурге. Преследуя коммерческие цели, он намеревался создать журнал,
ориентированный на самую широкую аудиторию, но при этом не затрагивающий политических вопросов российской жизни: «По цензурному постановлению все материалы и новости в первых номерах журнала должны были
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
М.В. Литке
132
быть переводными и не касаться порядков внутри Российской империи» [4.
С. 162]1.
В середине XIX в., после поражения в Крымской войне 1853–1856 гг.,
Россия встала перед необходимостью срочной технологической и социальной
модернизации. В рамках реформ Александра II в год основания журнала было отменено крепостное право. В 1863 г. широкая автономия была предоставлена университетам. В 1864 г. была проведена реформа образования, дававшая возможность открывать и содержать начальные школы общественным учреждениям и частным лицам. В 1865 г. в стране появился новый, более демократичный цензурный устав. Преобразованиям сопутствовал рост
самосознания городского сословия, одним из проявлений которого была возрастающая жажда познания, расширения представлений о мире.
Вторая половина XIX в. – эпоха революционных открытий в естествознании, связанных со многими именами великих деятелей науки. В 1859 г.
Ч. Дарвин опубликовал труд «Происхождение видов», где сформулировал
основные постулаты теории эволюции. В середине 1860-х гг. Г. Мендель описал законы передачи наследственности, заложив основы новой науки – генетики. В это время работали такие видные ученые, как создатель периодической системы химических элементов Д.И. Менделеев, основоположник учения об электромагнитном поле М. Фарадей, один из основоположников современной классической электродинамики Д. Максвелл, автор клеточной
теории Т. Шванн, знаменитые физики Э.Х. Ленц, Д. Джоуль, У. Томсон (лорд
Кельвин) и др. Появление в этих условиях качественного познавательного
журнала было закономерным.
В первом номере главный редактор П.М. Ольхин опубликовал обращение
к читателям, где сформулировал программные установки «Вокруг света»: «В
старину говорилось: “я человек, и ничто человеческое мне не чуждо”. Само
собою разумеется, что это так; но этого становится нынче мало, приходится
захватывать шире; нынче уже следует говорить: “я составляю часть природы,
и ничто в природе мне не чуждо”. Журнал “Вокруг Света” достигнет своей
цели, если будет способствовать укреплению в читателях и развитию этой
мысли» [5. С. 162]. Редактор подчеркивает недостаточность понимания человека вне его связей со всей полнотой окружающего мира и выводит из этого
положения цель журнала – способствовать расширению понимания читателем себя как представителя человеческого рода и своего места в природе.
Таким образом, программа журнала основывалась на мировоззренческих
принципах европейского рационализма и восходила к идеалам Просвещения.
На первом этапе «Вокруг света» имел подзаголовок «Журнал землеведения, естественных наук, новейших открытий, изобретений и наблюдений»,
говоривший о тематических предпочтениях редакции. При этом преобладали
материалы на географические темы – статьи о дальних странах, их экзотической природе, обычаях иноземных народов. В основном это были переводные
1
Перед исследователем дореволюционного периода журнала «Вокруг света» стоит проблема
доступности источников. Решать ее сегодня пытаются в редакции журнала, формируя электронный
архив выпусков за всю его историю.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
150 лет журналу «Вокруг света»
133
статьи из иностранных книг и периодики, большинство из которых переводил сам П.М. Ольхин.
Часто в журнале публиковались путевые очерки известных путешественников, что соответствовало установке редактора изображать жизнь на планете глазами очевидца. Например, первый номер открывался статьей Д. Ливингстона, рассказывавшего о своих открытиях в Южной Африке.
В 1862–1868 гг. «Вокруг света» имел ежемесячное приложение «Природа
и землеведение», публиковавшее переводные научно-популярные статьи.
Помимо этого, здесь публиковались и произведения набиравшей силу научной фантастики и приключенческой литературы. Первой такой публикацией
в журнале стал роман Жюля Верна «Из пушки на луну», вышедший в 1867 г.
В 1868 г. «Вокруг света» был закрыт. Журнал, державшийся на энтузиазме одного человека, его редактора, прекратил свой выход после увольнения
П.М. Ольхина, профессионально увлекшегося фотографией.
Возобновился выпуск журнала спустя 7 лет в Москве, когда в 1885 г. его
взяли в свои руки братья-издатели М.А. и Е.А. Вернеры. На новом этапе
«Вокруг света», получивший подзаголовок «Журнал путешествий и приключений на суше и на море», стал чисто географическим журналом.
При сохранении базовых принципов «Вокруг света», заложенных еще
П.М. Ольхиным, журнал претерпел некоторые изменения. Ориентируясь на
извлечение коммерческой прибыли, издатели приблизили его к сегменту
бульварной прессы. Редакция не брезговала сенсационными «утками» и
сплетнями. В пример можно привести рассказ об африканских гориллах, похищающих женщин из деревень (1886. № 12), или о поступке дочери и наследницы вождя племени маори, решившей вопреки воле отца выйти замуж
за европейца (1886. № 20).
При этом журнал сохранил серьезную познавательную составляющую.
Одним из важных содержательных элементов журнала оставались географические материалы. Отслуживший на флоте главный редактор издания
М.А. Вернер писал почти в каждый номер статьи о различных морях и океанах. Печатались статьи о российских путешественниках, исследующих далекие земли (Н.Н. Миклухо-Маклае, Н.М. Пржевальском). В серии «Окраины
Российской империи» выходили рассказы о российской глубинке.
Значительный объем журнала занимали приключенческие романы. Так,
впервые в России здесь были опубликованы произведения Р.Л. Стивенсона, в
частности «Остров сокровищ» (1886).
В 1891 г. журнал «Вокруг света» сменил издателя, у братьев Вернеров его
приобрел И.Д. Сытин, хозяин крупнейшего в России издательского предприятия. Как и предшественники, он имел коммерческий интерес, о чем свидетельствует обилие материалов для занимательного чтения и рекламы, но также ставил и задачу просвещения сограждан.
Новый издатель привлек к работе над журналом ученых и специалистов в
различных областях знания, что заметно повысило качество публикуемых
материалов. Популярность обновленного «Вокруг света», ставшего при новом владельце еженедельником, постоянно росла, на что влияли не только
успешная редакционная политика, но и продолжавшийся рост уровня познавательных запросов людей в конце XIX – начале ХХ в.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
134
М.В. Литке
В 1895 г. В. Рентген обнаружил излучение, способное проходить сквозь
непрозрачные предметы. На рубеже веков Д. Томсоном был открыт электрон,
а позднее его учеником Э. Резерфордом – атомное ядро и протон, объяснен
механизм радиоактивного превращения химических элементов, создана теория радиоактивного распада. В начале ХХ в. А. Эйнштейн разработал несколько значимых физических теорий, важнейшие из которых – общая и специальная теории относительности. М. Планк ввел понятие кванта, закладывая
основы квантовой физики, а Н. Бор создал квантовую теорию атома, став одним из основоположников квантовой механики.
Создавались революционные технологии. В 1895 г. А.С. Попов впервые
продемонстрировал работу радиоприемника, а в 1901 г. Г. Маркони добился
передачи радиосигнала через Атлантический океан. В повседневную жизнь
людей входило электричество, на смену гужевому транспорту начали приходить автомобили, оснащенные двигателями внутреннего сгорания, конструировались первые самолеты. На основе фонографа Т. Эдисона был создан
граммофон. В 1895 г. в Париже братья Люмьер представили общественности
«синематограф». В России в 1891 г. начинается строительство транссибирской железнодорожной магистрали. Новый вид транспорта делает доступными для широкого освоения и исследования самые далекие регионы страны.
Стремительное развитие науки и техники влияло на структуру и содержание «Вокруг света». В журнале появилась постоянная рубрика «Научная
хроника», регулярно публиковались новости о научных и технологических
достижениях. Так, в 1904 г. была опубликована заметка об открытии английского химика, профессора У. Рамзая (Нобелевская премия 1904 г.), который
представил научному сообществу результаты опытов по превращению радона в гелий [6. С. 162]. Много статей было посвящено технике. Например, в
1911 г. материалы о самолетах и авиаторах печатали в каждом номере, на
обложках «красовались» аэропланы «Фарман» и «Блерио».
Как и раньше, большую роль в журнале играла географическая тема.
Журнал не мог обойти стороной тему покорения Южного полюса, совершенного Р. Амундсеном в 1911 г.: в одном из майских номеров журнал сообщил
о встрече в Антарктиде экспедиций-соперниц, возглавляемых Р. Амундсеном
и Р. Скоттом. В 1914 г. вышел материал об экспедиции Б.А. Вилькицкого в
1913 г. на ледоколах «Таймыр» и «Вайгач»: участники этой экспедиции открыли последний неизвестный до этого крупный архипелаг, которому дали
название «Земля Императора Николая II» (позднее он получил имя «Северная
Земля») [7. С. 158].
Во время Русско-японской войны (1904–1905 гг.) в «Вокруг света» публиковались очерки о Японии, Манчжурии и Китае. Продолжали печататься
произведения приключенческой и фантастической литературы (Ж. Верн,
Г. де Мопассан, Р. Киплинг, Г. Уэльс, В. Скотт и др.). Вместе с журналом
подписчикам приходило бесплатное ежемесячное литературно-художественное приложение «На суше и на море», в 1916 г. получившее новое название: «Журнал приключений». Здесь вышли в свет некоторые произведения
А. Конан-Дойля, Дж. Лондона и других авторов.
В одном из августовских номеров 1914 г. «Вокруг света» опубликовал
некролог по поводу смерти наследника австрийского престола, эрцгерцога
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
150 лет журналу «Вокруг света»
135
Франца Фердинанда, убийство которого стало поводом для начала Первой
мировой войны. Новые социально-исторические условия повлияли на программу журнала, который оказался не в состоянии более придерживаться позиции неучастия в социально-политических процессах.
С начала боевых действий «Вокруг света» постоянно публиковал сводки
с фронта, сопровождавшиеся фотографиями российских солдат, военной техники. О проправительственной ориентации журнала свидетельствовали оптимистический тон сообщений, переживание радости побед и горечи оперативных неудач.
Февральская революция была встречена редакцией с воодушевлением. В
10-м номере 1917 г. «Вокруг света» опубликовал сообщение об отречении
царя от престола, в котором редактор В.А. Попов приветствовал бескровную
передачу власти, выделял российскую революцию из ряда других революций,
связывая с ней надежду на демократическое обновление жизни в России.
Журнал поддерживал политику Временного правительства, выступал за продолжение войны.
1917-й стал последним годом в дореволюционной истории «Вокруг света». После октябрьского переворота И.Д. Сытин был вынужден прекратить
выпуск журнала. В 45-м номере от 12 ноября 1917 г. появилось сообщение
редакции, где говорилось, что в 1918 г. журнал издаваться не будет: из-за дефицита бумаги и общей неопределенности жизни, затрудняющих исполнение
обязательств перед подписчиками.
Возродился «Вокруг света» в 1927 г. – сразу в двух городах: в Москве
(издательство «Земля и Фабрика») и в Ленинграде (издательство «Красная
газета»). Директор «Земли и Фабрики» поэт В.И. Нарбут пригласил к руководству московским журналом прежнего редактора В.А. Попова. Издание В.А.
Попова просуществовало недолго, до 1930 г., когда осталась лишь ленинградская версия, издававшаяся под эгидой Центрального комитета, ленинградского обкома и горкома ВЛКСМ.
1930-е гг. – период форсированной модернизации страны: Днепростроя и
Магнитки, стахановского и изотовского движения, челюскинцев и папанинцев. Общественная атмосфера определяла пафос выступлений журнала: прославление мужества и героизма советских людей. В этот период «Вокруг света» имел подзаголовок «Журнал революционной романтики, краеведения,
экспедиций, путешествий и научных открытий».
«Вокруг света» широко освещал арктические экспедиции: по следам первопроходцев Арктики, о которых журнал писал до революции, в 1930-е гг.
шли советские ученые. Изучение северных полярных владений СССР, границы которых были определены в 1926 г., и освоение Северного морского пути
изображались как одна из героических страниц эпохи. Так, в № 2 за 1930 г.
опубликован очерк «Наступление на Арктику», написанный предположительно одним из участников экспедиции О.Ю. Шмидта на Землю ФранцаИосифа, скрывающимся за инициалами «А.С.»: советские исследователи
подняли флаг над островом Гукера в июле 1929 г., официально присоединив
архипелаг к территории СССР. В 1934 г. практически весь седьмой номер
был посвящен подвигу челюскинцев, вернувшихся из своей знаменитой экспедиции, и проблеме освоения Арктики. Большую роль в Советском Союзе
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
136
М.В. Литке
отводили и освоению Антарктики, поэтому ревностно следили за достижениями иностранных исследователей. В 1941 г. вышла информационная заметка «На дне мира» (№ 5), сообщавшая о третьей антарктической экспедиции под руководством адмирала Р. Бэрда на ледоколе «Северная звезда» и
судне «Медведь».
Но информации из-за рубежа было мало. Этот период развития отечественных СМИ характеризовался изолированностью от «внешнего мира». События, происходившие во враждебных Советам буржуазных странах, почти
никак не отражались в советской периодике, в том числе в «Вокруг света».
Новости науки из-за границы печатались редко. В журнале В.А. Попова они
выходили в рубрике «Всемирный калейдоскоп». Например, в 1930 г. вышла
заметка «Измерим температуру Марса», рассказывающая о результатах научных исследований ученых из обсерватории Лоуэлла в США (№ 30).
Гораздо больше в журнале было сообщений о достижениях советских
ученых. К примеру, в 1930 г. был опубликован очерк «Апатит – зеленый камень» об экспедиции известного геолога А.Е. Ферсмана в Хибины и начале
добычи за полярным кругом апатита (фосфорсодержащего минерала, необходимого для производства фосфорных удобрений) (№ 10). В № 1 за 1934 г.
опубликована статья К.Э. Циолковского «За атмосферу», рассказывающая о
проектах покорения космоса. Ученый приводил расчеты, доказывающие возможность превышения второй космической скорости и выхода на орбиту
Земли пилотируемой человеком ракеты. В 1934 г. вышли статьи Н. Баскакова
о достижениях советской науки – «Действительность перерастает сказку»
(№ 1) и «Не чудо ли это?» (№ 5), посвященные в том числе и достижениям
академика Н.И. Вавилова. Автор восхищался эрудицией знаменитого биолога, его способностью «включать в арсенал орудий социалистического хозяйства» новые полезные сорта растений. При этом материалы затрагивали и
«достижения» агронома Т.Д. Лысенко, любимца Сталина и будущего гонителя генетиков – научно-популярный дискурс журнала 1930-х гг. становится
конъюнктурным.
Помимо политико-идеологической заданности, публикации «Вокруг света» выражали и значимые свойства мышления эпохи – утопическую веру в
возможность разумного переустройства реальности. Так, много публикаций
было посвящено футуристическим прогнозам, предположениям о том, каким
будет светлое будущее советских людей. Показательный пример такого рода – статья «В 2000 году» (1928. № 36). Автор, скрывавшийся за инициалами
В.Д., говорил о том, как «дальновидение» войдет в каждый дом, общаясь на
больших расстояниях, люди смогут не только слышать, но и видеть друг друга, компактная бытовая техника вытеснит ручной труд, появятся энергосберегающие лампочки («холодный» свет») и т.д. Люди научатся получать энергию из «падающей воды», «воздуха и ветра», найдут ее «в земной глубине, в
морской волне и солнечном свете». Предсказывалось появление телекоммуникационных систем – «радио-электрического письма».
Печаталась советская художественная фантастика. Так, в 1928 г. был
опубликован роман А.Р. Беляева «Человек-амфибия», написанный специально для «Вокруг света» (после успеха своего произведения Беляев решает
стать профессиональным писателем).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
150 лет журналу «Вокруг света»
137
В 1938 г. «Вокруг света» сменил место «прописки», переехав в московское издательство «Молодая гвардия», под крыло знаменитого полярника
Э.Т. Кренкеля. Учредителем теперь был только Центральный комитет
ВЛКСМ. Журнал из еженедельного стал ежемесячным и выходил вплоть до
начала Великой Отечественной войны (последний предвоенный – 6-й номер
1941 г.).
Возобновили выход журнала в 1946 г. ученые и писатели-фантасты
В.А. Обручев и И.А. Ефремов. После войны журнал получил новый подзаголовок – «Ежемесячный географический научно-популярный и литературнохудожественный журнал». К работе над ним были привлечены известнейшие
советские писатели и журналисты: К. Паустовский, В. Гроссман, М. Пришвин, И. Эренбург, М. Шагинян, Л. Кассиль, С. Михалков.
Естественно, одной из ведущих тем в первые послевоенные годы стала
военная – как Великая Отечественная война, так и война на Дальнем Востоке.
Например, на обложке № 2 за 1946 г. было изображено вступление советских
войск в освобожденный от японских захватчиков китайский город в августе
1945 г. Сразу после победы на Дальнем Востоке вышел специальный репортаж из поверженного Токио. «Вокруг света» опубликовал репортаж с церемонии подписания договора о капитуляции Японии на американском линкоре
«Миссури».
Журнал широко освещал тему послевоенного восстановления. Так, в октябрьском номере «Вокруг света» за 1947 г. З. Соколинский и С. Цукасов
рассказывали, как заново отстраивается Кенигсберг (Калининград). Репортаж
был полон веры в силу воли, терпение, мощь советского народа. Присутствовало нормативное упоминание о передовиках производства, стахановцах.
Первые послевоенные годы – неоднозначное для советской науки время.
С одной стороны, «лысенковщина» и борьба с «космополитизмом» отбросили далеко назад целые научные направления (генетика, кибернетика). С другой стороны, стремительно развивались в рамках ядерного проекта теоретическая и экспериментальная физика, высокие технологии. Гонка вооружений
ввела СССР в эру научно-технической революции. Однако секретность работ
советских ученых значительно ограничивала предметное поле журнала, публиковавшего по преимуществу материалы по геологии, палеонтологии, археологии и т.д.
Такие материалы были свободны от идеологического пресса. Статья
В.А. Обручева «Эоловый город» (1947. № 10) посвящена научной экспедиции в Северный Китай для исследования так называемого «эолового города» – рельефа необычной формы, похожего с виду на города с улицами, площадями, башнями и другими конструкциями, созданного природой с помощью ветра и воды много веков назад. Рассказывалось здесь и о самом путешествии: о маршруте экспедиции, о бытовых трудностях, возникавших в пути, описывались места стоянок. В статье профессора И.А. Ефремова «По следам гигантских ящеров» (1948. № 1) говорилось о научной экспедиции в пустыню Гоби, в ходе которой были обнаружены настоящие сокровища для палеонтологов – целые кладбища динозавров. Ученым удалось найти множество окаменелостей – целые скелеты и отдельные кости динозавров, яйца первобытных ящеров, а также свидетельства пребывания в пустыне древних лю-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
138
М.В. Литке
дей. В приведенных публикациях не было ни слова о политических реалиях
того времени, ни одного идеологического концепта, которыми пестрела вся
советская пресса.
Страноведческие материалы, напротив, были идеологизированы. В очерках об экзотических странах обязательно рассказывалось об угнетении аборигенов «империалистическими хищниками». Показательна статья «Гавайи
под гнетом американского империализма» (1950. № 7). Профессор Л. Зиман
вначале рассказывает о геологическом происхождении островов, их климатических и природных условиях, культуре, социальном устройстве и быте аборигенов. Но далее автор переходит к истории превращения свободных Гавайев в американскую колонию, рассказывает об освободительной борьбе гавайцев. Таков и очерк «Страна самоанцев» (1953. № 3), повествующий о нелегкой жизни под колониальным гнетом туземцев полинезийского архипелага
Самоа.
В год смерти И. Сталина (1953) редакцию «Вокруг света» возглавил писатель В.С. Сапарин. На содержание и тональность журнала в этот период
влияла атмосфера оттепели. Все, что было нового в жизни, находило отражение на страницах журнала.
С начала хрущевских лет советская наука переживала бурное развитие – в
условиях крушения «лысенковщины», громадных дотаций и масштабного
строительства новых научных центров. Ученые совершали массу прорывных
открытий, среди которых, в частности, создание в 1958 г. В.Л. Гинзбургом и
Л.П. Питаевским теории сверхтекучести (Нобелевская премия по физике
2003 г.). В 1954 г. в подмосковном Обнинске была открыта первая в мире атомная электростанция. В 1957 г. сошло со стапелей первое в мире надводное судно с ядерной силовой установкой – атомный ледокол «Ленин». Научная сфера
приоткрывалась для людей, работа советских ученых, как «физиков», так и
«лириков», становилась объектом пристального внимания общества.
По-прежнему много места в журнале отводилось рассказам о научных
экспедициях советских ученых (рубрики «Научные маршруты семилетки»,
«Экспедиция уходит в поиск» и др.). Среди них – статьи, посвященные поистине знаковым событиям в истории отечественной науки. Так, статья
«Штурм ледяного материка» (1956. № 6) посвящена антарктической экспедиции. Ее участник доктор географических наук Г.А. Авсюк рассказывал, как
строилась база для обсерватории «Мирный», о скудной природе и суровых
климатических условиях «белого континента». В 1970 г. молодой кандидат
исторических наук из Новосибирска А.П. Деревянко рассказывал о результатах экспедиций советских археологов под руководством академика А.П. Окладникова – «Когда камни были мягкими» (№ 8). В ходе раскопок, которые
велись на местах стоянок древних людей на берегах Амура, удалось обнаружить элементы керамики со спиралевидным рисунком, обнаруживающим
связь этих артефактов с наскальными рисунками на прибрежной скале.
В 1957 г. СССР провел запуск первого в мире искусственного спутника
Земли, в 1959 г. советская станция «Луна-2» впервые достигла поверхности
Луны. В 1961 г. состоялся первый полет человека в космос – советского летчика Ю.А. Гагарина. Космическая тема стала постоянной и в «Вокруг света»,
который освещал все вехи освоения космоса. Всеобщая эйфория актуализи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
150 лет журналу «Вокруг света»
139
ровала утопизм мышления авторов, проявлявшийся в футуристических прогнозах. Наглядный пример – статья «Звездными трассами» (1962. № 1). Автор
В. Львов делает смелые прогнозы о том, какие научные и технологические
прорывы на ниве освоения космоса ожидают человечество в будущем: человек построит космические корабли, способные преодолевать скорость света,
это позволит «растянуть» время и исказить пространство.
Модус обращения к теме – подчеркнуто романтический. К двадцатилетию первого полета человека в космос была приурочена статья «Дважды
встретивший зарю» (1981. № 4). Это воспоминания члена группы, готовившей корабль «Восток», А. Иванова. На первый план здесь выходят личные
переживания человека, пытающегося осмыслить еще раз всю значимость того момента. Автор преклоняется перед упорством и смелостью человека, силой человеческого разума.
Показателем изменения настроя журнала в связи с оттепельными тенденциями (частичное преодоление авторитаризма мышления) являлись страноведческие материалы, новости из-за рубежа. Мотив эксплуатации империалистами народов третьего мира использовался, но не всегда и терял свою
обязательность. В статье Д. Затуловского «Чомолунгма» (1953. № 12), рассматривавшей историю покорения высочайшей вершины мира, уже отсутствовала агрессивность по отношению к представителям буржуазных стран, в
том числе к англичанам, организовавшим первое восхождение на Эверест. На
страницах журнала появлялись статьи иностранных авторов, а некоторые из
них составили постоянный авторский актив «Вокруг света» – как, например,
знаменитый шведский путешественник Э. Лундквист.
Идеологические материалы о «злодеяниях» явных и мнимых «врагов»
СССР были вынесены в специальную рубрику «Досье преступлений империализма». Здесь в традиционной стилистике рассказывалось о вооруженной
агрессии США в Камбодже (1970. № 8), разоблачалось укрывательство американскими спецслужбами одного из руководителей нацистской Германии
М. Бормана (1984. № 2) и т.д.
В рубриках «По стройкам семилетки», «Романтики наших дней», «Репортаж с ударной Комсомольской стройки», «Маршрутами пятилетки» публиковались очерки и репортажи с ударных комсомольских строек: Братской ГЭС,
железнодорожной трассы «Абакан – Тайшет», Токтогульской ГЭС и т.д.
При этом подход к изображению и осмыслению проектов технологического преобразования природных ландшафтов постепенно изменялся, отражая эволюцию мировоззрения специалистов в 1960-е гг. – формирование
экологических представлений. Так, публикация «Волга впадает в Каспийское
море» (1962. № 4), представляя читателю проект преобразования речной системы на территории Центральной России, соединения рек сетью глубоководных каналов, еще ни слова не говорила о последствиях такого гигантского
гидростроительства для климата и экологии.
Это понимание сложилось к концу 1960-х гг. В журнале появилась рубрика «Природа и мы», материалы которой ставили проблему взаимоотношений человека со средой обитания. Например, здесь вышла статья «Под солнцем разума» (1970. № 4), рассказывающая о сложной взаимозависимости
элементов экосистем. Утверждалась этика природопользования, которое
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
140
М.В. Литке
должно осуществляться осторожно, с опорой на научные исследования. В
статье «Стратегия вмешательства» (1974. № 3) были представлены исследования влияния речных гидротехнических сооружений на экологию, за которые молодые ученые А. Ретеюме и К. Дьяконов получили Премию Ленинского комсомола. В 1977 г. (№ 9) было опубликовано интервью с Жаком-Ивом
Кусто. Знаменитый исследователь рассуждал о необходимости охраны океанов и морей от загрязнения, изучения водного пространства и его бережного
использования.
На этапе перестройки и постперестройки «Вокруг света» успешно адаптировался к новым условиям, пережил непростое переходное время, сохранив
свою принадлежность к познавательным изданиям. В горбачевские годы в
номерах журнала по-прежнему было много страноведческих материалов,
описывающих достопримечательности, жизнь населения разных стран и городов. В поле зрения находилась и российская география. Публиковались
путевые очерки, материалы о научных экспедициях. После распада СССР в
1991 г. появились материалы на ранее запретные темы: «Русское зарубежье»,
православие и другие мировые религии, жизнь в недружественных прежде
странах, вроде ЮАР или Израиля, и т.д. «Вокруг света» по-прежнему обращался к экологической тематике, публиковал художественные произведения
известных авторов (романы С. Кинга, Р. Желязны и др.).
Публикаций о работе ученых стало намного меньше, чем раньше. Сократилась и их тематическая палитра. Причиной сокращения научно-популярного блока, возможно, являлся кризис науки в России переходного времени, а
также мировоззренческий кризис в обществе. Главным критерием отбора тем
стала сенсационность, уровень читателя, на которого ориентировалась редакция, заметно снизился.
На рубеже 1980–1990-х гг. публиковалась масса материалов, рассказывающих о всевозможных аномальных явлениях – полтергейсте, инопланетянах, вампирах и т.д. В иных еще сохранялся здоровый скептицизм, как, например, в статье «Большая охота на Неси» об очередной попытке ученых
найти легендарное Лох-Несское чудовище (1988. № 1), или в статье «Чупакабрас: неведомое в природе или космические вампиры?» о загадочных
убийствах домашнего скота неизвестным существом (1999. № 4). Авторам
других статей скептицизм был не свойствен, они (намеренно или нет) эксплуатировали стереотипы массового сознания, суеверия и мифы, основанные
на недостаточном образовании, уровне культуры массового человека. Например, статья «Ужас» (1991. № 9) рассказывала об одной несчастной семье,
которую преследует полтергейст. Некритически описывались различные
проявления «нечистой силы» – необъяснимые приступы ужаса, случающиеся
с жителями и гостями «плохой» квартиры, самовозгорание, самопроизвольное передвижение вещей и т.д. На помощь привлекались различные «специалисты» по паранормальным явлениям.
В 2000-е гг., по мере социально-экономической стабилизации, сделавшей
возможным возрождение высоких познавательных запросов людей, необходимость привлекать читательское внимание дешевой сенсационностью отпала. «Вокруг света» предстал перед читателем как качественный познавательный журнал.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
150 лет журналу «Вокруг света»
141
Спектр тематики современного «Вокруг света» – самый широкий [8]. Как
и раньше, ключевыми материалами в выпусках являются страноведческие и
путевые очерки (рубрики «Большое путешествие», «Экспедиция», «Такое
место» и др.). Прочные позиции занимают научно-популярный блок (рубрики
«Наука», «Планетарий», «Спираль времени», «Диссертация» и др.), исторические очерки (рубрики «Вехи истории», «Жизненный путь» и др.) и другие
материалы на разнообразные темы (рубрики «Дело вкуса», «Арсенал», «Автодром» и др.).
Тематика журнала и характер ее представления на том или ином этапе, с
одной стороны, отражают уровень мировоззренческого развития общества, с
другой – соответствуют социально-историческим условиям. При этом в эволюции типологической модели журнала прослеживается преемственность: на
каждом этапе «Вокруг света» твердо следует принципам, заложенным еще
П.М. Ольхиным в 1861 г. Поэтому облик «Вокруг света» на современном
этапе предстает как закономерный итог полуторавековой истории журнала.
Литература
1. Лазаревич Э.А. Популяризация науки в России. М., 1981. 244 с.
2. Лазаревич Э.А. С веком наравне. Популяризация науки в России: Книга. Газета. Журнал.
М., 1984. 382 с.
3. Тертычный А.А. О науке – популярно // Журналист. 2003. № 6.
4. [Комментарий к репринтной публикации архивных материалов] // Вокруг света. 2011.
№ 1. С. 162.
5. [Репринтная публикация архивных материалов] // Вокруг света. 2011. № 1. С. 162.
6. [Репринтная публикация архивных материалов] // Вокруг света. 2011. № 2. С. 162.
7. [Комментарий к репринтной публикации архивных материалов] / сост. М. Шифрин //
Вокруг света. 2011. № 8. С. 158.
8. Литке М.В. Предметное поле познавательного журнала «Вокруг света» // Актуальные
проблемы журналистики: сб. тр. молодых ученых. Вып. 6 / отв. ред. П.П. Каминский. Томск,
2011. С. 43–47.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
РЕЦЕНЗИИ, КРИТИКА, БИБЛИОГРАФИЯ
Проблемы национальной идентичности в русской литературе XX века: Коллективная монография по материалам 2й интернет-конференции «Русскоязычная
литература в контексте славянской культуры: проблемы национальной идентичности» (30 октября – 10 ноября 2009 г.) /
науч. ред. Т.Л. Рыбальченко. – Томск:
Изд-во Том. ун-та, 2011. – 310 с.
Рассматриваются разные аспекты проблемы национальной идентичности в русской литературе
XX в.: отражение национальной самоидентификации
личности и социума в литературе: проявление национального мировидения в художественном творчестве;
культурологическая рефлексия национальной ментальности в культурологии, литературоведении и
литературной критике. В условиях глобализации современной культуры проблема национальной идентичности актуальна и как проблема личностной самоориентации, и как проблема социокультурная, и как проблема судьбы национальных литератур
в эпоху постмодернистской мультикультурности. Этому был посвящен сборник «Русскоязычная литература в контексте восточнославянской культуры» (2007). Материалы, вошедшие в
коллективную монографию, адресованы как филологам-русистам и культурологам, так и всем
интересующимся судьбой русской литературы.
Особенностью современных отечественных изысканий в области национального самосознания и его отражений в художественном тексте является,
как нетрудно догадаться, поиск методологической парадигмы. Любопытно
при этом, что отставание русской литературной науки от близких направлений гуманитарной мысли, таких как социология и историография, является
парадоксом: нет нужды доказывать, что в России первоосновой дискурса национального своеобразия явилась именно изящная словесность конца
XVIII столетия и наследовавшие ей в XIX в. интеллектуально-эстетические
течения славянофилов и западников – также по преимуществу литературные.
Причина сложившейся непростой ситуации видится в сохраняющем своё
влияние советском наследии, которое новая Россия, в отличие от большинства своих соседей по бывшей империи, предпочла интериоризировать1. Данная историческая деформация наложилась на собственно русское прочтение
марксизма, которое (вообще говоря, вопреки марксистской догме как таковой) еще с предреволюционных времен включало в себя в высшей степени
острую постановку национального вопроса [2. С. 26 и след.]. О нации и национальной культуре советская власть в лице ее вождей Ленина и Сталина
1
В аспекте литературной преемственности эта тенденция рассмотрена в статье Е. Добренко [1].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы национальной идентичности в русской литературе XX века
143
думала и писала неустанно [3]. Если на первых порах советский проект был в
значительной степени русофобским [4], то с конца 30-х гг. «русское» было
реабилитировано и при помощи хорошо известной и прежде неоднократно
реализованной стратегии1 превращено в ресурс новой идеологической легитимации космополитического в прошлом режима2, причем литература закономерно предстала в качестве наиболее мощного и отзывчивого источника
для концептуализаций национального. В послевоенный период тенденция
проявилась в масштабных публикациях, посвященных национальной специфике русской литературы [8, 9]. Представляя до сего дня интерес некоторыми
своими положениями и наблюдениями – отметим, в частности, разделы, написанные Е.Н. Купреяновой для изданной ею в соавторстве с Г.П. Макогоненко монографии, – фундаментальную проблему национального содержания
культуры эти работы не решали. Дело даже не в том, что они не давали никакого удовлетворительного разъяснения самим понятиям «нация» и «национальное» (представления о нации, к слову сказать, отличаются неопределенностью до сих пор). Их врожденным дефектом была вовлеченность в политический дискурс, представлявший собой обновленную версию коллизии славянофилов и западников. «Русское» рассматривалось как антитеза «западному», как его понятая в эссенциалистском ключе альтернатива.
Эта методологическая доминанта выдержала проверку разноголосицей
первых постсоветских лет, в течение которых она обрела главное новшество:
в реабилитированном религиозном содержании русской классики XIX и
XX вв. стал видеться не предмет, а метод анализа. Классовая конфликтность,
основанная на представлении о русской культуре как эгалитаристской антитезе социально разобщенной словесности Запада [9. С. 32; 38–41], была заменена на этно-конфессиональную. Исследовательский дискурс продолжил
свое развитие как один из ритмов в политической пульсации, обусловленной
изменением роли церковных институтов в постсоветском обществе и желанием власти, а также части интеллектуального сообщества идентифицировать
себя с ними [10].
Отрадно, что коллективная монография «Проблемы национальной идентичности в русской литературе XX века», изданная в Томске в 2011 г., сочетает
в себе две важные черты: методологическую оснащенность и идеологическую
неангажированность. Книга открывается разделом «Методологические аспекты исследования национальной идентичности», необходимость которого является в обсуждаемом контексте бесспорной. Три других последовательно расположенных раздела озаглавлены «Проявление славянской ментальности в
художественном мышлении», «Проблема национальной самоидентификации в
коллизиях русской прозы», «Проблема национальной идентичности в литературной критике». Рассмотрим вкратце их проблематику.
Авторы методологического вступления, В. Киселев и И. Козлик, посвятившие свои главы соответственно мультикультурализму в литературном
измерении и особенностям истории русскоязычной литературы Украины,
1
На определенном этапе, как отмечал Э. Хобсбаум, все империи полагали необходимым «рядиться в национальные одежды» [5. С. 220–221]. См. также: [6].
2
О позднем и одновременно кульминационном этапе процесса существует специальная работа:
[7].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
144
Рецензии, критика, библиография
делают акцент на теме межкультурных взаимодействий и интерференций в
пространстве, как правило некритично воспринимающемся как гомогенное.
И если работа В. Киселева является преимущественно теоретическим введением в проблему (с вдумчивым реферированием большого числа зарубежных
и отечественных исследований), то И. Козлик привлекает внимание читателя
к конкретному примеру – украинской русскоязычной словесности, параметры которой сложно соотносятся с признаками традиционных культурных диаспор. Как конкретный материал И. Козлика, так и теоретическая рефлексия
В. Киселева посвящены в основном пограничным явлениям литературы, ее
своего рода субсистемам – поэтому дистанцирование исследователей от
«больших» нарративов империи и нации является оправданным, хотя критика
наиболее знаковых школ и течений в этой области могла быть, как представляется, более полной или, по крайней мере, равномерной. Так, два одинаково
объемистых абзаца своей статьи (С. 20–21) В. Киселев адресует и этапной
для своего времени монографии С. Лейтон, и дилетантской работе Э. Томпсон, профессиональный уровень которой делает проблематичным само ее
обсуждение. При этом дискуссионная, местами провокативная, но, в отличие
от опуса Э. Томпсон, так или иначе достойная обстоятельного разговора концепция А. Эткинда, разрабатывающего важную для рецензируемой книги
тему внутренней колонизации, безоговорочно, одной строкой характеризуется как неудачная (С. 19. Примеч. 1) и более не вспоминается. Примечательно,
однако, что один из авторов коллективной монографии, И. Ащеулова, обращается в своей статье о романе М. Шишкина «Записки Ларионова» именно к
работе А. Эткинда (С. 190).
Второй раздел книги по сосредоточенной в нем проблематике оказался
шире своего названия – «Проявление славянской ментальности в художественном мышлении». Речь в нем идет, собственно, не только о славянских этнокультурных архетипах, вовлеченных в художественные тексты Нового
времени (на примере творчества М.А. Булгакова эта тема обсуждается в
статьях С. Драчёвой, С. Козловой и Е. Белогуровой), но о русской идентичности как предмете сознательного конструирования, инструментарием которого оказывается общеевропейский «словарь» модернистской культуры (статья М. Хатямовой о книге Н. Берберовой «Бородин»), об акмеизме, любопытным образом «национализированном» одним из представителей младоэмигрантской поэзии (статья О. Дашевской о Вадиме Андрееве), о типологии
неомифологизма младописьменных литератур автохтонных народов Севера
России, с одной стороны, и писателей-«деревенщиков» – с другой (работа
О. Лагуновой о А. Неркаги и В. Распутине). Авторам раздела удалось показать многообразие практик формирования культурной идентичности, неоднозначность и структурную сложность самой ее природы.
Третий композиционный блок носит название «Проблема национальной
самоидентификации в коллизиях русской прозы» и включает в себя работы,
посвященные художественным репрезентациям смещенной русской идентичности. Причинами видоизменения последней являются эмигрантский контекст, в котором оказался автор; антагонизм к господствующей культурной
парадигме и разработка индивидуальной историософии – безотносительно к
факту эмиграции; скепсис в отношении локальных мифов национального
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы национальной идентичности в русской литературе XX века
145
пространства. Картиной мира, внутри которой, как показывают исследователи, происходят эти изменения, является постмодернизм в ряде его версий. Из
весьма разнообразных стратегий деконструкции национального авторы обращают внимание читателя в первую очередь на дискредитацию эроса (обсценные сюжеты прозы Виктора Ерофеева анализируются в статье Т. Прохоровой «Трактовка сюжета национальной самоидентификации в романе Вик.
Ерофеева “Русская красавица”»), историзма (критика романистом М. Шишкиным большой истории «мессианского» типа рассмотрена И. Ащеуловой в
работе «Восприятие польского восстания 1830–1831 гг. русским интеллигентом как отражение самоопределения русского человека в истории в романе
М. Шишкина “Записки Ларионова” (“Всех ожидает одна ночь”)», территориальной идентичности (Т. Рыбальченко в статье «Национальное как тайна
архаического и как мистификация в прозе Владислава Отрошенко» анализирует предпринятое этим автором развенчание мифа о казачестве, в частности,
через риторику русского «монгольского» номадизма, эссенциальной предпосылки авторитаризма, риторику, использовавшуюся многими авторами от
Чаадаева до Бродского [«Путешествие в Стамбул»] и их позднейших эпигонов [М. Эпштейн1]). Сами по себе эти примеры деконструкции идентичности,
травматического стремления избавиться от ее груза (во всех случаях детально
и профессионально реконструированные авторами книги) предстают яркими
свидетельствами социальных фобий, кризиса ценностей, нарушений общественных диалогов и в итоге – исторической виктимизации как типовых черт
современной русской культуры с ее тягой к «негативной идентичности»
(Л. Гудков). Эгоцентристские психологические основы такого типа творчества убедительно раскрыты И. Плехановой в работе «В. Сорокин и М. Павич:
постмодернистская модель художественной полемики».
В заключительном разделе коллективной монографии, названном «Проблема национальной идентичности в литературной критике», рассматривается схожий материал – деятельность писателей-«деревенщиков» и националистическая идеология последних десятилетий истории СССР в осмыслении
польской и консервативной русской критики. Если автор первой статьи раздела, И. Рудзевич, осталась в основном в границах понимания традиционалистской русской словесности как посвященной универсальным нравственным
проблемам, то в статье Ю. Говорухиной, заканчивающей всю книгу, дается
историко-функциональный анализ концептуального «словаря» журналов
«Молодая гвардия» и «Наш современник» 1990-х гг., рупоров отечественного
национал-консерватизма, которые из главных видов национализма – этнического и гражданского – отдали предпочтение его «этнической» версии.
Проблема национальной идентичности, многосторонне проанализированная на страницах рецензируемой коллективной монографии, в очередной
раз продемонстрировала свою ключевую роль не только для понимания современной русской литературы, но и для вдумчивого осознания механизмов
работы российского социума в целом. Современного читателя в этом издании
должно привлечь прежде всего разнообразие аналитических подходов и материала, неангажированность и незашоренность самих авторов, их верность
1
См. его эссе: [11].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
146
Рецензии, критика, библиография
идеалам объективного научного исследования. Изданная в Томском университете коллективная монография «Проблемы национальной идентичности в
русской литературе XX века», несомненно, привлечет внимание в междисциплинарном поле исследований, связанных с проблемами империологии, национализма, культурных и этнических идентичностей, литературы как механизма художественных «воображений» историко-социальных и географических реальностей.
Литература
1. Добренко Е. Утопии возврата (заметки о (пост)советской культуре и ее несостоявшейся
(пост)модернизации) // Russica Romana. 2004. Vol. 11. С. 33–44.
2. Hirsch F. Empire of Nations. Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union.
Cornell univ. press, 2005.
3. Martin T. The Affirmative Action Empire. Nations and Nationalism in the Soviet Union,
1923–1939. Cornell univ. press, 2001.
4. Живов В.М. Язык и революция. Размышления над старой книгой А.М. Селищева // Philology.ru. Русский филологический портал.
Режим доступа: http://www.philology.ru/
linguistics2/zhivov-05.htm (дата обращения: 21.02.2012 г.).
5. Хобсбаум Э. Век Империи. 1875–1914. Ростов н/Д, 1999.
6. Живов В.М. Чувствительный национализм: Карамзин, Ростопчин, национальный суверенитет и поиски национальной идентичности // Новое литературное обозрение. 2008. № 91 (3).
С. 114–140.
7. Brudny Y.M. Reinventing Russia. Russian Nationalism and the Soviet State, 1953–1991. Harvard univ. press, 1998.
8. Бурсов Б. Национальное своеобразие русской литературы. М.; Л., 1964.
9. Купреянова Е.Н., Макогоненко Г.П. Национальное своеобразие русской литературы. Л.,
1976.
10. Бочаров С.Г. О религиозной филологии // Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы.
М., 1999. С. 585–600.
11. Epstein M. Russo-Soviet Topoi // Landscape of Stalinism. The Art and Ideology of Soviet
Space. Univ. of Washington press, 2003. P. 277–306.
К.В. Анисимов,
д-р филол. наук, профессор кафедры русской и зарубежной литературы
Сибирского федерального университета (г. Красноярск)
E-mail: kianisimov2009@yandex.ru
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
Захарова Л.А., Старикова Г.Н. История русского языка: учеб. пособие для
практических занятий по курсу «Историческая грамматика русского языка». –
Томск: Изд-во Том. ун-та, 2010. –182 с.
Учебное пособие содержит комплекс вопросов,
упражнений и заданий по основным разделам первой
части курса «История русского языка»: исторической фонетике / фонологии, исторической морфологии и историческому синтаксису; тексты из памятников XI–XVII вв., в том числе региональных (Томск,
Кетск, Кузнецк), материалы для исторического комментирования фактов современного русского языка,
справочные таблицы. Может быть использовано и
как рабочая тетрадь студента.
Для подготовки бакалавров и магистрантов филологических факультетов.
ОБЪЯСНИТЕЛЬНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ ИСТОРИЧЕСКОЙ
ГРАММАТИКИ РУССКОГО ЯЗЫКА
Разгадывая строй языка в основных его частях
и началах, следя за его развитием исторически, филолог разгадывает вместе с тем духовную жизнь народа, законы и формы его мыслей… проникает в
глубину внутренней истории народов...
И.И. Срезневский
Непреложна значимость учебной дисциплины «Историческая грамматика
русского языка»: этому предмету принадлежит одно из важнейших мест в
подготовке будущих филологов-русистов. Хотя имеется ряд ранее изданных
сборников упражнений по курсу, сегодня необходимо не только обновление
дидактического материала, но и совершенствование форм и способов его подачи.
Их воплощением стало учебное пособие для практических занятий «История русского языка», написанное Л.А. Захаровой и Г.Н. Стариковой. Авторы совершенно справедливо считают задачами курса «изучение изменений
языка в их взаимосвязях и взаимовлияниях и выявление причин, тенденций и
закономерностей языковой динамики» (с. 3). Выполнению этого замысла
книга подчинена и композиционно, и содержательно.
Структура пособия, состоящего из четырёх частей, строго логична.
В первой части содержатся материалы к практическим занятиям, включающие вопросы и литературу для подготовки по темам; тренировочные и
проверочные упражнения (в том числе тестового характера); задания для самостоятельной работы и контроля знаний учащихся; повторительные упражнения обобщающего характера по основным разделам курса: «Введение»,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
148
Рецензии, критика, библиография
«Историческая фонетика», «Историческая морфология», «Исторический синтаксис».
Следует отметить прежде всего общие для всех разделов черты, очевидно
призванные стимулировать филологически ориентированное мышление студентов. Это упражнения сравнительно-сопоставительного характера, задания
по выявлению информативных возможностей древнерусских письменных
памятников, по установлению соответствий либо расхождений между древнерусским и старославянским языками, а также между близкородственными
восточнославянскими. Для наглядных иллюстраций непрерывности языковых процессов постоянно используются цитаты из текстов отечественных
поэтов и писателей. Ряд тем снабжён краткими сведениями историкокультурного характера, которые, с одной стороны, расширяют специальную
эрудицию учащихся, с другой – помогают им ещё более чётко представить
социальную обусловленность многих языковых фактов. Авторы предлагают
к некоторым из тем хорошо выстроенные алгоритмы решения задач, способствующие успешной работе с ними. Здесь содержатся также тесты, которые
применимы и для самопроверки знаний студентами, и образцы заданий для
контрольных работ.
Вторая часть содержит жанрово разнообразные древнерусские и старорусские тексты, предназначенные для чтения, перевода и фонетикограмматического разбора. Вполне оправданно здесь присутствие, наряду с
традиционно используемыми в таких пособиях, и деловых текстов местных,
сибирских, что позволяет студентам лучше представить богатство культурного наследия региона. Для исторического комментирования приводятся также
произведения русских поэтов XIX–XX вв.
В третьей части пособия представлена основная и дополнительная специальная литература по курсу. Этот список включает как классические, так и
новейшие издания. Здесь же приводится список научных и научно-популярных публикаций историко-лексикологической направленности.
Четвёртая часть книги имеет справочный характер. В целях суммирования знаний и их оперативного применения даются схема фонетического разбора текста и таблицы – склонения имён существительных разных типов основы, местоимений, полных прилагательных, числительных; образования
глагольных форм и причастий в древнерусском языке.
Пособие построено методически грамотно, его содержание высоко информативно. Заметно, что авторы, основываясь на собственном многолетнем
опыте преподавания дисциплины «Историческая грамматика русского языка», стремились сделать его не только полезным, но и интересным для учащихся. Действительно, данная книга реализует цель курса, который «создаёт
основу для сознательного отношения к современному языку, понимания тенденций в его развитии, умения видеть в нём закономерные и случайные черты, исчезающие и нарождающиеся элементы» (с. 3). Можно сказать, что рецензируемое учебное пособие является хорошим примером творческого, нетривиального подхода к изложению во многом известного и устоявшегося
материала. Это позволило Л.А. Захаровой и Г.Н. Стариковой подготовить
качественно новое, оригинальное и несомненно полезное пособие.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
История русского языка: учеб. пособие
149
В заключение надо подчеркнуть, что данная книга вполне заслуженно посвящена памяти профессора В.В. Палагиной, много сделавшей для формирования томской лингвистической школы, к которой принадлежат и авторы.
Очевидно, именно таким достойным образом и должно воплощаться в научной и учебной деятельности закономерное сочетание традиций и новаций –
это и есть необходимая связь и преемственность поколений учёных и педагогов.
А.Д. Васильев,
д-р филол. наук, профессор кафедры общего языкознания
Красноярского государственного педагогического университета
им. В.П. Астафьева
E-mail: post@sibli.ru, vasileva@kspu.ru
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
БЕЛЬСКАЯ Елена Владимировна – канд. филол. наук, доцент кафедры русского языка Томского государственного университета. E-mail:belskaya@mail.tsu.ru, belskaya_ev@mail.ru
ВОЛОШИНА Светлана Владимировна – канд. филол. наук, доцент кафедры русского языка
Томского государственного университета. E-mail: vsv1304@yandex.ru
ГУБАЙДУЛЛИНА Анастасия Николаевна – канд. филол. наук, доцент кафедры истории
русской литературы ХХ века Томского государственного университета. E-mail:gubgub@ngs.ru
ДВИЗОВА Анна Владимировна – аспирант кафедры русского языка Томского государственного университета. E-mail: deagirl@mail.ru
ДЕМЕШКИНА Татьяна Алексеевна – профессор, д-р филол. наук, зав. кафедрой русского
языка, декан филологического факультета Томского государственного университета.
E-mail: demeta@rambler.ru
КАМИНСКИЙ Петр Петрович – канд. филол. наук, доцент кафедры теории и практики журналистики Томского государственного университета. E-mail: kelagast@yandex.ru
КИСЕЛЕВ Виталий Сергеевич – д-р филол. наук, профессор кафедры русской и зарубежной
литературы Томского государственного университета. E-mail: kv-uliss@mail.ru
КОПЫЛОВ Олег Владимирович – аспирант кафедры теории и практики журналистики Алтайского государственного университета, редактор отдела «Экономика» объединенной редакции ИД «Алтапресс» (г. Барнаул). E-mail: kopylov@altapress.ru
КРЮКОВА Лариса Борисовна – канд. филол. наук, доцент кафедры русского языка Томского
государственного университета. E-mail: Larisa@seversk.tomsknet.ru
ЛИТКЕ Марианна Викторовна – зав. лабораторией визуальных коммуникаций и информационных технологий Томского государственного университета. E-mail: litke@sibmail.com
МАТХАНОВА Ирина Петровна – д-р филол. наук, профессор кафедры современного русского языка Новосибирского государственного педагогического университета.
E-mail: matkhanova@mail.ru
НОВИКОВА Елена Георгиевна – д-р филол. наук, профессор кафедры русской и зарубежной
литературы Томского государственного университета. E-mail: elennov@mail.ru
СЕДЕЛЬНИКОВА Ольга Викторовна – канд. филол. наук, доцент кафедры русского языка и
литературы Томского политехнического университета. E-mail: sedelnikovaov@tpu.ru
ТОКМАШЕВ Денис Михайлович – канд. филол. наук, доцент кафедры английского языка и
методики преподавания Кузбасской государственной педагогической академии (г. Новокузнецк). E-mail: kogutei@yandex.ru
ХАТЯМОВА Марина Альбертовна – д-р филол. наук, профессор кафедры русского языка как
иностранного Томского политехнического университета. E-mail: Khatyamova@ mail2000.ru
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Филология
№3(19)
SUMMARIES OF THE ARTICLES IN ENGLISH
LINGUISTICS
P. 5. Belskaya Yelena V., Tomsk State University (Tomsk, Russia). LEXICOGRAPHIC
DESCRIPTION OF INTENSIVE VOCABULARY OF DIALECT. Multifold research of the lexical
category of intensity created the preconditions for development of a new regional dictionary type – the
dictionary of dialect intensive vocabulary. Expediency of lexicographic parametrization of dialect
intensive lexical units is caused by the insufficient study of lexical intensity in this aspect. The primary
analysis of a number of regional dictionaries on completeness of reflection of semantic features and
structures of intensive lexical units has proved that this part of Russian vocabulary is not properly
described: the main ways of interpretation are not developed; there are no accurate criteria of operating
by meta-senses in the process of word semantisation; the notes are not always consistent. The most
complete characteristics of features of intensive words are given in highly specialized dictionaries, i.e.
the dictionaries of expressive vocabulary. However, the problem of lexicographic description of
intensive units arises in the dictionaries only due to the need of representation of expressive words.
The dictionaries represent intensity as a seme in the structure of the meaning of an expressive word.
The article introduces the concept of a new regional dictionary type: The Dictionary of Intensive
Vocabulary: Subdialects of the Middle Ob. The dictionary is dialect, synchronic, aspect, secondary.
The dictionary type presented is aimed at providing a most complete description of the vocabulary
units characterized by the structural and semantic feature of intensity.
In the article the description of the dictionary with relation to its goal and purpose is given. The
main sources of the material are considered. The object of the lexicographic description is presented.
The borders of intensive vocabulary are defined. Criteria of data selection and dictionary entry
structure are highlighted.
The generalized structure of a dictionary entry is as follows: 1) the headword in an initial form; 2)
the note, reflecting structural and semantic type of the intensive word; the note, characterizing the
word in an expressive aspect; functional notes; 3) explanation of meaning; 4) exemplary material; 5)
emotional and evaluative note; 6) areal characteristic. The examples of dictionary entries are given.
The main point is that interpretation of intensive lexical units is based on two key principles: the
principle of reflection of the meaning features of an intensive lexical unit in interpretation of the
headword and the principle of reflection of meta-linguistic consciousness evidence of dialect speakers
proving the understanding of a lexical unit as an intensive one.
Keywords: dictionary, intensity, intensive vocabulary, dialect.
P. 14. Voloshina Svetlana V., Demeshkina Tatyana A. Tomsk State University (Tomsk, Russia).
WORLD MODELLING POTENTIAL OF SPEECH GENRE IN DIALECT SPEECH. Dialect is a
particular form of communication with its own system of speech genres, which are different in
qualitative and quantitative relations from the system of speech genres of the literary language.
One of the most important functions of the dialect as the oral form of communication is the
transfer of culturally significant information embodied in the system of genre forms (memoirs,
autobiographical stories, and others) from one generation to another.
The purpose of this article is to reveal the possibilities of world modelling of dialect
communication speech genres. This research is made on the material of the Russian Middle Ob
dialects, which are complexly lexicographically processed in the works of linguists of Tomsk, Russia.
The study of speech genre capacity of modelling the world supposes an appeal to the cognitive
and discursive aspects of dialect analysis. The analysis of dialect cognitive specificity reveals the
peculiarities of perception and structuring of the world by dialect speakers. These peculiarities are
embodied in definite cognitive models. From this standpoint we analyse the axiological picture of the
world and the key concepts of the dialect culture. The discursive specificity of the dialect reveals in
communicative tactics and strategies, participants of communication, communicative situation, genres
and subjects of communication. The discursive and cognitive analysis makes it possible to correct the
view on the concepts of the national language.
The typical speech genres for dialect speech are the speech genres of memoirs and
autobiographical story. These genres have common and different features and have a retrospective
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
152
Tomsk State University Journal of Philology
direction. The world modelling function of the analyzed genres consists in explication of the
axiological picture of the world of dialect speakers and in peculiar conceptualization of memory. The
concepts structuring these genres are "work" and "life", with a discursive specificity. The concept ''life''
goes through one's whole story, life is divided into periods, which the authors can compare during the
narrative process. As work is an integral part of life, life is often represented in the dialect speech as a
concept synonymous to ''work''. In connection with the fact that work takes a big part of life,
sometimes all the time is devoted to it, work becomes a way of life, and, thus, life takes place in a
regular job.
These genres are characterized by narrative strategies, specificity of communicative situations,
subjects and gender. Speech genres have a stable structure with constant and variable parameters.
Keywords: speech genre, dialect discourse, concept, autobiographical story, memoirs.
P. 21. Dvizova Anna V., Kryukova Larissa B. Tomsk State University (Tomsk, Russia).
LINGUISTIC MEANS OF VISUAL PERCEPTION SITUATION REPRESENTATION IN BORIS
PASTERNAK'S POETIC TEXTS. Visual perception is qualified in the world language picture as the
main way of spatial orientation, which is performed with person's eyes. In a work of art modelling of
this orientation occurs according to the author aesthetic concept, which embodies in the text
figuratively. In this article the analysis of linguistic means of expression of the predicative component
in B. Pasternak's poems is presented to reveal the traditional and individual (including metaphorical)
ways of perception representation.
The most important themes of B. Pasternak's poetry – nature, love, poet, and poetry – are
presented at the linguistic level by language units with the semantics of visual perception. In the centre
of predicative group there are three basic verbs (у)видеть, (по)смотреть, (по)глядеть in their
major meanings. The relative synonyms смотреть and глядеть presuppose some active action from
the subject of perception while видеть reflects the very ability and involuntariness of visual
perception. B. Pasternak prefers the active type, and this fact is evidence of the dynamism and
productivity of the process of world perception.
The situation of visual perception and intellectual activity are closely inter-connected and
represent a single cognitive mechanism reflected in the Russian language consciousness. In B.
Pasternak's poetry the verb видеть realizes one of its meanings "to understand, to realize, to feel"
regularly. Basic verbs are regularly used in their figurative meanings. Numerous examples of
personification indicate metaphorization. In B. Pasternak's poetry natural phenomena, plants, living
things, spans of time, abstract substances "come to life".
A distinctive feature of the functioning of basic verbs of visual perception in B. Pasternak's poetry
is their use for the transfer of modus senses (function of reference to the interlocutor or attraction of his
attention). Such verbs acting as predicates are capable to "initiate" situations other than perceptive. At
the syntactic level it is presented by compound asyndetic and complex sentences.
The predicative component besides basic verbs can be expressed by other verbs with the
semantics of visual perception, and by verbs of other lexical-semantic groups (more often in
combinations with lexemes глаза, взгляд) and by set phrases and phraseological units. Special
features of perception are realized in individual author's combinations глаз ночевал, глаз привык
сдаваться, глазами не осилишь etc. The predicative component can be expressed by short adjectives
and participles.
The author's selection of lexical, syntactic and figurative expressive means testifies, on the one
hand, to the universality of the model of visual perception in the Russian language consciousness, on
the other, to the individual author's features and contextual augments of sense, forming the individual
style of the poet.
Keywords: linguistic modelling, visual perception, predicativity, basic verbs.
P. 30. Matkhanova Irina P., Novosibirsk State Pedagogical University (Novosibirsk, Russia).
SPECIFIC CHARACTER OF LOCALIZATION / NON-LOCALIZATION IN RUSSIAN
STATEMENTS WITH SEMANTICS OF BEHAVIOUR. This article gives characteristics for the
statements with behaviour semantics in the aspect of temporal localization (specific and definite
position of action/situation on the time base) and non-localization (non-specific and indefinite position
of action/situation on the time base, abstracting from the concrete space of time). These characteristics
are based on the theory of categorical situations elaborated by A.V. Bondarko and his research school.
The author states that the realization of temporal localization / non-localization, which implies the
interaction between the system of language elements and the environment, between linguistic meaning
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Summaries of the articles in english
153
and the actual meaning of the statement, between lexical and grammar constituents, can be caused by
the specifics of behaviour semantics, the ways of explication of this nomination type and the
interaction of different referential aspects of the statement.
The specifics of behaviour semantics is in its ''double-layer'' nature: a series of actions/states of
one Subject is generalized and assessed by another Subject. This makes possible the combination of
such features as observability and logical inference, the static character of the situation and the activity
of the Subject.
The author reviewed different means of expressing the behaviour semantics: by specialized
predicates of discrete and non-discrete types, as well as by the combination of different types,
statements presenting the entire semantic structure of behaviour and constructions depicting the
compression of the situation observed.
It was reasonably shown that temporal localization cannot be apparent in all types of behaviour
statements. At this point the conditions of expressing the wide range of temporal localization sub-types
(pure repetitive, usual or typical character) can be revealed for statements different in the means of
behaviour realization. The author notices that precise qualification of a sub-type is not always possible:
in some constructions the characterization of the situation in the aspect of localization / nonlocalization is not feasible such.
The author argues that in most cases the characterization of the statement in the aspect of
localization / non-localization is oriented to the primary semantic layer presenting concrete actions /
states that are followed by generalization and further assessment.
The conditions are also described that can occur for the combination of markers of observability
and logical inference and their correlations with the sub-types of of temporal localization in behaviour
statements.
All this variety of characteristics in relation to temporal localization / non-localization enables a
better understanding of the processes of semantic formation in a statement, as well as developing the
existing description of referential features of language units and their interaction.
Keywords: semantics of statement, behaviour predicates, utterance, localization / nonlocalization, reference.
P. 40. Tokmashev Denis M., Kuzbass State Pedagogical Academy (Novokuznetsk, Russia).
CATEGORY OF SPACE IN SHOR HEROIC EPOS: ASPECTS OF LANGUAGE AND CULTURE.
Space and time make the basis of human mind and are relevant for any kind of discourse.
Categories of space and time are traditionally compared in linguistics, especially when comparing
languages of different origin and/or typology. Space and time are also usually focused on in folklore
studies.
In Shor heroic epos space and time are specified by means of epic formulas, the so-called
''common places'' – syntagmatic chains containing information about a specific situation in the course
of narration; these are: introduction (world creation), the miraculous birth of the protagonist, name
giving, description of hero's equipment, the search of the foretold bride, etc.
The conceptual field ''Real space'' includes such segments as 'world as a whole', 'luminaries and
natural elements' and 'landscape elements'.
The world as a whole in epos is characterized through the oppositions 'mountain – sea/river',
'land – water' and conceptual features ''having many layers'', ''motherland'', ''sacredness'',
''having center and periphery''. The denotations of the sun, the moon, air and water elements,
originating from the old-Turkic epoch also play an important part of the spatial world outlook in epos.
In Shor heroic epos landscape objects are considerably numerous, the diversity of which can be
divided into two groups: 1) names of elevations and their parts; 2) names of lowlands. Climate and
geographic conditions of Central Asia and the Sayan-Altai mountain system, where old-Turkic and
genetically related Shor heroic epos appeared, are revealed in the description of the epic world.
The horizontal space is organized by the sequence of mountains, rocks, steppes and deserts. The
key topographic element of the landscape is the patrimonial mountain, marking the territory border in
Shor epos. Smaller mountains in combination with steppes form the landscape of the epic world and
the idea of the motherland.
The Upper world is not clearly specified. Since it is the man who is placed in the centre of the
epic narrative, the world of gods and spirits is placed on the background. Spirits and gods can help or
hinder the protagonist, but the place of their dwelling unlike the Middle world is not characterized,
though in mythopoetic world model the Upper and the Lower worlds are the copies of the Middle
one – they also have mountains, steppes and water bodies.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
154
Tomsk State University Journal of Philology
We made word selection and compared it to the proto-Turkic lexicon, reconstructed in the number
of about 1000 units from the semantic fields relevant for the ideas of dwelling place and life mode of
proto-Turks. The high level of similarities between the Shor epic and the Old-Turkic languages proves
that geographic features of ancient Turks' dwelling territories are reflected in Shor heroic epos.
Keywords: Shor heroic epos, folklore studies, language and culture, Turkic languages of Siberia.
LITERATURE STUDIES
P. 59. Gubaidullina Anastasia N., Tomsk State University (Tomsk, Russia). ''ADULT WORD'' IN
CONTEMPORARY POETRY FOR CHILDREN. The concept of ''cross-writing'' is related to the new
trend in modern Russian literature. A numerous group of texts emerged that addresses both to the adult
readers and children at the same time. Thus, inter-penetration of two kinds of literature – for adults and
children – occurs. As a result, works intended for children change substantially. They contain
vocabulary, elements of plot and signs of author's mentality, which are not peculiar to children's
genres.
Signs of stranger's perception of the world in poetry for children is defined in the article as ''adult
word''. Three types of ''adult word'' in lyric poetry are classified.
The first way of cross-writing is ironic reduction of vocabulary that is incomprehensible to the
child. In B. Khan's, A. Givargizov's and M. Pershin's verses the child invents new meanings for ''adult''
words that are senseless to him. This is one of the traditional sources of the comical in children's
poetry. Explaining the meaning of words in his own way, the child reveals stock phrases and
stereotypes of adults. Poetry for children discloses the discredited commonplace language in a postmodernist style. Poetry for children parodies prose genres as well: the detective story, the business
letter, the brochure. This type of children's verses can be named poetry with role-inversion because the
main character copies and distorts the way the adult behaves.
The next way of ''adult word'' functioning is addressing to samples of classic culture, to texts of
earlier ages. A typical example is I. Shevchuk's quatrain ''Solitude'' beginning with ''And bored! / And
sad! / And nobody to give a hand!'' Apart from verses of I. Shevchuk, allusions and elements of
intertext occur in G. Lukomnikov and G. Kruzhkov children's poetry. This type of poetry brings the
child and the adult together. The text supposes multiple reading and forms cultural consciousness, it
encourages to move from the aesthetic impression to comprehension of the deeper meaning of art.
Initially, the reader catches just the primary surface meaning in the verse but as one grows one is able
to comprehend the author's play, the multilayer semantics.
The third type of ''adult word'' is mostly observed at the lyric plot level. Poetry for children
describes the experience that is incomprehensible to the child, things that the child has not gone
through (old age, death, weariness of everyday life...). A. Givargozov, M. Yasnov, M. Boroditskaya
use this model in different ways. Nostalgic motifs are common for them. Regrets for the lost time are
unusual for children's literature as the child accumulates experience without its interpretation.
In modern children's poetry direct contact between the author and the reader is broken, and
writers cease to adapt a tragic emotion to child's perception. As a result, children's poetry solves
complex tasks of overcoming the melancholy for the passed youth, settling family conflicts and death
anxiety.
Keywords: poetry for children, adult word, irony, intertext, recipient.
P. 66. Kiselev Vitaliy S., Tomsk State University (Tomsk, Russia). S.S. UVAROV'S ''PROJET
D'UNE ACADÉMIE ASIATIQUE'' IN HISTORY OF RUSSIAN ORIENTALISM. The article
describes the role of S.S. Uvarov's ''Project for an Asian Academy'' (1810) in the formation of the
Russian oriental studies. Rapid development of Orientalism in Europe, in particular, in Germany (J.G.
Herder, Romanticists) and in France (School of Silvestre de Sacy), on the boundary of the 18th–19th
centuries generated a number of new branches of science (comparative linguistics, comparative
mythology, etc.) and was caused by the growing requirements for colonial expansion. Its connection
both with the development of the Russian colonial projects, and with the formation of national
ideology was obvious to the diplomat S.S. Uvarov. Both aspects were defined by the rigid competition
of the European powers and struggle for colonies; and upholding of independence during the
Napoleonic wars created the ideal of the national states and initiated nationalism.
S.S. Uvarov was greatly influenced by J.G. Herder's, F.V. Humboldt's and, especially, F. Shlegel's
(''Über die Sprache und Weisheit der Indies'') concepts. H.J. von Klaproth and I.A. Fessler participated
in creating the ''Projet d'une Académie Asiatique''. It synthesized the achievements of the European
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Summaries of the articles in english
155
Orientalism and focused on solving of colonial problems (study of the Asian neighbours, training of
experts-Orientalists, qualified translators).
The ''Projet'' by the initiative of S.S. Uvarov was distributed among the leading Orientalists and
diplomats; it was translated into German and Russian. V.A. Zhukovsky made the Russian translation
of the project under the title ''Мысли о заведении в России Академии Азиатской'' (''Thoughts on
establishment of an Asian Academy in Russia'') in December, 1810. It was published in Vestnik
Evropy (Herald of Europe) magazine in January, 1811. It was supposed to come out as a separate
modified edition, which did not happen. V.A. Zhukovsky reacted on S.S. Uvarov's ideas ambiguously:
the author's cosmopolitanism, which did not quite correspond with the program of development of
domestic literature, disturbed him; the very idea of the Asian Academy also seemed premature;
however, he perceived general Orientalism as lawful and useful, which Vestnik Evropy demonstrated
in its numerous articles about the East.
The publication of ''Projet'' received a variety of responses both from S.S. Uvarov's Russian
colleagues (A.I. Turgenev, A.N. Olenin), and the European diplomats and Orientalists (reviews in
Journal de l'Empire, Göttingenische Gelehrte Anzeigen). F. Meyer (by the initiative of J.W. Goethe)
and J. de Maistre gave the most developed review and criticism of the ideas of the project.
Keywords: Orientalism, Russian literature, S.S. Uvarov, V.A. Zhukovsky.
P. 75. Novikova Yelena G., Tomsk State University (Tomsk, Russia). WORLD TOUR OF
A.P. CHEKHOV AS JOURNEY TO SAKHALIN: WRITER'S VIEWPOINT. On April 21, 1890
Chekhov left Moscow and during his journey he visited Yaroslavl, Nizhny Novgorod, Perm,
Yekaterinburg, Tyumen, Ishim, Tomsk, Mariinsk, Achinsk, Krasnoyarsk, Kansk, Irkutsk, Chita,
Nerchinsk, Sretensk, Blagoveshchensk, Nikolaevsk, Aygun (China), isl.Sakhalin, Vladivostok,
Singapore (English colony in China), Colombor (isl. Ceylon, India), Candy, Port Said (Africa), and
Odessa; he was travelling along the Volga, the Kama, the Ob, the Amur, across the Strait of Tartary,
the Indian Ocean, the Sea of Japan, the Red Sea, the Mediterranean Sea, the Sea of Marmara and the
Black Sea.
Moreover, Chekhov's tour around Europe immediately followed his return from Sakhalin. Having
arrived in Moscow on December 8,1890, he again set out to Western Europe after Asia on March 19,
1891. During his European journey Chekhov visited Vienna, Venice, Bologna, Florence, Rome,
Naples, Nice, Monte Carlo and Paris.
In Chekhov's own perception, his Asian and European travels were the same objects. Having gone
to Asia on April 21, 1890, he left Europe and returned to Russia on April 27, 1891. It was obvious that
it was not a simple journey to Sakhalin, it was virtually a one-year long world tour. Chekhov studies
traditionally qualify this writer's life stage as ''a journey to Sakhalin'' exclusively.
The writer identified his future travels as ''a journey to Sakhalin''. The viewpoint of an individual
and the writer should be distinguished in Chekhov's works.
Preparing for the journey he planned to write a book about Sakhalin and a cycle of Siberian
sketches for the daily newspaper. As a writer he described only his native country.
The impressions of other countries belong to the sphere of his private life. He shared them
intensively only in private correspondence, describing Vienna, Venice, Rome, Naples, Nice and Paris.
However, he never created a cycle of foreign travels sketches similar to the cycle ''From Siberia''.
It was a journey to Sakhalin for him as a writer, and it was a world tour for him as an ordinary
person. This way Chekhov realized his responsibility before the Russian reader audience: to write
about Russia only.
The private reminiscences of other countries occurred sporadically in his writings as, for instance,
a well-known Dorn's description of Genoa.
But in general Chekhov describes his foreign journey only in his private letters, therefore only
there his trip is classified as the world tour it actually was.
During this journey Chekhov saw the world, which was the writer's world tour. However,
Chekhov's viewpoint on the public position of a Russian writer determined his own description of this
journey exclusively as ''a journey to Sakhalin''.
Keywords: A.P. Chekhov, journey, Russian literature of 19th century.
P. 82. Sedelnikova Olga V., Tomsk Polytechnic University (Tomsk, Russia). ''ITALIAN
PLAYWRIGHTS ARE EXCEPTIONAL…'' ARTICLE 2. TRANSLATIONS FROM G.B.
NICCOLINI'S TRAGEDY ''ANTONIO FOSCARINI'' IN A. MAIKOV'S TRAVELLER'S DIARY OF
1842-1843. In spring 1843, Maikov makes a rough prosaic translation of fragments from two scenes of
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
156
Tomsk State University Journal of Philology
G.B. Niccolini's tragedy ''Antonio Foscarini'' in his traveller's diary. In the first fragment, Antonio
meets his father after a long period of separation. The scene reveals the life stance and political beliefs
of the characters and indirectly reproduces the contradictory image of the city that admires by its
unique nature and great cultural achievements existing side by side with the repelling dictatorship of
inquisition. The dialogue between Foscarini father and son filled with drama attracts the translator by
its depth and versatility and potential of genre synthesis.
The second scene is drastically different from the first one. It represents a conversation between
Antonio's beloved one, Teresa, and her loyal friend, Matilda, the only person she can share her feelings
with. The psychological content of this fragment is very dynamic and intensely dramatic, which,
obviously, attracts the translator's attention.
Maikov transforms the rhythmic and syntactic pattern of the characters' speech, as well as
separate lexical units. The translation reproduces the content and some of the stylistic features of the
original. However, Maikov adapts the text to the Russian perception, sometimes smoothing the
Romanticist pathetics, and generally following the trends of the development of contemporary
literature, modifying the rhetorically overloaded speech towards a more lively colloquial style and
making it more appropriate to the occasion. The translator perceives the deep drama of the conflict and
reinforces its tragic content. This fact asserts the romantic keynote of the plot interpretation and
explains Maikov's emerging interest in artistic exploration of the contradictions of the person's inner
life and desire to reveal the true human content of the historical period, desire very typical for the
literature of the middle and the second half of the 19th century.
The presence of the translations from ''Antonio Foscarini'' in Maikov's traveller's diary is
explained by the direction of the poet's creative pursuit in the given period, his increased interest to
man and his inner world, which, according to Maikov, are a result of a complex interplay of immanent
in-born features of a personality and a contradictory impact of the social environment. This idea is
supported by the choice of the excerpts and the general underlying strategy of translation. Being an
inherent part in the pattern of understanding the Italian Risorgimento drama, the translations specify
the meaning of the original and reveal Maikov's interest in the immediate and vivid depiction of life in
the works of art and in subjects that characterize the core of the current events and call for new artistic
principles of representation without excessive declamation and melodrama.
Keywords: diary, literary translation, aesthetics, poetics, style, historicism, psychologism.
P. 100. Khatyamova Marina A., Tomsk Polytechnic University (Tomsk, Russia). NARRATION
STRUCTURE IN N.N. BERBEROVA'S STORIES (FROM ''THE FEASTS OF BILLANCOURT'' TO
''WHERE THEY DO NOT TALK ABOUT LOVE, AND OTHER STORIES''). N.N. Berberova
(1891–1993), who is famous for her biography and memoirs books, left an almost undiscovered
prosaic heritage, which includes such prose as stories and short novels of ''The Feasts of Billancourt'',
1929–1934; ''Where They Do Not Talk About Love, and Other Stories'', 1931–1949; ''Relieving the
Fate'', 1934–1941, and four novels: The Last and The First: Novel from Emigration (1930), The
Sovereign (1932), Without Sunset (1938), and The Cape of Storms (1948–1950). The series of stories
''The Feasts of Billancourt'' (published in ''The Latest News'' in 1929–1934) and the stories of the
1930s, which were later named ''Where They Do Not Talk About Love, and Other Stories'', are of vital
importance not only as the prosaic debut of a young poetess, but also in the context of search of a new
style of prose and new themes among the writers of emigration. Tendency to use colloquial common
speech, objective simulation of the environment and its language traditionally presented by Gogol and
developed by M. Zoshchenko, A. Platonov, and I. Babel helped to find the main subject: life of a
common Russian ''proletariat'' émigré invisibly connected with the contemporary Soviet people. The
author explained her success and the artistic imperfection of her stories by her unusual style of writing
and by Zoshchenko's influence. However, Berberova's stories of 1920s–1930s are interesting not only
from the sociological point of view as a popular mentality investigation of common émigrés, but also
aesthetically. Her own narrative style is formed in these stories, which will later shape in her mature
prose in novels, biographies, and memoirs. Unfortunately, her author's orientation on skaz (narration)
as a means of popular mentality expression is broken almost immediately. The change of the skaz onto
personal first person singular narrative in ''The Feasts of Billancourt'' showed the shift of the author's
attention from the psychology of ''mass émigré'' to the individual conscience, the inner person, from
empathy to émigré life understanding.
In the personal narrative of ''Where They Do Not Talk About Love, and Other Stories'' we can
notice a dialogue between the narrator and the character: narrator's signs as a look from the outside
corrects the character's position. Life stories, exploding the readers' expectations lead to the inner
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Summaries of the articles in english
157
world cognition that is why they lack generalization. On the contrary, they reveal something unusual,
phenomenal in ordinary life. The novelist events are often created by breaks in the narrative, by change
of the narrative style. Berberova's narration in the stories of 1920s – 1930s highlights the change of the
subject depicted and her personal authorial point of view: from the mass to individual conscience, from
narrator's agreement with the character to their complicated interaction; from the émigré way of life
depiction to the émigré existence understanding.
Keywords: literature of Russian emigration, N.N. Berberova's stories, narration, tale, metatext.
JOURNALISM
P. 111. Kaminskiy Petr P., Tomsk State University (Tomsk, Russia). POETICS OF ESSAY IN
EARLY WORKS OF SERGEY ZALYGIN. The article analyses the poetics of S.P. Zalygin's essays
''At the Spring of This Year'' (1954) and ''Awakening of the Giant'' (1959). The analysis reveals the
author's world picture in the early stage of creation, the system of views on the Human, Society and
Nature, specifying the initial moment of the Outlook evolution.
The poetics of essays is dictated by short-term aspects (social task), and the peculiarities of the
author's world outlook in the 1950s.
The world picture, embodied in the poetics, is not typologically different from essays of 1950s –
early 1960s (''Contemporaries'' by B. Polevoy, ''New Horizon'' by I. Ryabov, ''In the Name of the
Future'' by B. Galin, ''District Everyday Life'' by V. Ovechkin, etc.), and the pathos corresponds to the
social atmosphere of the epoch: the reality is treated as social and public, interpreted as the reality of
the common mission and disclosed ethically through the relations between the characters. The
common mission in the style of the official ideology and the emotional atmosphere of the epoch is
understood as the creation of a perfect society. The conflicts in the plot show the process of moral selfdetermination of the person in respect of the super-personal whole (the collective). Involvement / noninvolvement in the process is the criterion of author's evaluation of the characters. The person has
value only through the collective and in the collective that gives sense to individual existence.
Genetically such a picture of the world goes back to the story of the 1930s, when the tasks of the
state accelerated modernization demanded the image of the ''epic'' world, with its pathos of struggle
and overcoming. But from the middle of the 1950s the author's position is deprived of dogmatism and
intolerance; it tends to analytics; the image of the enemy disappears.
In Zalygin's outlook there is still no understanding of the real complexities of life and the human.
Society appears as a mechanism, the constituent elements of which (individuals and social groups)
cause the general movement. Expressions of the human are limited to the fulfillment of social
functions. Natural reality appears as the space for social action, and is interpreted as the object of
technological transformation. The writer's viewpoint on the reality defines the utopianism of thinking.
It is formed in the 1930s and is based on a conscious belief in the possibilities of rational organization
of life.
The complication of the world picture occurs in early 1960s. Year 1961 is the turning point, when
''Novy Mir'' publishes the article ''Writer and Siberia''. The work forms the natural philosophy basis:
the ontological laws of existence in a natural space are opened; the philosophical understanding of the
human nature, his place in existence contributes to the gradual overcoming of social and technocratic
illusions.
Keywords: S.P. Zalygin, essay, poetics, worldview.
P. 122. Kopylov Oleg V., Altai State University, Publishing House ''Altapress'' (Barnaul, Russia).
PROFESSIONALISM OF JOURNALIST IN MEDIACONVERGENCE CONDITIONS:
TRANSFORMATION, EVOLUTION, UPGRADE? This article discusses the transformation of
professional journalists in the process of media-convergence. At the turn of the century creative
activity of journalists was transformed under the influence of electronic media and the digital
revolution.
In the chaos and stress the most important value is adequate navigation and new technologies. In
the second half of the first decade of the 21st century this kind of a tool was a converged edition.
Convergence is a response to new challenges of the era of mass media.
Under the influence of convergence the editorial processes are becoming more tech, in separate
media technologies they begin to replace journalists. In general, there is a process of technologization
of correspondents' work: it is less creative and more technical. The question of suiting the format is
posed as the main one: the technical means are becoming the most objective sources of information,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
158
Tomsk State University Journal of Philology
and the author's uniqueness can be sidelined. As a result, most journalists work more on processing the
content than on performing reporter's functions directly.
But the article concludes that technology does not always narrow the field for creative work. To
do this, journalists should not be enslaved by formats, they must learn to use new platforms and tools.
The profession becomes more complicated, refined and requires more skills.
However, the transition to new platforms is not easy. Firstly, there is resistance of journalists,
who find it difficult to adapt to new formats. Secondly, new type journalists are not trained at the
faculties of journalism. There is still no clear understanding of what a journalist of a converged
periodical should be able to present. However, the key function of journalists (the formation of the
agenda and interpretation of events) does not change. Professional constants also include moral and
ethical principles, professional skills, desire for perfection. In order to meet these requirements a
journalist must be able to find facts on the Net, write much in the shortest time possible, know at least
one foreign language, be able to work with graphics editors. The author concludes that to overcome the
crisis, journalists need to adapt as quickly as possible to the current changes. To do this, journalists
need new concepts and strategies.
Keywords: media, convergence, professionalism, creative activity of journalists, technologies,
publishing house ''Altapress''.
P. 131. Litke Marianna V., Tomsk State University (Tomsk, Russia). 150 YEARS OF VOKRUG
SVETA MAGAZINE: FORMATION AND DEVELOPMENT OF TYPOLOGICAL MODEL.
Vokrug Sveta magazine is one of the few Russian magazines established back in the 19th century that
still exist. Vokrug Sveta today, along with such magazines as National Geographic. Russia, Geo
(Russian edition), Nauka i Zhizn (Science and Life), Nauka v Focuse (Science in Focus), Nauka iz
Pervykh Ruk (First-Hand Science), etc., specifies the image of the domestic cognitive (popular
science) journalism. Cover of the formation and development processes of its typological model helps
understand the genesis of domestic scientific popularization traditions in the mass media.
The magazine was founded by the publisher M.O. Wolf in 1861 in Saint-Petersburg. The
appearance of a high-quality cognitive magazine was logical, since the social and political
transformations of the 1860s and successes of the modern natural sciences was accompanied by the
growth of the urban population consciousness. One of its expressions was the growing thirst for
knowledge, for the expansion of information about the world.
In the first issue the chief editor P.M. Olkhin appealed to the readers formulating the program
principles of the magazine. The editor emphasized the lack of insight into the human out of relations
with the whole of the surrounding world, and set the aim of the journal – to contribute to the expansion
of the readers' understanding of themselves as the human race members, and their place in the nature.
The program of the magazine was based on the European rationalism ideological principles and went
up to the ideals of the Enlightenment.
There are three periods in the history of the magazine: pre-revolutionary (1861 – 1917), Soviet
(1927 – 1991), and modern (since 1991). In turn, each historical period is divided into several stages.
Their boundaries are defined either by a significant event in the history of the magazine (stop / resume
of issuing, change of publishers and editors), or by the changing historical conditions. The prerevolutionary period had three stages: 1861–1868; 1885–1891; 1891–1917. In the Soviet period there
were three stages, too: 1927–1941; 1946–1953; 1953 – the 1980s. In the modern period, there is the
stage of the 1990s, which corresponds to the conditions of the transitional period after the USSR
collapse, and the stage of the 2000s, when the country overcomes the turmoil of the transition era, and
the system of mass media acquires stability.
As the analysis shows, the topics of the magazine and the method of its representation at a certain
stage, on the one hand, reflects the level of the society world view development, on the other hand,
corresponds to the social and historical conditions. Still, the evolution of the typical model traces
continuity: at each stage of 'Vokrug Sveta is committed to the principles stated by the first editor.
Therefore, the phenomenon of Vokrug Sveta at the present stage appears as a natural result of the
century-and-a-half long history of the magazine.
Keywords: cognitive journalism, popularization of science, Vokrug Sveta, typological model.
Документ
Категория
Культура
Просмотров
671
Размер файла
2 005 Кб
Теги
248, университета, государственного, 2012, филология, вестник, томского
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа