close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

280.Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология №2 2010

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
МИНИСТЕРСТВО НАУКИ И ОБРАЗОВАНИЯ
ВЕСТНИК
ТОМСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО
УНИВЕРСИТЕТА
ФИЛОСОФИЯ. СОЦИОЛОГИЯ.
ПОЛИТОЛОГИЯ
Научный журнал
2010
№ 2 (10)
Свидетельство о регистрации
ПИ № ФС77-30316 от 19 ноября 2007 г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ ЖУРНАЛА
«ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА.
ФИЛОСОФИЯ. СОЦИОЛОГИЯ. ПОЛИТОЛОГИЯ»
Суровцев В.А., д-р филос. наук, проф. кафедры истории философии и логики
философского факультета (председатель); Ладов В.А., д-р филос. наук, доц.
кафедры философии и методологии науки философского факультета (зам.
председателя); Агафонова Е.В., канд. филос. наук, доц. кафедры онтологии,
теории познания и социальной философии философского факультета (отв.
секр.); Диев В.С., д-р филос. наук, проф., декан философского факультета
Новосибирского государственного университета; Мазаева О.Г., канд. филос.
наук, доц., зав. кафедрой истории философии и логики философского факультета; Поправко Н.В., канд. филос. наук, доц., зав. кафедрой социологии
философского факультета; Сыров В.Н., д-р филос. наук, проф., зав. кафедрой
онтологии, теории познания и социальной философии философского факультета Томского государственного университета; Целищев В.В., д-р филос. наук, проф., директор Института философии и права Сибирского отделения РАН (Новосибирск); Черникова И.В., д-р филос. наук, проф., зав. кафедрой философии и методологии науки философского факультета; Щербинин А.И., д-р полит. наук, проф., зав. кафедрой политологии философского
факультета.
© Томский государственный университет, 2010
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
МАТЕРИАЛЫ ВСЕРОССИЙСКОЙ НАУЧНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ
«КОГНИТИВНЫЕ НАУКИ: МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ
ИССЛЕДОВАНИЯ МЫШЛЕНИЯ И ИНТЕЛЛЕКТА»
От оргкомитета ................................................................................................................................... 5
Аванесов С.С. Проблема и тайна ..................................................................................................... 7
Данильченко Т.Ю. «Человек», «сознание», «мозг» с точки зрения теории лакунарности ...... 12
Завьялова М.П. Когнитология как метанаука в структуре когнитивистики .............................. 18
Карась С.И. Модели представления знаний и когнитивная психология: две стороны
одной медали ............................................................................................................................ 23
Ладов В.А. Эпистемологические основания нейрофизиологической теории интеллекта
Д. Хокинса ................................................................................................................................ 27
Масалова С.И. Гибкая рациональность уплотнения научного знания: когнитивный аспект ...... 32
Новикова Т.В. Системная когнитология как способ познания ................................................... 45
Ребещенкова И.Г. Проблемы познания в радикальном конструктивизме. Когнитивная
нейробиология .......................................................................................................................... 54
Султанова Л.Б. Математический интеллект в когнитивных исследованиях ............................. 64
Черникова И.В. Эволюционный когнитивизм: онтологические основания
и эпистемологическая перспектива ........................................................................................ 72
Чешев В.В. Понимание и переживание смыслов в сфере сознания ............................................ 79
СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ
Бабич В.В. Христианский концепт личности как основа определения онтологического
статуса человека в современной биоэтике ............................................................................. 84
Кречетова М.Ю. О возможности и необходимости говорить о зле ............................................ 94
Петрова Г.И., Стаховская Ю.М. Когнитивный менеджмент – инновационная
стратегия теорий управления в информационном обществе .............................................. 101
Табачков А.С. Интерпретация прошлого и общество ................................................................ 116
ЭПИСТЕМОЛОГИЯ
Винник Д.В. Сознание за пределами мозга – истоки аргументации радикального
экстернализма ......................................................................................................................... 125
Красиков В.И. Складывание основных позиций отечественной эпистемологии:
гносеологические дискуссии конца XIX – начала XX в. .................................................... 137
Суровцев В.А. Ф.П. Рамсей о количестве вещей в мире ............................................................ 144
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
Вторые студенческие антропологические чтения ........................................................................ 160
«Круглый стол» «Университет в обществе знания»..................................................................... 162
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ ......................................................................................................... 164
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ ........................................................ 166
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
CONTENTS
THE MATERIALS OF ALL-RUSSIAN SCIENTIFIC CONFERENCE
«COGNITIVE SCIENCES: INTERDISCIPLINARY RESEARCH
OF THINKING AND INTELLIGENCE»
From the organizing committee ............................................................................................................ 5
Avanesov S.S. Problem and Mystery ................................................................................................... 7
Danilchenko T.Y. «Person», «consciousness», «brain» from the point of view
of the theory of lacunas .............................................................................................................. 12
Zavialova M.P. Cognitology as metha-science in the structure of cognitivistics ............................... 18
Karas S.I. Models of knowledge representation and cognitive psychology: two sides of a medal .... 23
Ladov V.A. Epistemological foundations of neurophysiological theory of intelligence
of J. Hawkins .............................................................................................................................. 27
Masalóva S.I. Flexible rationality of scientific knowledge consolidation: cognitive aspect .............. 32
Novikova T.V. System cognitology as a way of knowledge .............................................................. 45
Rebeshchenkova I.G. The problems of the knowledge in the radical constructivism ....................... 54
Sultanova L. B. The mathematical intellect in the cognitive investigations ....................................... 64
Chernikova I. V. Evolutionary cognitivism: ontological basis and epistemological perspective ...... 72
Cheshev V.V. Comprehension and emotional feeling of senses in the consciousness ...................... 79
SOCIAL PHILOSOPHY
Babich V.V. The Christian concept of the personality as the basis of the definition
of the ontological status of the man in the modern bioethics ...................................................... 84
Krechetova M.Y. On impossibility and necessity to speak about evil ............................................... 94
Petrova G.I., Stakhovskaya J.M. Knowledge management as innovational strategy
of management theories in informational society ..................................................................... 101
Tabackov A.S. Interpretation of the Past and Society ...................................................................... 116
EPISTEMOLOGY
Vinnik D.V. Consciousness outside the brain – origins of radical externalism argumentation ........ 125
Krasikov V.I. Forming of Main Positions of Russian Epistemology: discusses about
theory of knowledge in the end of XIX – the beginning of XX centuries ................................. 137
Surovtsev V.A. F.P. Ramsey on the number of things in the world ................................................. 144
SCIENTIFIC LIFE
The second students anthropological reading ..................................................................................... 160
Round table «University in society of knowledge»............................................................................. 162
INFORMATION ABOUT AUTHORS ......................................................................................... 164
ABSTRACTS .................................................................................................................................. 166
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
МАТЕРИАЛЫ ВСЕРОССИЙСКОЙ
НАУЧНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ
«КОГНИТИВНЫЕ НАУКИ: МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ
ИССЛЕДОВАНИЯ МЫШЛЕНИЯ И ИНТЕЛЛЕКТА»
ОТ ОРГКОМИТЕТА
В сентябре 2009 г. Томским университетом при финансовой поддержке
РФФИ была проведена Всероссийская научная конференция «Когнитивные
науки: междисциплинарные исследования мышления и интеллекта». В работе конференции приняли участие ученые Томского государственного университета (философы, филологи, психологи), медико-биологического факультета Сибирского медицинского университета и 15 других российских
университетов, а также известные специалисты по когнитивной науке из Института философии РАН (Москва) и Института психологии РАН (Москва),
Научного центра «Курчатовский институт» (Москва).
Главная особенность и новация когнитивных наук заключается в исследовании познания в многодисциплинарном диалоге, порождающем общую
почву у философии языка, нейронаук, теории информации. Междисциплинарность – это не просто соседство отдельных дисциплин, ее суть в кооперации, формирующей новое системное качество. В результате радикально меняется образ науки и образования, дисциплинарная организованность которых пока сохраняется, но постепенно трансформируется вследствие роста
слоя междисциплинарных областей. Актуальность проблематики конференции определяется особенностями развития современного общества, подошедшего к осознанию нового этапа своего существования: на смену информационному обществу приходит общество, основанное на знании. Человек
сегодня уже обладает такой мощной базой знаний, такой технологической
силой, что неадекватное их применение может привести к очень серьезным
последствиям. В сетевом обществе, каким является общество знания, при
решении глобальных проблем знание становится все более социально, этически, политически ориентированным. При возрастании рисков особенно
важно именно адекватное применение знания, управление знанием. В когнитивной науке ставится задача не только разработки технологии получения,
но и применения знаний. Исследованием получения знания и его использования и занимается когнитивная наука. Научное сообщество, понимая степень ответственности, обращается к осмыслению этого многоаспектного
феномена.
Разные стороны этой проблемы рассматривались на четырех секциях
конференции: «Философия и когнитивные науки», «Когнитивная лингвистика», «Когнитивные модели в образовании и медицине», «Интеллект, мышление, творчество в структуре инновационного поведения». Статьи, представленные участниками конференции, публикуются в четырех журналах, изда-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
6
От оргкомитета
ваемых Томским государственным университетом. Пленарные доклады напечатаны в журнале «Вестник Томского государственного университета»,
2010, № 334. В журнале «Вестник Томского государственного университета.
Филология», 2010, №1(9) представлены материалы секции «Когнитивная
лингвистика». В Сибирском психологическом журнале, 2009, № 33 опубликованы принятые редакционной коллегией журнала материалы секции «Интеллект, мышление, творчество в структуре инновационного поведения». В
данный выпуск включены материалы секций «Философия и когнитивные
науки» и «Когнитивные модели в образовании и медицине». Оргкомитет
конференции приносит свои извинения тем авторам, чьи материалы не опубликованы по причине несоответствия тематике журнала.
И.В. Черникова, проф.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 1:001; 001.8
С.С. Аванесов
ПРОБЛЕМА И ТАЙНА
Произведён анализ основных социоантропологических контекстов построения научного знания; исследованы предпосылки и границы когнитивных практик в современной науке.
Ключевые слова: знание, наука, человек, проблема, тайна.
Небольшая доза тайны будоражит мозг,
её чрезмерность притупляет.
Эрик-Эмманюэль Шмитт. Секта эгоистов
Когнитивная деятельность, очевидно, регулируется не только логическими законами или правилами построения дискурса. Процессы получения и
применения знания происходят в социокультурном, антропологическом контексте; эти процессы лишь относительно автономны, они во многом определяются «вненаучными» предпосылками и ориентирами, «экзистенциальными» установками и нормами. На некоторые антропологические (в широком
смысле) параметры когнитивных практик я и хотел бы здесь указать. Попытаюсь в нескольких тезисах сделать это через сопоставление концептов
«проблема» и «тайна».
1. «Научность» всякой науки подразумевает наличие так или иначе определённого «поля исследования» (предметности), соответствующего этому
полю «логико-понятийного аппарата», а также «утверждение принципа познаваемости в качестве необходимой предпосылки» [1. С. 54]. Указанная
предпосылка принимается на веру любым учёным; без предварительного
принятия этого догматического положения никакая наука не может начаться.
Эту уверенность в способности человека адекватно познавать «мир» можно
именовать и слепой верой, и высоким убеждением, и как угодно ещё; важно
лишь то, что этот тезис принимается без доказательства и что без этого
априорного и бездоказательного убеждения никакой науки нет. Чтобы совершалось познание, требуется изначальная убеждённость учёного в реальности и плодотворности когнитивного акта. Основания научной (рациональной) деятельности, основания научного познания остаются предметом веры
и, таким образом, «таинственными» (иррациональными) для самого познающего разума.
2. Решение гносеологической проблемы (объяснение) часто воспринимается как редукция неизвестного к известному, нового знания к старому,
сложного к простому. «Рационализм, – указывает академик Н.Н. Моисеев, –
теснейшим образом связан с редукционизмом, который пытается свести изучение сложной системы к анализу совокупности простых моделей. Предполагается, что, зная свойство кирпичиков, можно представить себе и архитек-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
С.С. Аванесов
туру дома, – такова, грубо говоря, логика и мудрость редукционизма» [2.
С. 4]. Бесспорно, редукционистская тенденция не является единственной
характеристикой научного знания; но поскольку такое знание опирается на
рациональность, постольку эта тенденция неустранима из процесса научного
познания. Такая когнитивная установка, согласно рассуждению С.Л. Франка,
диктуется уже простым здравым смыслом; «но в своей основе от неё не отличается существенно и установка научного познания» [3. С. 187]. Всякое
научное познание есть познание в понятиях: «оно пытается найти в новом,
незнакомом, скрытом что-либо общее – общее ему с другим, уже знакомым, – именно чтобы подчинить его чему-то уже знакомому и привычному;
именно в этом и заключается всякое научное “констатирование” и “объяснение”» [3. С. 187–188]. Сам научный язык, сам способ образования понятий
диктует нам необходимость такой редукции нового к старому.
Процесс познания реальности есть процесс расширения знания; это расширение происходит как соотнесение нового (неизвестного) с известным,
т.е. как узнавание, анамнезис. Означает ли это, что для науки конечной целью является перевод всего неизвестного в известное? Да, означает. Однако
надо признать, что в культурном опыте при этом сохраняется и то, что известно нам как неизвестное и даже как неизвестное в принципе; оно тоже
может быть узнаваемым, но именно как таковое (как неизвестное), как «непостижимое». И в свете этого уточнения претензия науки (если таковая обнаруживается) на достижение тотальной ясности и объяснимости выглядит
некорректной. Не говоря уже о том (заметим в скобках), что само требование
ясности остаётся неясным!
3. Познавательный акт в точном смысле слова есть постижение иного,
«неподобного», а потому изначально «тайного» (или «таинственного»). В
античной гносеологической парадигме полагается, напротив, познание подобного подобным (у Филолая: «подобное постигается подобным», 44 А 29;
ср. у Платона: Пир 195 b; у Аристотеля: О душе 405 b, Метафизика 1000 b
5-6); само познание здесь возможно только в силу такого подобия. Новоевропейская секулярная мысль выстраивает программу познания именно на
этой античной платформе, задающей необходимость совершать теоретическую редукцию для обоснования возможности познания (в конечном счёте –
либо к тотальной материальности, либо к тотальной идеальности). Однако
надо признать, что никакого познания в таком случае как раз и не происходит, но имеет место исключительно узнавание (припоминание), подтверждающее тотальное неразличение сущего, т.е. осуществляется мифологический (или магический), а не философский или научный акт. Христианство,
вводя принцип познания неподобного, впервые предлагает поистине научнофилософскую (демифологизированную) гносеологическую программу. И эта
программа, как видим, мотивирована в своих основаниях отношением к
предмету познания как к «иному», а значит – «тайному».
4. Что я здесь имею в виду под тайной? «Тайна» есть такое значимое,
которое, сохраняя свою неоспоримую значимость, при этом не является
известным (познанным) или даже никогда не может стать полностью
известным (познанным).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблема и тайна
9
Тайна, иначе говоря, есть значимое неизвестное. С таким значимым неизвестным мы встретились уже дважды, выяснив, что 1) не всё постижимо
как постижимое, кое-что постижимо как непостижимое, тайное; 2) основания рационального познания остаются иррациональными, не поддающимися
«объяснению», тайными.
5. В жизни всегда есть (присутствует) неявное, неизвестное; оно есть,
оно значимо, оставаясь неизвестным. Оно актуально как таковое. Например,
это само «я» учёного или философа. Оно не только необъективируемо и потому непостижимо рациональным образом; оно демонстрирует свои возможности как раз через их превосхождение к иному, в трансцендировании.
Трансцендирование есть, в определённом смысле, условие самопознания: я
понимаю себя, только выходя за свои пределы; я знаю себя, пишет Габриэль
Марсель, «только при условии неведения о себе» [4. С. 114]. Я получаю знание о себе через своё участие в «неведомом». «Я должен, следовательно,
признать, что вопрос “кто я есть?” не может быть просто поставлен передо
мной на манер проблемы. Он затрагивает сами условия, которые позволяют
его ставить: кто я сам, чтобы вопрошать себя о том, что я такое?» [4. С. 114].
«Здесь, – пишет В.С. Стёпин, – сразу же возникает вопрос: как тогда
быть с субъектом деятельности, с его целями, ценностями, состояниями его
сознания?» [5. С. 22]. Этот вопрос отсылает к «предыстории» любой научной
проблематики. Прежде чем решать научные проблемы, человек должен (или
всегда имеет возможность) обратиться к «метапроблематике» (по выражению Г. Марселя), связанной с ответом на вопрос о смысле самого процесса
решения проблем [4. С. 112]. Субъект научного (или философского) поиска
сам стоит под вопросом как конечное существо. Приходится вольно или
невольно находить или предполагать поводы для оптимизма (от вклада в
сокровищницу общечеловеческого знания до бессмертия души). Именно такого рода экзистенциальный оптимизм есть основание любой когнитивной
«программы».
6. Научное знание основано на объективации. «Наука в человеческой
деятельности выделяет только её предметную структуру и всё рассматривает
сквозь призму этой структуры. Как царь Мидас из известной древней легенды – к чему бы он ни прикасался, всё обращалось в золото, – так и наука: к
чему бы она ни прикоснулась, – всё для неё предмет, который живёт, функционирует и развивается по объективным законам» [5. С. 22]. В любой момент времени наука имеет дело лишь с той реальностью, которую на данный
момент она способна объективировать, измерить и проанализировать. Однако в тот же самый момент жизнь в целом оказывается гораздо, неизмеримо
«шире» предмета научного познания, «шире» той реальности, которая подлежит научному постижению. И человек в каждый такой момент живёт, соответственно, в гораздо более «широкой» реальности, чем «научная» реальность. Следовательно, наука не может руководить жизнью человека в целом,
ибо она не может её научно объективировать, «опредметить» и объяснить;
она не может обнаружить (даже не изучить, а обнаружить) большую часть
вещества; что уж говорить о духовной реальности! Человеку требуются, наряду с наукой, другие (ненаучные) средства самоопределения и самооргани-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
С.С. Аванесов
зации: религия, философия, искусство. И все эти средства экзистенциального
самоопределения должны находиться в отношении солидарности, а не конкуренции.
Там, где наука «не может сконструировать предмет и представить его
“естественную жизнь”, определяемую его сущностными связями, там и кончаются её притязания. Таким образом, наука может изучать всё в человеческом мире, но в особом ракурсе и с особой точки зрения. Этот особый ракурс
предметности выражает одновременно и безграничность, и ограниченность
науки, поскольку человек как самодеятельное, сознательное существо обладает свободой воли, и он не только объект, но ещё и субъект деятельности. В
этом его субъектном бытии не все состояния могут быть исчерпаны научным
знанием, даже если предположить, что такое всеобъемлющее научное знание
о человеке, его жизнедеятельности может быть получено» [5. С. 22–23]. Одна и та же человеческая свобода объясняет обе когнитивные перспективы:
а) человек свободен всё подвергать разумному познанию, но б) человек настолько свободен, что не может быть познан сквозь призму научной «объективности». В утверждении о границах науки «нет никакого антисциентизма, – утверждает В.С. Стёпин. – Просто это констатация бесспорного факта,
что наука не может заменить собой всех форм познания мира, всей культуры. И всё, что ускользает (и не может не ускользать. – С.А.) из её поля зрения, компенсируют другие формы духовного постижения мира – искусство,
религия, нравственность, философия» [5. С. 23].
7. Научное познание часто пытаются противопоставить религиозному
опыту. Религиозное зачастую интерпретируется как «символическое», как
продукт акта псевдо-познания (т.е. как своего рода иллюзорная компенсация
незнания). Такая интерпретация религиозного опыта предполагает определённую предварительную установку сознания, которая заключается в том,
что непознанное есть то, что следует познать. Однако такая установка не
является универсальной и обязательной: не во всяком горизонте мысли и
действия непознанное требует познания, т.е. перевода в познанное. Оно может присутствовать в опыте как таковое и не мотивировать собой никакого
когнитивного процесса. Более того, непознанное (как непознаваемое в принципе) может выступать как актуальное и священное одновременно. В таком
случае не религиозный характер непознаваемого выступает следствием его
непознаваемости, но, напротив, непознаваемость непознаваемого проистекает из его религиозного (сакрального) характера, а потому эта непознаваемость и не требует никакого преодоления. С этим связано различение проблемы и тайны у Габриэля Марселя. Согласно Марселю, «бытие, понимаемое как всеобъемлющая целостность, противостоящая функциональной раздробленности человеческой жизни, <…> может быть постигнуто <…> “вторичной рефлексией” как духовно-интеллектуальным актом, снимающим
функциональную узость и схематизм “первичной”, аналитической рефлексии». В западной литературе классическим стало введённое Г. Марселем
противопоставление «проблемы» и «таинства»: способ постижения проблемы является «аналитическим», способ постижения таинства – «интуитивно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблема и тайна
11
целостным» [6. С. 222–223]. Второй способ постижения предполагает перерастание «знания» в «мудрость».
8. Современные науки, писал Жак Маритен ещё в 1935 г., «освобождаются от остатков материалистической метафизики, которая скрывала их
подлинное лицо»; и вот «замечательные открытия современной физики возвращают учёным чувство тайны, явленное через атомы и вселенную. Но с
помощью одной лишь науки учёный не в силах достичь онтологического
знания природы» [7. С. 28]. Наука «сама по себе является благом», утверждает Маритен [Там же]; но обнаружить это может лишь мудрость. И это
«умудрённое знание» – практическое знание постольку, поскольку именно
мудрость способна предотвратить использование знания (науки) во зло, указав науке её подлинное место. «Мудрость» (sagesse) задаёт более широкой
когнитивный контекст в сравнении с чистым (аналитическим, научным)
«знанием» (science). Мудрость интегративна, она позволяет науке включиться в общую культурно-антропологическую ситуацию, в которой существуют
реальный человек и реальный социум.
9. В заключение хочу привести два высказывания из ветхозаветной книги Экклесиаста, которые, на первый взгляд, противоречат друг другу, но, при
ближайшем рассмотрении, оказываются двумя полюсами некоего когнитивного континуума.
Тезис 1: «…И предал я сердце моё тому, чтобы исследовать и испытать
мудростью всё, что делается под небом: это тяжёлое занятие дал Бог сынам
человеческим, чтобы они упражнялись в нём» (Еккл 1:13).
Тезис 2: «Когда я обратил сердце моё на то, чтобы постигнуть мудрость
и обозреть дела, которые делаются на земле и среди которых [человек] ни
днём, ни ночью не знает сна, – тогда я увидел все дела Божии и [нашёл], что
человек не может постигнуть дел, которые делаются под солнцем. Сколько
бы человек ни трудился в исследовании, он всё-таки не постигнет этого; и
если бы какой мудрец сказал, что он знает, он не может постигнуть [этого]»
(Еккл 8:16–17).
Какой вывод следует из второго тезиса? Надо обратиться к первому!
В поле, создаваемом этими двумя тезисами, и призвана существовать
наука.
Литература
1. Бросова Н.З. Судьба метафизики и судьба человека // Вопросы философии. 2005. № 11.
С. 54−65.
2. Моисеев Н.Н. Мир XXI века и христианская традиция // Вопросы философии. 1993.
№ 8. С. 3–14.
3. Франк С.Л. Непостижимое // Сочинения. М.: Правда, 1990. С. 181–559.
4. Марсель Г. Трансцендентное как метапроблематическое // Марсель Г. Опыт конкретной философии. М.: Республика, 2004. С. 111–115.
5. Стёпин В.С. Эволюция этоса науки: от классической к постнеклассической рациональности // Этос науки. М.: Academia, 2008. С. 21–47.
6. Тавризян Г.М. Христианский экзистенциализм: отход от «философии существования»
// Французская философия сегодня. М.: Наука, 1989. С. 213-233.
7. Маритен Ж. Знание и мудрость. М.: Научный мир, 1999. 344 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 008
Т.Ю. Данильченко
«ЧЕЛОВЕК», «СОЗНАНИЕ», «МОЗГ» С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ
ТЕОРИИ ЛАКУНАРНОСТИ
Рассмотрена традиционная проблематика сущности человека и сознания в современной западной философской антропологии. Анализ точек зрения предпринят с
оригинальной позиции – теории лакунарности. Сделаны оригинальные выводы об
особой роли аналитической философии в экспликации лакун и особой роли культурсемиотики как междисциплинарной теории ментальности.
Ключевые слова: философская антропология, природа человека, сознание, концептуальные лакуны, междисциплинарность.
Человек живет в сложном, разнородном мире, и его реализации также
множественны. Поскольку культура есть искусственная среда, то своих реализаций он достигает за счет использования символических средств. Можно
считать, что такая трактовка сущности человека вполне совместима с понятием лакунарности. Сам «образ человека», который возникает в этой теории,
представляет человека как некое средство для заполнения лакун в культурном пространстве и в пространстве взаимоотношения культуры и природы.
Во-вторых, плюралистическая природа человека как символического существа означает, что его символическое бытие неоднородно, отдельные части
его символической реализации не соответствуют друг другу, что заставляет
заполнять, «компенсировать» возникающие «провалы», «пустоты».
Эту позицию мы можем углубить, опираясь на точку зрения современного западного исследователя Ф. Герхарда в его книге «Самоопределение» [1].
Герхард исходит из классической позиции И. Гердера, где человек рассматривается как «недостающее» звено, а способности познавать, мыслить, знать,
говорить и действовать являются залогом самообучения и самоуправления с
помощью сознания. Самость человеческого индивида реализуется в соперничестве самости тела и самости сознания.
Сознательное распоряжение организма самим собой «социально опосредовано» «я», которое имеет некую дистанцию к своему организму. А самосознание – это инстанция, посредством которой тело распоряжается самим
собой. Однако функционирование самосознания происходит не в вакууме, а
в поле социального взаимодействия в соответствии с тем, как другие люди
смотрят или могут смотреть на «я».
Более того, Ф. Герхард считает, что для конституирования «я» сознания
необходимо, чтобы оно могло находиться в воображаемом внешнем по отношению к телу пространстве. Ведь «я» сознания способно понимать себя
только исходя из других, а эти другие должны находиться в эмпирическом
пространстве окружения «я». Другими словами, «я» сознания способно
представлять себя лишь в воображаемой внешней перспективе, т.е. через
воображаемые взгляды на него других людей. Действие человека как форма
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Человек», «сознание», «мозг» с точки зрения теории лакунарности
13
самодвижения индивида также осуществляется через соотнесение с другими
людьми [2. С. 19].
Важность рассмотренных положений заключается в том, что они уже не
первый раз подчеркивают, что конституирование «я», его самосознание и
самоописание происходят в поле социального взаимодействия. Это взаимодействие включает работу сознания, воображения, определенную концептуализацию образа других и самого себя. Само осуществление указанных
интеракций происходит с помощью знаково-символических средств. Поле
социального взаимодействия, также как и поле самосознания, оказываются
заполненными как эффектами понимания, так и эффектами несоизмеримости, непонимания, противоположности и противоречия. Возникают лакуны,
элиминация которых является специальной задачей. С этой точки зрения
можно говорить о внешних и внутренних лакунах, т.е. лакунах пребывающих, возникающих в поле социального взаимодействия, и внутренних лакунах, собственных лакунах самосознания. Вероятно, они существуют в разных языковых формах, в различных способах кодирования знания.
Представление самого себя для действующего человека является не
только теоретическим, но и практическим актом [2. С. 19]. Основное достижение самосознания заключается в том, что оно открывает для индивида
перспективу на другие, такие же, как он, существа. Существует и обратный
процесс, поэтому самосознание является средством создания для приватного
существа публичной сферы. «При этом свое «приватное» существование
индивид должен как бы «изъять» из сферы публичности, общественности.
Приватность представляет собой нечто сознательно отграниченное и является в историческом плане достаточно поздним достижением. Приватность
предполагает публично оформленное самосознание. Ведь только в самосознании организм выходит за свои собственные пределы с тем, чтобы непосредственным образом <оформиться> при какой-либо вещи. Такой вещью
может быть и другой индивид, также обладающий самосознанием» [2. С. 20].
Своеобразной сферой действительности, с этой точки зрения, является
сфера мысли. В понятиях, которые продуцирует самосознание, «я» оказывается не только при вещах, но и в отношении других «я», себе подобных. Задача философской антропологии, по Ф. Герхарду, как раз и состоит в порождении рефлексивной способности человека к самоописанию. Таким образом,
на место, «освободившееся от инстинктов, вступает дух» [1. С. 231].
С нашей точки зрения, как О. Марквард [3], так и Ф. Герхард, создавая
концептуализацию «образа человека» через описание отношения «я» к себе
подобным, к телу, сознанию и самосознания, – недостаточно внимательны к
тем несовпадениям, которые мы именуем лакунами.
Б. Вальденфельс в книге «Телесное я» [4] сосредоточен на отношении
тела к феноменам мира, к самому себе и к другому «я». В противоположность телу-вещи функционирующая человеческая телесность совершает
деяния в восприятии, действии, ощущении, языке, сексуальности. Аналогичная проблематика, согласно Ю.А. Кимелеву, разрабатывается не только немецкими, но и другими европейскими философами [2. С. 23].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
14
Т.Ю. Данильченко
В испанской философской антропологии акценты смещены в сторону экзистенциализма и феноменологии. Испанский философ Х. Арангурен в книге «Философская антропология» определяет человека как существо «эксцентричное». Способность к познанию, духовность составляют главные основы открытости и новаторства человека. Жизнь каждого человека биографична. Личность способна обладать сама собой, быть принципом и началом
своих деяний.
В рамках современной аналитической философии антропологическая
проблематика, как правило, связана с темой «философия сознания». Отношение ментальных структур и тела непосредственно связывается с другой
проблемой – положение человека в природе.
Проблема отношения ментального и телесного в человеке была определена тремя работами 1950-х годов [5–7]. Проблема статуса ментальности
решалась в виде следующих вариантов: «тождества ментальных и телесных
процессов», «материализм центрального состояния», «типовой физикализм»
и «теория мозгового состояния». Дж. Смарт и Г. Фейгль положили начало
современной дискуссии. Несмотря на быстрый крах теории центрального
состояния, возврата к декартовскому дуализму не произошло, и с тех пор и
по настоящее время господствует физикализм. В опровержении мозгового
состояния центральную роль сыграл аргумент Х. Патнэма о том, что ментальные виды являются «функциональными видами», а не физическими или
биологическими. Функционализм означал, что ментальные/когнитивные
свойства можно изучать, не прибегая к изучению их физических/биологических воплощений.
Дж. Серль в книге «Ментальность, язык и общество» стремится объяснить, каким образом ментальность, язык и социальная реальность образуют
когерентное целое? Он перечисляет версии материализма: бихевиоризм, физикализм, функционализм, доктрина «искусственного разума». Все виды материализма, по мнению Серля, стремятся избавиться от ментальности (сознания), редуцировав его к материальному. Серль считает, что «ментальность» и «тело» не тождественны, между ними нет каузального взаимодействия [2. С. 40].
И вот здесь, в этом вопросе возникает некоторый «провал» – лакуна. Например, с точки зрения Серля, факт, что мы пользуемся в этом вопросе старым и устаревшим словарем «ментального» и «физического», «ментальности» и «тела» предупреждает нас о том, что мы совершаем некоторую ошибку при формировании вопросов и ответов. К примеру, как можно мыслить
каузальное взаимодействие между сознанием и физическим миром? В то же
время материализм очевидно ложен, поскольку отрицает существование самого феномена, который порождает этот вопрос [2. С. 40].
Как мы видим, согласно позиции Серля, проблема взаимоотношения материального и идеального, физического и ментального представляет собой
некоторую лакуну. Это можно объяснить следующим образом: сами феномены принципиально по своей природе различны и не поддаются единой
терминологической номенклатуре, и, во-вторых, феномен сознания, субъективной реальности сам по себе «загадочен», не охватывается теми понятия-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Человек», «сознание», «мозг» с точки зрения теории лакунарности
15
ми и методами, которые применимы к телесной реальности. Вся совокупность используемых терминов: «загадочность», «особенность», «нематериальность», «несубстанциальность», «эпифеноменальность», «идеальность» –
подчеркивает лакунарность проблемы. Ее решение требует особого дискурса
и методологии. Когда говорится о такой точке зрения, как дуализм, то, по
существу, и фиксируется этот факт.
Современный испанский философ Мануэль Гарсиа-Карпинтеро в работе «Основания для дуализма» [8] считает, что ментальные состояния обладают двумя свойствами – интенциональностью (репрезентацией) и феноменальностью.
Основные точки зрения таковы. Материализм считает, что если даже
ментальные свойства отличаются от физических, то они не могут быть разными. Параллелизм утверждает, что ментальные свойства никак, даже каузально, не зависят от материальных, а просто сосуществуют. В противоположность этому дуализм утверждает, что отношения между ментальными и
физическими событиями являются либо случайными, либо каузальными. В
любом случае ментальные события не конституируются материальными
(физическими) событиями. Получается, что материальные события – физические, биологические, нейрологические, а ментальные – нематериальны и
т.п. Но само апофатическое определение лишь говорит, чем сознание, мышление, ментальность не являются. Однако самим отрицанием природа ментальности не раскрывается.
Таким образом, мы можем считать, что аналитическая философия сознания, а возможно и аналитическая философия в целом, обладает следующей
особенностью. Она способна, и ее метод предназначен для этого, выявлять
концептуальные лакуны, терминологически их всячески уточнять. Аналитическая философия парадигмально нацелена на экспликацию и уточнение лакунарного знания. Естественно, как и всякий научный метод, аналитизм является не только критической, но и позитивной процедурой.
Во Франции в последние годы под влиянием книги Ж.-П. Шанже «Нейронный человек» набрал силу процесс натурализации философских предметностей и в еще большей степени тех предметов, которые изучались гуманитарными науками. Нейронауки как бы призваны обновить модели, понятия и
теории, созданные гуманитарными науками в период между 1850 и 1950 гг.
Неологизм «нейрофилософия» появился в названии первой работы американского философа Патриции Смит Черчленд «Нейрофилософия. К объединенной науке, изучающей ментальность/мозг», опубликованной в 1986 г.
Следует отметить, что «нейрофилософия» употребляется в различных значениях, не всегда совпадающих со значением, в котором нейрофилософия
употребляется П.С. Черчленд. Для Черчленд «нейрофилософия» является
объединенной универсальной наукой о ментальности/мозге.
Б. Адре выделяет три аргумента, определяющих американскую нейрофилософию: элиминация – редукция – унификация. Речь идет о трех видах
отношений между философией и нейронауками.
Элиминация означает, что натурализации должны подвергнуться традиционные понятия философии и обыденной психологии – «сознание», «ин-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
Т.Ю. Данильченко
тенциональность», «желание» и др. Элиминация ментальности означает также и элиминацию философии. Однако Б. Андре, например, считает, что ментальные состояния есть материальные состояния, произведенные мозгом, и
их элиминировать не нужно [9]. Речь идет лишь о реинтерпретации. Необходимо увязать ментальную деятельность с ее нейробиологическими основаниями, но не сводить ее к этим условиям.
Некоторые исследователи понимают, что всякая физикализация сознания
обедняет проблему субъективной реальности или даже нивелирует ее. Это
должно было бы обозначать, что человек достаточно прозрачен для осознания своих состояний и такие проблемы, как проблема лакун, несущественны.
Однако большинство исследователей склоняется к тому, что ментальность
полностью невозможно редуцировать к физическим процессам, в лучшем
случае это есть эпифеноменализм, как современная форма дуализма.
Лакунарность ментальных феноменов, сознания и мышления как предметов и проблем научного познания, с нашей точки зрения, обусловлена
некоторыми «границами» познавательной способности человека. К. Магинн, рассматривая загадку ментальности, пишет: «Мой общий тезис состоит
в том, что наши затруднения здесь проистекают из конституционных ограничений нашей способности понимания» [10].
С точки зрения Магинна, сознание мы постигаем с помощью самосознания, интроспекции, а мозг мы изучаем с помощью внешнего познания, как и
другие тела. Эти способы познания принципиально различны. Кроме того,
когнитивные способности человека непригодны для познания связи мозга и
ментальности. Эти способности обеспечивают постижение терминов отношения, но не сами отношения [2. С. 55]. Исходя из этого, Магинн делает вывод, что изучение мозга не раскрывает тайну его связи с ментальностью, соответственно «мысль не в состоянии решить проблему отношения между
ментальностью и телом» [10. С. 53].
Следующий аргумент К. Магинна заключается в том, что «комбинаторная парадигма», лежащая в основе научного постижения мира, не будет срабатывать как средство решения проблемы отношений между ментальностью
и телом. Это объясняется тем, что нейроны не являются элементарными
«первокирпичиками» сознания. Ментальность состоит не из нейронов, а совсем из других элементарных единиц. Наша «научная способность» обладает
не той «грамматикой», которая требуется для решения проблемы отношений
между ментальностью и телом. Поэтому вывод Магинна таков: проблема
сознания указывает на какой-то огромный изъян в наших теоретических ресурсах, причем изъян принципиального характера. Следовательно, эту проблему следует считать «тайной» [2. С. 56].
Это поразительное наблюдение K. Магинна мы переинтерпретируем, потому что термин «тайна» является метафорой и его следует прочесть в научном эквиваленте. Более адекватным понятием, с нашей точки зрения, является понятие «лакуна». Одним из возможных позитивных ходов, который вытекает из предшествующих и других рассуждений, заключается в предположении, что, может быть, феномен сознания доступен лишь самопознанию и
рефлексивной методологии.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Человек»,
«сознание»,
«мозг» с точки зрения теории лакунарности
17
Другой позитивный, но не особенно обнадеживающий ответ сформулировал еще JI. Фейербах: «Мыслит не мозг, а человек при помощи мозга». В таком случае проблема познания ментальности переинтерпретируется как проблема познания человека и его сознания как в теоретическом, так и историческом аспекте. Во многом познание сознания превращается в гносеологическую проблему или предмет познавательных наук - когнитивная психология,
когнитивная лингвистика и др. Поскольку познание связано с языком, то семиотические и коммуникативные науки, а также логику как теорию языкового
мышления тоже правомерно считать науками о сознании и мышлении. Кроме
того, в теорию ментальности важный вклад вносят гуманитарные науки, изучающие ментальность исторически, культурологически, лингвистически.
В конце концов, напрашивается следующий вывод: весь комплекс гуманитарных наук является теорией ментальности. В свою очередь, изучение личности, человеческого Я без изучения сознания невозможно. Только постигая
сознание, самосознание, мировоззрение человека, можно понять содержание
человеческой личности. Субъективность, как сфера внутриличностная, заполнена комплексом смыслов, переживаний, волевых интенций. Для познания
такого рода «материи» приспосабливала свою методологию «феноменология».
Но феноменологическое познание является не только уделом того направления, которое имеет самоназвание «феноменология». Мы считаем продуктивным и другой феноменологический путь, основанный на некоем междисциплинарном синтезе семиотики, культурологии, психологии, философии, логики
и других гуманитарных наук. Будем называть эту сферу и методологию познания социальной или культурной семиотикой (культурсемиотикой). В западной гуманитарной науке тоже существуют сходные точки зрения, например, Дж. Фетцер в работе «Сознание и познание» [11] приходит к выводу, что
ментальные системы можно рассматривать как «семиотические системы».
Однако даже беглый взгляд на структуралистские и постструктуралистские
исследования французских авторов тоже приведет нас к выводу, что все эти
исследования семиотичны и во многом обращены на исследования мышления,
сознания, менталитета, их различных форм и проявлений - миф, религия, литература, этнические ментальные системы, история ментальности и пр. Поэтому междисциплинарность как интеграция когнитивных наук и семиотики
представляется нам продуктивной в исключении многих лакун в смысловом
поле концептов «человек» и «сознание».
Литература
1. Gerhardt V. Selbstbestimmiung. Stuttgart: Reclam, 1999.
2. Кимелев Ю.А. Западная философская антропология на рубеже XIX-XX вв. Аналитический обзор / РАН.ИНИОН. Центр гуманит. науч.-инф. иссл. Отдел философии / Отв. ред.
А.И. Панченко. М., 2007.
3. MarquardO. Philosophie des Staddessen. Stuttgard: Reclam, 2000.
4. WaldenfelsB. Das leibliche Selbst. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 2000.
5. Place U.T. Is consciousness a brain Process? // British Journal of Psychology. 1956. P. 44-50.
6. Smart J.J. Mind and brain. In The Mind-Body Problem: A Guide to the Current Debate.
Cambridge: Blackwell, 1994.
7. Feigl H. The 'mental' and the 'physical'. Minnesota Studies in the Philosophy of Science 2,
1958. P. 370^197.
8. Garcia-Carpintero M. Las rezones para el dualism // Pensando la mente / Eds. Chacon Fuerles, Rodrigues M. Madrid: Biblioteca nueva, 2000. C. 27-120.
9. AdrieuB. La neurophilosophie. P.: Press univ. de France, 1998.
10. McGinn C. The mysterious flame. L.: Basic boors, 1999.
11. Fetzer J.H. Consciousness and cognition: Semiotic conceptions of bodies and minds //
Consciousness / Ed. by Smith Q. a. Jokic A. N.Y.: Oxford univ. press, 2003. P. 295-332.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 1.001:001.8
М.П. Завьялова
КОГНИТОЛОГИЯ КАК МЕТАНАУКА
В СТРУКТУРЕ КОГНИТИВИСТИКИ
Анализируется структура когнитивистики – новой области когнитивноориентированных междисциплинарных исследований, интенсивно развивающихся в
контексте качественных изменений в областях философии, науки, культуры. Выделяется когнитология как парадигмальная модель интеграции когнитивных наук и организации знания о процессе познания и когнититивных практиках. Дана характеристика основных парадигмальных признаков когнитологии: метода, предмета, научного сообщества и др.
Ключевые слова: когнитивистика, парадигма, метанаука, когнитология.
Философия XX в., как известно, претерпела ряд «поворотов» (антропологический, онтологический, лингвистический, герменевтический и др.),
которые существенно изменили ее образ, по-новому расставили акценты в
традиционной проблематике, выявили целый ряд новых проблем, повлияли
на расстановку блоков в структуре философского знания.
Так, из периферийного положения на передний план переместилась гносеологическая проблематика, осмысление и разработка которой стали осуществляться на принципиально новых (неклассических) основаниях. Последние сложились в результате действия трех основных факторов, которые,
на наш взгляд, вызвали настоящую «когнитивную революцию», или «когнитивный поворот». В сфере философии – это антропологизация гносеологии,
повлекшая за собой переход к неклассической форме ее развития; в науке –
это революционные изменения в различных ее областях – физике, химии,
космологии, биологии и др.; компьютерная революция, последствием которой стало интенсивное развитие и применение в научном познании информационных технологий, и др. В результате существенно изменились образ
науки, ее объект и предмет, связь с практикой, изменилось соотношение между объектом и субъектом познания в сторону их взаимопроникновения,
повышения субъективации и релятивизации познавательного процесса, что,
в свою очередь, не могло не сказаться на понимании истины и средств ее
достижения и апробации; в-третьих, нельзя не отметить качественные изменения в социуме в направлении перехода от вещественной формы капитала к
новой его форме – знаниевой (информационной), связанной с информатизацией всех сфер общественной жизни, с беспрецедентным возрастанием роли
знания, особенно научного, как основы социального развития.
Особая роль в интенсификации интереса и повышения внимания к проблематике познания и знания, в обновлении подходов к ее осмыслению принадлежит эволюционной эпистемологии (эволюционно-информационной
эпистемологии) – междисциплинарному направлению, в рамках которого с
новых позиций исследуются общие характеристики человеческого познания
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитология как метанаука в структуре когнитивистики
19
и когнитивные способности – восприятие, мышление, сознание, память.
Данная эпистемология ориентируется на синтез современных эволюционных
и когнитивных представлений, доказавших свою эффективность в когнитивной науке, в информационных и биотехнологиях. Человеческое познание в
указанном контексте оказывается «видоспецифической формой информационного контроля окружающей среды и внутренних когнитивных состояний
людей. Эффективность этого контроля обеспечивается когнитивными способностями, которые развиваются в ходе продолжающейся биологической
(когнитивной) и социокультурной эволюции человечества, как особого вида
популяции» [1. С. 5–8].
Следствием «когнитивного поворота» стало не только «насыщение» когнитивным содержанием отдельных научных дисциплин (лингвистики, медицины, генетики, нейробиологии), но и появление и быстрый рост во второй
половине XX в. новой междисциплинарной и полидисциплинарной области
исследований, ориентированных на изучение и осмысление процесса производства, переработки, хранения и передачи знания. Эта область определяется
представителями научного сообщества по-разному – как когнитивистика,
как когнитивная (когнитивные) наука или как когнитология. Сюда относятся
информатика, теория искусственного интеллекта, нейрофизиология, когнитивная
психология,
когнитивная
лингвистика,
эволюционноинформационная эпистемология, нейробиология и др. Объединяет их то, что
познание изучается как целое, как естественноисторический (эволюционный) процесс, движущей энергетикой и формой которого выступает генкультурная коэволюция. «Ренессанс» интереса к проблемам познания в науке распространяется и на современную гносеологию, в задачи которой входят осмысление и интеграция когнитивных моделей, моделей переработки
информации и современные эволюционные представления применительно к
задачам философского исследования человеческого познания. Философия
рискует оказаться на периферии когнитивных исследований в случае игнорирования теоретических оснований новых технологий, доказавших свою
бесспорную эффективность в различных областях когнитивистики, в компьютерной науке, психофизиологии, нейрофизиологии, генетике и медицине и,
наконец, в нашей повседневной жизненной практике.
Одним из направлений философского осмысления когнитивистики является анализ ее структуры, выявление основных компонентов и связи между
ними. В данной статье осуществляется анализ процесса формирования и статуса когнитологии как метанауки в составе когнитивистики. Для решения
поставленной задачи применяется парадигмальный подход, т.е. возможность
представить весь регион (спектр) когнитивно-ориентированных исследований в качестве научной парадигмы – своеобразной метанауке, возникающей
в определенном междисциплинарном пространстве, в новом проблемнотематическом «фокусе», связующем «энергию» различных наук в единую
систему.
Логика перехода к когнитологии как метанауке такова, что на определенной ступени исследования соответствующего предмета анализа (знание и
процесс его производства) ученые выходят на некий смысловой контекст,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
20
М.П. Завьялова
который не объясним в границах компетенции отдельных научных дисциплин. В новом контекстуальном поле традиционно познаваемый феномен теряет свои характеристики, и становится очевидным, что он делается частью
более крупной системы, частью целого. С другой стороны, возрастание феномена познания и знания как предмета исследования (в контексте «когнитивного поворота») размывает предметную область каждой из конкретных
научных дисциплин, и становится очевидным, что рефлексия познания как
целостности возможна в другой системе координат, определение которых
делается предметом особой метанауки – когнитологии. На границе перехода
к ней осуществляется системная смена метода, предмета познания и нередко – самоидентификация ученого.
Если рассматривать становление современной когнитологии как парадигмальной модели интеграции когнитивных наук и организации знания, то
она соответствует ключевым признакам парадигмы, которые в свое время
сформулировал Т. Кун [2].
Одним из ключевых признаков парадигмы является формирование научного сообщества, в соответствии с которым возникает сообщество ученых,
философов соответствующего профиля, которое объединяется сходством
понимания ключевых проблем; осуществляются проблематизация и онтологизация особой реальности, фиксируемой категориями «знание», «познание»; начинает формироваться методология познания и осмысления этой
реальности; возникает соответствующий дискурс, язык которого выступает
результатом фиксации и средством обмена информацией между учеными, а
также обеспечивает пространство их коммуникации; происходит институциализация новой междисциплинарной области посредством различных организационных форм: межрегиональной ассоциации когнитивных исследований, различного уровня конференций, публикаций в соответствующих тематически ориентированных изданиях, посвященных когнитивным проблемам (журналы, тематические сборники, монографии и т.п.).
В пространстве формирующегося «когнитологического» дискурса происходит становление дисциплинарной матрицы (следующего признака парадигмы), которая определяет не только принадлежность ученых к данному
сообществу, но и систему правил их научной деятельности, символические
обобщения – законы, понятия, предписания, метафизические элементы, задающие способ видения онтологии, ценностные установки и общепринятые
образцы решения конкретных задач. Анализ литературы, посвященной когнитивной проблематике, показывает, что содержание дисциплинарной матрицы когнитологии интенсивно формируется. Вместе с тем статус когнитологии как научной парадигмы и, следовательно, метанауки, по большому
счету определяется ее методом, который отличается от методологии конкретных когнитивных наук и от классической формы философской методологии. Установления и принципы метода когнитологии воплощают в себе те
качественные изменения, которые, как было отмечено, произошли в эпистемологии в целом (антропологизация и историзация ее оснований, коммуникативный поворот в онтологии и гносеологии и т.п.); в науке (смена научной
картины мира, изменение объекта познания, насыщение науки ценностным
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитология как метанаука в структуре когнитивистики
21
содержанием, усиление интеграционных и междисциплинарных процессов и
т.п.); в обществе и культуре (переход к обществу знания, где знание становится не только ценностью, но и фундаментальным основанием социокультурного развития) и т.п. Эти изменения конвертируются в изменения установок научного метода когнитологии, которые позволяют охарактеризовать
его скорее как принадлежащий к неклассической методологии. Изменение
установок метода идет по следующим направлениям:
– происходит смещение акцента с рассудочной познавательной мотивации на проблемную детерминированность или даже на проективный подход,
т.е. исследовательская мотивация связана не с «холодным» интересом, а детерминирована стремлением ученого как личности понять ситуацию и оптимизировать ее с помощью ресурсов и в рамках своей компетенции. В этом
отношении происходит реализация деятельностного подхода, который ориентирует современную науку на смещение акцента в исследовательской деятельности с чисто академического интереса на связь с практикой, на оптимизацию последней;
– усиливается ориентация на интеграцию результатов и методов различных областей естественнонаучного и социально-гуманитарного знания,
но не механическую, а вокруг актуального «проблемного поля» – в силу
того, что внутри «парадигмального сообщества» начинает доминировать
экзистенциально ориентированная методология – установка научного сообщества на актуальные вопросы бытия человека в мире природы и культуры, где познание и знание есть фундаментальная составляющая, и значение ее возрастает;
– в методе познания существенно усиливается онтологическая линия.
Парадигмальный метод не только задействует рациональные ресурсы личности, но и включает иные энергии, с помощью которых не просто понимается,
но создается модель когнитивной реальности (картина «мира знания и познания», укорененная в естественных структурах когнитивных способностей
человека, развитие которых в ходе генкультурной коэволюции приобретает
качественно новые характеристики). Создается когнитологический дискурс,
который не только анализирует, интерпретирует и понимает, но и «собирает» когнитивную реальность, «разбросанную» по проблемным областям гуманитарного и естественнонаучного знания, онтологизирует когнитивный
процесс как целостность.
Предмет когнитологии как метанауки находится в процессе становления,
он реконструируется в системе когнитологического знания в соответствии
с историко-культурным контекстом. Параметры предмета зависят от мировоззренческих основ когнитологической парадигмы, формируемой учеными, разделяющими ее идеологию. Например, когнитивная реальность в
атеистическом мировоззрении понимается как условие, способ и результат
жизнеспособности, существования и самореализации человека, общества и
культуры.
В христианской методологии когнитивный процесс понимается как условие и форма реализации человеком Божиего замысла о нем, как вера и откровение.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
22
М.П. Завьялова
Таким образом, когнитология в составе когнитивистики – это форма и
результат интеграции отдельных наук, она отличается от них и по методу, и
по предмету, и по тематике. Речь идет не о суммарном обозначении самых
разных областей познания, имеющих один и тот же объект (таким обозначением может служить слово – когнитивистика), а о качественно новом синтезе, порождающем новую дисциплинарную область, которая выступает в статусе метанауки (парадигмальной модели) по отношению к конкретным когнитивным наукам. Когнитивистику можно представить в качестве трехуровневой структуры: конкретные когнитивные науки, когнитология (метанаука),
философская эпистемология. Когнитология опосредует связь между конкретными когнитивными науками и философией.
Литература
1. Меркулов Ч.П. Когнитивные способности. М., 2005. 182 с.
2. Кун Т. Структура научной революции. М., 1977. 300 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 001.2
С.И. Карась
МОДЕЛИ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ЗНАНИЙ И КОГНИТИВНАЯ
ПСИХОЛОГИЯ: ДВЕ СТОРОНЫ ОДНОЙ МЕДАЛИ
Моделирование знаний и когнитивную психологию объединяет прикладная предметная область – инженерия знаний. Для извлечения знаний используются индивидуальные и групповые коммуникативные методики, а также непрямые когнитивные методы обнаружения знаний. Полученные знания представляются с помощью ряда моделей: фреймовой, продукционной, сетевой. Важное место в моделировании знаний
занимает онтологический подход, который реализуется в двухуровневых информационных системах.
Ключевые слова: извлечение знаний, модели знаний.
Что объединяет моделирование знаний и психологические методы, или что
есть медаль? На эту роль претендует прикладная область науки – инженерия
знаний (knowledge engineering). Этот термин введен Е. Шортлиффом и Е. Фейгенбаумом как привнесение принципов и инструментария исследований из области искусственного интеллекта в решение трудных прикладных проблем, требующих знаний экспертов [1]. Центральным моментом инженерии знаний является создание базы знаний, т.е. извлечение экспертных знаний и их представление в оптимальной модели. Для извлечения знаний используются коммуникативные и когнитивные методы, с помощью которых системный аналитик (инженер по знаниям) помогает эксперту формализовать необходимые сведения.
Традиционно из широкого ассортимента психологических методов в инженерии знаний применяются различные виды диалогов (от ознакомительного опроса в начале разработки до критического обзора ближе к ее завершению) и групповые методы (от мозгового штурма до заочной Дельфийской
методики) [2, 3]. Когда эти прямые методы не дают желаемого результата,
используются непрямые методы извлечения знаний.
Непрямые методы близки к одному из направлений психологии – психосемантике, которая занимается реконструкцией индивидуальных семантических пространств и основана на разных формах субъективного шкалирования
[3]. Экспертом в определенной шкале оцениваются смысловые расстояния
между элементами знаний. Эксперт отмечает различия и степень сходства между концептами, атрибутами, между элементами знаний разного типа и некоторым заданным элементом. Построение семантического пространства эксперта – это переход на язык более высокого уровня абстракции, хотя применяемые для этого методы инженерии знаний достаточно просты.
К непрямым методам инженерии знаний относятся различные виды сортировок – по отношению эксперта к концептам в рамках решения определенного круга задач или по взаимоотношениям концептов предметной области между собой с построением иерархической диаграммы кластеров концептов. В результате применения этих методов можно построить концептную
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
24
C.И. Карась
карту предметной области, смоделировать потоки данных, жизненный цикл
объектов или последовательность действий (построить сети Петри).
Как непрямой способ исследования знаний широко используется матричный подход. Метод матрицы атрибутов заключается в количественной оценке экспертом связи между каждым из набора атрибутов и каждым объектом
предметной области. Метод репертуарных матриц (repertory grids) предложен
автором теории личностных конструктов Дж. Келли. Целью его применения
является выявление персональных конструктов эксперта, т.е. тех признаков или
свойств, по которым объекты сходны между собой и, следовательно, отличны
от других объектов. Конструкт – некоторая ось, относительно которой располагаются подмножества элементов, количественно связанных с конструктом. При
этом объекты связаны определенным контекстом — репертуаром предметной области, а эксперт оценивает каждый объект предметной области по каждому конструкту. Если аналитик изменяет репертуар (набор элементов
знаний), то выявляются конструкты разного уровня общности [4].
Перечисленные методы направлены на извлечение экспертных знаний,
но не менее важным аспектом инженерии знаний является их моделирование. Среди традиционных моделей представления знаний, имеющих психологические корни, можно выделить следующие:
1. Модель фреймов. Марвин Минский называл фреймом иерархически
организованную структуру памяти человека, являющуюся основной для
хранения информации [5]. В инженерии знаний фреймом называется структура для описания стереотипной ситуации, состоящая из характеристик этой
ситуации, называемых слотами, и их значений. В этой модели знания человека представлены относительно большими единицами со сложной внутренней структурой. Каждый фрейм может быть дополнен информацией о способах его применения, последствиях этого применения, действиях, которые
надо выполнить в определенных ситуациях. Каждый слот в качестве значения может содержать не только числовую или символьную константу, но и
функцию, правило, с помощью которого можно найти значение слота, приказ на выполнение программы, ссылку на другие фреймы и слоты того же
фрейма и т.п. Благодаря этому организуется сеть фреймов, в явном виде вводится иерархическая структура, основанная на различной степени абстракции характеристик объектов и ситуаций.
2. Сетевая модель имеет аналогом структуру долговременной памяти человека и пригодна для представления знаний любых типов. Она начала развиваться в виде семантических сетей с целью моделирования естественного
языка. В первой модели такого рода (модели Куиллиана) сетевая структура
использовалась для представления семантических отношений между концептами (словами, обозначающими некоторые понятия предметной области)
[6]. Обычно используемая для моделирования знаний, семантическая сеть
состоит из двух множеств: узлов и соединяющих узлы ребер, которые отражают бинарные отношения между ними [7]. В качестве узлов в модели используются объекты предметной области, их свойства и значения, а также
события, процессы, явления. Ребра могут иметь или не иметь тип, направление и количественную оценку отношений между узлами. Главное преиму-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Модели представления знаний и когнитивная психология
25
щество сетевой модели — способность выражения достаточно тонких смысловых оттенков знаний.
3. Продукционная модель как способ представления знаний предложена
Э. Постом в 1943 г. Основу этой модели составляет множество так называемых
продукционных правил, которые применяются в тех областях, где значительная часть знаний основана на опыте специалистов, эмпирических закономерностях и ассоциациях [8, 9]. Модель базируется на логике «из ситуации
следует действие», представляет систему правил вида «Если..., то...» и обеспечивает способ представления выводов, рекомендаций, указаний, стратегий. Эта модель широко используется в слабоформализованных областях.
С конца прошлого века активно разрабатывается онтологический подход
к моделированию знаний. С одной стороны, онтология – раздел метафизической философии, в котором рассматриваются всеобщие основы, принципы
бытия, его структура и закономерности. С другой – онтологией называются
представленные на некотором языке знания о предметной области [10]. Онтология – формальная система понятий предметной области, их свойств,
отношений между ними и правил операций над ними. Онтология является
моделью предметной области и может служить основой баз знаний и баз
данных.
Для чего разрабатываются онтологии и что они дают? Главная цель создания онтологии – стандартизация и максимальная формализация моделей
знаний. Онтология облегчает:
· совместное использование людьми или программными агентами
структуры информации о предметной области;
· совмещение разных частей модели предметной области;
· изменения и доступность моделей для новых пользователей;
· отделение структуры знаний предметной области от конкретных данных.
Можно выделить несколько этапов разработки онтологии. После определения предметной области надо осуществить поиск существующих онтологий и рассмотреть возможность их повторного использования. Многие онтологии доступны в электронном виде и могут быть импортированы в среду
проектирования новой онтологии.
Затем важно получить полный список терминов предметной области,
разработать иерархию классов и описать их свойства. Следующим шагом
является описание отношений между элементами онтологии. На этом этапе
важно определиться, на каком уровне иерархии находится понятие, т.е. является ли оно классом объектов, конкретным объектом или свойством одного
из объектов? Глубина детализации определяется приложением онтологии.
Последним этапом является создание отдельных экземпляров классов путем
ввода конкретных значений их свойств.
Онтологический подход к моделированию предметной области дает возможность разрабатывать надстроечные информационные системы и обеспечить интероперабельность первичных информационных систем. В частности, в настоящее время развивается парадигма двухуровневых информационных систем [11, 12].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
С.Л.
Карась
В стандартных одноуровневых информационных системах конкретные
данные согласованы с объектной моделью. Примером двухуровневого подхода является стандарт разработки информационных систем OpenEHR [13].
Одной из основных целей OpenEHR является объединение медицинских записей, созданных в информационных системах многих учреждений, в одной
электронной карте пациента.
На первом уровне стандарт OpenEHR опирается на стабильную базовую
информационную модель-онтологию, называемую референтной моделью.
Эта модель согласована с моделью архетипов. Архетип является частной
моделью отдельных элементов знаний (медицинских терминов, процессов,
явлений), соответствует реальным потребностям медицинских работников и
может изменяться медицинскими аналитиками. Конкретные медицинские
данные представлены на втором уровне системы в соответствии с референтной моделью и архетипами первого уровня. Такая архитектура значительно
уменьшает вариабельность используемых данных в разных информационных системах, позволяет передавать информацию между системами и совмещать электронные записи пациентов.
Но без объекта моделирования процесс моделирования невозможен. Методической основой извлечения экспертных знаний являются когнитивные и
коммуникативные психологические методы. И в процедуре «добычи» знаний до сих пор не решены многие проблемы. Так, в настоящее время отсутствуют верифицированные методы извлечения и представления скрытых
экспертных знаний, которые являются исключительно важными для разработки экспертных систем.
Представляется, что разработка современных и доступных для аналитиков психологических методов извлечения знаний ускорит и увеличит эффективность разработки баз знаний и интеллектуальных компьютерных программ.
Литература
1. Shortliffe Е-Н. Knowledge engineering for medical decision making / E.H. Shortliffe,
D.G. Buchaman, E.A. Feigenbaum // Rev. Computer-based Clin. Decision Aids. 1979. Vol. 67, № 9.
P. 1207-1223.
2. Приобретение знаний / С. Осуга, Ю. Саэки (ред.). М.: Мир, 1990.
3. Червинская К.Р. Медицинская психодиагностика и инженерия знаний / К.Р. Червинская. О.Ю. Щелкова. СПб.: Ювента, 2002.
4. Франселла Ф. Новый метод исследования личности: руководство по репертуарным
личностным методикам / Ф . Франселла, Д. Баннистер. М.:Прогресс, 1987.
5. МипскииМ.Л. Фреймы для представления знаний / М.Л. Минский. М.; Энергия, 1979.
6. QuiUian M.R. Semantic memory / M.R. Quillian 11 Semantic Information Processing / Ed. by
M. Minsky. Cambridge. Massachusetts: MIT Press, 1968. P. 216-270.
7. КузнецовП.П. Семантические представления / И.П. Кузнецов. М.: Наука, 1986.
8. Уотермен Д. Руководство по экспертным системам / Д. Уотермен. М.: Мир, 1989.
9. Уэно X. Представление и использование знаний / X. Уэно, М. Исидзука (ред.). М.:
Мир. 1989.
10. Кяещев А.С. Определение структурных свойств онтологий // Изв. РАН. Теория и системы управления. 2008. №2. С. 69-78
11. Алпатов А.П. Госпитальные информационные системы: архитектура, модели, решения/А.П. Алпатов, Ю.А. Прокопчук, В.В. Костра. Днепропетровск: УГХТУ, 2005.
12. Гусев А.В. Медицинские информационные системы / А.В. Гусев, Ф.А. Романов.
И.П. Дуданов, А.В. Воронин. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2005.
13. ISO 18308 Requirements for an Electronic Health Record Reference Architecture [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.openehr.org/standards/iso.html
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 165.1
В.А. Ладов
ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ
НЕЙРОФИЗИОЛОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ИНТЕЛЛЕКТА Д. ХОКИНСА*
Рассматривается нейрофизиологическая теория интеллекта Д. Хокинса. Формулируются основные тезисы данной теории и эксплицируются ее эпистемологические
основания. В качестве критики осуществляется попытка применить по отношению
к логике рассуждения в рамках данной теории объективно-идеалистический контраргумент с позиции радикального реализма (платонизма). Демонстрируется, что в
отличие от феноменалистских теорий интеллекта концептуальные построения в
рамках натуралистической онтологии оказываются способными отразить аргументационную атаку со стороны платонизма.
Ключевые слова: интеллект, эпистемология, нейрофизиология, натурализм, реализм.
В натуралистических теориях интеллекта в нейронауке одним из важнейших моментов является материалистическое объяснение операции субсумпции – подведения конкретных чувственных данных под понятие, формирование абстракций. Это – одна из главных способностей человеческого
разума. Реализуя эту способность, человек структурирует данные опыта,
создает иерархические концептуальные каркасы, позволяющие ему наилучшим образом ориентироваться в окружающей среде. Воспроизведение способности к субсумпции на технических носителях в рамках исследований в
области искусственного интеллекта оказывается важнейшей задачей для успешного развития робототехники, поскольку именно она сможет обеспечить
гибкость интеллекта в оперировании с объектами и тем самым приблизить
поведение искусственной интеллектуальной системы к естественной.
Тем не менее как раз в данном существенном аспекте инженерная деятельность по-прежнему не может похвастаться внушительными достижениями. По словам М. Мински [1], одного из известных специалистов в области искусственного интеллекта, машина никогда не увидит в торчащем изза кресла хвосте кошку. Человеческий интеллект, напротив, оказывается
чрезвычайно гибким и подвижным в отношении субсумпции. Все это заставляет ученых и инженеров с большим вниманием всматриваться в деятельность естественной интеллектуальной системы в надежде получить необходимые сведения о ее работе для того, чтобы затем попытаться воспроизвести ее на технических носителях.
Одной из самых последних и достаточно широко обсуждаемых разработок в нейронауке является теория интеллекта Д. Хокинса [2]. Здесь автор как
*
Исследование выполнено при поддержке РГНФ (09-03-00210-а), РФФИ (08-06-00022-а) и
в рамках государственного контракта на выполнение поисковых научно-исследовательских
работ для государственных нужд по федеральной целевой программе «Научные и научнопедагогические кадры инновационной России», мероприятие 1.1, проект «Онтология в современной философии языка» (2009-1.1-303-074-018).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
В.А. Ладов
раз ставит вопрос о материалистическом основании процессов концептуализации, считая его одним из краеугольных для своей теории. Он называет
создание абстракций «инвариантным представлением». Его задача – показать, как это происходит на нейрофизиологическом уровне.
Хокинс утверждает существование иерархической структуры кортекса
(коры головного мозга). Причем непосредственно с информацией, идущей от
органов чувств, связаны только нижние слои кортекса. Здесь происходит
возбуждение комплексов нейронов на основе раздражения нервных окончаний в органах чувств. В частности, если мы возьмем зрительное восприятие,
то увидим, что глаза воспринимают объект, формируя некоторые дискретные порции информации – так называемые саккады. Если я смотрю на лицо
собеседника, то мои глаза совершают постоянные движения, концентрируясь
на отдельных дискретных элементах объекта. Я вижу нос, губы, фокусируюсь на одном глазе, на другом и т.д. Вся эта информация порциями передается в нижние слои кортекса, приводя к возбуждению различные группы
нейронов.
Встает вопрос, за счет чего я вижу лицо собеседника в целом? Как происходит отвлечение от конкретного чувственного материала, передаваемого
саккадами? Как формируется абстракция лица? У Хокинса эта проблема получает такое специфическое наименование, как поиск «нейронов Билла
Клинтона», если мы предположим, что разглядываем лицо бывшего американского президента.
Далее гипотеза разворачивается следующим образом. Если нижние слои
кортекса чрезвычайно подвижны и реагируют на любые изменения информации от органов чувств, то высшие слои более инертны. Дендриты нейронов высших слоев кортекса соединяются посредством синапсов сразу со
многими аксонами нейронов нижних слоев. В результате получается, что
определенная конфигурация нейронов на высшем уровне оказывается постоянно активной вне зависимости от изменения нейронной активности на низших уровнях. Так возникает восприятие лица Билла Клинтона. Что бы мы ни
воспринимали в каждый конкретный саккадный момент – ухо, глаз, цвет кожи и т.д. – определенная группа нейронов на высшем уровне кортекса окажется постоянно активной. Это и будут нейроны Билла Клинтона.
Исследования, проводимые в рамках такой предметной области, как
философия науки (к коим относится и материал настоящей статьи), как
правило, заинтересованы в прояснении значений терминов, входящих в
теорию, в прояснении последовательности рассуждений и в экспликации
некоторых скрытых предпосылок, на которые опираются ученые. И в данном конкретном случае важно прояснить, присутствуют ли в гипотезе Хокинса какие-либо скрытые эпистемологические предпосылки. С какими
существенными затруднениями эпистемологического характера эта гипотеза сталкивается?
При обсуждении этих вопросов нам бы хотелось провести параллель с
феноменалистской теорией абстрагирования Д. Локка [3]. Как известно,
Д. Локк предлагает естественную теорию абстракции, противостоящую классическому идеалистическому представлению платонизма, в соответствии с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эпистемологические основания нейрофизиологической теории интеллекта Д. Хокинса
29
которым абстракция антиципирует фиксацию чувственного материала. Локк,
как сенсуалист, утверждает, что изначально данными в опыте являются
только конкретные ощущения, а абстракции возникают в разуме после обработки конкретных чувственных идей, после их сравнения и выявления
общих характеристик. Однако по отношению к такой феноменалистской
концепции Локка можно выдвинуть возражение платонистского типа. Дело
в том, что для сравнения конкретных чувственных данных и для выявления
их подобия друг другу мы уже должны опираться на некоторые критерии
подобия, которые сами могут выступать только как абстрактные идеи. Так,
пытаясь собрать некоторую множественность предметов в класс, нам нужно выделить то свойство, в соответствии с которым этот класс будет образован. Например, я вижу эти два стола как подобные на основе того, что я
уже каким-то образом фиксирую идею прямоугольности (если я обращаю
внимание на крышки столов) и более фундаментальную идею формы вообще. Таким образом, Локк не может избавиться от платонистских предпосылок в своей теории абстрагирования. Он не может, исходя из принципов
сенсуализма, объяснить объединение чувственных данных в классы.
В нашем конкретном примере с формированием абстракции лица Билла
Клинтона на основании последовательного созерцания его частных элементов данная проблема формулируется следующим образом. Чтобы увидеть
лицо целиком, необходимо все частные ощущения, формирующиеся в зрительном восприятии, интерпретировать как части единого целого. Если этого
не произойдет, то мы будем иметь в восприятии только неопределенное хаотическое скопление ощущений, за которыми нельзя будет увидеть цельные
вещи. Поскольку мы в своем опыте в качестве очевидных данностей все же
представляем вещи как цельные единства, постольку это должно предполагать, что мы имеем интеллектуальное созерцание таких абстрактных сущностей, как часть и целое. Созерцание данных абстракций первично по отношению к конкретному чувственному восприятию. Мы оказываемся способными разглядеть за саккадой носа, губ, глаз и т.д. лицо Билла Клинтона
только на основе того, что уже интерпретируем эти разрозненные ощущения
в рамках системы «часть – целое», расценивая их как интегральные частные
элементы цельного объекта. Естественная теория абстрагирования не сможет
и в этом случае вывести абстрактное из конкретного, поскольку созерцание
абстракции эпистемологически должно быть первичным по отношению к
классификации конкретного чувственного материала. Прежде чем станет
возможным группировка носа, губ, глаз и т.д. в лицо Билла Клинтона, должна иметь место интеллектуальная интуиция, в которой осуществляется созерцание таких абстрактных объектов, как часть и целое.
В материалистических концепциях нейронауки в эпистемологическом
отношении интригует тот факт, что они, как кажется, способны обойти этот
объективно-идеалистический контраргумент, сформулированный выше. Хокинсу не нужно объяснять, на основании какого абстрактного принципа конкретные чувственные данные объединяются в общую идею и за счет каких
эпистемических ресурсов происходит познание этого принципа. Ему нужно
лишь указать на экспериментальные данные об исследованиях головного
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
30
В.А. Ладов
мозга. Так устроен мозг. Низшие слои нейронов кортекса связаны с высшими слоями именно таким образом, что, видя ухо, нос, глаз, я каждый раз вижу лицо. Здесь не нужно допущение какого-либо созерцания абстракции.
Абстрактный принцип классификации конкретных чувственных данных интерпретируется как определенный «коридор» нейронных связей. Как возник
этот «коридор»? – В процессе эволюции.
Мы могли бы сказать, что натуралистическая концепция Д. Хокинса, как
и иные теории нейронауки, представляют собой специфический вид трансценденталистского рассуждения. Это – натуралистический трансцендентализм. Здесь основные свойства разума, отвечающие за формирование опыта, интерпретируются как укорененные в созданных в процессе эволюции
материалистических образованиях. При этом сама эпистемологическая
схема описания процесса формирования опыта оказывается вполне соответствующей классическому идеалистическому трансцендентализму
И. Канта [4]. Как у Канта разрозненные данные ощущений нуждаются в
объединяющем их принципе, за счет которого производятся структурирование и классификация ощущений, так и у Хокинса объяснение цельной
картины чувственного созерцания основано на экспликации принципа объединения частного в целое. Разница только в том, что у Канта фундирующие чувственный опыт понятия и категории относятся к идеальному
трансцендентальному субъекту, тогда как в натуралистических концепциях
сфера трансцендентального, т.е. того, что обеспечивает возможность опыта,
коренится в нейрофизиологическом устройстве головного мозга человека.
Трансцендентальным субъектом здесь выступает определенная форма материи как продукт эволюции.
Подобные взгляды развивает эволюционная эпистемология, заговаривая о натуралистических трансцендентальных основаниях опыта в противовес классическому кантовскому трансцендентализму. Такое сравнение позиций И. Канта и К. Лоренса – одного из видных представителей
эволюционной эпистемологии – можно найти, например, в исследованиях К.-О. Апеля [5].
Для философов, разделяющих позицию радикального или математического реализма (платонизма), должен выглядеть небезынтересным тот факт,
что если феноменалистская теория абстракции может быть подвергнута критике со стороны платонизма, то для натуралистической трактовки процесса
абстрагирования явный контраргумент с ходу сформулировать сложно. Что
значит созерцать такие абстракции, как часть и целое? С натуралистической
точки зрения это не какие-то эфемерные невидимые объекты, а структурные
образования материи, тот самый «коридор», возникший в процессе эволюции нейронных связей головного мозга, который обеспечивает надлежащий
синтез разрозненных чувственных данных. Сфера метафизического в рамках
такой интерпретации стремительно теряет весь свой покров таинственной
значимости, который всегда тщательно старалась сохранить идеалистическая философия.
Оставляя здесь открытым вопрос о возможном платонистском ответе натурализму, хочется отметить лишь то, что наиболее продуктивными, как это
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эпистемологические основания нейрофизиологической теории интеллекта Д. Хокинса
31
видно на примере настоящего рассмотрения, эпистемологические исследования оказываются именно в точках столкновения диаметрально противоположных парадигм, ибо именно здесь могут быть сформулированы самые
принципиальные критические аргументы, на которые любая эпистемологическая теория, претендующая на адекватное описание опыта познания, обязана отвечать.
Литература
1. Minsky M. Will Robots Inherit the Earth? // Scientific American. 1994. №4. October.
2. Хокинс Д., Блейксли С. Об интеллекте. М., 2007.
3. Локк Д. Опыт о человеческом разумении // Соч.: В 3 т. М., 1985. Т. 1.
4. Кант И. Критика чистого разума // Соч.: В 8 т. М., 1994. Т. 3.
5. Апель К.-О. Лингвистическое значение и интенциональность: Соотношение априорности языка и априорности сознания в свете трансцендентальной семиотики или лингвистической прагматики // Язык, истина, существование. Томск, 2002. С. 204–224.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 101.1:001+16
С.И. Масалóва
ГИБКАЯ РАЦИОНАЛЬНОСТЬ УПЛОТНЕНИЯ
НАУЧНОГО ЗНАНИЯ: КОГНИТИВНЫЙ АСПЕКТ
Основное внимание сосредоточено на выявлении конструктивного эффекта гибкой
рациональности в уплотнении научного знания. Рассматривается когнитивный аспект создания Ньютоном и Лейбницем математической теории, лежащей в основе
как классического, так и современного математического анализа – дифференциального и интегрального исчисления.
Ключевые слова: уплотнение научного знания, рациональность, гибкая рациональность, познающий субъект.
Актуальность. Проблема генезиса теоретических знаний является одной
из актуальных в современной науке. В процессе становления научного знания ведущую роль на всех этапах развития науки играет ученый – активно
познающий субъект и конструктор научных идей и теорий. Анализ ментальной сущности познающего субъекта, действующего и мыслящего в науке
рационально, становится самостоятельной проблемой, а проблема рациональности и анализ ее природы интересуют каждое новое поколение в каждой новой исторической эпохе. Она – одна из неисчерпаемых философских,
методологических, мировоззренческих, психологических, социальных проблем человечества, открывшего способность мыслить.
Философа как одного из наиболее рациональных ученых интересуют в
проблеме рациональности более глубокие ее подпроблемы – природа, сущность, генезис, структура, функции, типология, закономерности развития,
будущее рациональности. Как и следует ожидать, однозначного ответа на
эти вопросы нет и не будет. Уж слишком сложен и противоречив как объект,
так и субъект исследования. Ведь субъект располагает не только рациональными, но и иррациональными формами познания, причем в их единстве.
Постановка цели и задачи. Целью исследования в данной статье является раскрытие уплотнения и минимизации научного знания как закономерностей развития перехода от старой теории к новой. Когнитивный аспект
этих процессов определяется введением категории «гибкая рациональность», свойственной постнеклассической науке. Основной нашей задачей
является доказательство того, что: 1) гибкая рациональность, выражающая
особенности ментальной сущности познающего субъекта, является необходимым звеном любого творческого научного поиска, в том числе в процессах уплотнения и минимизации научного знания; 2) корни гибкой рациональности формировались в лоне новоевропейской рациональности, в том
числе Нового времени.
Результаты исследования и их обсуждение. Понятие рациональности
достаточно многозначно по смыслу. В целом рациональное как понятие означает в своем смысловом ядре сочетание двух основных значений – разум-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гибкая рациональность уплотнения научного знания: когнитивный аспект
33
ного и соизмеримого как в сознании, так и в деятельности. Поэтому проблема рациональности предстает как проблема:
– рациональности знания – «рациональное» представляет синоним дискурсивного рассудочного мышления, которым обладает только наука, в особенности математика и математическое естествознание; она исторически
долго, особенно в философии Нового времени, рассматривалась как парадигма рациональности вообще;
– рациональности действия – проблема рациональности превращается в
проблему рационального (осмысленного, продуманного, заранее рассчитанного, целесообразного) действия, характерного для классического рационализма [1. С. 106–107].
Безусловно, рациональность знания и рациональность действия абсолютно противопоставлять и разрывать нельзя. Основой деятельности является именно разум как познающее мышление, как «связное, последовательное,
доказательное мышление, которое основывается на данных опыта, практики и
ранее приобретенных знаниях, разграничивает и обобщает чувственные данные, осуществляет путем логических выводов переход от незнания к знанию,
от одного знания к другому, более глубокому, осознает, контролирует, оценивает свои действия и результаты, преодолевает заблуждения…» [2. С. 83].
Деятельность протекает в многообразных формах. Многообразие форм
деятельности порождает многообразие и форм рациональности знания и рациональности действия. Отсюда многообразие и форм рационального – познающее мышление, наука, искусство, мораль, ценности, повседневный и исторический опыт, поведение людей, поскольку соответствует определенным
условиям и нормам, так же как и формы социальной организации и общественной практики вообще. Эти формы показывают относительность, противоречивость и историчность рационального, которое преодолевается продолжающимся динамичным развитием субъекта.
Носителем рационального сознания, реализующим его в рациональной
деятельности, является субъект, приверженный рациональности, – активный,
познающий, наделенный, прежде всего, разумом, а в совокупности с ним – и
другими качествами. Кроме того, он вооружен средствами познания и деятельности. Разумная деятельность носит не просто целесообразный, но прежде всего целеполагающий характер. Основные типы и формы научной рациональности характеризуют масштабность познавательной активности
субъекта по упорядочению знаний о мире, выстраиванию методологии научного исследования и организации соответствующей деятельности, адекватной, конструктивно эффективной и гносеологически релевантной.
Рациональность не является застывшим, раз навсегда сформированным
феноменом. Она эволюционизирует, изменяется, проходя ряд ступеней, этапов, влияющих на формирование ее исторических типов, форм, которые
«стремятся» быть адекватными своему времени, иначе они не будут востребованы в обществе. Рациональность с позиций истории представлена классическим, неклассическим и постнеклассическим типами рациональности
[3], различающимися по критерию соотнесенности субъекта и объекта в познавательном процессе: классический тип рациональности жестко разделяет
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34
С.И. Масалóва
объект и субъект границами рациональности, диктующими гносеологический
тип субъекта; неклассический тип рациональности трактует субъектнообъектные отношения с перевесом инициативы субъекта, взаимоопределяющих динамику друг друга на основе учета влияния случайности, возможности; постнеклассический тип рациональности определяет ведущую
конструктивную и системообразующую роль субъекта в формировании картины мира благодаря использованию знания как инструмента познания, как
перспективы творения бытия, а субъект становится онтически целостным.
Для постнеклассического типа рациональности свойственна, как мы считаем, новая форма рациональности – гибкая рациональность. Применяя понятие гибкости к рациональности, мы выходим к определенному пониманию
природы рациональности, прежде всего научной.
Гибкость научной рациональности – проблема пока детально не изученная и не решенная философами. Но исходным пунктом для ее решения, «ниточкой», которая может привести к успеху, может служить обращение к
корням рациональности, к ее онтологии – обыденному. Именно особенности
онтологии субъекта, определенные его антропологические и психологические характеристики придают рациональности гибкость. Какие же это характеристики?
В психологической литературе [4. С. 118–122] гибкость мышления рассматривается как свойство продуктивного мышления, проявляющееся в умении субъекта переосмысливать ситуацию, отказаться от стереотипного способа действия, в перестройке имеющихся способов решения задачи, в изменении способа, перестающего быть эффективным, на оптимальный. Субъект
ищет возможность преобразования предыдущего опыта и активно преобразует как знания, так и свою деятельность в новых условиях, т.е. субъект перестраивается сам, становится гибким. Аспектами гибкости рациональности
в ее онтологии можно считать чуткость, зоркость, проницательность, глубину, историзм мышления, его диалектичность, мудрость. В основе всех
этих ипостасей гибкости мышления лежат знание и высокая чувствительность, резонансная настроенность на объект. Антиподом гибкости мышления являются догматизм, ригоризм, косность мышления.
В научном познании главными предстают деятельность и активность
ученого как субъекта познания, результатом которых должно стать истинное
знание о действительности, а в процессе его получения не менее важным
является адекватное соответствие процесса получения знания и особых
стандартов рассуждения субъекта процессу познания в целом, сложившемуся в культуре его эпохи. Субъект познания логически строит научную теорию как переход от абстрактного к конкретно-всеобщему на основе «классической» («жесткой») научной рациональности. Но тем не менее субъект
выражает свою ментальную сущность в вербальной форме (в понятиях,
принципах, категориях), а язык наиболее ярко фиксирует все нюансы эволюции взаимосвязи объекта и субъекта познания. Такая гибкая рациональность дополняет «классическую» рациональность, так как демонстрирует
соответствие индивидуальных стандартов рассуждений познающего субъекта определенным психологическим, мировоззренческим, методологиче-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гибкая рациональность уплотнения научного знания: когнитивный аспект
35
ским «матрицам», не сводимым друг к другу, но делающим многомерным
процесс познания. Выявляется специфика не только идей (проблем и их решений), но и практических действий ученых, усваивающих, принимающих и
транслирующих эти идеи.
Основное расхождение между «жесткой» и «гибкой» рациональностью –
по способам познания как когнитивной деятельности, пониманию природы
познающего субъекта и по вопросу о соотношении объекта и субъекта. «Жесткая» рациональность как антипод «гибкой» рациональности ассоциируется нами с относительно устойчивой совокупностью правил, норм,
стандартов, эталонов мыслительной и предметной деятельности определенного сообщества; с формальной логикой, классическим типом рациональности, метафизическим способом мышления, принципом однозначной детерминации, линейности и др.
В принципе любая рациональность является в той или иной мере «гибкой». «Гибкая» рациональность предстает как логическое познание в сочетании с дологическими и антропологическими предпосылками [5].
Благодаря гибкой рациональности действие интеллекта субъекта познания в сфере науки можно определить на основе не только и не столько соблюдения логических законов и правил, сколько с учетом целерациональности и целесообразности познавательного процесса, различных способов, методов (индуктивных, дедуктивных и др.) получения знания, а также эволюции понимания знания самим субъектом. Такое представление о рациональности включает в себя более глубокое понимание возможностей познания, нежели в случае простого соблюдения законов и правил логики. Логические методы познания служат лишь инструментом познания.
В философском смысле гибкая рациональность – это свободное развертывание ментальной сущности активно познающего субъекта, его самосознания в процессе деятельности. Становление гибкой рациональности –
процесс вероятностный, а не алгоритмизированный.
Обращение к идее гибкой рациональности, ее актуальность обусловлены
изменениями в современной науке, связанными с распространением и применением новых подходов к анализу развития научного знания. Различные
концептуальные, эпистемологические, антропологические, парадигмальные,
глобальные «повороты», «сдвиги», «смена векторов», смена направлений
«стрелы времени» – это обозначение перемен в понимании соотношения
объекта и субъекта, в интерпретации новых научных данных и модернизации уже устоявшихся взглядов, влияющих и определяющих изменение
структур и содержания научного знания почти во всех областях науки, особенно в пограничных ее сферах. Радикальным образом изменились представления о субъектно-объектных отношениях в философии и методологии
науки в условиях постнеклассической науки, появились новые парадигмы,
особенно в связи с внедрением новых методов научного познания (синергетических, информационных, кибернетических, нестандартных математических и логических). «Парадигмальный сдвиг в науке, как это фиксируется в
философско-методологических исследованиях, подразумевает переход от
объективистской науки к эпистемической (диалогической), от истины как
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
С.И. Масалóва
слепка с объекта – к истине как способу взаимодействия с объектом, от
структуры – к процессу, от господства и контроля над природой – к ненасилию. Согласно старой парадигме, динамика целого может быть понята из
частей, в новой – свойства частей могут быть поняты из динамики целого.
Поэтому формирующуюся парадигму называют целостной, холистической,
системной или экологической» [6. С. 94].
В парадигме эволюционного когнитивизма гибкая рациональность является переходной формой, ключом к раскрытию первичных антропологических/психологических характеристик познающего субъекта и приобретаемого им нового когнитивного качества в условиях научного поиска. В
процессе становления познающий субъект предстает как гносеоонтический
субъект – носитель рациональности и иррационального природного дара
(воображения, воли, эмоций и др.). Ведь сама природа мысли, всегда принадлежащей субъекту, обусловливает детерминацию ее содержания и формы
природой и спецификой ее носителя – субъекта, заставляет быть гибкой «по
определению», по статусу. Не всегда и не всем это удается осознать. Чаще
это понимается интуитивно. Но интуиция – это только момент научного поиска, а завершающая цель научного познания – выразить знание рационально. Здесь участвуют различные методы и формы как рационального
познания, так и формы иррационального познания (интуиция, вера, сомнение и др.), адекватные раскрывающимся новым возможностям познающего
субъекта, заинтересованного в реализации своих потенциальных когнитивных возможностей и способностей. Гибкая рациональность позволяет в рациональной форме как в итоговой форме описать и процесс, и результат достаточно полно, объективно, с учетом нюансов субъективности. Это – «высший пилотаж» диалектического категориального мышления. Ведь «всякая
собственно мыслительная форма по идее должна снимать и свертывать в
себе длинный и сложно организованный процесс последовательных и звездообразно стыкующихся мыслительных, рефлексивных и метамыслительных
фиксаций, а понимание этой мыслительной формы предполагает обратный
процесс развертывания (по сути дела, декодирования) всей этой сложной последовательности мыслительных, рефлексивных и метамыслительных преобразований» [7. С. 134].
А генератором всех этих переплетений и преобразований являются субъект, активность его сознания и самосознания. Как говорил Ницше, «свет
внутри меня».
Таким образом, гибкая рациональность способствует решению задачи
науки – дать всеобъемлющую картину знаний не только об объекте исследования, но и о субъекте – «живом», настоящем, действующем субъекте, создающем картину мира об объекте в соответствии со своим ментальным опытом; включить субъекта в ту картину мира, которую он изучает, как его неотъемлемую часть, причем наиболее активную, весомую, результативную,
эффективную, системообразующую, без которой нет как объекта познания,
так и самого процесса познания в целом.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гибкая рациональность уплотнения научного знания: когнитивный аспект
37
Рассмотрим, как проявляются гносеоонтическая природа познающего
субъекта и его гибкая рациональность в процессах уплотнения и минимизации научного знания.
Наука есть деятельность по добыванию нового знания, адекватного действительности. Она опирается на определенную методологию, которую выбирает познающий субъект в соответствии со своим мировоззрением, видением мира в ракурсе своей ментальности и с учетом всего предшествующего опыта. Как заметил Е.Я. Режабек, «конструктивная предметная деятельность служит способом моделирования образов сознания и проверочной инстанцией их истинности. Воплощаясь в геометрических, физических, динамических либо функциональных характеристиках артефакта, когнитивный
прообраз проходит проверку на соразмерность онтологическому бытию…
Только там, где конструктивизму мышления соответствует конструктивизм
предметно-практической деятельности, перед нами открывается возможность оценки по критерию самодостаточности, по критерию валидности и
идеальных и материальных конструкций» [8. С. 147].
Логически реконструируя реальные объекты познания, субъект оперирует абстрактными объектами, повышающими ёмкость научного знания в
формах: а) уплотнения научного знания (УНЗ); б) минимизации научного
знания.
Уплотнение научного знания – это логико-гносеологический процесс,
представляющий собой качественное преобразование содержания научного
знания, выделение инвариантов свойств/отношений объекта, укрупнение
логических средств обобщения, увеличение массы знания в логической единице. С содержательной стороны процесс УНЗ связан с конструированием
абстрактных объектов. Он соответствует переходу познания с эмпирического уровня на более высокий, теоретический уровень.
Минимизация научного знания – это семиотический процесс как преобразование языка выражения знания, сокращение количества знаков фиксации содержания, введение новых терминов/символов более широкой общности.
Разработка в отечественной философской литературе понятия «уплотнение знания» и связанных с ним других логических средств анализа знания –
«ёмкость знания», «минимизация формы знания» и др. – проводилась немногими отечественными философами [9, 10]. В данных исследованиях акцент
делается или на постановку проблемы, или на связь уплотнения научного
знания как принципа с другими регулятивными принципами – соответствия,
конкретности, простоты.
Однако в современной философской литературе до сих пор практически
отсутствует анализ уплотнения в сфере конкретного научного знания. Сравнительно малая разработанность проблемы уплотнения научного знания позволила выбрать в качестве объекта научного исследования математику.
Именно математика в наибольшей степени демонстрирует диалектику соотношения уплотнения и минимизации знания.
Математизация науки является закономерностью развития современного
научного знания, а математика выполняет функцию языка науки. Математи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
38
С.И. Масалóва
ческий аппарат – это мысленная конструкция, но создаваемая познающим
субъектом не произвольно, а в соответствии с природой изучаемого объекта.
Задача математиков сводится к тому, чтобы адекватно представить свойства
и процессы действительности в символах, знаках и их соотношении, чтобы
выявить физические и иные закономерности изучаемого объекта и тем самым познать мир. Так, математический аппарат является формой и способом
развития (прежде всего естественнонаучного) научного знания как конкретного предметного теоретического содержания.
Уплотнение содержания научного знания сопровождается постепенным
совершенствованием символико-знакового аппарата выражения математического знания. Более быстрому изменению подвергалось именно содержание
звания, а форма его выражения постоянно отставала. Особенно ярко этот
процесс наблюдался в период ломки старой и построения новой научной
теории. Наступали периоды стагнации в содержании математического знания, они имели характер «информационного затора», так как новая информация не могла быть усвоена, переработана старыми методами, а новые методы
содержались в старых в зародышевой форме. Так как периоды стагнации в
содержании научного знания наблюдались неоднократно, то развитие уплотнения также имеет многоступенчатый характер.
Математизация науки выявляет следующую закономерность развития
научного знания: с одной стороны, происходит уплотнение знания конкретной науки, а с другой – уплотнение самого математического знания. Такое
уплотнение сопровождается созданием новых абстрактных объектов двух
научных сфер – как конкретных математизируемых наук, так и математики.
Единство более простой формы и более уплотненного содержания, полученное гносеологическими средствами образования абстрактных объектов
математики, есть характеристика более экономной и ёмкой теории, функционирование логических средств означает не только приумножение знаний,
но и развитие самих логических средств.
Предметно-практическая деятельность, воспроизводимая и осуществляемая механиками, физиками античности, эпохи Возрождения и Нового
времени и современной науки, требовала адекватного математического аппарата для описания, объяснения и познания механических и более сложных
физических процессов. Таким аппаратом стало дифференциальное и интегральное исчисление – язык классической механики Ньютона, а в дальнейшем – иных сфер физики, химии и других естественных наук.
Изучение дифференциального и интегрального исчисления как знаковой,
формальной системы позволяет понять его генезис, становление, роль в уплотнении научного знания. Мы рассматриваем данное исчисление как:
а) результат уплотнения знания; б) способ уплотнения знания; в) классическую (развитую) форму минимизации выражения научной информации – в
аспекте алгоритмизации процессов дифференцирования и интегрирования.
Однако акцент мы сделаем не на объекте, а на субъекте познания и роли
его гибкой рациональности в уплотнении и минимизации научного знания.
Роль ученого как субъекта познания играет немаловажную роль в создании научной картины мира, влияя на результат исследования. Когнитивные
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гибкая рациональность уплотнения научного знания: когнитивный аспект
39
схемы творческого познания избирательны. Они, как «фильтры», ведут отбор поступающей информации в соответствии с имманентно присущей
субъекту внутренней «генетической» программой действия, определяя его
план, структуру, методы. По словам У. Найссера, когнитивная схема – это
«не только план, но и исполнитель плана. Это структура действия, равно как
и структура для действия» [11. С. 75].
В науке Нового времени преобладала классическая рациональность, которая, собственно, и сформировалась именно тогда. Континуально-научная
рефлексия позволяет вычленить основные моменты творческого процесса научного поиска, являющиеся необходимыми для анализа самодетерминации и
механизмов саморазвертывания потенциальных возможностей субъекта.
Рассмотрим, каковы когнитивные схемы творчества наиболее ярких ученых Нового времени Ньютона и Лейбница, создателей дифференциального
и интегрального исчисления (ДиИИ).
Ньютон как субъект естественнонаучного познания предстает в двух
ипостасях – как физик и как математик (но он еще и философ!). Прежде всего, он – основатель классической механики. Но он также впервые ввел в математику понятие предела, создал метод пределов, называемый методом
первых и последних отношений, и развил его в качестве логической основы
ДиИИ.
При исследовании многих физических задач и процессов Ньютон сознательно использовал в качестве конструктивного способа построения и исчисления бесконечно малых и математической интерпретации механики
геометрический метод: «…геометрия… есть не что иное, как та часть общей
механики, в которой излагается и доказывается искусство точного измерения» [12. С. 1]. Выбрав геометрический метод, Ньютон исходил из понимания классической механики как рациональной механики, т.е. как учения о движениях и о силах, точно изложенного и доказанного. В своем научном поиске он шел в двух взаимодополняющих направлениях – от эмпирии
(механики) к математике и от математики – к эмпирии (механике). Понимая
неразрывную связь математики и физики, Ньютон тем самым сформировал,
создал, развил «математические основания физики».
Вырабатывая методологию научного познания, Ньютон интуитивно искал более точные математические методы исследования физических явлений. Исследуя явления механики «математически», а не «физически», Ньютон использовал сначала геометрию Евклида в качестве строгого («жестко
рационального») образца построения своих «Математических начал натуральной философии»: определения и аксиомы предшествовали предложениям, или теоремам, за которыми шли следствия (королларии) и поучения (схолии). Но Ньютону была известна и геометрия Декарта, построенная на
включении переменной величины в качестве математического параметра
интерпретации механического движения. Ньютон использовал идеи нелинейной аналитической геометрии Декарта для математизированного выражения идеи единства Вселенной, давая одновременно дифференцированное
и холистское ее видение. Математика Ньютона приняла также характер нелинейный, синергетичный.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
40
С.И. Масалóва
Дуализм Ньютона как математика и физика дал положительные результаты – в математике он создал ДиИИ, а в физике открыл основные законы
классической механики и закон всемирного тяготения. Механизм открытий
был чрезвычайно «прост»: уловив математические закономерности, он переносил их на область физики, пытаясь строить ее как математику – аксиоматически. Сначала он заявлял, что в «Началах» исследует силы не как физик,
а как математик. Потом Ньютон должен был доказать физическую правильность своих абстрактных механических положений, выраженных математически. И он это сделал в своих законах.
Субъект может добиться больших результатов в познании, если он владеет совершенными математическими методами, отобрать которые – его
задача. Критерием отбора конкурирующих математических методов для решения задач механики служит наиболее полное и адекватное раскрытие
свойств и закономерностей механического движения исследуемого объекта,
а также возможность прогнозировать поведение этого объекта.
Ньютон изменил и методологический алгоритм. Во-первых, он создал
исчисление флюксий, реализуя его геометрическим языком. Во-вторых, быстро понял, что классический евклидовский геометрический язык ограничивает аналитическое мышление своей сложностью, громоздкостью, отсутствием общности в решении задач механики и т.д. В-третьих, он выбрал в
качестве математического аппарата для отображения свойств механического
движения аналитическую геометрию Декарта как более совершенный научный язык. Это – более гибкая геометрия, где произошел синтез аналитического и геометрического методов как способов выражения физических законов. В-четвертых, он создал дифференциальное и интегральное исчисление
как еще более мощный метод познания. Причина преимуществ нового исчисления заключается в том, что оно выводит на проблемы, которые Декарт
исключил из своей геометрии под тем предлогом, что они чаще всего приводят к механике, в действительности же потому, что они не подходили к его
исчислению.
На основе анализа историко-научного материала мы видели, что гибкая
рациональность, интуиция, математическая инициатива, напористость и широта знаний, которыми обладал Ньютон как универсальный познающий
субъект, позволили ему создать эффективный метод исследования без предварительного строгого научного обоснования правильности его применения
в некоторых случаях. Интуитивно вырабатывая и овладевая новым математическим методом до открытия конкретно-научных закономерностей, физик
своим методом способствовал открытию физических закономерностей,
спрогнозировал их на основе закономерностей математических.
Немаловажную роль в понимании процесса развития математики играло
философское мировоззрение ученого, так как оно накладывало отпечаток на
объективность его исследований. В философском отношении Ньютон – метафизик, и диалектика врывается в его математическое творчество помимо его
воли. Он формулирует интуитивно диалектическое понимание переменного,
не развитую еще идею предела, с которой связано основное правило пределов – сохранение свойств, инвариантных при всех изменениях переменного.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гибкая рациональность уплотнения научного знания: когнитивный аспект
41
В целом математический анализ Ньютона подражает различным процессам, изменениям, исчезновениям, описываемым механикой, с учетом различных переходов к более упорядоченному состоянию. Формализуя фундамент механики аксиоматическим методом и методами дифференциального и
интегрального исчисления, Ньютон добивается уплотнения как математического, так и физического знания, создает более компактные гносеологические средства научного исследования.
Итак, когнитивная схема деятельности ученого явилась основой модели
его творческого научного поиска, в которой посредством категории гибкой
рациональности как «лакмусовой бумаги» удалось увидеть и представить все
структурные элементы («локаторы/рецепторы») холистского видения реальности, раскрывающие специфику когнитивного потенциала субъекта и
включения его индивидуальной онтической, а не только гносеологической
природы в познание.
Не менее интересной является когнитивная схема деятельности и творческого процесса познания немецкого ученого и математика Лейбница, который, независимо от Ньютона, открыл дифференциальное и интегральное исчисление. Содержание научного открытия в целом идентично, хотя философские, онтологические, гносеологические и методологические взгляды
обоих ученых как субъектов познания, а также их творческий путь открытия
и форма научной теории были различными.
Механика Лейбница – более «философская» как в плане собственно философии, так и в плане философии математики. Лейбниц как объективный
идеалист считал монаду основой бытия, каждая монада есть «мир для себя»,
каждая монада – «самодовлеющее единство». Будучи диалектиком, Лейбниц
считал, что природа, как и Вселенная, и дискретна, и абсолютно непрерывна,
представляет собой целостное единство. Особенно ценным в лейбницевой
физике и динамике был принцип действенности и самодвижения субстанции. Лейбниц специально разрабатывал закон непрерывности и закон сохранения силы, придавая большее значение «силе», а не движению. «Сила» у
Лейбница имела различные характеристики и выступала и как «душа», и как
аристотелевская «энтелехия», и как «субстанциальная форма», о которой так
много говорилось в средневековой философии. В целом лейбницевская «сила» (vis), или потенция (potentia), соответствует теперешнему понятию энергии. Ее значение Лейбниц видел в том, что «сила представляет собой нечто
реальное и абсолютное» (это вытекает из ее сохранения в природе), тогда как
движение «принадлежит к разряду относительных феноменов» [13. С. 63–64].
Лейбниц был прозорливее Ньютона, так как указывал на то, что активность природы не исчерпывается движением механическим. Он называл «силу» «живой силой», которая у Лейбница имела и другие названия – «сила
движения», «движущая сила», «потенция». Лейбниц пришел к принципу сохранения живых сил, или к принципу сохранения силы. Это не математическая теорема, а философское положение, высший постулат разума, без которого мы должны были бы признать господство беспорядка, хаоса во Вселенной.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
С.И. Масалóва
Когда Лейбниц определил свою философскую конструкцию физического
мира и установил ее в качестве общей непререкаемой истины, он начал специальное исследование: как математически правильнее выразить меру движения.
Чтобы прийти к ясному методу, необходим был научный поиск, который
всегда чреват трудностями, противоречиями. Научная интуиция выступила
не только в качестве ориентира и маяка в поисках нового метода, но и в
качестве источника знания.
Исследование переменной величины – математического эквивалента
движения – и зависимостей между переменными удобно было проводить на
декартовой системе координат, фиксирующей траекторию движения физического тела, так как механика изучала траектории земных и небесных тел,
их скорости, направленные по касательным, центры тяжести фигур и т.п.
В математическом плане исходный пункт исследования обоих математиков был различен: у Лейбница – это проблема касательной, у Ньютона –
проблема квадратуры кривых.
Непрерывное движение дискретной точки исследовалось механикой и
математикой. В отличие от Ньютона, Лейбниц прибег к аналитическому
способу отображения механического движения – посредством выработки
системы математических понятий и операций между ними. Для Лейбница
всякое логическое рассуждение есть особое специфическое вычисление,
производимое над символами и комбинациями символов, обозначающих
понятия. Благодаря этому Лейбниц философски сконструировал физический
мир как мир монад, представив свою схему высшей истиной. Линейная динамика Нового времени до Декарта, Ньютона и Лейбница выражалась геометрическими и арифметическими методами, опирающимися на основное
теоретическое звено – величину. Нелинейная динамика потребовала нового
ориентира, нового «аттрактора» – переменной величины. Ею стала функция,
интерпретирующая траекторию неравномерного движения тела геометрически в системе координат криволинейно, волнообразно как движение точки
на физическом теле. Лейбниц выразил математически меру механического
движения в виде конструкта – уравнения, в левой части которого стояла бы
функция от величин, характеризующих движущееся тело, а справа – постоянная. Так математика стала орудием революции в естествознании, но она
должна была быть преобразована сама.
Лейбниц оснастил свой научный поиск диалектико-идеалистической
методологией, застраховал себя этой философией и создал ДиИИ на условиях другого математического метода – аналитического, отвечающего натуре
самого его поискам Абсолюта.
Мы можем говорить об алгоритмизации инфинитезимальных приемов,
выполненной Ньютоном и Лейбницем. Более алгоритмизированным было
исчисление Лейбница. Метод Ньютона тоже строился по типу алгоритма,
хотя целью его создания Ньютон не задавался. Исходные понятия, символика метода флюксий были иные, чем у Лейбница.
Мы думаем, что та совокупность абстрактных объектов, которая доминирует в творчестве автора, является определяющей для стиля его мышления. Лейбниц оперировал геометрическими объектами, он конструировал их,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гибкая рациональность уплотнения научного знания: когнитивный аспект
43
создавая алгоритм операций в отношениях между ними. То есть у него был
аналитический стиль мышления. Ньютон исходил из механических принципов. Развитие им механики и многих разделов физики имело большое значение в разработке научной картины, структурной организации материи и природы познания. Стиль мышления Ньютона – механический, т.е. жестко детерминированный, отразился и на его методе флюксий. Но некоторые недостатки не помешали методу флюксий стать одним из мощных средств решения задач механики, в первую очередь – небесной.
Таким образом, идя от разных проблем, Ньютон и Лейбниц пришли к одному методу. Это стало возможным по той причине, что ДиИИ связаны между собой как две взаимообратные операции. Такой характер связи двух исчислений и удалось определить обоим математикам.
Важно отметить, что вопрос о логических основах исчисления на этом
этапе не решался достаточно глубоко. Ньютон и Лейбниц применили свой
метод – дифференциальное и интегральное исчисление – чисто интуитивно,
без логического обоснования механизма его непостижимой эффективности
на практике.
В истории основных дифференциальных методов К. Маркс выделил три
периода: 1) «мистическое дифференциальное исчисление» Ньютона и Лейбница – ранняя форма; 2) «рациональное дифференциальное исчисление» Эйлера и Даламбера – развитая форма; 3) «чисто алгебраическое исчисление»
Лагранжа – завершенная форма [14].
Ошибка Ньютона и Лейбница в «мистический» период генезиса математического анализа как интуитивной предыстории рациональной парадигмы,
по Марксу, состоит в том, что они, являясь творцами нового, не видели связи
со старым, не видели алгебраических корней дифференциального исчисления. Ведь новые дифференциальные символы, объединенные в определенные формулы, являются результатами определенных вычислительных алгебраических процессов, а в исчислении служат исходным пунктом новых –
дифференциальных – операций. Как оценивает А.П. Юшкевич, «алгебра,
рассматривая неизвестную величину как известную, уравнивает ее с известными величинами и отсюда определяет её значения. Анализ же, нaпpoтив,
«действуя лишь с известными величинами, получает неизвестную прямо.
Это приносит большую пользу: когда невозможно найти рациональное значение неизвестной с помощью алгебры, к этому можно бывает прийти путём
анализа, применяя бесконечный ряд» [15. С. 156].
Дифференциальное и интегральное исчисление явилось способом уплотнения знания. Старые понятия (основной мини-элемент структуры – бесконечно малые, сумма их, преобразование перехода к пределу и т.д.) получили
более широкую трактовку и новую форму (дифференциал, интегральная
сумма, предел и т.д.), сохранив предельное значение. В этом состояло укрупнение единиц обобщения. В результате интенсивного характера развития
математики и естествознания коренным образом изменилось содержание
исчисления бесконечно малых. Уплотнение знания сопровождалось в наиболее развитой форме минимизации, имеющей свои отличительные черты,
признаки, критерии. Эффективным способом минимизации знания служит
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
С.И. Масалóва
символизация, осуществляемая на базе алгоритмизации мыслительных процессов. Формирование логических и знаковых единиц, обобщения нового
математического знания (дифференциала, производной, интеграла, функции
в др.) и их символических выражений явилось средством, открывающим
путь выхода из состояния стагнации в математике. Таким образом, создание
дифференциального и интегрального исчисления связано с процессом уплотнения знания, сопровождающегося минимизацией форм его выражения.
С возникновением в трудах Ньютона и Лейбница дифференциального и
интегрального исчисления завершена предпосылочная стадия его развития и
положено начало двум процессам: 1) развитию нового исчисления как фундамента не только математического анализа, но и всей математики; 2) развитию логического обоснования новой математической дисциплины, выросшей в логическое обоснование математики в целом.
Гибкая рациональность сознания познающего субъекта рассматривается
как эффективное свойство сознания, способствующее совершенствованию,
трансформации и модернизации методологии решения практических и теоретических задач, в выборе оптимального способа познания и деятельности,
усмотрение в объекте скрытых, но познаваемых свойств, поэтапное разворачивание проблемы в научном поиске. Гибкая рациональность предстает
как высшая форма стратегии познания, учитывающая роль предпосылочного
знания, методологии, культурно-исторических условий научного творчества
познающего субъекта, и соотносит ее со своим прошлым посредством оборачивания метода и уплотнения научного знания, обнаруживая в себе ростки
будущего.
Роль субъекта проявляется в выборе методов построения теории, ее категориально-понятийного аппарата с обнаружением особенностей «когнитивной матрицы», методологии, стиля его мышления. Когнитивные схемы творческого познания как «фильтры» вели отбор поступающей информации в
соответствии с имманентно присущей субъекту «генетической» программой
действия, определяя его план, структуру, методы. Конструктивная роль интуиции как синергетического феномена рождения нового знания есть следствие холистского видения реальности, системного расхождения не осознанных субъектом, но действующих механизмов включения онтической природы субъекта в познание: конъюгации (скрещивания), конвергенции (свертывания), дивергенции (роста разнообразия) всех элементов когнитивного потенциала субъекта.
Литература
1. Богомолов А.С. Наука и иные формы рациональности // Вопросы философии. 1979. № 4.
2. Ойзерман Т.И. Рациональное и иррациональное // Вопросы философии. 1977. № 2.
3. Степин В.С. Теоретическое знание. Структура, историческая эволюция. М., 2000.
4. Ермакова Е.С. Изучение гибкости мышления дошкольников // Вопросы психологии.
1987. № 2.
5. Масалова С.И. Философские концепты как регулятивы гибкой рациональности: трансформация от античности до Нового времени. Ростов н/Д, 2006.
6. Черникова И.В. Современная наука и научное познание в зеркале философской рефлексии // Вестник МГУ. Сер. 7. Философия. 2004. № 6.
7. Щедровицкий П.Г.Схема мыследеятельности – системно-структурное строение, смысл
и содержание //Системные исследования. Ежегодник 1986. М., 1987.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гибкая рациональность уплотнения научного знания: когнитивный аспект
45
8. Режабек Е.Я. Как возможно познание внешнего мира (к критике философского конструктивизма) // Философия и будущее цивилизации. М., 2005. Т. 1.
9. Сухотин А.К. Гносеологический анализ ёмкости знания. Томск, 1968.
10. Дученко Ж.A. Об уплотнении знаний (К постановке проблемы) // Философские проблемы современного естествознания. Киев, 1969. Вып. 14.
11. Найссер У. Познание и реальность: Смысл и принципы когнитивной психологии. М.,
1981.
12. Ньютон И. Математические начала натуральной философии. М., 1989.
13. Лейбниц Г.В. Новые опыты о человеческом разуме. М., 1936.
14. Маркс К. Математические рукописи. М., 1968.
15. Юшкевич А.П. Лейбниц и основание исчисления бесконечно малых // Успехи математических наук. 1948. Т. 3, вып. 1 (23).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 165.194:167
Т.В. Новикова
СИСТЕМНАЯ КОГНИТОЛОГИЯ КАК СПОСОБ ПОЗНАНИЯ
Термин «системная когнитология» обозначает область исследований, в которой
представления философии и психологии о естественных познавательных процессах
соотносятся с идеями системного подхода как методологии познания. Цель исследования – выработать технологию извлечения знаний об объекте или предмете из
информационных источников, ориентированную на системную организацию познавательной деятельности.
Ключевые слова: системный подход, когнитивные теории, когнитивные технологии.
Объём и содержание понятия «системная когнитология»
В исследованиях познавательной деятельности человека можно выделить область, в которой представления когнитологии соотносятся с достижениями системного подхода как методологии познания [1]. Со стороны
когнитивных наук в эту область входит понятие когнитивных структур, а из
системного подхода – понятие модели-основания для декомпозиции [2, 3].
Для обозначения данной области предлагается использовать термин «системная когнитология». Цель исследований – разработка моделей для извлечения знаний из информационных источников, которые обеспечат системность познавательной деятельности. С точки зрения системного подхода
получим задачу накопления наборов моделей-оснований для системного
описания объектов различной природы [3. С. 278]. С позиций когнитологии
можно говорить о создании когнитивной технологии [4].
Когнитивные структуры определяются как психические образования, в
пространстве которых, по словам К.Г. Юнга, мышление, «следуя своим собственным законам, приводит данные содержания представлений в понятийную связь» [5. С. 578]. Это – мыслительные образы, категории, стереотипы,
установки, убеждения, представления о ценностях [6]. На основе когнитивных структур происходит восприятие содержаний, их категоризация, ассимиляция и апперцепция, формируется мотив к познанию, осуществляется
выбор объекта и отбор информации. Считается, что информация из окружающего мира извлекается, используется и запоминается субъектом в той
мере и в такой форме, как это позволяют имеющиеся когнитивные структуры [7]. Одни структуры даны человеку от рождения, другие обеспечиваются
научением, третьи – результат личного опыта. По мере познания мира когнитивные структуры развиваются. Более того, человек мотивирован на развитие своих когнитивных структур только потому, что ему необходимо
ориентироваться в окружающей среде [6].
Представления о роли когнитивных структур и моделей системного
подхода в познании соприкасаются в понимании методологического значения категорий.
Философия рассматривает категориальную структуру мышления, которая, «выражая как бы каркас мира», имеет методологическую ценность, яв-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
46
Т.В. Новикова
ляясь «основным интеллектуальным средством философского познания как
бытия, так и результатов конкретно-научного и художественного его отражения». Категории определяются «узловыми пунктами познания, “ступеньками”, моментами проникновения мышления в сущность вещей». Их применение необходимо при исследовании явлений и природы, и общества, и
мышления [8]. В когнитивной психологии умение мыслить категориально
ассоциируется со способностью к организации, обобщению и, как следствие, быстрой обработке больших объёмов разнообразной информации. Категория представляется как психический образ реальных объектов определённого типа. Нейробиологи соотносят категорию с комбинацией нейронов,
которая в результате частой активации оформилась в целостное образование – паттерн. Субъект мысленно обозначает этот паттерн и использует для
распознавания объектов при неполной информации или для выделения существенных признаков ситуации или предмета. Для построения системной
когнитологии как способа познания наиболее четким понятием является
категоризация – психический процесс отнесения единичного объекта, события, переживания к некоторому классу. В качестве класса могут выступать
вербальные и невербальные значения, символы, сенсорные и перцептивные
эталоны, социальные стереотипы, стереотипы поведения и т.п. [9].
В основе системного подхода лежит задача описания объекта как системы. Это означает, что отвечающая цели исследования «предметная проекция объекта» [10] должна содержать в себе информацию обо всех элементах, связях и внешних отношениях, без которых его существование как обособленного и целесообразного целого с заданными свойствами и функциями
становится невозможным. Такое описание строится на основе заведомо
полной модели, которая по способу применения напоминает фрейм. Элементы модели интерпретируются как слоты – пустые поименованные ячейки, которые изображают сущности предметной области и заполняются по
мере приобретения знаний. Категории сущностей, включаемые в модель,
обосновываются теоретически и отражают системные свойства объекта.
Изучение объекта осуществляется методом декомпозиции, когда в разделяемом целом отыскиваются части, соответствующие элементам модели.
Обозначенные в слотах категории играют роль подсказок и направляют исследователя к необходимым источникам информации. В результате объект
представляется как система, которая является конкретным воплощением
модели. Заметим, что в определении категоризация представляется как
классификация. В этой связи остановимся на различии между классификацией и декомпозицией. Классификация учитывает свойства объектов, но не
рассматривает отношения между ними. Поэтому можно сказать, что классификация выполняется на корпускулярных (популяционных, гомогенных)
системах [11]. Объект декомпозиции – жёсткие (организменные, гетерогенные) системы. Главное в таких системах – связи, которые обеспечивают их
целостность, целесообразность и функциональность. Чем более разнообразны связи, тем труднее познаваема система. Поэтому модель-основание для
декомпозиции должна привлекать особое внимание исследователя к изучению внутренних взаимодействий и актуальной среды системы. Так достигается системная организация познавательной деятельности по заранее задан-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системная когнитология как способ познания
47
ной модели. Обращаясь к философии, можно провести аналогию с «трансцендентальной дедукцией категорий» и «априорным знанием» И. Канта
[12]. В терминах психологии с привлечением метафоры «искусственный
интеллект» [12] модель-основание для декомпозиции можно назвать внешней или искусственной когнитивной структурой.
Активная методологическая ценность категорий реализуется в функции
целенаправленного поиска информации. В поле внутренних когнитивных
структур мотивация познавательного процесса, выбор объекта и отбор информации обусловлены естественными состояниями психики субъекта. Мотивация трактуется психологией как следствие напряжения, которое возникает в результате расхождения между тем, что человек способен понять в
настоящий момент, и тем, что ему необходимо понять для того, чтобы разобраться в ситуации или приобрести знания о предмете. Выбор объекта познания и отбор информации осуществляются в соответствии с потребностью человека в переживании когнитивной согласованности, когда он не
обращает внимания на информацию, не соответствующую уже сформированным убеждениям, и выискивает информацию, им соответствующую [6].
Иными словами, познавательный процесс инициируется, когда субъект
сталкивается с чем-то новым для себя. Однако объяснить и понять это новое
он пытается, исходя из имеющихся когнитивных структур. Внешняя когнитивная структура мотивирует, ориентирует и организует информационно-поисковую деятельность потому, что она сконструирована специально
под заданную цель. Назовём эту структуру системной когнитивной моделью. В отличие от естественных когнитивных структур, которые могут и не
осознаваться субъектом, системные модели разрабатываются целенаправленно и заучиваются в профессиональном образовании.
Общая схема системного познавательного процесса
Системное описание объекта строится в четырёх уровнях абстракции:
формальная, содержательная, концептуальная и информационная модели.
Формальная модель подбирается из общей теории систем и её предметных
интерпретаций. Например, теория динамических систем, теория управления, синергетика, теория социальных, биологических и иных систем.
Так, схема любой деятельности человека использовалась К. Марксом в
«Капитале» для анализа процесса труда. Схема автоматического регулирования – модель теории управления. Другие примеры: термодинамическая
система, модель хаотической динамики, информационно-насыщенная система [13]. Содержательная модель конструируется путём заполнения слотов
формальной модели понятиями, обозначающими типы сущностей предметной области и типы связей между этими сущностями. Например, функциональная система П.К. Анохина является конкретизацией модели теории управления применительно к человеческому организму [14]. Модель
для анализа учебного процесса, в которой объектом деятельности является учащийся, субъектом – преподаватель, средствами – изучаемый предмет и технические средства обучения, построена на основе общей схемы
процесса труда [15]. Содержательная модель оформляется в виде фрейма и
используется для построения концептуальной модели. Содержание кон-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
Т.В. Новикова
цептуальной модели составляют наименования видов реализаций, проявлений и свойств типов сущностей. На четвёртом уровне объект идентифицируется. Концептуальная модель наполняется количественными и качественными характеристиками конкретных реализаций, проявлений, значениями свойств. Это – информационная модель. На концептуальном уровне
можно строить предположения о функциональной зависимости между
свойствами объектов. А на уровне информационной модели – формировать выборки наблюдений с конкретными значениями свойств, вычислять
статистики и проверять гипотезы.
Примеры системных когнитивных моделей
Декомпозиция мотивационно-поведенческой сферы личности
Мотивационно-поведенческая сфера личности рассматривалась с точки
зрения когнитивной терапии наркотической зависимости. Для её описания
продуктивной оказалась модель системного подхода к исследованию и проектированию объектов [2]. Категории модели отражают последовательность
этапов анализа: проблемной ситуации, целей, функций, структуры, ресурсов
и внешних условий. На уровне проблемной ситуации изучено понятие проблемного состояния индивида. В результате обозначились категории: напряжение, требующее разрядки; потребность, удовлетворение которой может снять напряжение. Целям сопоставлены категории целепредставления и
выделены понятия неосознаваемых и осознаваемых образов желаемого состояния. Это – изначальный образ, образ опыта удовлетворения, представления о потребностях и о том, что доступно или недоступно. Изучение понятий по литературным источникам дало перечень категорий целеполагания: желания, влечения, ценностные ориентации, смысловые системы. На
уровне функций введены мотивы как побуждения к действиям по удовлетворению желаний, влечений, получению ценностей и реализации смыслов.
Представления о недоступном рассмотрены как фактор блокады потребностей, их вытеснения в бессознательное и как следствие – источник негативной бессознательной мотивации. Структурам поставлены в соответствие
психические образования, которые обусловливают выбор действия. Это –
установки, механизмы экстраверсии и интроверсии, психологические функции (по К.Г. Юнгу) в осознаваемом и неосознаваемом их проявлении. Переход активности во внешний мир обозначен этапом выбора поведения. Здесь
рассмотрены акты сознательного выбора, которые поддаются или не поддаются волевому контролю, и выбора, обусловленного неосознаваемыми
влечениями. Патологическое влечение к психически-активным веществам
классифицировано как неосознаваемый выбор. Последующие уровни определяют поведение субъекта во внешнем мире, которое проявляется в действиях, целях и выборе объектов. Результат поведения – приобретённые ценности, которые влияют на внутреннее проблемное состояние, замыкая в модели обратную связь. Действия, цели, отношения к объектам и представления о ценностях исследуются в терапии для обнаружения неадаптивных
когниций и выработки мотива к лечению зависимости. Термин «неадаптивная когниция» применяется к любой мысли, вызывающей неадекватные болезненные эмоции и затрудняющей решение какой-либо проблемы [16].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системная когнитология как способ познания
49
Декомпозиция жизнедеятельности организма
Последовательность «цель, функция, структура, ресурс, внешние условия» можно использовать для описания жизнедеятельности организма. Основной источник информации – книга «Гомеостаз» под редакцией советского патофизиолога, академика П.Д. Горизонтова [17]. Жизнедеятельность
представляется как совокупность процессов, которые осуществляются на
физиологическом, клеточном и биохимическом уровнях, относятся к бессознательной активности и имеют цель – сохранение гомеостаза. Способ
достижения цели – приспособление. Приспособление рассматривается как
система, элементами которой являются компенсаторно-приспособительные
реакции. Эти реакции обеспечивают метаболизм, защиту, адаптацию и компенсацию и реализуются посредством физиологических функций. Физиологические функции выполняются на основе жизнедеятельности клеток. Таким образом, на уровне функций мы имеем четыре подуровня:
1) приспособление; 2) метаболизм, защита, адаптация и компенсация;
3) физиологические функции; 4) функции клеток. Структурный уровень
представляют процессы обновления клеток и внутриклеточных структур. На
уровне ресурсов – синтез и распад веществ. Проблемным ситуациям соответствуют отклонения гомеостаза, которые являются неотъемлемым атрибутом жизни и обусловлены естественным обменом веществ, внешней работой, влияниями среды, стресс-воздействиями и т.д. Таким образом, от макроскопического описания гомеостаза в виде набора параметров, сохраняющих своё постоянство, мы переходим к микроскопическому, отражающему
сбалансированное сосуществование процессов синтеза и распада. Это означает, что организм можно представить как динамическую систему, элементами которой являются биохимические реакции и события, их инициирующие. И действительно, по определению Перрета, «жизнь есть потенциально
способная к воспроизведению открытая система сопряжённых органических
реакций, катализируемых последовательно и почти изотермично сложными
и специфичными органическими катализаторами, которые сами вырабатываются этой системой» (цит. по [18. С. 111]).
Динамически процесс поддержания гомеостаза в медицине и биологии
моделируется как процесс управления. Поэтому его декомпозицию предлагается выполнить на основе модели пяти способов управления: программное, циклическое, параметрическое, по структуре, по цели [19]. Для описания циклического управления (метода проб и ошибок) привлечена модель
функциональной системы П.К. Анохина [14]. Адаптивное поведение организма представлено моделью информационно-насыщенной динамической
системы И. Пригожина [13]. На основе предложенных моделей обоснована
концепция обучения системному мышлению в медицине.
Декомпозиция системы отношений предприятия со средой
В предыдущих примерах использовался аналитический метод познания,
когда декомпозиции подвергается внутреннее содержание объекта. Системный подход применяет также синтетический метод – познание системы через изучение её отношений со средой. В этом случае объект рассматривается как целое и выполняется декомпозиция среды. Определяются элементы
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
Т.В. Новикова
метасистемы, частью которой объект является. Выясняются связи и отношения объекта с этими элементами. В результате раскрываются роль, функция и назначение объекта в среде.
Предприятие является системой социальной деятельности. Поэтому
описание его метасистемы можно строить исходя из категорий основных
подсистем социальной деятельности [2]. Это – управление, производство,
население и природа. С подсистемой «производство» предприятие вступает
в экономико-технологические отношения, связанные с осуществлением
циклов воспроизводства и создания стоимости [20, 21]. С блоком «население» у предприятия складываются отношения типа «спрос – предложение».
С подсистемой «природа» – отношения экологические, связанные с охраной
и рациональным использованием природных ресурсов. В подсистеме
«управление» предприятие выступает как организационная система. Модель-основание для декомпозиции среды функционирования организационной системы включает в себя вышестоящие, нижестоящие системы и «существенную среду» [22]. Обязательным в модели является элемент, предписывающий учитывать собственные интересы предприятия во всех внешних
связях и видах деятельности. С вышестоящими организациями исследуемая
система имеет отношения подчинения. Цели и ограничения, задаваемые
вышестоящими системами, являются обязательными для исполнения. К
вышестоящим системам относятся местные, федеральные административные органы и компоненты институциональной среды – устойчивые, повсеместно используемые, формальные и неформальные правила и нормы (законы, договоры, положения, кодексы поведения, обычаи), которые содержат
условия проведения и ограничения действий, отношений, а также факторы
принуждения [20]. Здесь же определяются различные системы профессиональных знаний, задающие пределы возможностей по осуществлению целей
(медицина, техника и др.). Цели деятельности по отношению к вышестоящим системам формулируются в терминах исполнения решений, распоряжений, законов, норм и т.п. Нижестоящую систему образуют объекты, в
отношении которых исследуемая система может действовать целенаправленно в своих интересах и делать выбор. Это – поставщики, потребители,
партнёры, союзники, подведомственные организации. В отношениях с нижестоящими системами ставятся цели оптимального выбора и управления.
В существенную среду включаются объекты, к которым бизнес должен
адаптироваться, чтобы обеспечить своё выживание и конкурентоспособность. Сюда относятся: предприятия, выпускающие аналогичные виды продукции и возможные заменители, представители мировых тенденций и
лучших деловых моделей в данной отрасли, потенциальные конкуренты,
финансовые структуры, транспортная, энергетическая и информационная
инфраструктуры. Всё это, наряду с природой, климатом и так называемыми
«невидимыми институтами» [21. С. 37], образует условия функционирования. По отношению к элементам существенной среды управленческая деятельность имеет целью приспособление, которое является пассивным и активным. В первом случае субъект просто реагирует на события, во втором –
отбирает в среде объекты, связанные с рисками возникновения проблем, и
наблюдает за ними с целью выполнения предупреждающих действий.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системная когнитология как способ познания
51
В собственных интересах исследуемая система должна действовать так,
чтобы создаваемая в бизнесе добавленная стоимость приносила пользу всем
участникам процесса, превращалась для них в добавленную ценность. Здесь
можно говорить, например, о создании дружественной для коллектива корпоративной институциональной среды [21]. Отношения предприятия со
средой в этом случае приобретают форму «интересов экономических» [8].
Целью деятельности является оптимизация полезности. В результате получим формальную модель первого уровня декомпозиции среды функционирования предприятия. Содержательная модель составляется как перечень
конкретных видов объектов из подсистем «производство», «население»,
«природа» и «управление» на основе отношений, представленных в формальной модели.
На втором уровне в блоках «производство», «население», «природа» и
«управление» выделяются системы типов: «объекты», «проекты», «процессы» и «среды» [23]. К системам объектного типа относятся предприятия,
организации, регионы и т.п. Эти системы ограничены в пространстве и
имеют неограниченную длительность функционирования. Их миссия – организация разнородных элементов в единое целое в ходе систематического
производства продукции. Проект – система, которая создаётся внутри объекта для осуществления заданной цели. Действие проекта ограничено в пространстве и во времени. Миссия проектных систем определяется как инновационная трансформация, энергетическая подпитка других видов систем.
Процесс в отличие от проекта возникает спонтанно, естественным образом,
когда что-либо в мире выходит из равновесия. Пример процесса – инфляция. Процесс не имеет конкретной пространственной локализации и распространяется как «диффузия изменений (инноваций)». Подобно диффузии,
процесс ограничен во времени. Миссия процессных систем – гармонизация
деятельности и состояния других систем. Термином «среды» обозначены
межобъектные среды и институты, стимулирующие «правильное» поведение объектов. Это – законодательство, Интернет, почта, торговля, банковская система. Миссия средовых систем – коммуникация и координация,
создание условий для обмена между другими системами.
Для определения конкретных объектных, проектных, процессных и средовых систем, с которыми связана исследуемая система, предлагается рассмотреть следующие типы отношений: союзнические, партнёрские, конкурентные, конфликтные и нейтральные [24]. Союзнические отношения складываются для совместной деятельности между субъектами, каждый из которых способен самостоятельно производить конечный продукт этой деятельности. Субъекты вступают в партнёрские отношения, если цель деятельности достижима только в результате их совместных действий. Конкурентами являются субъекты, действующие отдельно друг от друга и соперничающие за получение одной и той же части внешнего мира (клиентов,
ресурсов, территории, положения на рынке и др.). Конфликтные отношения
имеют субъекты, стремящиеся уничтожить (опорочить, дискредитировать)
друг друга. В рыночной экономике это так называемая «недобросовестная
конкуренция» [20]. Нейтральные отношения сводятся к взаимному обмену
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
Т.В. Новикова
сообщениями, информацией для сведения, добровольному и свободному от
обязательств сотрудничеству.
Таким образом, на втором уровне формальная модель для изучения системы отношений предприятия со средой образует четыре ветви, исходящие
из подсистем «производство», «население», «природа» и «управление». В
каждой подсистеме определяются классы объектных, проектных, процессных и средовых систем. Содержательная модель формируется из конкретных видов систем каждого класса, с которыми исследуемая система имеет
союзнические, партнёрские, конкурентные, конфликтные и нейтральные
отношения.
Заключение
Объединение системной методологии с когнитивными теориями развивает гуманитарные технологии [25], которые не имитируют мышление человека, как в системах искусственного интеллекта, а помогают ему сконцентрироваться в правильном направлении информационного поиска и дают подсказки, активизирующие эвристические процессы. Переход к осознанно системным познавательным процедурам обеспечивает «предзаданность продуцируемого знания», организует незнание в систему с имеющимися знаниями [12]. В результате повышается эффективность когнитивных
усилий человека, развивается способность системного мышления [19].
Предмет конкретного научного исследования обычно охватывает только
часть системной когнитивной модели. Однако эта часть неизбежно несёт в
себе информацию о целом. Поэтому на связях части и целого можно строить гипотезы относительно свойств исследуемого объекта. Это помогает
планировать эксперименты и подбирать модели для статистической обработки данных. Предлагаемый метод полезен и для системной практики – в
разработке проектов развития корпоративных информационных систем [21],
реинжиниринге бизнес-процессов [26], проектировании организаций и совершенствовании управления системами социальной деятельности [22].
Литература
1. Советский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1983. 1600 с.
2. Основы системного подхода и их приложение к разработке территориальных автоматизированных систем управления / Б.А. Гладких, В.М. Люханов, Ф.И. Перегудов и др.; под
ред. Ф.И. Перегудова. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1976. 244 с.
3. Перегудов Ф.И. Основы системного анализа: Учеб. 3-е изд. / Ф.И. Перегудов,
Ф.П. Тарасенко. Томск: Изд-во НТЛ, 2001. 396 с.
4. За когнитивными науками и технологиями – будущее. Итоги III Междунар. конф. по
когнитивной науке. Москва, 20-25 июня 2008 г. [Электронный ресурс]. Режим доступа:
http://www.ruscenter.ru/2227.html/ (дата обращения: 29.09.2009).
5. Юнг К.Г. Психологические типы / К.Г. Юнг. М.: Университетская книга, 1997. 716 с.
6. Фрэнкин Р. Мотивация поведения: биологические, когнитивные и социальные аспекты. 5-е изд. / Р. Фрэнкин. СПб.: Питер, 2003. 651 с.
7. Чуприкова Н.И. Принцип дифференциации когнитивных структур в умственном развитии,
обучение
и
интеллект
[Электронный
ресурс].
Режим
доступа:
http://www.voppsy.ru/issues/1990/905/905031.htm/ (дата обращения: 29.09.2009).
8. Большая советская энциклопедия [Электронный ресурс]. 3-е изд. М.: Советская энциклопедия, 1969–1978. Режим доступа: http://www.slovari.yandex.ru/ (дата обращения:
29.09.2009).
9. Психология. Словарь. М.: Политиздат, 1990. 494 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системная когнитология как способ познания
53
10. Щедровицкий П.Г. Лекция 1. «СМД-методология и философия практики» [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.shkp.ru/lib/archive/family/1989/2/ (дата обращения: 29.09.2009).
11. Геодакян В.А. Организация систем – живых и неживых / В.А. Геодакян // Системные
исследования. Методологические проблемы. Ежегодник. М.: Наука, 1970. С. 49-62.
12. Новейший философский словарь [Электронный ресурс]. 3-е изд., испр. Минск:
Книжный дом, 2003. 1280 с. Режим доступа: http://www.slovari.yandex.ru/ (дата обращения:
29.09.2009).
13. Николис Г. Познание сложного. Введение: Пер. с англ. / Г. Николис, И. Пригожин.
М.: Мир, 1990. 344 с.
14. Анохин П.К. Общая теория функциональных систем организма / П.К. Анохин // Прогресс биологической и медицинской кибернетики. М.: Медицина, 1974. С. 52–110.
15. Перегудов Ф. Системная деятельность и образование / Ф. Перегудов // Информатика
и образование. 1990. №1. С. 3-7.
16. Клиническая психология. Словарь. Статья «Когнитивная психотерапия» [Электронный ресурс]. Режим доступа: www.slovari.yandex.ru/ (дата обращения: 29.09.2009).
17. Гомеостаз / Под ред. П.Д. Горизонтова. М.: Медицина, 1981. 576 с.
18. Бернал Дж.Д. Молекулярная структура, биохимическая функция и эволюция /
Дж.Д. Бернал // Теоретическая и математическая биология: Пер. с англ. М.: Мир, 1968.
С. 110-153.
19. Новикова Т.В. Системное мышление в медицине / Т.В. Новикова // Системные исследования. Методологические проблемы. Ежегодник 2006-2007. Вып. 33; под ред.
Ю.С. Попкова, В.Н. Садовского, А.Е. Семечкина и др. М.: КомКнига, 2007. С. 340-359.
20. Райзберг Б.А., Лозовский Л.Ш., Стародубцева Е.Б. Современный экономический
словарь [Электронный ресурс]. 5-е изд., перераб. и доп. М.: ИНФРА-М, 2007. 495 с. Режим
доступа: http://www.slovari.yandex.ru/ (дата обращения: 28.09.2009).
21. Экономическая информатика: Введение в экономический анализ информационных
систем: Учеб. М.: ИНФРА-М, 2005. 958 с.
22. Системное проектирование АСУ хозяйством области / Ф.И. Перегудов,
Б.А. Гладких, А.А. Савенко и др.; под общ. ред. Ф.И. Перегудова. М.: Статистика, 1977. 159 с.
23. Клейнер Г.Б. Стратегия гармоничного развития экономики России / Г.Б. Клейнер //
Доклад на IV Междунар. науч. конф. «Инновационное развитие и экономический рост», Москва, РУАН, 6 ноября 2008 г. М., 2008.
24. Горский Ю.М. Гомеостатика: модели, свойства, патологии / Ю.М. Горский,
В.И. Астафьев, В.П. Казначеев и др. // Гомеостатика живых, технических, социальных и экологических систем. Новосибирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1990. С. 20-67.
25. Энциклопедия
социологии
[Электронный
ресурс].
Режим
доступа:
http://www.slovari.yandex.ru/ (дата обращения: 02.10.2009).
26. Хаммер М. Реинжиниринг корпорации: Манифест революции в бизнесе /
М. Хаммер, Дж. Чампи; пер. с англ. Ю.Е. Корнилович. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2006.
304 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 165.6
И.Г. Ребещенкова
ПРОБЛЕМЫ ПОЗНАНИЯ В РАДИКАЛЬНОМ КОНСТРУКТИВИЗМЕ.
КОГНИТИВНАЯ НЕЙРОБИОЛОГИЯ
Радикальный конструктивизм является формой натуралистического исследования
познания. Он связан с эволюционной эпистемологией К. Лоренца и когнитивной нейробиологией. Он имеет ряд теоретических источников, включающий генетическую
эпистемологию, биологию познания У. Матураны и Ф. Варелы. Радикальный конструктивизм – это попытка по-новому рассмотреть традиционные проблемы познания на основе достижений современной науки. Его ключевой идеей является понимание познания в качестве конструктивной деятельности субъекта как живой системы, а знания – как конструкта.
Ключевые слова: познание, теория познания, радикальный конструктивизм, эволюционная эпистемология, аутопоэз, когнитивная нейробиология.
Радикальный конструктивизм – одна из форм натуралистического подхода к познанию – представлен американскими исследователями австрийского происхождения П. Ватцлавиком, Х. фон Фёрстером, Э. фон Глазерсфельдом, немецкими исследователями Г. Ротом, З. Шмидтом [1–6].
Принципиальную и главную причину возникновения радикального конструктивизма указывают сами его представители. Согласно Г. Роту, его возникновение является неизбежным следствием реального факта – конструктивной специфики человеческого мозга. Эта специфика проявляется в том,
что мозг принципиально не в состоянии отражать мир. Он должен быть конструктивным, причем как в силу своей функциональной организации, так и в
силу своего назначения, а именно – порождать поведение, благодаря которому организм мог бы выжить в окружающей среде [7].
Теоретические истоки радикального конструктивизма в теории познания
можно проследить вплоть до античного периода. Прочтение Платоном древнего мифа о пещере привело к тому, что в метафоре пещеры он представил
идею недостаточности непосредственного чувственного опыта для достижения истинного знания и необходимости для этого некоторой когнитивной
активности [8]. Значительно более близкими философскими предшественниками конструктивизма являются Дж. Вико и И. Кант, именно – кантовская
трактовка математического знания и его объектов. В конце XIX – начале
XX в. эта трактовка воспроизводилась в связи с интуитивистской интерпретацией конструктивных элементов научного познания.
Существенной причиной возникновения и формирования современного
радикального конструктивизма, коренящейся в тенденциях развития философии, выступает дискредитация фундаменталистской парадигмы классической теории познания [9]. Эта дискредитация вела к выведению из центра
философско-исследовательского внимания проблемы обоснования, повлекшему за собой отказ от выработки нормативных образцов знания.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы познания в радикальном конструктивизме
55
В связи с усилением позиций конструктивизма возникает задача поновому рассмотреть проблему истины, адекватности знания, соразмерности
когнитивного прообраза онтологическому бытию артефакта [10].
Решение этой задачи ориентирует эпистемологию на дескрипцию познания как совокупности взаимосвязанных биологических, нейрофизиологических и психологических процессов и механизмов создания когнитивных
конструкций.
Переход от поиска оснований истинности, достоверности знания к описанию реальных когнитивных механизмов его получения характерен не
только для радикального конструктивизма, но и для эволюционной и генетической разновидностей эпистемологии.
Влиятельным предшественником радикального конструктивизма, его
теоретическим источником явилась концепция Ж. Пиаже, радикальный разрыв с эпистемологическими традициями западной философии которого и его
установку на биологическое объяснение познания высоко оценил один из
создателей радикального конструктивизма Э. фон Глазерсфельд [11].
Существенно то, что Ж. Пиаже перешел от неисторической трактовки
разума как явления, оторванного от порождающей его системы, к его трактовке как функции органической структуры, к его анализу как биологического явления.
Можно сказать, что генетическая эпистемология Ж. Пиаже, основанная
на «биологический точке зрения», именно как влиятельная форма эпистемологического натурализма в значительной мере предопределила сущность
радикального конструктивизма.
Поскольку знание определяется конструктивистами в качестве высшей
формы адаптации, то для них значимой стала содержащаяся в концепции
Ж. Пиаже обновленная трактовка биологического понятия адаптации. Специфика адаптивности когнитивных феноменов и процессов, в отличие от
адаптаций органических систем на морфологическом и физиологическом
уровнях, усматривалась в том, что она существует в форме концептуального
равновесия. Связь биологической адаптации с понятийными структурами, с
когнитивной системой в целом опосредована процессами саморегулирования. Они нацелены в концептуальном плане на формирование связной и непротиворечивой системы понятий, в биологическом плане – на выработку
жизнеспособности и на выживание.
Роль Ж. Пиаже в подготовке радикального конструктивизма, таким образом, заключалась в новой трактовке адаптации, противоположной традиционному для биологии пониманию. Если обычно считается, что естественный
отбор модифицирует строение организма в соответствии с изменениями среды и налагаемыми при этом ограничениями, то новое понимание заключалось в том, что восприятие модифицирует (адаптирует) воспринимаемый
материал таким образом, чтобы он соответствовал концептуальным структурам, имеющимся у организма.
Э. фон Глазерсфельд под влиянием Ж. Пиаже сформулировал существенное для радикального конструктивизма положение: адаптация вовсе не подразумевает какой-либо адекватности внешнему миру «вещей-в-себе», а лишь
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
И.Г. Ребещенкова
ведет к улучшению состояния равновесия данного организма. Важным для
последнего является то, как он укладывается в рамки собственного опыта.
Э. фон Глазерсфельда как радикального конструктивиста привлекла основная идея генетической эпистемологии Ж. Пиаже: знание является результатом активной, целенаправленной деятельности субъекта, результатом
включения его познавательной активности в «деятельную схему». Предложенное в генетической эпистемологии понимание знания справедливо уже
для начального этапа конструирования реальности – детского познания, закладывающего основы для последующих этапов конструкционистской деятельности субъекта как когнитивной системы.
Введение конструктивного аспекта в механизмы познания ведет к принципиальному переосмыслению сущности последнего. Переосмысление заключалось в отказе от его сведения только лишь к процессам репрезентации,
которое было характерно для классических вариантов теории познания, и в
переходе к его определению как инструмента адаптации, направленного на
последовательное конструирование одного за другим слоев жизнеспособных
концептуальных структур.
Знание, определенное Ж. Пиаже в инструменталистском ключе, предстает, таким образом, в качестве совокупности конструктов.
Радикальное переосмысление сущности познания и знания, произведенное Ж. Пиаже и ценное для конструктивистского подхода, заключается в
том, что все когнитивные структуры – деятельные схемы, концепты, правила, теории и законы – оцениваются по их успешности – способности организма достигать, удерживать и расширять свое внутреннее равновесие в ответ на постоянно возникающие внешние возмущения.
Э. фон Глазерсфельд, анализируя аспекты когнитивной модели Ж. Пиаже (механизм и стадии когнитивного развития индивидов, процессы конструирования опытной действительности, ассимиляции, аккомодации и равновесия, научения, деятельную схему) под углом зрения их значения для разработки радикального конструктивизма, отмечал ее недостатки и противоречия. В их числе: недостаточное внимание к социальным аспектам познания,
преувеличенное внимание к его натуральным граням; использование в генетической эпистемологии терминов и понятий классической эпистемологии,
которую Пиаже стремился преодолеть.
Итак, в радикальном конструктивизме была воспринята принципиальная
критика Ж. Пиаже понимания функции когнитивной способности как репрезентации (отображения) онтологической реальности. Эта способность стала
трактоваться как инструмент приспособления к воспринимаемому миру, а ее
реализация – как конструирование, как выстраивание подходящих и содействующих выживанию способов действия и мышления [12].
Непосредственной основой радикального конструктивизма выступила
«биология познания» – научная концепция с философскими аспектами американских биологов чилийского происхождения У. Матураны и Ф. Варелы,
разработанная ими с применением как современных парадигм системности,
эволюционизма и самоорганизации (саморегулирования) живых систем.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы познания в радикальном конструктивизме
57
У. Матурана в своей ранней работе конца 50-х годов, посвященной нейрофизиологии зрения, сформулировал перспективные для эволюционной
эпистемологии идеи о взаимоотношении между познанием и нейрофизиологией [13]. Но для развития этих идей требовались пересмотр существующих
теорий познания и разработка новой феноменологии познания и теории жизни, феноменологии живых систем [14].
Поскольку кредо У. Матураны заключалось в том, что познание является
биологическим феноменом, биологической функцией человека как целостного организма; что любой эпистемологической точке зрения на познание
должно предшествовать его биологическое понимание; что живые системы –
это когнитивные системы, а жизнь – это процесс познания, постольку его
концепцию можно считать модификацией эволюционно-натуралистического
подхода к познанию.
Заслуга У. Матураны в разработке методологии эпистемологии заключается в том, что он предлагал преодолеть на современной научной основе
статичный подход к познанию как к представлению мира «в готовом виде»,
выделяя его творческую сущность, и ставил задачу рассмотрения познания
как процесса сотворения мира через процесс самой жизни.
В качестве отправного пункта У. Матураной было использовано утверждение о том, что познание является фундаментальной биологической
функцией, т.е. функцией определенным образом организованных живых систем, в том числе и организма человека. Это означает ориентацию на биологические сведения, служащие, по мнению этого исследователя, ключом к
пониманию феномена познания.
Трактовка субъекта познания определила суть «биологии познания»
У. Матураны. Человек рассматривался как наблюдатель, включенный в познавательный процесс. Наблюдатель, по его определению, – это живая система, поэтому чтобы понять познание как биологическое явление, необходимо принять в расчет наблюдателя и его роль в познании и дать им объяснение. При рассмотрении субъекта необходимо учесть также и ту часть окружения наблюдателя, с которой он (как живая система) взаимодействует, –
его нишу – область взаимодействий живой системы, которую она определяет
посредством возможностей своей организации. В эти взаимодействия она
может вступать, не разрушая себя и не теряя своей идентичности.
Любая живая система является замкнутым каузальным круговым процессом, эволюционирующим для поддержания своего существования, – самореферентной системой. Ниша живой системы, способной благодаря своей
организации предполагать, предсказывать классы своих взаимодействий со
своим окружением, – это ее «когнитивная область», «когнитивная реальность».
Характерно, что У. Матурана не разграничивает эпистемологические и
биологические понятия. С его точки зрения, все формы и процессы жизни –
познавательные явления. Живые системы – это когнитивные системы, это
субъекты познания, а жизнь – это сам процесс познания.
Вместе с жизнью и познанием переосмысливалась и эволюция живых
систем с учетом роли в ней среды и наблюдателя. Она рассматривалась как
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
И.Г. Ребещенкова
эволюция когнитивных областей (как изменений среды, представляющих
собой единство взаимодействий субъекта) и как эволюция наблюдателя с
целью сохранения его самоидентичности.
Особое место в эволюционном процессе У. Матурана отвел нервной системе, которая, по его мнению, сама по себе «познания не создает». С ее помощью поддерживается самореферентный характер процессов в живой
структуре и расширяется ее когнитивная область. Существенным расширением этой сферы является включение в нее взаимодействий живой системы
со своим внутренним состоянием – основой абстрактного (концептуального)
мышления, языка и самосознания. При помощи такой логики У. Матурана
намеревался решить ряд теоретико-познавательных парадоксов. Главный из
них – это возникновение самопознания (когда предметом познания становится сам наблюдатель) как новой области взаимодействий. Второй парадокс – парадокс объективности познания в тех случаях, когда у организма
возникают репрезентации собственных взаимодействий. Парадокс возникает
тогда, когда субъект (организм) относит объекты, с которыми взаимодействовал, к независимым от собственной активности областям. Эти объекты
выступают продуктами взаимодействий с ними организма. Для разрешения
парадокса объективности познания необходимо учитывать указанное обстоятельство.
Живые системы являются историческими системами, поскольку адаптированность их поведения к среде детерминирована процессами, протекавшими в прошлом. Возникновение нового в эволюции и порождение мира как
области взаимодействий являются результатом того, что организация наблюдателя по своей природе исторична. Историчность наблюдателя определяет и преемственность, и обновление в развитии. Эта важная особенность
наблюдателя проявляется и в культуре, которая, по самой своей сути, носит
также творческий характер. Для понимания антропного познания, включающего, в отличие от животного, самосознание, важно знание становления
морфологической эволюции мозга в филогенезе, на стадии млекопитающих,
и особенно – в антропогенезе. Это познание связано с новой корой мозга, с
усилением зависимости организма от состояний нервной активности. Кроме
морфологической специфики, когнитивный процесс у людей, в отличие от
когнитивных процессов у других организмов, отличается видами их взаимодействий со средой, важнейшим среди которых является языковое взаимодействие. Язык – средство создания особой – консенсуальной – области поведения и взаимодействия между субъектами как системами.
Та схема, которую У. Матурана использовал для разработки своей концепции познания, включает в себя не только анализ субъекта, но и соответствующую трактовку объекта.
Вопрос об объекте познания (под влиянием Дж. Беркли) он считал бессмысленным: никакого объекта познания нет. Такая позиция противостоит
представлениям об объекте познания как абсолютном, завершенном внешнем образовании – неком субстрате.
Отрицание объекта познания переходит в утверждение в прагматистскоэтологическом смысле: знать – значит уметь вести себя адекватным образом
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы познания в радикальном конструктивизме
59
в различных ситуациях. Адекватное поведение возможно в результате изоморфизма «логики описания» и «логики описывающей системы».
В книге «Древо познания» У. Матураны был сохранен общий смысл понимания познания как эффективного действия, которое позволяет живому
существу продолжать свое существование в определенной окружающей среде. Познание – это такое действие, которое коренится в образе жизни познающего как живого существа, в его организации как единого целого (а не
только в нервной системе). Наконец, рассмотренная биологическая концепция познания выводила к переосмыслению мира и человека, включая его
мораль. Жизнь человека – это динамичная система его взаимодействий с изменяющейся средой. Константой является идентичность субъекта в его
взаимодействиях. Основанием истины являются успешные взаимодействия,
прямо или косвенно служащие поддержанию живой организации.
Нельзя не учитывать того, что в примененных У. Матураной для объяснения познания принципах системного подхода, разработанных Л. Берталанфи, содержится затруднение в объяснении того, как организация нервной
системы человека порождает высшие функции: абстрактное мышление, описание, самоописание, как живая организация осуществляет познание вообще
и самопознание в частности.
Раскрывая подход к познанию У. Матураны и Ф. Варелы и его роль в создании концепции радикального конструктивизма, необходимо рассмотреть
хотя бы кратко концепцию аутопоэза, разработанную ими в 1970–1973 гг. [15,
16]. Эволюция взглядов Ф. Варелы рассмотрена Е.Н. Князевой [17].
У. Матурана и Ф. Варела полагали, что живые существа отличаются от
неживых тем, что их организация носит аутопоэзный характер. Суть заключается в том, что живые существа как самовоспроизводящиеся существа обладают механизмом, превращающим их в автономные системы. Этот механизм был назван аутопоэзом [18].
Методологический смысл этой кибернетической трактовки организмов и
их функционирования заключается в том, что она была представлена как
претензия на средний путь между философским солипсизмом и концепцией
отражения.
Позитивный смысл идеи аутопоэза заключается в признании универсального значения общих механизмов взаимодействий любой системы (в том
числе и живого организма) как целостности с окружающей средой – их
«структурной сопряженности». В понятии аутопоэза особо выделяется аспект автономности механизма биологической феноменологии – автономности живых систем. В совокупности существующих систем были выделены
системы первого, второго и третьего и четвертого порядков. Для эпистемологии существенную роль играют системы третьего порядка – социальные
системы, в которых продуцируются новые явления – разум, сознание.
Натурализованная феноменология или нейрофеноменология человеческого
сознания, согласно Ф. Вареле, касается мозговых процессов, именно процессов интеграции нейронов, обеспечивающих когнитивную активность [19, 20].
Современный радикальный конструктивизм не является единой научнофилософской школой. Это осознают и сами его представители. Их объеди-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
И.Г. Ребещенкова
няет существенный критицизм, основанный на скептическом положении о
том, что ко всему, что рассматривается через аппарат познания, посредством
чего создается картина мира, нет иного пути как тот же самый аппарат познания. Это означает то, что не существует возможности сравнить созданную субъектом картину мира с переживаемой им реальностью, что у субъекта нет прямого доступа к объективной реальности, к реальности «самой по
себе».
Исходя из принципов конструктивизма, неправомерны традиционное
понимание познания и знания как процесса и результата репрезентации (отражения) мира и утверждение о какой-либо степени приближения к ней, поскольку не существует критерия для измерения «расстояния» между знанием
о реальности и самой реальностью. При этом возникает опасность сведения
знаний к фикциям. Радикальные конструктивисты настаивают на таком понимании знаний, полагая, что только при осознании их конструктивности
можно предотвратить самонадеянность людей, не всегда обоснованную уверенность в адекватности представлений о мире, в канонизации этих представлений.
С точки зрения радикального конструктивизма ничто не стоит на пути
выдвижения фикции онтологической реальности, выведенной из мира переживаний. Мир греческих богов, космологии наших религий и науки, а также
все метафизические системы, в частности, по мнению Э. фон Глазерсфельда,
являются фикциями, которые иногда содействовали, иногда мешали нашим
представлениям о мире переживаний и нашим действиям в нем. Причем
фикция онтической реальности сама по себе безобидна – но до тех пор, пока
она не будет представлена как истинное познание.
Для интеграционных процессов в теории познания натуралистической
направленности существенна фиксация характеристик радикального конструктивизма. К их числу относятся: познание – активный процесс конструктивной деятельности, а знание – конструкция (а не репрезентация) действительности (причем процесс существенным образом определяет результат);
познание имеет адаптивное значение и нацелено на приспособление и выживание; познание служит организации внутреннего мира субъекта, а не описывает объективную онтологическую реальность, а знание является конструктивно-понятийным образованием; научное познание, в конечном счете,
должно служить практическим целям (А.В. Кезин).
Попытка самоопределения конструктивистов привела их к выводу о том,
что их устремления близки к позиции В. Куайна, в которой разработка натурализованной эпистемологии связана с необходимостью переосмысления
онтологии, т.е. с идеями относительности онтологии и необходимости «онтологического согласия». Но конструктивисты радикальнее В. Куайна, поскольку, в отличие от него, признающего онтологию пусть и релятивной,
они отказываются вовсе от внешнего мира, независимого от субъекта (наблюдателя).
Базисные положения радикальных конструктивистов соотносятся с установками других представителей релятивизма и конвенционализма. Они находят некоторое сходство своих взглядов с «критическим реализмом»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы познания в радикальном конструктивизме
61
К. Поппера, с «эволюционной эпистемологией», идущей от К. Лоренца и
Д. Кэмпбелла, с «реалистическим конструктивизмом», «конструктивным реализмом», которых они упрекают в уклонении от радикальности, от признания
того, что онтический мир является и должен оставаться непознаваемым.
Э. фон Глазерсфельд отметил пункт, в котором конструктивисты не согласны с представителями эволюционной эпистемологии, а именно в признании того, что из успешных форм действия и мышления хорошо приспособленного существа можно вывести не зависимую от него реальность.
Концепция радикального конструктивизма содержит, как и эволюционная эпистемология, взаимосвязанные между собой естественнонаучный
(нейрофизиологический) и философский аспекты исследования познания. В
соответствии с этими аспектами для понимания специфики этого направления дифференцируются уровень каузально-биологической реконструкции
чувственного познания и метауровень теории познания, содержащий философские выводы.
Для прояснения отношения современных форм натурализма в эпистемологии и радикального конструктивизма важны методологические идеи представителей последнего. Так, Г. Рот выделяет в этом направлении две части.
Первую часть составляют имеющие непосредственное отношение к теории
познания философские утверждения о замкнутости когнитивной системы и
невозможности объективного, надежного знания. Вторую часть составляют
эмпирические данные когнитивно-психологических и нейробиологических
наук о принципиальной конструктивности восприятия. Рот отметил то обстоятельство, что теория познания конструктивизма возникла в значительной мере независимо от эмпирических данных [21]. Но и данные нейроанатомии и нейрофизиологии существовали и существуют относительно автономно от конструктивизма. Источником эмпирического материала для него
являются работы Д. Хьюбела, посвященные работе мозга и зрительному восприятию [22].
Г. Рот, исследуя работу мозга в плане осуществления когнитивных
функций, с неизбежностью выходил на философский (теоретикопознавательный) уровень, формулируя в качестве основной проблемы определение того, что означает нейронное возбуждение мозга по отношению к
окружающему миру, телу и собственным состояниям. Чувствуя опасность
крайнего релятивизма и тупик солипсизма, немецкий исследователь признал
то, что, несмотря на явно выраженную конструктивную деятельность мозга,
для успешного выживания должна существовать надежная связь между
внешним миром и этой деятельностью, в частности работой рецепторов.
Трудность заключается в том, что мозг, будучи конструктивистской
структурой, осуществляя конструктивную деятельность, должен проверять
действительность продуктов собственной деятельности при помощи тех же
самых процессов и механизмов, которые используются в познании внешнего
мира.
Для исследования познания, его сущности и эволюции важно то, что между нейробиологией и радикальным конструктивизмом существует взаимная связь: не только наука дает материал для конструктивистской интерпре-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
62
И.Г. Ребещенкова
тации, но и теоретико-познавательные выводы этого направления имеют методологическое значение для когнитивной науки. Их переплетение способствовало возникновению нового научно-философского направления – «когнитивной нейробиологии».
Радикальный конструктивизм можно считать модификацией эволюционной эпистемологии, поскольку они включают в себя сходные уровни. Но
если учитывать подчеркнуто антиреалистическую установку его представителей, заключающуюся в отказе от утверждений об объективном мире и в
признании познания только лишь функцией конструктивной деятельности
нейрофизиологических структур, то надо отметить резкое отличие данного
направления от этой эпистемологии, в том числе и лоренцевской ее версии.
К. Лоренц относил себя явно к гипотетическим реалистам [23]. Вслед за
ним этой же позиции придерживаются ученики и последователи К. Лоренца,
участники австро-германской школы исследования эволюции познания:
Г. Фоллмер, Р. Ридль, Э.М. Энгельс, Ф. Вукетич. В отличие от присущей им
позиции гипотетического реализма, А.В. Кезин к числу важнейших особенностей радикального конструктивизма отнес его антиреалистическую позицию [24]. В этом отношении радикальный конструктивизм и эволюционная
теория познания являются оппонентами.
Радикальный конструктивизм перспективен в плане внутренней интеграции и в плане интеграции с иными формами эпистемологического натурализма.
Принципиальным для понимания радикального конструктивизма является эксплицитная заявка его представителей на построение теории знания без
«онтологических притязаний», т.е. без предпосылки реальности, не зависимой от познающего субъекта. Они стремятся установить, каким образом на
основе нашего собственного опыта конструируются вещи, которые впоследствии рассматриваются как знание.
Радикальный конструктивизм, несмотря на ряд позитивных итогов, уязвим для критики. В нем неоправданно смешиваются естественнонаучный и
философский уровни анализа, отрицается объективная онтология, доступ к
внешнему миру, аппарат познания ограничивается внутренним миром и отрицается тождество феноменального и действительного миров.
В посылках и положениях радикальных конструктивистов отчетливо
просматривается кантианское и неокантианское влияние. Так, в ключевом
положении о знании как конструкте гипертрофируется идея активности
субъекта в познании, деятельностный аспект последнего. Это ведет к уже
имевшему место в истории философии и подвергнувшемуся многократной
критике отрыву познания от бытия и как следствию этого – отрыву гносеологии от онтологии, а также к скептицизму и агностицизму.
Литература
1. Die erfundene Wirklichkeit / P. Watzlavick (Hrsg.). München, 1981.
2. Förster H.V. Wissen und Gewissen. Versuch einer Brücke. Fr. am M., 1993.
3. Glasersfeld E. Wissen, Sprache und Wirklichkeit. Braunschweig; Wiesbaden, 1987.
4. Glasersfeld E. Radikaler Konstruktivismus. Ideen, Ergebnisse, Probleme. Fr. am M., 1996.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы познания в радикальном конструктивизме
63
5. Roth G. Die Konstruktivitat des Gehirns: der Kenntnisstand der Gehirnforschung // Die Wirklichkeit des Konstruktivismus: zur Auseinandersetzung um ein neues Paradigma / Fischer H.R.
(Hrsg.). Heidelberg, 1995.
6. Der Diskurs des Radikalen Konstruktivismus / Schmidt S.J. (Hrsg.). Fr. am M., 1987.
7. Roth G. Das Gehirn und seine Wirklichkeit. Kognitive Neuribiologie und ihre Philosophischen Konsequenzen. Fr. am M., 1997. S. 23.
8. Кезин А.В. Радикальный конструктивизм: познание в «пещере» // А.В. Кезин, Г. Фоллмер.
Современная эпистемология: натуралистический поворот. Севастополь, 2004. С. 282–283.
9. Ребещенкова И.Г. Обоснованность как атрибут знания // Обоснование и культура. Уфа:
Изд-во Башк. ун-та, 1995. С. 101–112.
10. Режабек Е.Я. Как возможно познание внешнего мира? (К критике философского конструктивизма) // Философия и будущее цивилизации. Матер. докл. и выступлений IV Рос. филос. конгресса: В 5 т. М., 2005. Т. 1. С. 147–148.
11. Глазерсфельд Э. фон. Конструктивистская эпистемология Ж. Пиаже // А.В. Кезин, Г. Фоллмер. Современная эпистемология: натуралистический поворот. Севастополь, 2004. С. 239–240.
12. Глазерсфельд Э. фон. Корни «радикальности» в конструктивизме // А.В. Кезин, Г.
Фоллмер. Современная эпистемология: натуралистический поворот. Севастополь, 2004. С. 308.
13. Lettvin J., Maturana H.R., McCullock V.C., Pits W.H. What the Frog′s eye tell the Frog′s
Brain // Proceedings of the Institute of radio engieneers. N.Y., 1959. Vol. 47.
14. Maturana H.R. Biology of Cognition // Biological Computer Laboratory Report, 1970. № 90.
(В рус. пер.: У. Матурана. Биология познания // Язык и интеллект: Сб. пер. М., 1995. С. 95–142).
15. Maturana H.R., Varela F.I. Autopoesis and cognition: the realization of the Living. Boston
Studies in the philosophy of science. Vol. 42. Boston, 1980.
16. Varela F.I., Maturana H.R., Uribe R.B. Autopoesis: The organisation of living systems, its
characterization and a model // Biosystems. N.Y., 1974. № 4. P. 187–196.
17. Князева Е.Н. Творческий путь Франсиско Варелы: от теории автопоэзиса до новой
концепции в когнитивной науке // Вопросы философии. 2005. № 8. С. 91–104.
18. Матурана У. Древо познания. Биологические корни человеческого понимания. М.,
2001.
19. Varela F. Neurophenomenology: a methodological remedy for a hard problem // Journal of
consciouness studies. 1996. № 3. P. 330–350.
20. Varela F. A neurophenomenology of the time consciousness // Naturalizing phenomenology: Issues in contemporary phenomenology and cognitive science / J. Petitot, F.J. Varela,
B. Pachoud, J.-M. Roy (Eds.). Stanford, CA, 1999.
21. Рот Г. Конструктивность мозга: результаты научных исследований мозга // А.В. Кезин, Г. Фоллмер. Современная эпистемология: натуралистический поворот. Севастополь, 2004.
С. 315.
22. Хьюбел Д. Глаз, мозг, зрение. М., 1990.
23. Лоренц К. Оборотная сторона зеркала // К. Лоренц. Так называемое зло. М., 2008.
С. 316–325.
24. Кезин А.В. Радикальный конструктивизм в аналитическом ракурсе // Философия и будущее цивилизации: Матер. докл. и выступлений IV Рос. филос. конгресса: В 5 т. М., 2005.
Т. 1. С. 102–103.
.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 1:51+ 004.8
Л.Б. Султанова
МАТЕМАТИЧЕСКИЙ ИНТЕЛЛЕКТ
В КОГНИТИВНЫХ ИССЛЕДОВАНИЯХ
Рассматривается вопрос о роли и значении структур математического интеллекта
в когнитивных исследованиях. При этом под математическим интеллектом понимаются такие структуры мышления, посредством деятельности которых осуществляется математическое познание: одними из них являются основания математики.
Ключевые слова: когнитивные исследования, математический интеллект, математическое познание, структура мышления.
Представляется, что существенным недостатком когнитивных исследований как одного из ведущих современных научных направлений является
отсутствие взаимосвязей с выводами философии математики. А между тем
философия математики ещё со времён бурного обсуждения программ обоснования математики и далее результатов их развития, т.е. примерно со второй трети двадцатого столетия, является хорошо разработанной областью
эпистемологии и философии науки, где получены такие важнейшие результаты, как, например, теорема К. Гёделя. Её рассматривают не просто как некий значительный, но тем не менее частный результат философии математики, но как положение общенаучного характера, которое невозможно игнорировать. Поэтому опора современных когнитивных исследований на результаты философии математики представляется не только возможной или желательной, но, на мой взгляд, даже необходимой.
Понятно, что искомые взаимосвязи когнитивных исследований и философии математики могут выстраиваться в различных направлениях. Одним
из важнейших направлений в этом отношении сегодня являются исследования в области искусственного интеллекта. Очевидно, что эти исследования
требуют серьёзной теоретической базы в виде развёрнутой концепции естественного интеллекта. Как известно, такие исследования в XX в. проводились многими учёными и философами, в частности Ж. Пиаже [1]. Но в настоящее время, как представляется, уже можно не ограничиваться общим
концептуально-философским пониманием естественного интеллекта как
особого состояния операционального равновесия мышления, когда добавление новых элементов не нарушает его операциональной целостности [1.
С. 56–57]: можно попытаться выявить его структуру, чтобы понять, из каких
элементов, в принципе, может складываться естественный интеллект и какие
из этих элементов поддаются моделированию и конструированию, а какие –
нет. Это важно, поскольку понятно, что и сама человеческая деятельность, и
её результаты далеко не во всём объёме и далеко не во всех своих аспектах
могут быть подвергнуты рационализации и алгоритмизации и последующему моделированию. Сегодня не вызывает сомнений тот факт, что при этом
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Математический интеллект в когнитивных исследованиях
65
всегда будет оставаться некий значимый нерационализируемый остаток, который при этом будет качественно влиять на искомую рационализацию или
алгоритмизацию, или, скажем, на формализацию, что ясно видно из результатов программы формализации математики Д. Гильберта, которые, как известно, ограничены уже упомянутой теоремой К. Гёделя [3].
Итак, необходимо выяснить, какие же структурные элементы можно выделить в рамках сложнейшего синергийного субстрата, который называют
естественным интеллектом. Эта задача, разумеется, существенно превышает
формат данной статьи. Однако с точки зрения философии математики представляется, что прежде всего в структуре естественного интеллекта усматриваются фундаментальные элементы интеллекта математического, а также
интеллекта логического. Наибольший интерес, на мой взгляд, вызывает интеллект математический – вследствие своей сложности и значительности, а
также тесной связи с математической интуицией как со специфической
функцией мышления.
Таким образом, здесь поставлены следующие вопросы: что такое математический интеллект? Каким образом он связан с когнитивными исследованиями? Какую роль в них выполняет?
Начнём с важнейших определений. Итак, под математическим интеллектом здесь следует понимать структуру мышления, посредством функциональной деятельности которой осуществляется математическое познание.
Понятно, что структура математического интеллекта представляет собой
комплекс взаимосвязанных элементов. Выясним, какие же конкретные элементы включает в себя математический интеллект. Этот вопрос представляется крайне важным, поскольку за истинность научной теории в значительной мере «отвечает» именно математика, и поэтому именно математический
интеллект является основой научного познания. Это означает, что только
получив адекватное представление о генезисе и устройстве математического
интеллекта, можно составить более или менее реальное представление о том,
что же собой представляет естественный интеллект, т.е. интеллект, связанный с человеческим мышлением.
Понятно, что базовый элемент математического интеллекта – это его основания, которые непременно должны включать в себя базовые, т.е. исходные, основания математики. Традиционно к ним причисляют основные понятия и аксиомы геометрии, а также числовую ось. Может показаться, что
основания математического интеллекта полностью совпадают с основаниями
математики, но это не так. Для выяснения вопроса о том, какие же ещё элементы должны быть включены в состав оснований математического интеллекта, необходимо рассмотреть вопрос о формировании оснований математики на индивидуально-личностном уровне, т.е. выяснить, каким образом
это происходит в мышлении конкретного субъекта познания.
Все концепции, выдвигаемые в современной философии математики по
этому вопросу, в целом сводятся к традиционно противостоящим друг другу
эмпиризму и априоризму. Как известно, эмпиризм в решении вопроса о природе математических оснований стремится так или иначе вывести основания
математики из опыта. К эмпиризму фактически сводятся все разновидности
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
Л.Б. Султанова
социокультурной философии математики, которая связывает развитие математики с конкретными социокультурными особенностями той или иной конкретной цивилизации [4]. При этом сторонники такого подхода, как правило,
руководствуются лозунгом «Сколько культур – столько и математик». Однако не следует забывать о том, что основания математики у всех народов во
все времена идентичны, т.е. социокультурно инвариантны, что, как представляется, позволяет настаивать на априорности таковых, и, по крайней мере, позволяет аргументированно критиковать радикальные варианты эмпиризма [5. С. 63–93].
Вместе с тем необходимо учитывать, что теоретические основания математики не являются первичными структурами математического интеллекта и
формируются на базе уже сложившегося определённого комплекса онтогносеологических предпосылок мышления субъекта познания – назовём его
априорным математическим комплексом [5]. В свою очередь, априорный
математический комплекс конкретного субъекта познания формируется,
точнее конституируется, как крупный структурный элемент общего комплекса онтогносеологических предпосылок этого субъекта познания. Основой для этого конституирования служат такие онтогносеологические предпосылки, как представления о пространстве и времени, а также определённые интуиции, потенциально присущие мышлению.
Следует учесть, что априорные предпосылки математики носят гносеологически двойственный характер вследствие того, что они реально применяются субъектом познания не только в рамках математического, но и в рамках
метафизического контекста [5. С. 63–93]. Действительно, невозможно рассматривать, например, представление о непрерывности исключительно как
априорную предпосылку математики, поскольку таковое необходимо субъекту познания и в рамках общего метафизического контекста, где представление о непрерывности формируется изначально.
Например, для формирования онтогносеологической предпосылки математического понятия числа мышлению необходимы в наличии интуиция
сравнения и интуиция количества. Условием возможности такого конституирования является актуализация определённых онтогносеологических
предпосылок мышления, в результате которой из них формируется априорный математический комплекс. Актуализация при этом понимается как
пробуждение функциональности мышления в результате внешнего на него
воздействия, порождающего только впечатления. Никакой речи о математике здесь пока ещё не ведётся. После осуществившегося примерно по такой
схеме конституирования априорных предпосылок математики в мышлении
субъекта познания будут сформированы интуитивные представления о числе, бесконечности, количестве, непрерывности, дискретности, точке, расстоянии и т.д. При этом конкретный социокультурный контекст не имеет
значения, важны только наличие и адекватность такового. Адекватность в
данном случае означает, что все эти представления в социокультурном контексте должны присутствовать, т.е. контекст, в котором у субъекта формируются впечатления, должен быть именно социокультурным, т.е. предполагать наличие традиции. Но социокультурным инвариантно, что реально име-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Математический интеллект в когнитивных исследованиях
67
ет место, поскольку в различных культурах основания математики идентичны – различны только обозначения, например римские и арабские цифры.
Это с одной стороны.
С другой стороны, очевидно, что актуализация механизмов конституирования любых элементов мышления возможна при условии того, что мышление обладает врождённой, потенциальной способностью к актуализации
своих структур под воздействием каких-либо (неважно каких) впечатлений.
При этом независимость от опыта предпосылок математики, уже сформированных в мышлении субъекта, может обеспечиваться только особой спецификой указанной актуализации, а именно тем, что таковая осуществляется на
нерациональном, т.е. интуитивном уровне. По этой причине априорные основания математики формируются именно как интерсубъективные, т.е. общезначимые для всех субъектов познания, и, следовательно, как таковые,
представляют собой утверждения, очевидно истинные для всех. Понятно,
что только на таких условиях априорные основания могут быть положены в
основу математической науки и всего познания в целом. Выполнение этого
условия необходимо для математики, поскольку только в этом случае математика может быть общезначимой и, значит, применимой на практике.
Таким образом, можно заключить, что основания математического интеллекта необходимым образом включают в себя не только базовые теоретические основания математики, но и априорный математический комплекс, который составляет с ними единое гносеологическое целое, и именно
как таковой и функционирует в процессе научного познания, являясь основой
естественного интеллекта.
Отсюда мы заключаем, что каких бы успехов не достигла математическая наука в теоретическом обосновании своих базовых принципов, субъект
математического познания всегда будет интуитивно опираться на априорные
предпосылки математики. Более того, представляется, что само теоретическое обоснование базовых принципов и оснований математики было бы невозможно при отсутствии в мышлении математиков априорных представлений, а освоение формально-теоретического контекста в математике вообще
возможно только на базе этих априорных предпосылок. Само обучение математике, исключая, разумеется, уровень сложившегося учёного-математика,
находится вне рамок формально-теоретического контекста, что практически
не оставляет никаких альтернатив признанию априорных предпосылок математики как необходимого условия возможности математического познания
на уровне отдельного субъекта или математического сообщества в целом.
В ранний, доевклидовский период развития математики, когда никто ещё
не задумывался о законах математического мышления и об основаниях математического знания, аксиоматические утверждения математики на неявноинтуитивном уровне всё равно применялись на практике, поскольку при
любом социокультурном контексте развития математической науки какие-то
внеопытные основания мышления необходимы в математическом познании
независимо от того, осознаваемы они субъектом или нет.
Также следует учесть, что априорные предпосылки математики носят
гносеологически двойственный характер, и происходит это вследствие того,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
Л.Б. Султанова
что они реально применяются субъектом познания не только в рамках математического, но и в рамках метафизического контекста. Действительно, невозможно рассматривать, например, представление о непрерывности исключительно как априорную предпосылку математики, поскольку представление
о непрерывности необходимо субъекту познания и в рамках общего метафизического контекста, в которых таковое, собственно говоря, и формируется
изначально. Это значит, что априорное представление о непрерывности является двойственным в том смысле, что рассматривается как метафизическая и в то же самое время как математическая предпосылка. Кроме того,
согласно историко-математическим исследованиям, в докартезианские времена основания математики выступали как очевидные, но их значение и роль
в математическом познании были ещё далеко не осознаны. Роль оснований в
математике была ещё не определена должным образом, т.е. была методологически неявной. После того как Р. Декарт обосновал свою концепцию о необходимости врождённых идей как безусловных базовых оснований мышления, в том числе и математического, он, по сути, методологически эксплицировал основания математики.
Точно так же дело обстоит со всеми онтогносеологическими предпосылками математики, которые нельзя «вырвать» из общего метафизического
контекста и «включить» только в рамки контекста специфически математического, поскольку, как это показано выше, специфически математический
контекст генетически конституируется из метафизического. Причём это
конституирование осуществляется на интуитивном уровне, что фактически
приводит к формированию жёстких ментальных связей, не доступных рациональной экспликации. Это значит, что невозможно в полном объёме
осуществить непротиворечивую экспликацию априорных предпосылок математики в рамках формально-математического контекста. Эта особенность
оснований математики также «роднит» их с неявным знанием, которое, как
известно, далеко не всегда поддаётся какой-либо рационализации или даже
простейшей вербализации. Таким образом, можно заключить, что априорные
предпосылки математики имеют не только математический аспект, но и аспект метафизический. Необходимо учесть, что эти аспекты невозможно развести посредством экспликативного выделения специфически математических элементов. Подобная двойственность онтогносеологических предпосылок метафизики не характерна для кантовского априоризма, где метафизика и математика строго разделены и все «идеальные» и «априорные» конструкции как формы мышления строго изолированы друг от друга. Однако
на рационально-логическом уровне осознаётся только сам факт этого различия, и только в определённых пределах.
В целом представляется, что специальных априорных форм мышления
для базовых понятий математики, как это дано у И. Канта, не существует,
что таковые имеют место только в метафизике, а все специфически математические структуры мышления конституируются на этой онтогносеологической базе под влиянием наличия опыта, но независимо от этого
опыта, каким бы он ни был. В дальнейшем в результате рассмотренных выше процессов конституирования у субъекта формируются единственно воз-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Математический интеллект в когнитивных исследованиях
69
можные базовые предпосылки математики, имеющие интерсубъективный
характер. Это означает, что в процессе математического познания интуитивное математическое мышление, по сути, вынуждено обращаться к метафизическим предпосылкам (число, количество, больше, меньше, бесконечность и т.д.), что, разумеется, создаёт серьёзные сложности как при формально-теоретической экспликации математических утверждений, так и при
обосновании математики посредством специальных процедур, что фактически и происходило при реализации программы математического формализма
Д. Гильбертом в начале XX в.
В самой математической практике эта двойственность практически не
учитывается. Дело в том, что при решении задач или при проведении математических доказательств математики оперируют не формальнотеоретическими понятиями, а интуитивными представлениями. Очевидно,
что формально-теоретические выкладки возможны только на бумаге. Отсюда и возникает задача строгого обоснования в математике, т.е. задача экспликации интуитивно полученных шагов математического рассуждения.
Даже если принять, что математик действует в рамках некоторого неосознаваемого алгоритма, идея возможности чего высказывается в современной
научной литературе [6. С. 204–344], это ничего не меняет, поскольку факт
неосознаваемости, влекущий за собой отсутствие возможности адекватной
рационализации, налицо.
Сейчас отметим только, что по вышерассмотренным причинам при необходимости экспликации онтогносеологических предпосылок математики в
рамках формально-теоретического контекста, что происходит, например, в
математическом формализме Д. Гильберта или в теоретико-множественной
концепции математики Г. Кантора, фактически возникает необходимость в
обосновании в рамках формально-математического контекста некоторых
идей метафизики, например представления об актуальной бесконечности.
Это, как известно, исторически привело к выявлению парадоксов канторовской теории множеств, а также к фактической неудаче гильбертовского
формализма.
Представляется, что процесс формирования оснований математического
интеллекта, включающий в себя два рассмотренных ранее этапа, в том или
ином виде характерен для каждого субъекта познания. Это значит, что этот
процесс в целом носит характер закономерности. При этом именно математический интеллект необходимо рассматривать как первичную фундаментальную базовую структуру естественного интеллекта. Очевидно, что процесс его реального формирования именно как конституирования, предполагающего пробуждение функциональности в процессе актуализации его элементов под влиянием опыта, смоделировать невозможно. Однако для искусственного или, точнее, для машинного интеллекта, который в принципе
можно признать в качестве реально существующей операциональной структуры, реализуется иная, программная, стратегия формирования базовых оснований математики – разумеется, со всеми присущими ей ограничениями.
Важнейшей спецификой математического интеллекта является то,
что он отнюдь не исчерпывается процедурами вычислительного характе-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
70
Л.Б. Султанова
ра, т.е. не подлежит полной алгоритмизации. Этот вывод делается некоторыми современными исследователями на основе осмысления результатов
программ обоснования математики (формализм, интуитивизм и логицизм) в
математике и эпистемологии [6. С. 320–321]. Этот важнейший результат,
полученный Р. Пенроузом, помимо всего прочего, ещё является и ярким
примером плодотворного обращения к проблематике философии математики при осуществлении когнитивных исследований.
В заключение отметим, что, кроме математического интеллекта, человеческое мышление включает в себя также структуры логического интеллекта,
обеспечивающие возможность логического вывода. Представляется, что логический интеллект, в отличие от математического, базирующегося непосредственно на априорных формах созерцания (пространство и время), опирается только на рассудок, и при этом структурно проще математического
интеллекта. В логике не нужны никакие априорные предпосылки, всё строго
по правилам, без отклонений, без неявно привлекаемых при математической
дедукции предпосылок. Никакой «естественный свет разума», по выражению Декарта, не вносит в сухую, но зато однозначно определённую логическую цепь посторонние, интуитивные элементы, могущие создавать серьёзные проблемы при последующем обосновании.
При этом логический интеллект может функционировать автономно по
отношению к математическому интеллекту и вполне допускает возможность
компьютерного моделирования. Существенные противоречия между математическим и логическим интеллектом возникают только при необходимости работы с объектами, включающими актуально бесконечно большое число элементов. Как известно, в этой ситуации в математике не выполняется
классический логический закон исключённого третьего. О неправомерности
отождествления математики и логики в своё время предупреждал ещё
Д. Гильберт, что, впрочем, не застраховало его от аналогичных проблем.
Понятно, что это важнейшее, и в когнитивных исследованиях решающее
различие между структурами логического и математического интеллекта
может быть выявлено только в рамках философии математики, поэтому на
общенаучном уровне, даже в современной науке, нередко можно столкнуться с явным или неявным отождествлением логического и математического
интеллекта, что приводит к отождествлению интеллекта естественного и искусственного. А это категорически неверно в любом случае, каким бы ни
было наше представление об искусственном интеллекте. Очевидно, что этот
результат философии математики также имеет первостепенное значение в
когнитивных исследованиях, и особенно в исследованиях по искусственному
интеллекту: он означает, что получить полный алгоритм работы математического интеллекта искусственным путём, т.е. путём прямого конструирования, невозможно.
Справедливости ради нужно отметить, что все тонкие теоретические
разногласия между сторонниками и противниками возможности моделирования такого алгоритма, в принципе, сводятся к вопросу о соотношении понятий «осознание» и «понимание»: сторонники возможности моделирования
искусственного интеллекта различают значения понятий «осознание» и «по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Математический интеллект в когнитивных исследованиях
71
нимание», а противники – нет. На это справедливо указывает тот же Р. Пенроуз [6. С. 69–75]. Представляется, что с ним необходимо согласиться: понимания без осознания не существует. А без понимания нет интеллекта.
.
Литература
1. Пиаже Ж. Психология интеллекта. СПб.: Питер, 2004. 192 с.
2. Математическая энциклопедия. М.: Сов. энциклопедия, 1977. Т. 1. С. 909–910.
3. Вейль Г. Математическое мышление. М.: Наука, 1989. С. 23.
4. Барабашев А.Г. Будущее математики. Методологические аспекты прогнозирования. М.:
Изд-во МГУ, 1991. 157 с.
5. Султанова Л.Б. Неявное знание в развитии математики. Уфа: РИЦ БашГУ, 2009. 260 с.
6. Пенроуз Р. Тени разума: в поисках науки о сознании. Ч. 1: Понимание разума и новая
физика. Москва; Ижевск: Институт компьютерных исследований, 2003. 368 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 165.6
И.В. Черникова
ЭВОЛЮЦИОННЫЙ КОГНИТИВИЗМ: ОНТОЛОГИЧЕСКИЕ
ОСНОВАНИЯ И ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА
Анализируются представления о познании, формируемые современной когнитивной
наукой в контексте философского анализа когнитивных практик и в аспекте эволюционно-синергетической модели мира.
Ключевые слова: познание, знание, сознание, реальность, самоорганизация, мышление.
Мы понимаем потому, что когнитивный
порядок как бы привит нашему разуму.
К. Поппер
Понимая познание как естественноисторический процесс,
мы вписываем когнитивный опыт в эволюционный процесс.
К. Лоренц
Ставится задача выявить онтологические основания когнитивизма и охарактеризовать его эпистемологическую перспективу. Начну с того, что произведу сравнительную оценку модели познания, формирующейся в когнитивной науке, и когнитивных практик, выделенных в философии познания.
В античной философии формируется первая модель познания как приобщения к Логосу (мировой Закон) через размышление и нравственное бытие. Познавательная установка античности – созерцание. В созерцательной
модели познание понимается как отражение объекта субъектом, как копирование объекта. О. Шпенглер, говоря о физической концепции греков, отмечал, что для них созерцание было непосредственным переживанием глаза.
Для грека вся суть в видимости, поэтому в созерцании, как опыте, он владел
физикой (природой).
Знание здесь трактуется как информационная копия объекта. Хотя уже
Аристотель выделял многообразные типы знания: эпистема, техне, эмпейриа
и др. Весьма распространенной трактовкой знания в античности было умение действовать по образцу, уметь воспроизвести. Философы античности
решали вопросы: что есть знание, чем знание отличается от мнения, каков
путь получения знания? Греческое «эпистема» обозначает знание. Греческое
«докса» – мнение. Были выделены два образа знания: онтологический, где
знание как образец, ментальная копия реальности, и гносеологический, где
знание – метод, согласованность элементов опыта между собой. По Платону,
душа «вспоминает», извлекает из самой себя то, что уже существует в ее
глубинах, – истинное знание. Теорией знания является теория корреспонденции как соответствия действительности, которая у Платона есть мир эйдосов. У Аристотеля выделены уже не два, а множество типов знания (эпистема, докса, техне, эмпейриа, пистис и др.). Знание трактуется как умение,
схема деятельности. От Аристотеля идет деление знания на опыт и искусст-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эволюционный когнитивизм
73
во. Субъектом познания является обезличенный разум, у Платона это душа.
Объект как фрагмент действительности в созерцательной модели познания
играет ведущую роль, определяя содержание знания.
В средневековой культуре формируется новая когнитивная практика –
герменевтическая. Здесь разум получает основания в особой человеческой
деятельности, кредо которой выражено Августином: «верь, чтобы понимать». Познание становится истолкованием, знание в герменевтической модели есть интерпретация.
Начиная с Нового времени (XVI в.) познание характеризуется так называемой репрезентативной моделью. Репрезентация (фр. representation) –
представление. Познание как представление – это изменение вектора мышления: не от объекта к субъекту, а от субъекта к объекту. В этом состояла
суть коперниканского переворота в гносеологии, совершенного И. Кантом.
Он коренным образом изменил понимание познания, поставив в центр человека, мыслящее существо, получающее знания о мире совершенствованием
методов познания. Этот идеальный конструкт обозначается понятием
«трансцендентальный субъект». В репрезентативной модели знание становится представлением. Познавательное отношение Нового времени построено на субъектно-объектном противопоставлении, которое, в свою очередь,
явилось следствием ценностно-мировоззренческих революций, суть которых
в разрушении гармоничного космоса и в том, что человек сам от себя и для
себя начинает задавать меру сущему. Произошло формирование нового гносеологического субъекта и объекта. Объектом науки Нового времени становится природа. Природный мир стал «квантифицированной реальностью»
(К.А. Свасьян), которая, чтобы быть понятой, должна быть посчитана и измерена.
Следующим этапом в развитии философии познания стала деятельностно-практическая эпистемология. В ней познание трактуется не как отражение типа фотографирования, копирования субъектом объекта и не как репрезентация, а как более сложный процесс, в ходе которого первоначальная
теоретическая модель проецируется на объективную реальность, сопоставляется с ней, преобразуется и вновь проецируется.
Знание как представление, но представление, которое не только субъективно, постоянно в практической деятельности проверяется и подправляется.
Подлинный субъект – носитель общественного сознания. Объект не вещь
как таковая, а фрагмент природной реальности, вступивший во взаимодействие с субъектом.
Разнообразием когнитивных практик, среди которых выше выделены:
созерцательная,
герменевтическая,
репрезентативная,
проективноконструктивная (деятельностная) модели познания, характеризуется эволюция рационального познания в западной культуре. И, по-видимому, приведенная классификация не полна. Но наличие разнообразия когнитивных
практик позволяет поставить вопрос, чем оно обусловлено?
Одним из важнейших выводов теории познания является вывод о том,
что гносеология всегда онтологически обусловлена. Можно показать, что
созерцательная модель познания античности обусловлена представлениями
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
И.В. Черникова
греков о мире как гармоничном Космосе. Становление герменевтической
практики познания в Средние века определялось представлениями об Универсуме и о Творце, о природе как второй книге и т.д.
Если придерживаться этой логики, то те «радикальные изменения»
(И. Пригожин) в представлениях о природе, которые происходят в современной науке, должны привести к формированию нового понимания познания. Для нового этапа характерно снятие субъектно-объектного дуализма, в
результате уходит со сцены науки «абсолютный наблюдатель», занимающий
позицию внешнего наблюдателя. Формируется такой способ объяснения мира, где истина конструируется, а не предстает как слепок объекта. Происходит переход от статического, структурно ориентированного мышления к
мышлению динамическому, ориентированному на процесс.
Фундаментальные перемены в научной мировоззрении ХХ в. характеризуются как переход от картезианского к холистическому мировидению. Современная наука формирует картину мира, в основе которой лежат идеи системности, глобального эволюционизма, коэволюции, нелинейности. Если
классическая наука создавала отдельные модели природной реальности и
социальной, то неклассическая рациональность соотносится с холистическим мировидением, где внимание концентрируется не на разрывах, а на
взаимосвязях природного и социального, живого и неживого, ментального и
физического. Синергетика – одна из тех междисциплинарных областей, где
происходит формирование нового эпистемологического горизонта. Эволюционно-синергетический подход распространяется не только на область
природной реальности, но и социальной (социосинергетика) и на когнитивную сферу.
В этом контексте и попытаемся осмыслить феномен когнитивной науки.
Первый тезис: моделью познания, которая адекватна практике когнитивной науки, является эволюционная эпистемология.
В середине ХХ в. возникло направление, получившее название эволюционной эпистемологии в англоязычных странах (К. Поппер, С. Тулмин,
Д. Кэмпбелл) и эволюционной теории познания в немецкоязычных странах
(К. Лоренц, Г. Фоллмер, Р. Ридль, Э. Ойзер). Эволюционная эпистемология
определяется как «теория познания, которая исходит из трактовки человека
как продукта биологической и социальной эволюции» [1. С. 413].
Основоположником этого направления считают австрийского биолога
К. Лоренца, нобелевского лауреата по медицине и физиологии за 1973 г.
Фундаментальное значение для эволюционной теории приобрели его работы
«Кантовское учение об априорном в свете современной биологии» и «Оборотная сторона зеркала». Исходным моментом исследований является сформулированное еще И. Кантом положение об априорных формах рассудка.
Согласно априоризму разум отнюдь не «чистая доска», человек подходит к
явлениям с определенными формами созерцания и мышления, с помощью
которых упорядочивает явления.
Откуда происходят априорные формы? К исследованию этой гносеологической проблемы обращается эволюционная теория познания. «Априори
базируется на центральной нервной системе, которая столь же реальна, как и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эволюционный когнитивизм
75
вещи внешнего мира, чью феноменальную форму оно (априори) задает для
нас» [2. С. 19].
По мнению Лоренца, понимая познание как естественноисторический
процесс, мы вписываем когнитивный опыт в эволюционный процесс. Тогда
когнитивные структуры, априорные для индивида, оказываются апостериорными для вида. Суть эволюционной эпистемологии он выразил следующим
образом: наши познавательные способности есть достижение врожденного
аппарата отражения мира, который был развит в ходе родовой истории человека и дает возможность фактического приближения к внесубъективной реальности.
Предметом эволюционной эпистемологии являются эволюция когнитивных структур, механизмы роста знания, познание, понимаемое как функция
развития, функция жизни. В таком контексте эволюционная эпистемология
предстает одновременно «биологизацией эпистемологии» и «эпистемологизацией биологии», новой междисциплинарной коммуникацией науки и философии.
Существенный импульс дальнейшего развития направление получило в
более поздних работах У. Матураны и Ф. Варелы. Становление нового направления было связано с ориентацией на исследование реального познавательного процесса средствами эволюционного естествознания, прежде всего
биологии. Целью эволюционной эпистемологии является исследование биологических предпосылок познания и объяснение его особенностей на основе
современных эволюционных воззрений. Эволюционная эпистемология, в
отличие от классической эпистемологии, стремившейся (умозрительно) создать идеальную модель познания, обратилась к исследованию реальных
процессов познания.
Всякая теория познания имеет в качестве основания систему онтологических представлений. Эволюционная эпистемология также опирается на важнейшие для нее философские предпосылки. Представим их в формулировке
Г. Фоллмера. Важнейший постулат обозначается термином «гипотетический
реализм», согласно которому имеется реальный мир, не зависимый от восприятия и сознания. Постулат структурности – реальный мир структурирован, между всеми областями действительности существует связь, и сами упорядочивающие принципы реальны и объективны. Постулат взаимодействия – наши чувственные органы аффицируются реальным миром. Постулат
объективности – научные высказывания должны быть объективными в
смысле соответствия с действительностью.
Все вышесказанное характеризует эволюционную эпистемологию как
практику познания, адекватную концепциям познания, формируемым когнитивной наукой. К феномену познания нельзя подходить, будто во внешнем
мире существуют факты или объекты, которые мы постигаем и храним в голове. В эволюционной эпистемологии познание рассматривается не как
представление мира в готовом виде, а как непрерывное сотворение мира через процесс самой жизни.
Эволюционная эпистемология описывает познание как процесс конструирования, но вопрос в том, кто конструирует и по каким законам? Извест-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
76
И.В. Черникова
но, что формы конструктивизма весьма разнообразны. Например, сторонники социального конструктивизма трактуют знание как функцию лингвистических конвенций, утвердившихся в культурных традициях и стандартах
научного дискурса. Но это лишь одна сторона медали. Вторая сторона раскрывается в эволюционной эпистемологии и на основе онтологии, построенной на идеях глобального эволюционизма, системности. В этом ракурсе
коммуникативный уровень взаимодействий понимается не как фундаментальный, а как эволюционно обусловленный. Познание трактуется как
«проживание», совместная деятельность. Эволюционный конструктивизм
основывается на установке реализма, исходит из того, что мышление не открывает объекты и не создает их, а скорее конструирует, извлекает из реальности то, что соотносимо с его деятельностью. Конструктивистская концепция познания строится на основе идей самоорганизации и историзма.
Одним из ярких представителей эволюционного когнитивизма является
Д. Денет. Особенность эволюционного когнитивизма в том, что при конструировании знания используется более богатый спектр когнитивных ресурсов, нежели индивидуальный опыт. Человек конструирует знание, обрабатывая информационные потоки, идущие от физического мира (объекта), от
биологической материи (физиологический и сенсотивный аппарат), от социума и культуры (ценности, язык, коммуникативные связи…). Если выделить какой-то один поток информации, картина процесса будет искажена.
Поэтому семантический анализ знаний в аналитической философии науки
или социологический анализ в социологии науки не способны создать системной картины конструирования или, можно сказать, инжиниринга знания.
Второй тезис, который мы обосновываем, заключается в утверждении,
что представления о мире, формируемые эволюционно-синергетической
парадигмой, коррелируют с представлениями о природе мышления и познания, формируемыми современной когнитивной наукой.
Можно, на наш взгляд, рассматривать когнитивную науку как эволюционно-синергетическую онтологию мышления, как синергетику мыслительных процессов (Синергетику3), поскольку синергетика в целом нацелена на
выявление универсальных законов самоорганизации систем с самым различным субстратом, а когнитивизм есть мировоззренческая платформа, усматривающая в познавательном процессе некие устойчивые основания (Синергетика1 – синергетика природных процессов; Синергетика2 – социосинергетика).
Эволюционная эпистемология и эволюционный конструктивизм представляют собой, по сути, одну схему познания. Когнитивная наука формирует онтологию мышления, вписывает мышление в картину реальности, формируемую через эволюционно-синергетический подход. В статье проявлены
те новые смыслы, которые обретают категории «знание», «субъект», «объект», «реальность» в контексте когнитивной науки. В когнитивной науке
познание обретает онтологическую размерность. Это подчеркивали и Ф. Матурана и У. Варела, характеризуя познание как жизненность. Позицию эволюционного когнитивизма развивает Д. Денет, применяя функционалистский подход не только к трактовке сознания, но и к познанию, понимая его
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эволюционный когнитивизм
77
как конструирование в соответствии с законами и запретами эволюции, как
инжиниринг знания. Его трактовка познания это и метафизика, которую называют «метафизикой дизайна».
Мы уже отмечали, что когнитивная наука ставит проблему создания
трансдисциплинарного языка, в котором привычные слова наделяются новым смыслом. Покажем, какой смысл обретают в эволюционном когнитивизме понятия реальности, субъекта, объекта, знания, познания. В контексте
эволюционно-синергетического подхода, а его мы рассматриваем как более
адекватный метод для когнитивных исследований, эти категории обретают
новые смыслы.
То, что мы называем объективной реальностью, – не внешняя реальность, по отношению к которой субъект, ее познающий, занимает внешнюю
позицию (будь то созерцающий философ, испытатель-экспериментатор или
интерпретатор). Это реальность, в которой теряются дуализмы материи и
сознания, субъекта и объекта, внешнего и внутреннего. Это реальность –
процесс, в котором человек с его когнитивным аппаратом и нормами деятельности – звено и участник эволюции. Поэтому то, что человек называет
реальностью, не внешняя реальность и в то же время не внутренняя, не ментальная конструкция, это реальность, образующаяся на границе внутреннего
и внешнего, на пересечении.
Субъект и объект не противостоят друг другу, а дополняют, доопределяют друг друга, взаимно конструируют (образ, представленный гравюрой
Эшера «Рисующие руки»). Сама познавательная ситуация характеризуется
учеными (У. Матурана, Ф. Варела, Э. Янч) как автопоэтический процесс.
Слово «автопоэзис» (autopoeisis) происходит от греческих слов autos – «само» и poeisis – «достраивание»). Философским языком такой познавательный акт обозначается как конституирование бытия сознанием. Познание недостаточно истолковывать как интеллектуальное производство. Смысл познания в том, что объект конструируется в интеллектуальном и культурном
пространстве деятельности человека. При этом субъективное в познании
может не противоречить объективному.
Категории «субъект» и «объект» – это не только гносеологические категории, а категории, имеющие и онтологическую размерность (познание –
действие, конструирование).
Объективная реальность как то, на что направлено познание, не является
внешней реальностью по отношению к познающему, как среда не является
внешней по отношению к автопоэтической системе. Взаимно определяют
друг друга познающий и среда его когнитивной активности, субъект и объект познания, бытие и сознание.
Познающий субъект – не мыслительная способность, абстрагированная
от человека, а человек, когнитивная способность которого детерминирована
его телесной, социальной, коммуникативной природой.
На современном этапе формируется новое представление о мироустройстве, которое называют эволюционным холизмом, стержнем которого является эволюционно-синергетическая парадигма. Сегодня о синергетике говорят как о целостном междисциплинарном знании процессов самоорганиза-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
И.В. Черникова
ции в системах самой различной субстратной природы. Эволюционносинергетическая парадигма является знанием нового типа, это трансдисциплинарное знание, которое характеризуют не только как кооперацию различных научных областей, но и как перенос когнитивных схем из одной области
в другую. (О новых стратегиях организации научных исследований, о создании центров трансдисциплинарных исследований, о новых принципах подготовки специалистов см. в [3].)
Эволюционно-синергетическая парадигма, которую называют еще парадигмой сложности, позволяет построить единую картину мира, в которой
человек укоренен в природе, мир и человеческое бытие соразмерны и потому конструирование искусственной природы и социальных институтов осуществляется в единой сети взаимодействий. Сложность, замечает И. Пригожин, ассоциируется с теми ситуациями, в которых корреляции велики по
отношению к размерам единиц, входящих в состав системы [4. С. 17]. Г. Хакен считает, что синергетику можно рассматривать как науку о коллективном поведении, организованном и самоорганизованном, причем поведение
это подчиняется общим законам.
Познание мира как целостного, характеризующегося такими параметрами, как сложность (лат. complexus – то, что соткано, сплетено вместе), многомерность, взаимообусловленность явлений, становится интеллектуальной
и жизненной необходимостью. Эдгар Морен, французский философ и социолог (директор Центра трансдисциплинарных исследований в Париже,
президент Ассоциации сложного мышления), говорит о необходимости новых методов познания, нового мышления: контекстуального (познание изолированных информационных сведений недостаточно, они осознаются в
контексте и там обретают смысл), сетевого и креативного. Напротив, такие
методы мышления, как редукция и разъединение, ведут к сведению сложного к простому. В традиционном подходе сложные социальные системы рассматриваются с точки зрения механистической логики. Механистический,
разъединяющий и редуцирующий интеллект разбивает сложный мир на разобщенные фрагменты. Он уничтожает в зародыше возможность понимания
и рефлексии. Будучи не способным рассматривать контекст и планетарную
сложность, слепой интеллект лишает нас способности думать и чувства ответственности [5. С. 13–14].
Литература
1. Campbell D.T. Evolutionary epistemology //The philosophy of Carl Popper. Le Selle (III.):
Open court, 1974. 459 p.
2. Лоренц К. Кантовская концепция a priori // Эволюция. Язык. Познание. М., 2000. 272 с.
3. Вызов познанию: Стратегии развития науки в современном мире. М., 2004. С. 7–38.
4. Пригожин И.Р. Человек перед лицом неопределенности. М., 2003. 276 с.
5. Морен Э. Принципы познания сложного в науке ХХI века // Вызов познанию: Стратегии развития современной науки. М., 2004. 475 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 101.1; 13
В.В. Чешев
ПОНИМАНИЕ И ПЕРЕЖИВАНИЕ СМЫСЛОВ В СФЕРЕ СОЗНАНИЯ
Указываются два пути фиксации смыслов в сознании человека. Один из них обусловлен свойствами психики, уходящими в эволюционное прошлое человека. Это эмоциональное образное восприятие, тесно связанное с характерными символами, обозначающими смыслы. Другой путь обусловлен когнитивными процессами и предполагает абстрактное понятийное оформление смыслов. Эволюционным основанием названных психических процессов является развитие поведения и деятельности как
специфических форм активности, сложившихся в социогенезе.
Ключевые слова: социогенез, поведение, деятельность, символ, смысл.
Науки о сознании и мышлении (когнитивные науки) исследуют различные стороны психической активности человека, в том числе физиологические особенности функционирования мозга. Философия может вносить свой
вклад в когнитивистику через обращение к свойствам сознания и мышления,
обусловленным социогенезом, т.е. развитием психических способностей человека в процессе становления его мыслительных способностей. Решающим
фактором в становлении сознания явилось использование знаковых средств,
выполняющих, по мысли Л.С. Выготского, роль своеобразных психических
орудий, в чем-то подобную роли инструментов практической деятельности
человека. Знаковые средства являются инструментами, кодирующими смысловые значения и позволяющими оперировать смыслами, с которыми они
соотнесены. Поэтому процесс становления и развития мышления и сознания
предстает как процесс рождения смыслов, посредством которых программируется активность человека как социального существа. Сам же генезис смысловых значений связан с теми кардинальными эволюционными изменениями, которые происходили в процессе становления человека. Поэтому исследование сознания по необходимости должно обратиться к моменту появления знаковых средств и к причинам их появления.
Одним из фундаментальных факторов социогенеза было формирование
новой эволюционной формы взаимоотношения гоминидных сообществ с
природной средой. Речь идет о предметной деятельности, принесшей принципиально новые возможности становящемуся человеку. Наиболее характерной чертой деятельности является ее целесообразность, она осуществляется по принципам, существенно отличающимся от генетически наследуемого поведения животных. Как искусственная форма активности деятельность
наследуется социогенетически, т.е. через подражание, обучение и другие
формы трансляции культурного (искусственного) опыта. Но принципиальная
особенность трансляции деятельности как новой эволюционной формы активности связана с тем, что этот процесс требует использования знаковых
средств. Причина такого положения в том, что от использования знаковых
средств неотделим признак целесообразности деятельности. Формирование
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
В.В. Чешев
цели, совершающееся в психике живого существа, требует перехода от
предметных действий к действиям со средствами, заместившими реальные
предметы и ставшими инструментами для психических операций. Соответственно, трансляция деятельности предполагает усвоение психических механизмов целеполагания. На эту сторону целесообразного действия указывал Л.С. Выготский, полагавший, что знаковые средства возникают в процессе интериоризации деятельности как особые психические инструменты,
подобные по своим функциям средствам предметной деятельности. От действий с «психическими инструментами» человек может переходить к предметным действиям, что может быть названо экстериоризацией деятельности.
В соответствии с гипотезой Л.С. Выготского становление деятельности как
целесообразной активности неотделимо от появления и использования знаковых средств.
Другим основанием для появления и использования знаковых средств
явилось формирование новых общественных структур и взаимоотношений
внутри сообщества, начало которым было положено становлением деятельности. Сама деятельность как форма активности не является индивидуальным приобретением, она предстает инструментом жизни сообщества как
целого, а не отдельного индивида. Она смогла сформироваться благодаря
изменениям в организации гоминидных сообществ, сделавших возможной
«деятельностную эволюцию», которая привела к необходимости формирования искусственных (культурных) форм поведения. Культурные формы
поведения, с одной стороны, отразили начавшийся социогенез, т.е. внутреннее преобразование общества. С другой стороны, новые взаимоотношения
внутри сообщества, его новая социальная структура могли быть закреплены
только посредством новых форм поведения. Но культурные формы поведения также требуют искусственных, т.е. культурных средств его программирования. Если поведение животных генетически наследуемо и опирается на
естественный (прирожденный) комплекс средств для реализации поведенческих программ, то социальное поведение человека программируется смысловыми средствами культуры, кодируемыми соответствующими знаковыми
средствами. Таким образом, социогенез как целое, взятый со стороны изменяющих форм взаимодействия с внешней средой (становление деятельности)
и изменяющихся форм поведения, требует знаково-символических средств
для реализации новых искусственных программ активности, пронизывающих всю социальную жизнь сообществ нового типа.
Сам процесс выработки смысловых структур поведения и деятельности
должен быть предметом антропологии во всех ее проявлениях. В рамках
когнитивистики становится особенно важным обращение к процессам психического усвоения смыслов, неотделимым от практики использования знаковых средств. Можно предположить, что использование знаковых средств в
актах целесообразной предметной деятельности будет в той или иной мере
отличаться от усвоения и использования новых психических средств программирования социального поведения. На это различие обращает в частности внимание Л. Леви-Брюль, когда сопоставляет мировоззренческие (мифологические) представления аборигенов и европейцев и способности тех и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Понимание и переживание смыслов в сфере сознания
81
других к рационально-рассудочной активности: «Первобытные люди весьма
часто дают доказательства поразительной ловкости и искусности в организации своих охотничьих и рыболовных предприятий, они очень часто обнаруживают дар изобретательности и поразительного мастерства в произведениях искусства, они говорят на языках, подчас чрезвычайно сложных,
имеющих почти столь же сложный синтаксис, как и наши языки, а в миссионерских школах индейские дети учатся так же хорошо и быстро, как дети
белых. ...Однако другие факты, не менее поразительные, показывают, что в
огромном количестве случаев первобытное мышление отличается от нашего.
Оно совершенно иначе ориентировано. Его процессы протекают абсолютно
иным путем. Там, где мы ищем вторичные причины, пытаемся найти устойчивые предшествующие моменты (антецеденты), первобытное мышление
обращает внимание исключительно на мистические причины, действие которых оно чувствует повсюду. Оно без всяких затруднений допускает, что
одно и то же существо может одновременно пребывать в двух или нескольких местах. Оно подчинено закону партиципации (сопричастности), оно в
этих случаях обнаруживает полное безразличие к противоречиям, которых
не терпит наш разум. Вот почему позволительно называть это мышление,
при сравнении с нашим, пра-логическим» [1. C. 8].
Этим наблюдением подчеркнуто то обстоятельство, что рациональнорассудочные формы активности совершаются у европейцев и аборигенов в
принципе одинаково и аборигены в своих способностях к рациональной активности не уступают европейцам, но сама рациональная рассудочность отступает у аборигенов на второй план в тех ситуациях, когда решаются проблемы социального поведения. В этом случае рациональность замещается
ощущением сопричастности мистической реальности, сформировавшимся в
актах коллективного мышления, на которое указывает Леви-Брюль.
Некоторые особенности коллективного первобытного мышления могут
быть объяснены процессами усвоения культурных смыслов, проявляющихся
как на ранних, так и на более поздних стадиях развития человека. Речь идет
о важной роли эмоциональных процессов, вне которых невозможно становление сознания. Эту сторону дела подчеркнул в свое время Л.С. Выготский:
«Кто оторвал мышление с самого начала от аффекта, тот навсегда закрыл
себе дорогу к объяснению причин самого мышления, потому что детерминистский анализ мышления необходимо предполагает вскрытие мотивов мысли,
потребностей и интересов, побуждений и тенденций, которые направляют
движение мысли в ту или иную сторону. Точно так же кто оторвал мышление
от аффекта, тот заранее сделал невозможным изучение обратного влияния
мышления на аффективную, волевую сторону психической жизни» [2. С. 21].
Действительно, смыслы, программирующие поведение формирующегося
человека родового общества, не могут быть предъявлены в рациональнорассудочной форме через их абстрактные определения. Они даются в образной форме и должны быть пережиты людьми. Процессы аффектации, процессы акцентированного эмоционального восприятия оказываются в таком
случае исключительно важными для культурного программирования сообщества. Основным и фундаментальным способом предъявлении смыслов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
82
В.В. Чешев
в этот период оказывается ритуал ввиду его следующих особенностей. Вопервых, ритуал является коллективным действием и демонстрация смыслов
и обозначающих знаковых средств обращена ко всем членам сообщества, во
всяком случае ко всем участвующим в ритуале. Во-вторых, ритуал заразителен своим коллективным действием, в рамках которого индивид отстраняется от индивидуальных переживаний и целиком захвачен переживаниями
коллективными. На их основе формируется та составляющая сознания, которую Л. Леви-Брюль назвал коллективным мышлением. Наконец, в ритуале
формируются и применяются средства, способные резко усилить его аффективное эмоциональное воздействие. К таковым относятся прежде всего повторяющиеся ритмические фигуры (танец, ритм барабанов) и т.п.
Усвоение культурных смыслов и овладение символическими средствами
организации социального поведения опираются в ходе социогенеза на эмоционально-аффективное восприятие. Оно способствует формированию смысловых доминант поведения, выстраиванию их иерархии, а также умению
соотносить доминантные смыслы с реальными природными ситуациями.
Этому человек родового общества напрямую обучается в ритуале, и на этом
основании можно говорить об исключительной роли эмоциональноаффективных процессов в ходе становления сознания. Более того, для организации социального поведения они имеют фундаментальное значение, поскольку лежат в основании психических процессов так называемого первобытного коллективного мышления, на которое указывал Л. Леви-Брюль. Но
развитие сознания не может ограничиться названным уровнем его организации. Целерациональность, входящая в активность человека вместе с формированием предметно-деятельностного отношения к природной среде, неизбежно проникает и в другие формы активности, в частности в социальное
поведение, принимающее осмысленный и осмысленно-мотивированный характер. Последнее выражается через осознание смыслов и выстраивание их
когнитивной систематики. Этот процесс сопровождается развитием языка,
являющегося универсальным средством фиксации, хранения и трансляции
смыслов, а также и развитием языкового мышления, т.е. мышления, подчиненного двоичной логике, описанной в «Аналитиках» Аристотеля.
Историческое развитие сознания предстает как сопряженное развитие
психических процессов двоякого рода. С одной стороны, идет развитие психической сферы как способности эмоционального переживания культурных
смыслов, обеспечиваемое развитием образных средств культуры. С другой
стороны, совершается развитие когнитивной сферы как способности оперировать абстрактными смыслами на основании некоторых формальных правил. На этом пути встраивается систематика мировоззрения, представленная
вначале систематикой мифа и затем абстрактными моделями сменяющего
миф философского умозрения. И здесь необходимо указать на то обстоятельство, что абстрактные смыслы, обслуживающие предметную деятельность, в частности, те абстрактные смыслы, которыми оперирует опытная
наука, требуют «холодной головы», т.е. они не требуют аффективного усвоения, но почти исключительно базируются на средствах логики, требующих не переживания, но строгого следования правилам мышления. Послед-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Понимание и переживание смыслов в сфере сознания
83
нее не значит, что мыслительная деятельность ученого не пользуется образами, способными порождать те или иные эмоции. Но они оказываются
вспомогательными средствами творческого процесса или средствами мотивации его усилий. Сам же комплекс абстрактных моделей, которыми оперирует ученый, требует понимания, но не переживания. Известна легенда, что
Пифагор якобы принес гекатомбу по случаю открытия им теоремы о квадратах сторон прямоугольного треугольника. В этой легенде выражена эмоциональная оценка Пифагором значимости своего открытия. Что же касается
самой теоремы, то ее содержание требует понимания ее логических оснований, а не эмоциональных переживаний, к которым она никак не апеллирует.
Сам факт равенства суммы площадей двух квадратов третьему не может родить ни гнева, ни печали. Другое дело – поэмы Гомера, они как раз обращены к эмоциональному соучастию слушателя в описываемых событиях и в
судьбах героев.
В конечном счете эмоционально-переживательные и рациональнорассудочные процессы определенным образом соединены в мышлении и
психике человека. Их соподчиненность может быть обнаружена разными
путями, в том числе через исследование иррациональных начал человеческого поведения, его подсознания и т.п., и она входит в сферу исследований
когнитивных наук.
Литература
1. Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М.: Педагогика-Пресс,
1994.
2. Выготский Л.С. Мышление и речь // Выготский Л.С. Собр. соч.: В 5 т. М.: Педагогика,
1982. Т. 2.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ
УДК 1:21
В.В. Бабич
ХРИСТИАНСКИЙ КОНЦЕПТ ЛИЧНОСТИ КАК ОСНОВА
ОПРЕДЕЛЕНИЯ ОНТОЛОГИЧЕСКОГО СТАТУСА ЧЕЛОВЕКА
В СОВРЕМЕННОЙ БИОЭТИКЕ
Предпринята попытка анализа современных проблем биоэтики в контексте христианского учения о личности. Рассмотрено понятие личности, исторически возникшее
в ходе развития христианской философии, как основа определения онтологического
статуса человека в современной биоэтике.
Ключевые слова: биоэтика, личность, христианская философия, онтология.
И сказал Бог: сотворим человека
по образу Нашему, по подобию Нашему.
Бытие 1:26
Тот, кто будет человеком, уже человек.
Тертуллиан
Душа грешна без тела.
А. Тарковский
Натурализм как господствующая идеология эпохи «научно-технической
революции» трансформировала всю сумму знаний о человеке – от медицинского подхода к человеку как физиологическому «телу» до социальнополитического пересмотра «естественных» прав и свобод человека в обществе. Бурное развитие биомедицинских технологий, активно вторгающихся в
жизнь современного человека от рождения до смерти, а также невозможность получить ответ на возникающие при этом нравственные проблемы в
рамках традиционной медицинской этики, вызывают серьезную озабоченность общества. Моральные проблемы возникают в любой области профессиональной деятельности, в которой приходится иметь дело с другими
людьми, но, пожалуй, будет трудно найти другую такую область, в которой
они были бы столь драматичными и столь сложными, как в медицине. Развитие современных научных исследований в области биологии рождает совокупность новых проблем нравственного содержания.
В классической этической традиции нравственное поведение относилось
практически исключительно к человеческим существам, имеющим определенные черты (предикаты), имя и волю [1]. В современной биоэтике поднимаются вопросы отношения к человеческой жизни, лишенной лица, имени и
самостоятельности, жизни еще не рожденной (проблема ее «производства»
разными путями и с разными намерениями), либо жизни, уже зачатой (возможность манипулировать эмбрионами: сохранять или уничтожать их). На-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Христианский концепт личности
85
учно-технический прогресс, рождающий новые технические возможности,
не делает ясными естественные границы начала и конца жизни. Сегодня человек становится способным на основе разработок генной инженерии создавать себе подобных, человек превращается в «продукт», и это принципиально изменяет его отношение к собственной природе и размывает границы
между естественным и искусственным. Достижения современной науки позволяют «создавать» и искусственно продлевать биологические процессы (в
тканях, органах), отсюда становится неясным, до какой степени корректно
говорить о феномене существования человеческой личности, а не об отдельных биологических процессах. В связи с этим ставится вопрос о нравственно
приемлемых границах технологий продления жизни и о нравственной допустимости ее прекращения.
Таким образом, современные биотехнологии порождают актуальные вопросы, тесно связанные как с частными проблемами этики, так и с фундаментальными религиозно-философскими вопросами [2. С. 38–39]. Неопределенность в решении этих вопросов может привести к антропологической
отчужденности, субъектом которой является человек, лишенный части своих
сущностных характеристик и тем самым утрачивающий свою природу.
«Генетический материал» (эмбрионы, стволовые клетки), которым оперирует современная наука, часто вызывает ощущение того, что мы находимся
не перед человеческими существами, а лишь перед биологическим материалом, который только потенциально принадлежит к человеческому роду. Но
существуют ли рациональные доказательства таких ощущений?
Христианская традиция формирует положение о том, что исключительно
научные критерии не могут дать достоверных ответов на поставленные вопросы, так как наука «представляет собой ограниченную часть общечеловеческой и национальной культуры». Развитие этического сознания в современном секулярном обществе не является плодом только научных дебатов
[3. С. 347]. Область научных интересов определяется поисками ответов на
вопросы «что?», «как?» и «почему?». На вопрос «зачем?» наука обычно отвечает с трудом, оставляя этот вопрос философии, религии или искусству.
Наука, анализируя эти вопросы с помощью современного научного «инструментария», не может освещать их с этической точки зрения. То, что на
самом деле случается, не может нам говорить о том, что должно случаться.
Необходимо разграничение описательного уровня фактов с уровнем долженствования. Следовательно, для адекватного решения современных проблем в
области биотехнологий необходимы нравственные критерии и определение
нравственных максим.
Христианское мировоззрение послужило изначальным толчком к становлению европейской науки: сознание того, что мир сотворен единой волей
по единому разумному замыслу и что человеку даны интеллектуальные способности и средства постижения этого замысла. Мир как Логос, рациональная идея, законы мироустройства – ключевые моменты для понимания того,
почему именно в лоне христианской традиции стали возможны возникновение научных методов и научно-технический прогресс [4]. Роль христианского мировоззрения в становлении европейской науки подчеркивает
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
86
В.В. Бабич
В.В. Можаровский, который особо выделяет христианский догмат о Равносущностной Троице в качестве основы формирования идеи возможности
постижения человеком Божественного, т.е. сопричастности человека Трансценденту. Человек как субъект познания в христианском монотеизме выделен из космоса и противостоит природе, но способен к их познанию. Таким
образом, христианское понимание реальности определяет антропологическое самосознание, которое рождает традиционную европейскую систему
морали, основанную на автономии личности [5].
Человечество, живущее в условиях современной цивилизации, проходит
через некую точку бифуркации метафизики нравственности: до сих пор наука и техника были солидарны с основополагающим тезисом христианской
культуры и порожденного ею политического и нравственного мировоззрения,
по которому все граждане обладают равным шансом автономно реализовать
свою жизнь. С изменением картины мира после разрушения Коперником геоцентрического и Дарвином антропоцентрического представлений о мире мы
оказались в преддверии новых изменений – подчинения нашей плоти и образа жизни биомеханике, что, в свою очередь, может привести к переоценке моральных оснований общества и новой позиции человека в моральном
поле [6].
Биоэтика как новая область междисциплинарного знания, несмотря на
чрезвычайную широту изучаемых проблем, обращена прежде всего к человеку. Именно человек является тем моральным субъектом, отношение которого к миру в целом и к себе самому является предметом биоэтики. Речь
также идет о границах личности, которые в христианской традиции совпадают с границами свободы и ответственности, а в последующей европейской
традиции и с самосознанием и разумом. При утрате четкости понимания
границы личности теряется ясность понимания свободы и ответственности.
Таким образом, главным критерием решения вышеизложенных проблем является определение человеческой природы, из которой выводятся достоинство человека, его права и обязанности. Различные религиозные основы
культуры в зависимости от их отношения к антропологии определяют далеко
идущие последствия – как в плане проблем собственности и экономических
отношений политической культуры, так и морали, вплоть до неоднозначных
представлений о перспективах цивилизации. В противоположность современным теориям и точкам зрения, анализирующим человека и его моральный статус, основываясь на частностях – естественнобиологических, социальных, и экономических, христианское понимание человека основывается
на признании общего начала, присущего каждому человеку, на его неповторимой личности. Христианская традиция выделяет человека из всей совокупности тварных существ, определяя его как существо богоподобное, которое призвано возвысить все творения до Божественного уровня и стать обиталищем Святой Троицы, направляя свою волю на исполнение Божественной воли [7. С. 24]. Из сказанного следует, что человек как существо свободное и наделенное огромным потенциалом развития несет ответственность не
только за устроение своей собственной природы, но и за реализацию конеч-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Христианский концепт личности
87
ной и главной цели своего бытия, реализуемого в границах земного существования.
Для всей антропологии (как религиозной, так и светской) является очевидным факт, что человек действительно могуществен как по отношению
к миру, в котором он рождается и который его окружает, так и по отношению к самому себе. На вере в человеческое могущество, т.е. на уверенности
в том, что человек способен к большему и совершенному, основывается развитие всей человеческой истории и, в частности, научного прогресса. Разногласия возникают при попытке объяснения этого развития, его причин, целей, возможности и пределов. История культуры включает в себя ряд разнообразных теорий относительно природы моральных обязательств и нравственных ценностей. Такое разнообразие связано с возможностью выбора разных
исходных оснований при объяснении сущности, природы, функций морали и
нравственных отношений [8]. Христианская антропология отвергает теории, в
которых человек понимается как результат собственного труда и общественных отношений, является субъектом, самореализующимся в границах истории. Именно под влиянием такого типа теорий, несущих в себе натуралистическо-прагматическое основание, во второй половине XX в. формируется первый блок «новых этических стандартов». При этом сами природные потребности, возведенные в ранг высших ценностей, становятся основанием выхода из режима природной естественности [9, 10]. Именно это и происходит
в либеральной биоэтике, отстаивающей право рожать детей, даже когда этого права не дает природа, продолжать жить, даже когда это право невозможно реализовать вследствие естественных законов, умереть «легко» вопреки
природным процессам, изменить свой пол, вопреки природе, уничтожить
жизнь, когда она даруется Богом.
Признаки онтологического статуса человека определяются понятием
личности; ради научной объективности и истинности нельзя сегодня использовать это слово, забывая о его происхождении. Понятие «личность» исторически возникло на Вселенских соборах из споров о природе Христа и Св.
Троицы. В христианском вероучении природа Бога едина, она не аморфна, а
конкретна. Живоносность и реальность Творца проявляются в его Лицах:
Бога Отца, Бога Сына, Бога Духа Святого. Каждый из Них есть одно и то же
по Божественному естеству, но отличающийся Лицом. Идея единобожия и
конкретности всеобщего требовала особого понятийного аппарата, в целях
осознания содержания этой идеи философствующей элитой греко-римского
общества; для этого отцы церкви использовали термины «сущность» (усия) и
«ипостась» (гипостазис). Первый встречается еще у Аристотеля и достаточно широко используется в философском обиходе, обозначая разного рода
сущности. Далее он вульгаризировался и стал применяться в значении
«имущество» или «владение». После Никейского собора (325 г.) этот термин
выражал сущностное тождество Лиц Троицы («омоусиос») [11. С. 146–148].
Для различения «каждого в единстве» в античном лексиконе не было выработано философского термина. Античное понятие «персона» имело ограниченный смысл и скрывало подлинное бытие человека под маской обезличивания,
оно относилось не к онтологическому, а описательному плану и могло озна-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
В.В. Бабич
чать маску актера или юридическую роль. Понятие «персона» использовалось
для обозначения модуса, функций природы, а не самостоятельного бытия и не
было достаточным для обоснования реального различия Божественных Лиц.
Поэтому отцы первых Вселенских соборов предпочли ему новое слово «ипостась», которое было необходимо для определения различия каждого в единстве и имело значение «существование». При этом термины «усия» и «ипостась» оказались почти синонимами, оба они относились к бытию. Первый
обозначал скорее сущность (качественность), второй – особенность (конкретное самобытное существование через самого себя) [12. С. 84–88].
Таким образом, отождествляя понятия «ипостась» и «персона», отцы
Вселенских соборов создают новое понятие, которого не знал античный
мир, – понятие «личность». Это привело к отказу от попыток мыслить человека только в категориях природы: личность не есть ни часть, ни свойство,
ни функция природы. Она заключает в себе природу, определяя способ ее
существования или образа бытия, является принципом индивидуализации
разумной природы, началом, в котором природа обретает свое действительное бытие и в котором созерцается.
Светская культура приняла и усвоила это понятие и позволила определить некие универсальные этические критерии, выводящиеся из личностного
понимания человека, которые позволили бы вести дискуссию не на уровне
«расчета», «блага» и «пользы», а на уровне основополагающих антропологических принципов. Но религиозно-культурные изменения в Европе эпохи
Ренессанса, связанные с представлением о человеке, лишили личность ее
трансцендентной мистической глубины, а тем самым и онтологической
укорененности. Это имеет следствие в современном обществознании и антропологии, где понятия индивидуальности и личности принципиально не
различаются. В строгом же святоотеческом смысле они противоположны –
индивид означает смешивание личности с теми или иными элементами
общечеловеческой природы. Личность же означает то, что от природы отлично. Индивидуальность – это состояние природное, в ней нет истинной
неповторимости и различия, она являет собой осколок бесконечно делимой
человеческой сущности. В индивидах нет целостности, так как они не обладают своей природой, а подчинены ей, их характеристики внешние и повторные, природа же всегда одна и та же [13. С. 18–19]. В противоположность современным социальным наукам, оперирующим понятием индивида, тринитарное богословие предлагает другой аспект человеческой реальности, раскрывающийся в понятии личности. В патристической литературе
утверждается, что личность есть свобода по отношению к природе. Она
никак не может быть обусловлена психологически или нравственно, так
как всякое свойство (атрибут) повторно, оно принадлежит природе. Личная
неповторимость пребывает даже тогда, когда изъят всякий контекст – космический, социальный, экономический или индивидуальный – все, что может быть выражено.
Это обусловливает сложность поиска философского определения понятия личности (ипостаси); в контексте христианского богословия можно
только сказать, что речь идет об экзистенциальной реальности (реальности
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Христианский концепт личности
89
нашего существования), происходящей от призыва Божия. Не случайно даже
в языке современного психоанализа смысл понятия «субъект» остается неопределенным. В интеллектуальной традиции восточного богословия человек понимается как личность, которая представляет собой существование,
экзистенциальную реальность, призванную Богом к существованию. Но
человек есть ипостась в той мере, в какой он способен «ипостазировать»
экзистенциальные возможности тварной природы. Но что остается, когда
природа умирает?
Если попытаться сформулировать ответ, то можно сказать, что смерть
представляет собой реальность природы, но не личности. Современный православный богослов Христос Яннарас, рассуждая над конечностью феноменальной природы человека, пишет: «У св. Анастасия Синаита есть одно
очень характерное высказывание. Он говорит: “Со смертию все умирает”, то
есть умирает все естество: мысль, все человеческие психические и телесные
энергии, прекращается все. Нет ни памяти, ни мысли, ни чувства – ничего;
все это принадлежит нашей природе. Остается только то, что мы называем
“ипостасью”. Св. Григорий Палама говорит нам, что после смерти наша ипостась будет ипостазировать наше существование через энергии божественной природы, через энергии Святого Духа». Вот почему на языке православного богословия мы можем говорить о вечном присутствии личности после
ее рождения [14].
Тем самым, утверждая, что человек несет в себе потенцию богочеловечности и бесконечного совершенствования, христианская Церковь учит, что
каждый человек как личность имеет несоизмеримую ценность, несводимую
к какому-либо благу, и поэтому требует безусловного уважения [15]. Только
на этой онтологической основе возможно найти надежный фундамент для
почти общепринятых прав человека и феномена нравственности.
Христос Яннарас в своей работе «Онтологическое содержание богословского понятия личности» отмечает относительный, релятивный элемент в
греческом слове «prosopon» (личность), его смысл как pros opos, т.е. существование личности только в положении «напротив», в отношении кому-либо
или чему-либо. «Мы знаем, – пишет доктор Яннарас, – бытие как присутствие (parousia), не как сущность (ousia), мы не можем знать бытие в себе как
таковое. Поэтому наши познавательные акты суть не просто интеллектуальные акты, – они ориентации нашей личности в отношении, открытость, обращенная к другим реальностям» [16. С. 172]. Реальность или нереальность
вещей зависят от их соотнесенности или несоотнесенности с личностями;
личность, таким образом, есть горизонт (то, что определяет или обусловливает), в котором все сущее являет себя, поэтому можно сказать, что он имеет
универсальный характер. Отсюда личность понимается не как особая часть
человеческой природы, а как онтологический отправной пункт для определения природы человека. Но она не является источником существования,
скорее существование есть то, что должно рассматриваться только в личностях. Одним из следствий этого является то, что любое представление об
образе Божием, которое связывает его с какой-либо «частью» человека,
должно быть отторгнуто: личность есть единство, а не просто синтез (как в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
90
В.В. Бабич
системе Аристотеля или в марксистской доктрине); тело – не компонент человека, но способ его существования, манифестация во внешнем мире «энергий» его природы, того, посредством чего может быть опознано присутствие
или отсутствие личности.
Таким образом, мы определяем тело человека как биологическую реализацию личности. Исходя из вышесказанного, мы наблюдаем проблему подвластности биологическому изменению не отдельных компонентов человеческой природы, но всего способа его существования, а следовательно, и
возможности революционного изменения нравственных максим, так как
этические воззрения и этическая практика суть формы жизни (способы бытия); и мы можем обратиться к их рассмотрению лишь в том случае, если
будем воспринимать их в качестве аспекта целостного подхода к жизни.
Спор о морали есть мировоззренческий спор.
Отцы церкви учили, что нравственное поведение человека имеет основание в его природе (сущности). Преподобный Авва Дорофей писал: «Когда
Бог сотворил человека, то он всеял в него нечто божественное, как бы некоторый помысел, имеющий в себе, подобно искре, и свет, и теплоту; помысел,
который просвещает ум и показывает ему, что доброе и что злое: сие называется совестью, а она есть естественный закон» [17. С. 58]. Совесть определяется как естественный закон, основанием которого является человеческая
природа.
Иммануил Кант также признавал, что источник универсальных моральных законов коренится в человеческой природе. «Человеческий разум, – отмечал Кант, – содержит в себе не только идеи, но и идеалы, обладающие
практической силой. Добродетель и вместе с ней человеческая мудрость во
всей их чистоте суть идеи». По И. Канту, носитель идей как производных
нравственных правил есть «божественный человек». Таким образом, философ определяет заданность человеческой природы к нравственному поведению. Далее он продолжает: «У нас нет иного мерила для наших поступков,
кроме божественного человека в нас, с которым мы сравниваем себя, оценивая себя и, благодаря этому, исправляемся» [18. С. 502].
Далее необходимым следствием из понимания природы человека как автономного нравственного субъекта, по И. Канту, следует нравственно адекватный запрет на использование всякого разумного существа в качестве
средства для реализации посторонней воли. Выражая эту мысль, И. Кант писал: «Человек и вообще всякое разумное существо существует как цель сама
по себе, а не только как средство для какого-то применения со стороны той
или иной воли; во всех своих поступках, направленных на самого себя, так и
на других разумных существ, он всегда должен рассматриваться так же, как
цель» [19. С. 204].
Если вслед за Аввой Дорофеем и Иммануилом Кантом признавать, что
источник универсальных моральных законов есть человеческая природа, то в
настоящее время этот тезис может быть переосмыслен, поскольку сами люди
в связи с развитием биотехнологий утрачивают универсальную общность
своей природы.
Сказанное позволяет выделить несколько оснований этого процесса:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Христианский концепт личности
91
– Люди лишены общности происхождения, так как могут появляться на
свет в результате искусственного зачатия (in vitro), в том числе и по заказу в
результате клонирования.
– Люди лишены естественного характера – в результате успехов психофармакологии можно существенно, если не радикально, менять психические качества личности (ощущения и восприятия реальности, эмоции, память и т.п.).
– Люди лишены общности естественной телесности (смена пола, трансплантации, косметическая хирургия).
– Люди лишены универсальной ситуации смерти или продолжения жизни (имеются в виду современные технологии искусственного продления
жизни) [20].
Взгляд церкви на человека как на образ Божий не отменяет того, что человек есть также естественнобиологическая, социальная и экономическая сущность. Эта точка зрения отрицает только то, что с помощью таких характеристик
человек становится полностью понятным. Все попытки определить человека,
упускающие из виду «тайну личности» и сводящие ее только к природным
характеристикам, порождают отрыв от традиционной нравственной позиции, рождая принципиально новое понятие о человеке. Если рассматривать человека только как представителя вида Homo sapiens, как разумное
существо, то целый ряд психических заболеваний или органических повреждений может лишить человека статуса морального субъекта, т.е. человечности. Современный православный богослов протодиакон Андрей Кураев пишет: «Даже если личность еще не вступила в обладание всей полнотой своей
природы или утратила это обладание – сама личность есть. Поэтому аборты и
эвтаназия – это убийство» [21. С. 121]. Отказ от непостижимой глубины личности, иными словами, от признания в человеке образа Божия, равносильно
отказу человеку в праве считаться человеком; такой отказ легитимизирует
отношение к нему как к биологическому материалу (объекту исследования).
Современные репродуктивные технологии, генная инженерия, включая
использование стволовых клеток и т.п., явно ограничивают личную автономию и свободу. Разрабатываются методы создания условий для появления на
свет детей с определенными генетическими характеристиками. Тем самым
создаются предпосылки закрепления социального неравенства на генетическом уровне. Отсюда следует изменение критериев, в соответствии с которыми мы осознаем и понимаем себя как авторов собственной жизни и равноправных членов морального сообщества.
Это имеет прямое следствие для формирования области эмбриональных
исследований, вопросов эвтаназии и абортов. То, что церковь имеет право и
даже обязанность говорить о таких вопросах, видно на таком примере, как
запрет убийства людей для приобретения донорских органов [15]. Исходя из
понимания сущности человека как образа Божия и признавая за эмбрионом
статус полноценной человеческой личности, церковь учит, что неосторожное
вмешательство на биологическом уровне в жизнь эмбриона может привести
к изменению сущности человека. Что касается «суррогатного материнства»,
то оно в принципе предполагает, что один из родителей ребенка должен на-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
92
В.В. Бабич
страивать себя на то, чтобы чувство любви к своему ребенку в нем не пробуждалось, он должен подготовить себя к тому, чтобы не любить свое родное дитя. Отсюда, при «суррогатном материнстве» ребенок, лишенный любви, становится средством удовлетворения потребностей родителей для реализации их жизненных целей. Такое отношение к человеку входит в прямое
противоречие как с естественным законом любви матери к ребенку, так и
с основными аксиологическими доминантами христианского учения – любовью и ответственностью.
Подобные проблемы возникают при генном моделировании человека.
Если взрослеющий человек узнает о «дизайнерской процедуре», которой
подвергли его генетическую структуру другие люди ради своих целей, то
идентификация себя как искусственно созданного существа может вытеснить в его сознании представление о себе как о личности. Другими словами,
он оказывается только средством для достижения целей других людей, а
также и свободным от ответственности за свою судьбу, поскольку не он ее
определял в существеннейший момент ее реализации. Таким образом, теряется один из главных атрибутов человеческой личности, такой как свобода и
ответственность за совершенный выбор. Возникает моральная проблема
подвластности чужому влиянию биологических основ личности, ее биологической, телесной идентичности.
Учение христианской церкви можно рассматривать лишь как одно из
множества мнений и утверждать, что в современном мире оно не может определять начала и конца жизни и статус (личностный или безличностный)
эмбриона. Но церковное учение, распространяясь на вопросы биоэтики, опирается не только на догматическое утверждение начала и конца жизни, но и
на рациональный аргумент благоразумия, – в отсутствие достоверного представления о начале жизни мы обязаны уважать весь жизненный процесс.
Нужно учитывать, что опасность, подстерегающая всех, кто соприкасается
сегодня с биоэтикой, заключается и в том, что она может оказаться сферой
не столько духовно-этических, сколько социально-экономических интересов.
Игнорирование позиции церкви может быть связано не с главенством рациональных аргументов ее оппонентов, а с экономическими интересами химических и фармацевтических индустрий.
Христианская церковь уже несколько веков наблюдает сильный процесс
дехристианизации европейской культуры, особенно обострившийся в последние десятилетия, следствием которого являются онтологическая неопределенность понятия личности, размышления о правах человека, сводящиеся
к пустой риторике. Она призывает к безусловному уважению ценности личности на всех этапах ее жизни [22–24]. Невозможно говорить о естественном
праве человека на жизнь, являющемся очевидным условием для всех остальных прав, если оно зависит от решения других разрешить ему жить или лишить его жизни (в результате решения суда, аборта или эвтаназии). Утрата
современной культурой понимания человека как образа Божия приводит к
тому, что появляются все более широкие индивидуальные права, но при
этом утверждается безразличие к самому основному праву – праву человека
на жизнь.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Христианский концепт личности
93
Литература
1. Макинтаир А. После добродетели: Исследование теории морали / Пер. с англ. В.В. Целищева. М.: Академический проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2000. 384 с.
2. Введение в биоэтику: Учеб. пособие. М.: Прогресс Традиция, 1998. 384 с.
3. Словарь философских терминов / Науч. ред. В.Г. Кузнецова. М.: ИНФРА–М, 2007.
Т. XVI. 731 с.
4. Тульчинский Г.Л. Свобода и смысл. Новый сдвиг гуманитарной парадигмы. (Российские исследования в гуманитарных науках. Т. 16). Lewiston-Queenston-Lampeter: The Edwin
Mellen Press, 2001. XVI. 462 p.
5. Можаровский В.В. Критика догматического мышления и анализ религиозноментальных основ политики. СПб., 2002. 272 с.
6. Хабермас Ю. Будущее человеческой природы. На пути к либеральной евгенике? М.,
2002. 114 с.
7. Митрополит Амфилохий (Радович). Человек носитель вечной жизни / Пер. с серб.
С. Луганской. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2005. 304 с.
8. Мерфи Н., Эллис Дж. О нравственной природе вселенной: Богословие, космология и
этика / Пер. с англ. (Серия «Богословие и наука»). М.: Библейско-богословский институт св.
апостола Андрея, 2004. 288 с.
9. Биоэтика: проблемы, трудности, перспективы (Материалы «круглого стола») // Вопросы философии. 1992. №10. С. 3–28.
10. Огурцов А.П. Этика жизни или биоэтика: аксиологические альтернативы // Вопросы
философии. 1994. №3. С. 49–61.
11. Лосский В.Н. Боговидение / Пер. с фр. В.А. Рещитиловой; сост. и вступ. ст. А.С. Филоненко. М.: OOO «Издательство АСТ», 2003. 759 с.
12. Давыденков О. (иерей). Катехизис / Под общ. ред. А.П. Севериненко. М.: Православный Свято-Тихоновский богословский институт, 2000. 232 с.
13. Шустов А.Г. Раскрытие понятия личности в восточнохристианском богословии //
Концепции человеческой личности в богословии и религиозном сознании Нового и Новейшего времени. М.: ИВИ РАН, 2008. С. 11–23.
14. Христос Яннарас. Церковь – способ существования, сильный победит смерть [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://logic.wen.ru/speed/yannaras.txt
15. Основы социальной концепции Русской православной церкви [Электронный ресурс].
Режим доступа: http://www.patriarchia.ru/db/text/141422.html
16. Уильямс Р. Богословие личности: анализ мысли Христоса Яннараса // Соборность:
Сб. избр. статей из журнала «Содружество SOBORNOST». М.: Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 1998. С. 170–188.
17. Авва Дорофей. Душеполезные поучения и послания. М.: Светлый берег, 2008. 289 с.
18. Кант И. Сочинения: В 6 т. / Общ. ред. В.Ф. Асмус, А.В. Гулыги, Т.И. Ойзерман. М.:
Мысль, 1965. Т. 3. 544 с.
19. Кант И. Собрание сочинений: В 8 т. М.: ЧОРО, 2004. Т. 4. 498 с.
20. Тульчинский Г.Л. Постчеловечность в разнообразии культур. Глобализация, биоэтика
и цивилизационные разломы – все еще только начинается // Бюллетень сибирской медицины.
2006. №5. С. 123–136.
21. Кураев А. Традиция, догмат, обряд: Апологетические очерки. М.: Братство Святителя
Тихона, 1995. 416 с.
22. Бьюкенен П. Дж. Смерть Запада / Пер. с англ. А. Башкирова. М.: АСТ, 2004. 444 с.
23. Шохин В. Христианство как религия политкорректности в современной Европе: иллюзии и реальные перспективы // Альфа и Омега. 2008. №3 (53). С. 216–236.
24. Сигов К. Проблема разрыва между онтологией и этикой в современных учениях о человеке // Альфа и Омега. 2002. №2 (32). С. 204–219.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 740
М.Ю. Кречетова
О НЕВОЗМОЖНОСТИ И НЕОБХОДИМОСТИ ГОВОРИТЬ О ЗЛЕ
Указывается противоречие между воздержанием от этических суждений в постметафизической европейской континентальной философии XX в. и чудовищными преступлениями в европейской истории того же времени. Высказывается гипотеза о
релевантности кантовского различения личности как цели и вещи как средства для
мышления о зле в постметафизическую эпоху.
Ключевые слова: невозможность этики, зло, лицо, вещь, убийство.
Шестьдесят лет назад Ханна Арендт
высказала опасение, что мы не будем
знать, как говорить о зле, и потому
никогда не постигнем его значения.
Тони Джадт
(The New York Review of Books)
Современная интеллектуальная ситуация (речь идет, прежде всего, о
постметафизической философии XX в.) характеризуется радикальным отказом от постановки и решения этических вопросов. Имеются в виду, главным
образом, наиболее сильные образцы этой философии, такие как программа
раннего М. Хайдеггера или программа раннего Л. Витгенштейна. Предание
сохранило до нас разговор, относящийся к 20-м годам XX в., М. Хайдеггера
с неким студентом. Студент, вдохновленный лекцией Хайдеггера, спросил у
мэтра: «Профессор, а когда Вы собираетесь написать свою этику?» На что
получил ответ: «А от какого авторитета я мог бы предложить ее миру?» Так
и в основном труде М. Хайдеггера «Бытие и время» мы не находим постановки этического вопроса в сколько-нибудь эксплицитной форме. Фундаментальное различение Хайдеггера на подлинное (собственное, бытие самим
собой) и неподлинное (несобственное, бытие не самим собой) не несет, по
всей видимости, нормативного смысла1. У Л. Витгенштейна же мы находим
ясное указание, что этика относится к сфере того, «о чем следует молчать»: у
нас нет никаких оснований для осмысленных высказываний в этой области.
Одновременно с этим воздержанием от этических суждений в европейской (континентальной) философии мы констатируем ряд исторических со1
«Два бытийных модуса собственности и несобственности – эти выражения избраны терминами в строгом смысле слова – коренятся в том, что присутствие вообще определяется через
всегда-мое. Несобственность присутствия означает однако не где-то “меньше” бытия или
“низшую” ступень бытия. Несобственность может наоборот обусловить полнейшую конкретность присутствия в его деловитости, активности, заинтересованности, жизнерадостности» [3.
С. 42–43]. С одной стороны, здесь автор отчетливо указывает, что различение собственное –
несобственное не коррелятивно различению правильное – неправильное. С другой стороны,
читатель чувствует все-таки неприязненное отношение автора ко всякой деловитости, жизнерадостности etc.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О невозможности и необходимости говорить о зле
95
бытий в европейской же истории (уничтожение евреев в лагерях смерти: Освенциме, Бухенвальде и др.), которые требуют, по всей видимости, не только
прецедентной юридической оценки1, но и прецедентной этической оценки.
Сам по себе разрыв между молчащей философией и деяниями (преступлениями) эпохи не может не настораживать как с сугубо экзистенциальной,
так и с собственно теоретической точки зрения. Философия, которая «совершенно тождественна со своей эпохой»2, не может игнорировать ее основных событий.
Небезынтересным в этой связи представляется то обстоятельство, что
философы второй половины XX в., обосновывая необходимость возобновления этического дискурса, часто апеллируют к неким новым реалиям, которые только еще должны появиться в связи с ускорением темпа социальных
изменений и с коррелятивным им развитием науки и техники. Примером
такой постановки вопроса является работа Ю. Хабермаса «Будущее человеческой природы». Разбирая несоответствие между уровнем теоретической
рефлексии (послекантовские деонтологические теории, теория справедливости Д. Ролза и пр.) и уровнем прогресса наук и технологий (прежде всего
биологических), Хабермас констатирует нормативную неготовность европейской цивилизации к различным возможным будущим вмешательствам в
природу человека (как-то преимплантационная диагностика с вытекающей
из нее дилеммой между селекцией негативных и оптимизацией позитивных
качеств, с перспективой евгенического решения этого вопроса etc.). Надо
отметить при этом, что поставленная Ю. Хабермасом проблема не касается,
собственно, только и исключительно возможного будущего или уже имеющегося настоящего (донорское материнство, анонимное предоставление
спермы, возможность трансплантации органов и пр.). Социальная и политическая практика нацистской Германии, конечно, далеко не обладая современным арсеналом технических средств и возможностей, явила собой образец «решения» вопросов селекции. При этом надо отметить, что именно из
нацистской социальной практики селекции (гитлеровская программа эвтаназии душевнобольных и смертельно больных) вырастает проект умерщвления
с помощью газа. Ханна Арендт констатировала: «Первые газовые камеры
были сконструированы в 1939 году в ответ на декрет Гитлера от 1 сентября
того же года, в котором говорилось, что «неизлечимым больным должна
быть гарантирована милосердная смерть» [1. С. 163].
1
Нюрнбергский процесс потребовал создания свода законов (устава) для данных конкретных преступлений, поскольку они не подпадали под действующие ранее нормы международного права.
2
«Определенный образ философии одновременен, следовательно, с определенным образом народов, среди которых она выступает, с их государственным устройством и формой
правления, с их нравственностью, с их общественной жизнью… с их военными судьбами и
внешними отношениями, с гибелью государств, в которых проявил свою силу этот определенный принцип, и с возникновением и выступлением новых государств, в которых высший
принцип находит свое рождение и развитие» [4. Т. 1. С. 110–111]. При всей специфичности
постановки вопроса у Гегеля, а именно однозначной корреляции исторической эпохи с «идеальным» (логическим) планом развития, невозможно не признать верности базовой интуиции
об укорененности философии в исторической эпохе.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
М.Ю. Кречетова
Таким образом, необходимость этического дискурса вытекает не из некой ближайшей или отдаленной перспективы, связанной с небывалым развитием техники и ее возможным (действительным) применением к природе
человека. Необходимость этического дискурса была очевидна уже тогда,
когда философы констатировали его невозможность.
Попробуем, не претендуя не то что на окончательное, но даже на предварительное решение этого противоречия, высказать некоторые гипотезы,
опираясь на уже упомянутый текст Ханны Арендт, которая как раз в нем и
осуществила попытку говорить о зле в постметафизическую эпоху. Итак,
текст анализирует процесс над Адольфом Эйхманом, нацистским преступником, которого израильские спецслужбы выкрали 11 мая 1960 г. в Аргентине, где он скрывался, и процесс, начавшийся в Иерусалиме 11 апреля
1961 г. Эйхман обвинялся по 15 пунктам, в числе которых были обвинения в
преступлениях против еврейского народа и в преступлениях против всего
человечества. Опираясь на многочисленные документы и свидетельские показания, Х. Арендт анализирует биографию А. Эйхмана. Попробуем для начала каталогизировать некоторые ключевые моменты этой биографии, опираясь на текст:
1) «…из них (детей. – М.К.) только Адольф, старший, оказался неспособным окончить школу: он не окончил даже профессионально-технического
училища, в которое его запихнул отец» [1. С. 51]. Это первая неудача, которую фиксирует Х. Арендт. Позже в тексте постоянно идут упоминания о тех
или иных неудачах, что в целом рисует картину неудачной (неудавшейся)
жизни.
2) Постоянные нелады с продвижением по социальной лестнице, скорее
даже скольжение вниз по социальной лестнице. Это и увольнение из Верхнеавстрийской электрической компании, где Эйхман работал агентом по
продажам, в 1933 г. в связи с экономическим спадом, и переход в СД в
1934 г., где ему «снова пришлось начинать с самого нуля» и многие другие
эпизоды. Арендт постоянно упоминает о том, насколько болезненны были
для Эйхмана вопросы карьеры и что в нацистской иерархии он смог дослужиться только до обер-штурмбанфюрера СС. Показателен в этой связи эпизод, относящийся уже ко времени процесса в Иерусалиме и носящий явно
ресентиментный характер. Арендт описывает его следующим образом: «Когда капитан Лесс попросил его высказаться по поводу показаний некоего
бывшего полковника СС, Эйхман, заикаясь от ярости, воскликнул: “Я поражен, что этот человек вообще смог стать штандартенфюрером СС, я поистине поражен! Это невозможно, просто невозможно себе представить! Даже и
не знаю, что сказать!”» [1. С. 84]. В развитие этой темы следует отметить,
что, судя по описанию Х. Арендт, первый карьерный успех Эйхмана был связан с высылкой австрийских евреев во время его работы в Вене в 1938 г. Эта
связь между первым продвижением по службе и «решением» еврейского вопроса весьма показательна для понимания дальнейшей «эволюции» Эйхмана.
3) Полная неспособность автономно (самостоятельно) принимать какиелибо решения и, соответственно, неспособность быть вне организации, партии или иной большой социальной структуры. При этом характер этой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О невозможности и необходимости говорить о зле
97
структуры не имел какого-либо значения. В этой связи показателен эпизод,
относящийся к 1932 г. В тот момент перед Эйхманом стоял вопрос, к какой
организации примкнуть – к Шлараффии (некая организация бюргеров, берущая свое название из немецкой сказки и созданная ради «веселого» проведения досуга: шутки, розыгрыши etc.) или к СС (организации, не нуждающейся в дополнительных характеристиках). Нельзя сказать даже, что это был
вообще выбор, поскольку из Шлараффии Эйхмана уже турнули, а в СС он
попал практически бессознательно. В тот же момент (май 1945 г.), когда он
оказывается вне рамок организации, он вообще не знает, как ему быть. Ханна Арендт цитирует в этой связи показания Эйхмана на процессе: «Я чувствовал, что мне предстоит трудная жизнь, жизнь индивидуума, у которого нет
вождя, мне больше не от кого будет получать указания, больше мне не будут
отдаваться приказы и команды, и больше не будет четких предписаний, с
которыми я мог бы сверяться, – короче, передо мной лежала совершенно
неизвестная и непонятная мне жизнь» [1. С. 58].
4) Далее – три связанных между собой характеристики: неспособность
мыслить, неспособность выразить свою мысль и «неспособность оценивать
ситуацию с иной, отличной от собственной точки зрения» [1. С. 82]. Первая
неспособность проявилась и в уже упомянутой неспособности учиться, и в
отсутствии всякой потребности в чтении книг, и в нечувствительности к
противоречивости своих суждений, и в неспособности анализировать информацию и пр. Вторая неспособность описывается Х. Арендт как использование в речи Эйхманом исключительно фраз-клише, лозунгов, канцеляризмов и всякой прочей бюрократической лексики. Говоря иными словами, неспособность говорить от себя, неспособность к «авторским» высказываниям
и, соответственно, неспособность понимать неклишированную речь других.
Коррелятивно этому – неспособность видеть ситуацию глазами собеседника.
Арендт описывает множество случаев, иллюстрирующих эту неспособность.
Один из них – поездка Эйхмана в Освенцим на встречу с отправленным туда
деятелем еврейской общины Шторфером, с которым он был знаком в венский период. Эйхман описывает эту встречу как нормальную, человеческую,
чуть ли не теплую. Х. Арендт цитирует показания Эйхмана на допросе: «Он
поведал мне о своих бедах, я сказал: “Что ж, мой дорогой старый друг, я понимаю! Какая несчастливая судьба!”» [1. С. 85]. Через 1,5 месяца после этой
встречи Шторфера расстреляли.
5) Отсутствие личных чувств, вернее их несущественность. Самые разные факты (факт интимных отношений Эйхмана с еврейкой, относимый к
1932 г.; наличие евреев среди родственников; друг-одноклассник – еврей и
пр.) указывали на то, что у Эйхмана не было никаких личных причин ненавидеть евреев.
Прервем на этом пункте каталогизацию1. Попытаемся сформулировать
некоторые гипотезы, не претендующие при этом на полное объяснение или
полное понимание изложенного материала. Итак, с одной стороны, эмоциональная и интеллектуальная тупость, неспособность понимать другого и пр.,
1
Следует отметить, что далеко не все пункты анализа Х. Арендт были каталогизированы,
но для исследовательских целей данной статьи перечисленных пунктов вполне достаточно.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
М.Ю. Кречетова
с другой стороны, существование только и исключительно в рамках организации, иерархической структуры, ресентиментная сосредоточенность на
карьере. В таком контексте любое дело становится гешефтом со своими экономическими и административными реалиями. Организация продажи и доставки товаров в качестве коммивояжера (ранний этап карьеры Эйхмана) ничем по сути не отличается от организации принудительной эмиграции евреев
или от их транспортировки в концлагеря (поздний этап «карьеры»). Везде
нужны порядок, расписание, «слаженная работа всех служб», правильный
подход к предмету, прыткость в деле обгона конкурентов. Конкуренцию же
в «решении» еврейского вопроса составляли друг другу различные бюрократические подразделения Третьего рейха, которые пытались перещеголять
друг друга на этом поприще. Заводской же (или фабричный) характер дела
весьма точно описывается в свидетельских показаниях, относящихся к раннему этапу «решения» еврейского вопроса – этапу принудительной эмиграции: «Это напоминало хлебозавод вроде тех, где мельница соединена с пекарней. В здание входит еврей, у которого есть хоть какая-то собственность – фабрика, магазин или счет в банке, он движется по зданию от конторки к конторке, от кабинета к кабинету и выходит из здания без денег, без
прав, но зато с паспортом, при вручении которого ему говорят: “Вы обязаны
покинуть страну в течение двух недель. В противном случае вы будете отправлены в концлагерь”» [1. С. 77]. Схожесть обоих гешефтов – в подходе к
предмету: евреи рассматриваются просто как объекты, с которыми нужно
осуществить некоторые манипуляции. Или, говоря кантовским языком, как
вещи, которые могут использоваться как средства для той или иной цели. То
есть для описания этой ситуации мне представляется вполне релевантным
кантовское различение личности как цели и вещи как средства. Напомним
одну из основных формулировок этого различения: «И вот я говорю: человек
и вообще всякое разумное существо существует как цель сама по себе, а не
только как простое средство для произвольного употребления со стороны
той или другой воли; во всех своих действиях, направленных как на самого
себя, так и на других разумных существ, он должен всегда рассматриваться в
то же время и как цель» [2. Т. 3. С. 165].
Здесь следует сделать небольшое отступление для разъяснения предложенной интерпретации. Для начала следует оговорить: традиционно считается, что кантовские этические различения не могут быть апплицированы на
современную ситуацию (те или иные моральные вопросы) в силу их явно
метафизического характера. Имеется в виду, прежде всего, различение чувственного и сверхчувственного (умопостигаемого) миров. При этом бытие в
чувственном мире маркируется в кантовской этике как дурное, злое, плохое,
искаженное и т.д. Сверхчувственный же мир представляет некий идеал – то,
как должно быть. Как должен быть человек. Постметафизическая же аргументативная стратегия представляет вышеприведенное различение неподходящим для современной ситуации, поскольку для последней не может быть
выставлен некий единый идеал или нормативный образец. Однако в противовес этой аргументации можно выставить соображение, что различение
личности (человека) как цели и вещи как средства не теряет своего онтоло-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О невозможности и необходимости говорить о зле
99
гического значения и вне метафизического фона различения чувственного –
сверхчувственного мира, вне различения всеобщего идеала, относящегося
к плану идеального, и индивидуальной порочной практики, относящейся к
плану реального. Формула «человек как цель сама по себе» вполне допускает прочтение и в индивидуальной перспективе – «каждый человек как цель
сама по себе». Любой человек не может выступать как средство манипулирования со стороны той или иной воли. Бытие любого человека представляет
абсолютную ценность саму по себе etc.
Итак, онтологическое различение между вещью и лицом есть различение
между вещью как средством и лицом как целью. В этой связи можно предложить следующую пробную интерпретацию, опираясь на текст Х. Арендт.
Судя по всему, отношение Эйхмана к другим как личностям (лицам) или
объектам (вещам) было жестко завязано на социальную иерархию. Чем более низкий статус имел человек в этой иерархии, тем в большей мере он мог
использоваться как объект тех или иных манипуляций. Попробуем реконструировать подобную иерархию относительно евреев в Третьем рейхе 1:
1) полноценный гражданин (Reichsbuerger) de jure, но не de facto;
2) не гражданин, но под юрисдикцией германского государства (Staatsgehoerige): лишение части прав, к примеру, запрет сексуальных связей между
немцами (немками) и евреями (еврейками) и смешанных браков (Нюрнбергские законы 1935 г.);
3) обязательное ношение нашивки в виде желтой шестиконечной звезды;
4) принудительная эмиграция (при этом, как правило, не применялось
физическое насилие, но уже вовсю отбиралась собственность);
5) принудительная депортация (при этом еврейские функционеры некоторое время обладали иммунитетом от депортации);
6) создание гетто (среди гетто одно было «привилегированным», речь
идет о гетто в Терезине);
7) концентрация в лагерях и убийство (при этом в первое время еще дискутировался вопрос, не ограничиться ли стерилизацией применительно к
евреям «на половину», «на четверть» etc., а потом уже было принято решение об убийстве: умерщвлении газом или расстрелах).
Таким образом, помимо многих иных обстоятельств, мы видим в этой
иерархии последовательное овеществление лица. Как это ни кощунственно
звучит, в немецком образе мыслей того времени, судя по всему, помимо
возможности «быть человеком» и «не быть человеком» существовали и
иные альтернативы: «человек на половину», «человек на четверть», «человек
на одну десятую» и т.д. В этой связи показательны два эпизода, описываемых Х. Арендт. Первый касается времени, когда «милосердную» программу
умерщвления газом применяли в Германии к своим «неполноценным» гражданам – умалишенным. При этом обычные немецкие граждане, узнав об
1
Следует подчеркнуть, что нижеприведенные пункты не существуют в чисто хронологической последовательности. Многие из них могут существовать (и существовали) параллельно
друг другу. И это связано со многими обстоятельствами, в частности, и с существенными различиями в «решении» еврейского вопроса в разных европейских странах: Австрии, Италии,
Румынии и т.д.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
М.Ю. Кречетова
этом, были возмущены. Но как только эта «программа» переключилась на
евреев, никаких протестов от немецких граждан не последовало. Второй
эпизод относится к 1941 г., когда группу немецких евреев прислали для
«специальной обработки» в Минск. Х. Арендт цитирует в этой связи письмо
генерального комиссара оккупированной Белоруссии Вильгельма Кубе начальству: «Я человек мужественный и я готов содействовать решению еврейского вопроса, но люди, которые прибыли из нашей культурной среды,
несомненно, отличаются от местных звероподобных орд» [1. С. 155].
Если вернуться к Эйхману, то для него переход от одной стадии «решения» еврейского вопроса к другой всегда был завязан на вопросах карьеры,
а всякие личные переживания носили окказиональный характер и «выносились за скобки», когда речь шла о продвижении по службе или мнении вышестоящих о предмете. Особенно показательной для понимания личного
отношения Эйхмана к делу, которым он занимался, была Ванзейская конференция. Приведем пространную цитату из Х. Арендт: «Хотя он вносил свой
трудовой вклад в дело “окончательного решения”, его все еще одолевали
сомнения об уместности “такого кровавого решения путем насилия”, но теперь эти сомнения были рассеяны. Здесь, на этой конференции, выступали
выдающиеся люди, столпы Третьего рейха. И теперь он своими глазами увидел и своими ушами услышал, что не только Гитлер, не только Гейдрих
“сфинкс” Мюллер, не только СС и партия, но и элита старой доброй государственной службы сражалась за честь возглавить этот “кровавый” процесс… Ну кто он такой, чтобы осуждать? Ну кто он такой, чтобы иметь
собственное мнение по этому делу?» [1. С. 172]. Таким образом, в сознании
Эйхмана пересеклись и наложились друг на друга рост социального статуса
палачей и снижение социального статуса жертв. В результате жертва перестает быть лицом и становится объектом «специальной обработки», «медицинских процедур» и прочих рутинных действий.
В качестве небольшого резюме хочу еще раз подчеркнуть, что предложенная гипотеза исходит из посылки сохранения значимости кантовского онтологического различения лица как цели и вещи как средства и вне отсылки к метафизическому различению чувственного и умопостигаемого миров, подобно
тому, как платоновское различение мнения и знания сохраняет свою значимость и вне отсылки к различению мира идей и мира вещей. Возможно, что
это кантовское различение поможет найти один из способов говорить о зле в
постметафизическую эпоху.
Литература
1. Арендт Х. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. М.: Европа, 2008.
2. Кант И. Основоположение к метафизике нравов // Кант И. Сочинения: В 4 т. на нем. и
рус. яз. М.: Московский философский фонд, 1997.
3. Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Ad Marginem, 1997.
4. Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии. Книга первая. СПб.: Наука, 1993.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 1:5; 1:6; 001.8:5; 001.8:6
Г.И. Петрова, Ю.М. Стаховская
КОГНИТИВНЫЙ МЕНЕДЖМЕНТ – ИННОВАЦИОННАЯ
СТРАТЕГИЯ ТЕОРИЙ УПРАВЛЕНИЯ
В ИНФОРМАЦИОННОМ ОБЩЕСТВЕ
Обосновывается тезис о том, что когнитивный менеджмент является общей
стратегической установкой современных теорий управления. В качестве аргументов высказывается, во-первых, положение о том, что в информационном обществе
знание, трансформировавшись в информацию и оказываясь основным источником и
ресурсом развития общества, приобретает не только эпистемологическое, но и социокультурное значение, и, следовательно, управление знаниями (когито) становится ведущим направлением управленческой деятельности в области социальных процессов в целом. Во-вторых, вывод относительно когнитивного менеджмента как основной стратегии современного управления базируется на её (стратегии) интенции
на управление инновацией, которая, тоже являясь прерогативой только информационного общества, принимает на себя функцию механизма его развития.
Ключевые слова: информационное общество, общество знания, когнитивный менеджмент.
1. Когнитивный менеджмент – ответ информационному обществу в
области управления
Понятие «когнитивный менеджмент» появилось сравнительно недавно –
на рубеже ХХ–ХХI вв. Оно связано с рефлексией философской мысли относительно необходимости и возможности приведения в соответствие теории
управления с практикой социальной жизни, претерпевшей к этому времени
серьёзные трансформации. Поиск методологических принципов построения
системы когнитивного менеджмента осуществляется до сих пор, и одной из
фундаментальных предпосылок в этом отношении явилось обнаружение связи этой стратегии управления с разработкой теории информационного общества или общества знания. Трансформации в управлении социальными процессами вызваны специфическими характеристиками информационного общества, свидетелями которого мы сегодня являемся.
В свою очередь наступление информационного общества иницииировано фактором, зафиксированным в известном теперь уже тезисе о превращении знаний в информацию. Чтобы понять специфику когнитивного менеджмента как управления, адекватного новому – информационному – состоянию
общества, необходимо поэтому увидеть специфические характеристики информации как современной формы знания. Вопрос встаёт следующим образом: чем отличаются и где определяются общие характеристики традиционно понимаемого знания и знания как информации?
Традиционно за понятием «знание» закрепляется определённый набор
фактов, эмпирических данных и теоретических обобщений, найденных на
чувственной основе или в результате рациональных открытий при помощи
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
Г.И. Петрова, Ю.М. Стаховская
тех или иных физических приборов. Оно фиксируется в письменных текстах,
которые всегда несут на себе печать субъектности. В текстах всегда присутствует как субъект, создавший знание, вложивший в него многообразие своих связей, ценностных ориентиров, мировоззренческих принципов, так и
субъект, его познающий и усваивающий. В силу субъектности содержания
знание требует организации специального рода работы по раскрытию его
значения, дешифровке и извлечения из него заложенных либо вновь создаваемых и интерпретируемых в конкретных ситуациях смыслов. Тексты материальны, воспроизводимы в своём содержании, тиражируемы. Знание может активно использоваться в профессиональной или в образовательной деятельности, но может находиться и в пассивной форме – как сумма объективированной информации, сохраняющейся в библиотечных книжных фондах
или в любой другой текстуальной форме.
Информационное общество существенно изменило традиционное представление о знании. Специфика знания как информации связана с возникновением новой формы познавательной деятельности – эпистемологии как информационного процесса. Новизна этой формы обусловливается внесением в
процесс познания кодирования, когда живая и субъектная форма знания переводится в бессубъектные знаки и сигналы – в информацию. Знаниеинформация отчуждается от субъекта и существует как автономный, рядоположенный с субъектом и не зависимый от него феномен бытия. С возникновением информационной или компьютерной эпистемологии возникает
новая – виртуальная – форма знания, которая воздействует на современного
человека и на которую человек по-новому реагирует. Информационность как
характеристика современного общества означает насыщение его знанием,
которое из своей овеществленной и оплотнённой (в плоти, например, книг)
формы трансформировалось в виртуальность, а естественная и объективная
реальность, в которой человек располагался и мог на неё односторонне воздействовать, превратилась в реальность искусственную и отчуждённую. Современная социальная реальность – это реальность отчуждённого знания –
знания как информации. Компьютерные интеллектуальные системы и искусственный интеллект свидетельствуют об информации как об основном конструкторе современной реальности, способном создать искусственный мир –
мир интеллектуальных технологий, где знание представлено абстрактной
формой кодов, символов, знаков. В этой форме знание может использоваться в различных культурных сферах независимо от их специфики.
Таким образом, если всю историю человечества познание связывалось
либо с отражением в человеческом сознании окружающей реальности, либо
с её конструированием человеческим разумом, то сегодня эти метафоры заменяются метафорой «компьюторной конструкции». Соответственно, знание
в этой конструкции становится информацией, принадлежащей теперь человеку лишь опосредованно – через компьютер. Традиционное представление
о знании необходимо связывает его с субъектом, открывающим его или его
использующим. Вместе с субъектом оно изменяется, приобретает новые
смыслы и значения, по-новому используется в разных контекстах. Субъектное знание является творческим и живым. Напротив, в автономном от субъ-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитивный менеджмент – инновационная стратегия теорий управления
103
екта существовании оно теряет заботу о характере его использования, становясь чрезвычайно прагматичным, но одновременно приобретая прагматику
сиюминутного употребления без внимания к возможному богатству его
смыслового содержания и различным аспектам действия. Использованное,
оно отбрасывается в общую суммарную, отдельно от человека существующую «информационную корзину».
Знание, отделённое от человека, – это информация. «Различие между
знанием и информацией, – пишет Б.К. Турчевская, – можно представить в
виде своеобразной формулы: информация – это знание минус субъект или
знание – это информация плюс субъект» [2. C. 28]. Бессубъектное существование информации означает, что знанию удалось в полной мере освободиться от контроля человека. Оно существует в отчуждённой форме. Особое
внимание в этих трансформациях следует обратить на то, что уже само понятие ин-форма-ции, имея корень «форма», несет в себе возможность формальности знания, его безличностности и отвлеченности от человеческих,
гуманитарных аспектов. Знание и раньше вырывалось из-под человеческого
контроля (нравственных регулятивов, например), сегодня же опасность такой неконтролируемости возрастает. Но в этом и состоит отличие знания от
его превращённой формы – информации. В этом смысле различие между
знанием и информацией подмечал ещё в начале становления информационного общества Л. Бриллюэн, когда писал: «Информация есть сырой материал
и состоит из простого собрания данных, тогда как знание предполагает некоторые размышления или рассуждения, организующие данные путём их сравнения и классификации» [3].
Каковы, однако, социокультурные последствия факта превращения знания
в информацию? И как конкретно это повлияло на возникновение новой стратегии управления социальными процессами – когнитивного менеджмента?
Трансформации знания означали, что оно в форме информации вошло во
все структуры социальности и стало обеспечивать эффекты их развития. В
знании был увиден новый интеллектуальный инструмент решения социальных проблем в различных сферах жизнедеятельности. Информация – это
современная форма знания, которое свою традиционную функцию обслуживания различных социальных сфер трансформировало в механизм и основное средство общественного развития в целом. Информация обеспечила возникновение общества, развитие которого оказалось обусловленным и полностью зависимым от развития знания. Когда знание-информация и информационные технологии – «интеллектуальные компьютеры» – стали не только
обусловливать основные линии социокультурного развития общества, но и
приобрели функцию обеспечения прироста новых знаний, они стали играть
ведущую роль в развитии общества, революционизировали все социокультурные сферы и специфицировали все его характеристики.
Впервые, может быть, Д. Белл засвидетельствовал в этом значении факт
превращения знаний в информацию. Он использует термин «информационное общество» не в смысле обозначения фазы после постиндустриального
общества, а в смысле акцента на социокультурной доминанте – на информации [4. C. 55]. Говоря о новой информационной эре, он заметил, что она ос-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
Г.И. Петрова, Ю.М. Стаховская
новывается «не на механической технике, а на «интеллектуальной технологии», и этот факт дал основание констатировать «появление нового принципа общественной организации и социальных перемен» [5. С. 21].
Следствием трансформации знания в информацию, таким образом, явилась смена традиционно доминирующих экономических факторов развития
общества, в качестве которых выступали ранее, исторически следуя друг за
другом, сельское хозяйство и промышленное производство. Эти главные
доиндустриальные и индустриальные экономические факторы, как и факторы капитала и труда, уступили место информации. Это и было квалифицировано как наступление информационного общества. Знание-информация
стало играть ведущую роль во всей социокультурной системе. В интеллектуальных технологиях оно приобретает способность быть чрезвычайно практическим. В нём органически срастаются теория и практика, и благодаря
этому оно превращается в основной источник и ресурс развития общества.
Оно объединяет науку, технику, экономику и все другие сферы социума, на
нём они держатся, организуясь в системное единство.
Для управления таким системным единством важно найти скрепляющее
звено. И если таковым является информация, то управление ею и есть управление знанием в той его форме, в которой оно сегодня существует как социальный конструктор и организатор. Когнитивный менеджмент подмечает эту
основную трансформацию и вызывается ею, чтобы создать адекватную систему управления. Адекватность достигается тем, что основная стратегическая линия когнитивного менеджмента направляется на главный фактор (источник, ресурс) развития общества – на информацию или на знание в форме
информации. Как управление знаниями (knowledge management) в форме
информации, которая присутствует теперь во всех структурах социальности,
когнитивный менеджмент на самом деле являет собой управление обществом в целом – не только его когнитивной структурой, ибо на основе когито,
работы мысли информационное общество существует. Поэтому когнитивный менеджмент приобретает более широкое значение, чем только управление знаниями. Если знание превратилось в информацию, а информация стала
репрезентировать характер работы всех социокультурных структур, то когнитивный менеджмент – это управление этими структурами через организацию движения знания-информации. В такой специфике когнитивный менеджмент не есть некая отдельная управленческая сфера, распространяющаяся на какую-то конкретную область социальной действительности и располагающаяся рядом. Это скорее управленческая стратегия, присущая
управлению в целом как специфической форме деятельности, имеющая целью воздействовать на знание как на ту «скрепу», которая держит социальную систему в единстве.
Выбирая информацию в качестве вектора собственного управленческого
воздействия, когнитивный менеджмент делает это в силу того, что в этой
форме знание расширило свой объём и функциональное назначение. Обусловив эффекты развития всех социальных структур, оно (как информация)
дополнило свою традиционно гносеологическую роль ролью социокультурного характера.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитивный менеджмент – инновационная стратегия теорий управления
105
Впервые американский экономист Ф. Махлуп увидел знание в его не
только эпистемологическом, но и социокультурном значении. Имея в виду,
что в форме информации оно из обособленного специфического занятия
учёных, академических и научно-образовательных коллективов превратилось в фактор, обусловливающий работу всех сфер социальности, Ф. Махлуп
в работе «Производство и распространение знаний в США» [6] вводит и сам
термин «информационное общество». Автора интересовал, прежде всего,
конечно, информационный сектор экономики, но он замечает, что информация захватывает и прочие сферы социальной реальности – политическую,
культурную, стратификационную. На этом основании он приходит к выводу,
что знание, трансформировавшееся в информацию, существенным образом
изменило общество, и в такой форме констатирует его новое – информационное – состояние.
Японский ученый Е. Масуда в работе «Информационное общество как
постиндустриальное общество» [7] также выстраивает грядущее (он работал
в плане футурологии) общество на факторе знания, принявшем форму информации. В этом качестве, считает Е. Масуда, оно создаёт компьютерную
технологию, замещающую (усиливающую) умственный труд, и становится
основой нового общества. Результатом данного процесса оказывается выход
интеллектуальной деятельности – познания – на рынок, а ведущая тогда
сфера экономики сама оказывается зависимой в своем значении от знания и
приобретает характер интеллектуального производства.
Тот же вывод делает Д. Белл [5], обращаясь к интуициям К. Маркса относительно производительной роли науки. Он развивает это учение с позиций ХХ в.: если индустриальные общества характеризуются машинным производством вещей, то постиндустриальные или информационные – производством теоретического знания. Теперь уже не материальное производство
является основой развития общества, на это место заступает знаниеинформация в разных формах своей институционализации.
Исследования в области информационного общества на рубеже XX–
XXI вв. привели к открытию его особого культурного состояния – «общества
знания» («knowledge-based society»). Д. Белл, объясняя специфику этого общества, говорит о его новом источнике развития – научных исследованиях
[5. С. 288].
Концепция «общества знания» сегодня рассматривается как вариант
«информационного общества», является наиболее представительной для его
понимания и разрабатывается, главным образом, французской школой исследователей, которые обратились к интерпретации проблем культуры в постиндустриальном обществе (Л. Альтюссер [8], Ж. Бодрийяр [9], Ж.-Ф. Лиотар
[10], М. Фуко [11] и др.). Эти авторы отмечают, что на этапе общества знания, благодаря технологизации (пантехнологизации) интеллектуальной деятельности, осуществляющейся под влиянием превращения информационных
систем в основу всех современных технологий, изменяются роль и статус
социокультурной структуры в целом. Информационные технологии теперь
обеспечивают доступность любой информации, решение любой личной или
социально значимой задачи, способствуют развитию общественных систем и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
Г.И. Петрова, Ю.М. Стаховская
политических режимов, воздействуют на изменение классовой структуры,
заменяя понятие класса социально недифференцированными «информационными сообществами» (Е. Масуда) [12] или «малыми» экономическими
формами (О.Тоффлер) [13]. Иначе говоря, знание как информация «вмешивается» в развитие всей социальной структуры, обусловливает характер любых социальных процессов. В новых условиях теория управления социальными процессами не могла не отреагировать.
Итак, когнитивный менеджмент как стратегия управления знаниями вызывается их (знаний) новым состоянием – превращением их в информацию,
что обеспечило им в таком качестве место ведущей, доминантной структуры
в социальной системе.
2. Когнитивный менеджмент – управление инновацией как механизмом развития информационного общества
Чтобы найти другой объяснительный принцип в раскрытии специфики
когнитивного менеджмента, обратим внимание на то, что под влиянием фактора информации появились беспрецедентные характеристики социального
развития и возник новый тип социальной организации. Знание, интеллект,
когито, приняв форму информации и явив себя в качестве главных доминант
социального развития в целом и отдельной организации как конкретного
социального института в том числе, радикально изменили тип и характер
социального развития. В прошлом всегда устойчивое общество, приняв доминанту информации – постоянно меняющуюся, непрерывно предлагающую
всё новые и новые организационные конфигурации социальности, впервые в
истории встретилось с невозможностью собственного оформления в какойлибо о-предел-ённости. Информация в бесконечности своих потоков не может задать социальные пределы, рамки, границы. Они постоянно изменяются, и вместе с информационным движением и изменением меняется, потеряв
стабильность, и общество. Теперь оно репрезентируется процессуальностью,
движением и изменением.
Следует поэтому констатировать, что на этапе информационности общество принципиально изменило механизм собственного развития. Роль подобного механизма в прошлом (в индустриальных и традиционных обществах) всегда выполняла традиция, назначение которой состояло в обеспечении социального наследования и стабильности. Культурные формы традировались (переносились из одного социального этапа развития в другой). В
традировании сохранялись исторические закономерности, нравственные
нормы, эстетические каноны и пр. При таком характере развития общество
сохраняло устойчивость.
Когнитивный менеджмент – это ответ не только на конкретные социальные превращения (типа тех, что названы в первой части статьи), но и на
принципиальную трансформацию общего характера развития социальной
системы, когда она под воздействием постоянно обновляемого знания потеряла традиционную стабильность и пришла в состояние инновационной динамичной неустойчивости. Специфика современной социальной динамики
состоит в том, что она провоцируется информационными потоками, которые
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитивный менеджмент – инновационная стратегия теорий управления
107
в своём непрерывном изменении захлёстывают реальность и не дают ей возможности организоваться вокруг какой-либо доминанты [14] или традиции.
Вернее, как уже говорилось, доминантой социального развития стало знание,
когито, принявшее форму информации. Но в таком виде доминанта оказалась беспрецедентно специфичной: сама постоянно изменяясь, она вносит
движение и в социальную реальность, вымывает всяческие традиции, устраняет былую социальную упорядоченность, устойчивость, логическую прозрачность, возможность проектирования и прогнозирования.
Информация как культурная доминанта выстраивается на бесконечном
обновлении социальной структуры – на инновации. На место традиции как
механизма социального развития пришла инновация, и управление социальными процессами ответило на данное изменение стратегией когнитивного
менеджмента. Эта стратегия базируется на исследовании нового механизма
развития – инновации. Когнитивный менеджмент подобно тому, как он сам
имеет не только эпистемологическое значение, но видится в социокультурном ракурсе, такой же план видения выстраивает и для инновации. Определение инновации не ограничивается её эпистемологическими характеристиками, основные акценты ставятся на её социокультурном значении. Это и
даёт основание в качестве механизма социального развития в целом (а не
только развития научного знания) в ситуации информационного общества
рассматривать инновацию, заменившую в этом статусе в прошлых обществах традицию.
Инновация, считается, принципиальным образом изменила характер социальной динамики. Общество перестало держаться какой-либо устойчивой
центральной структурой, оно держится постоянно меняющейся информационной взаимосвязанностью всех структур, «базируется» на неустойчивости и
текучести информации. Оно оказывается тем более устойчивым, чем более
«неустойчивой» и обновляющейся является его «база» – информация. Поскольку специфика информации состоит в её постоянном изменении, то в
это же состояние неустойчивости и непрестанного движения она ввергает
все социальные структуры. Информационные потоки вымывают всякое устойчивое ядро. В непрестанной социальной динамике никакая доминанта не
успевает складываться. Ничто больше не может держать «порядок», ибо постоянные информационные нововведения призваны не традировать, но обновлять социальную структуру (общество в целом или отдельный социальный институт, производственную организацию – всё равно). Современным
«порядком» стал «хаос» – бесконечный и непреходящий, устранивший доминантное единообразие, допустивший разнообразие и одновременное существование многих векторов развития – вариативных или даже альтернативных. В хаотическом многообразии, в сцеплениях и переплетениях структур, форм и путей развития социальность в любой форме своей институционализации предстала постоянством «движения». Непрерывное движение к
новизне устраняет на-стоя-щее как то, на чём можно было бы прочно стоять.
Оно (настоящее) захлёстнуто непрерывностью движения, бегом в новое состояние, необходимостью спеш-ить, у-спе-вая за новизной в профессиональной деятельности, в культуре, в социальных ориентациях, невозможностью
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
108
Г.И. Петрова, Ю.М. Стаховская
выживания без у-спех-а. Может ли социальная система сохранить себя как
действительно система, если она отказалась от системообразующего – доминантного – отношения? Не произойдёт ли её «разнесения» и «распыления» в
центробежных векторах движения? Положительная перспектива в этом отношении видится в создании механизма, который бы взял на себя функцию
адаптации и стабилизации системы.
Когнитивный менеджмент есть одна из попыток позитивного ответа на
поставленные вопросы. Ответ находится в переосмыслении стратегической
установки различных теорий управления социальными процессами. Какое
бы множество теорий управления сегодня ни существовало, все они, чтобы
быть адекватными информационному обществу, принимают единую стратегию – управление знаниями как информацией. Если знание является хоть и
специфичной, но доминантой развития информационного общества, то
управление доминантой, её настрой может способствовать адаптации социальности к хаосу движения. Когнитивный менеджмент – это управление
знаниями как непрерывное встраивание социальной системы (отдельной организации) в общее информационное «беспорядочное» движение с целью её
адаптации и поиска возможностей «новой стабилизации». Управление знаниями сегодня приобретает характер управления «хаотичным движением».
Управление информационным хаосом и потребовало изменения механизма социального развития. В качестве такового традиция больше не работает. Когнитивный менеджмент нашёл механизм новый, адекватный специфике информационного состояния общества. Им и явилась инновация [15–
16]. Обращение к инновации имеет значение в том отношении, что в ней,
кажется, найден тот механизм развития социальной системы, который способен обеспечить её адаптивность.
Попробуем это объяснить. Трудность управления социальными процессами в организации заключается в том, что она, как в целом и любая социальная система, не может не быть инерционной: она имеет память и, помня о
своей истории, не теряет способности к стереотипному поведению. В условиях нестабильности социальной системы для преодоления её стереотипности и инерционности требуется особый механизм адаптации.
Заслугой когнитивного менеджмента, работающего со знанием и имеющего задачей управлять его развитием, явились поиски этого механизма. Результат поисков – открытие именно в когнитивной сфере, в области усвоения знания как постоянно меняющейся информации – механизма нововведения. Таковым явилась инновация. Эпистемологическая, сугубо когнитивная
специфика инновации была перенесена на всю социокультурную реальность
на том основании, что знание стало основным источником развития общества. В данном случае когнитивный менеджмент совершает своего рода аналогизирующий перенос: от эпистемологии – в область социального развития.
Его суть состоит в следующем. Известно, что открытие нового знания всегда
беспокоит научную систему в целом, нарушает её стабильность в пределах
уже устоявшейся парадигмы развития. Новизна ставит под вопрос существование старой парадигмы, но одновременно заставляет адаптироваться,
искать новые парадигмальные возможности [17]. В конце концов, поиски
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитивный менеджмент – инновационная стратегия теорий управления
109
приводят науку вновь к устойчивому состоянию. Подобным образом когнитивный менеджмент предлагает посмотреть на социальную инновацию. Её
действие беспокоит организацию, поскольку открывает разнонаправленность и равновозможность дальнейшего движения, заставляет принимать
решения в ситуации неопределённости и ставит перед проблемой выбора,
который всегда оказывается риском.
Преимущество когнитивного менеджмента состоит в том, что выстраивание управления на использовании инновации в качестве механизма развития общества в целом и отдельной конкретной организации или социального
института в том числе, не отвергает ни одно направление социальной
трансформации, и, встраивая их в общий процесс развития, адаптирует к
конкретной ситуации. Всё новое сохранить и адаптировать – такова задача
управления знаниями. В этом смысле когнитивный менеджмент проявляет
себя как чрезвычайно толерантная стратегия управления. В ситуации неопределенности, нестабильности и непрогнозируемости, когда открывается
сразу много возможных путей развития, толерантность когнитивного менеджмента является адекватным принципом работы. Разнообразие, вариативность и альтернативность путей как результат неопределённости развития социальной системы не допускает авторитарного или тоталитарного отбора, чтобы отдать каким-то траекториям преимущество. Когнитивный менеджмент, позволяя работать в широком спектре разнообразных траекторий,
обеспечивает выживание и одновременно обновление социума.
Менеджер, работающий по принципам когнитивного менеджмента, соблюдая стратегию сохранения разного, не выбирает в качестве стратегического одно единственно верное решение, но приобретает своеобразное зрение «изнутри» и, видя динамику «хаоса», рассчитывает вероятностные и
возможные тактические шаги. Он не сверху и не со стороны смотрит на состояние организации, откуда можно авторитарно выстроить управление, базируя его на однолинейной логике, выверить строго рациональной путь в
поиске того самого единственно верного решения и редуцировать все прочие. Принятие подобного рода пути и решения – прерогатива бюрократических систем и принципов управления, которые были разработаны для закрытых и устойчивых социальных систем, где все управленческие ходы можно
было предусмотреть и тиражировать в сходных ситуациях. Они потому и
являлись эффективными, что в стабильных системах это тиражирование
можно было осуществлять. Каста бюрократов подобно самой системе являлась тоже закрытой, устойчиво себя воспроизводящей, владеющей особыми,
только ей доступными знаниями. Знания могут кумулятивно суммироваться
и накапливаться, но очень редко (или никогда, если система устойчива) меняться. В однолинейных, стабильных системах ценится опыт управленческой работы, понимаемый в смысле усвоения алгоритма поведения, когда
важным оказывается не умение выбора решения из их раскрывшегося веера, но заученное и усвоенное знание того, как следует поступить в данной
ситуации, умение именно его вспомнить и применить. От этого зависит
безошибочность решения как единственного.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
110
Г.И. Петрова, Ю.М. Стаховская
Но в ситуации, когда социальная система утратила однолинейность развития и приобрела качество «хаосной» самоорганизации, невозможна позиция «сверху». Ибо одной рациональной логикой не выверить запутанности
самоорганизационного движения и не найти алгоритмического решения. В
динамике, в постоянстве изменений алгоритм в принципе невозможен. Менеджеру в принятии решения становится недостаточно строго рационально
мыслить, ему необходимо социальную динамику чувствовать, воспринимать,
ощущать во всём её разнообразии и множественности. Чтобы всё это стало
реальностью, он отказывается от управленческой позиции «сверху» и приобретает позицию «изнутри». Эта позиция развивает «фасетное» зрение, менеджер смотрит одновременно во все стороны и видит их все вместе, замечает те самые «сцепления», «переплетения», «перепутья» – те общие места,
где сходятся все направления сразу, прозревает их возможные эффекты. Он
не «выбирает одного верного решения» как решения стратегического, но
принимает вероятностные тактики поведения – тактики, которые дают ситуативные результаты. Долгосрочные стратегии в динамичных условиях не
результативны и не адекватны, ибо подавляют появляющиеся новые и в своих потенциалах, возможно, тоже эффективные направления развития. Такие
стратегии не позволяют системе мгновенно меняться, выживать, «пульсируя» и «мерцая», самоорганизовываться. «Фасетность» зрения даёт возможность организации адаптироваться к каждому новому моменту её жизни, обновляться, сохраняя себя, что способствует выживанию, когда нахлынувшие
нововведения могли бы и утопить её.
Поэтому для когнитивного менеджмента важной является методологическая проблема – методология принятия решения. Базовым началом этой методологии является определение категории «риск», видение принимаемого
решения в его рискогенной природе. В литературе по поводу определения
риска есть разные позиции. Его сопрягают с понятием опасности (вреда) и
вычислением последствий принятого решения [18. C. 51]. Напротив, другие
исследователи говорят о риске как о том «предприятии, которое затевают с
надеждой на успех, пусть результатом может быть и неудача» [19. C. 71; 20.
C. 3]. В риске видится взвешенная линейная комбинация изменений и распределения всех возможных последствий. В определении риска важно подчеркнуть, что оно акцентирует внимание не на жестко научно-рациональных
основаниях, но допускает вероятность последствий социального действия.
Поскольку полностью измерить риск невозможно, то в когнитивном менеджменте риск используется как действие, принятое на основе вероятностного, а не претендующего на абсолютную истинность рационального решения. Как рискогенное, оно расширяет область рационального видения и определяет социальное действие как готовность и способность к выбору. Вероятностное восприятие реальности, свойственное когнитивному менеджменту, приводит к тому, что риск в этой управленческой стратегии превращается в фундаментальную категорию. Для управления это означает, что менеджеру необходимо постоянно разрабатывать разнообразные и всё время новые механизмы приемлемого принятия решения в риске. Поэтому в когнитивном менеджменте реальное значение приобретают методология и прак-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитивный менеджмент – инновационная стратегия теорий управления
111
тика принятия решений, которые были бы связаны с механизмами снижения
организационной неопределенности и оптимизацией рискогенного действия.
Риск в принятии управленческих решений – это норма. Э. Гидденс считает,
что в условиях организационной неопределённости и в целях недопущения
возможности не выбрать правильного решения «мыслить в понятиях риска
стало… постоянным занятием, отчасти даже незаметным» [21. C. 119].
Таким образом, когнитивный менеджмент нашёл в инновации механизм
социальной стабильности и подметил своеобразный парадокс современной
социальной действительности: чем более она оказывается подверженной действию инновации, т.е. чем интенсивнее меняется, тем более она становится
устойчивой. На этом парадоксе выстраивается стратегия когнитивного менеджмента – управлять инновациями как в их когитарно-эпистемологическом
качестве, так и в плане их социокультурного значения.
В реальности социума инновация была замечена в силу её специфического действия – она является своеобразной «охранной системой» общества,
встраивая его в процесс движения, следя за его «порядком» и постоянно работая с «хаосом», который оказывается следствием провокационного влияния бесконечно становящейся всё в новом и новом содержании информации.
Незаканчиваемость новизны разрушает всяческую социальную упорядоченность. Инновация приходит на помощь. Как механизм социального развития,
заменивший традицию, она обеспечивает устойчивость в ситуации постоянной неустойчивости. Она действует на опережение, пробует и выбирает возможные шаги в будущее. Социальное движение в этом случае в каждый конкретный момент обеспечивается высоким уровнем устойчивости по отношению к разрушительному действию хаоса. Инновация, будучи внутренним порождением социальной системы и базируясь на поисково-прогностической
функции, «самотворит» социльность в каждый новый момент её движения.
В этом – залог и потенциал своевременного и успешного управления в ситуации неустойчивости и неопределённости развития.
Каково социальное содержание инновации, и отвечает ли оно тем надеждам, которые на него возлагает когнитивный менеджмент? Инновацию следует понимать не как новую идею, процесс её реализации или как новый
конкретный результат. Инновация, скорее, являет собой одновременно и то,
и другое, и третье, она – качество постоянного движения, механизм развития
системы, получающей свою устойчивость и не разваливающейся только потому, что в неустойчивости приобретает свойство адаптивности к новым и
новым условиям. Идея инновации в её социальном плане активно разрабатывается с 60-х годов ХХ в. П. Друкер [22] и Д. Санто [23], исследующие
глобализационные проблемы, может быть, одними из первых определили
инновацию как нововведение, трансформирующее все социокультурные
сферы и направленное на предотвращение и разрешение глобальных кризисов. Они исследовали действие инновации как социального механизма развития, показав, что её содержательное осуществление объективно включает
в себя элементы, способствующие адаптации системы, живущей в режиме
движения. Исследование этих авторов можно, в свою очередь, адаптировать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
112
Г.И. Петрова, Ю.М. Стаховская
применительно к когнитивному менеджменту на уровне отдельной организации.
Инновация – механизм чрезвычайно чувствительный и на своём уже начальном этапе содержит интуицию перемен и импульсивную готовность к
ним. Интуиция и импульс – итог внимательного отношения и усвоения информации, получаемой в результате изучения самой системы и того, что
происходит за её границами. Готовность к переменам приходит как осознание нежизнеспособности существующей внутрисистемной организации. Однако в управлении возникает противоречивая ситуация. С одной стороны,
понятно, что без совершения инновационного действия нельзя преодолеть
проблем, которые привели к системной нежизнеспособности. Но с другой –
перед инновационным действием возникает страх, связанный с тем, что оно
всегда означает нарушение устойчивости. Несмотря на возможные сопротивления инновационному действию, управленец обязан его преодолеть.
Когнитивный менеджмент позволяет это сделать, поскольку управленческое
действие в самом начале содержит острую потребность провести инновацию
и направляется с первых своих шагов на исследование имеющихся в организации возможностей для этого проведения. Когда инновация принимается
как должное, задача управленца состоит в том, чтобы приобщить персонал к
её осуществлению во всех сферах организационной деятельности. Распространение инновационного хода и результатов осуществляется как регенерация, изменение свойств организации, касающихся как профессиональных
персональных качеств, так и общей атмосферы взаимоотношений: корпоративной культуры, доверия, репутации организации, имиджа руководителя,
топ-менеджера, всех членов управленческой структуры. В итоге такого регенерирования первоначальных свойств создаётся их новый вариант.
Содержание инновации складывается, таким образом, из разных форм
интеллектуальной деятельности, которые оформляются в различного рода
организационные институты. Совокупность таких институтов, их совместное
функционирование и являют общую инновационную сферу организации.
Сегодня эта сфера представлена бизнес-инкубаторами, научнопроизводственными лабораториями, технополисами, технологическими парками и т.п. Вся эта структура встроена в общее социокультурное, научнотехническое и производственно-экономическое развитие и являет собой
единство фундаментально-теоретической и практико-прикладной сфер социальной жизни. Единство обеспечивается тем, что названная инновационная
сфера выполняет функцию обслуживания, сообщает обществу сервисный
характер [24–25]. Современная инновация, таким образом, не связывает себя
только с фундаментальными научными открытиями, она даже не предполагает и материального бескорыстия учёных. Напротив, инновационная сфера
становится наиболее прагматичной, формирует общественный спрос на товары, задаёт стратегии развития новых отраслей науки, которые одновременно оказываются и отраслями технологического производства. Примером
такого единства являются отрасли нанотехнологий, Hi-Tech, Hi-Hume, информатики, биотехнологии, робототехники и др. Вся эта казалось бы научнотеоретическая сфера приобретает практическое значение, сплетая в нераз-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитивный менеджмент – инновационная стратегия теорий управления
113
рывное единство сферы теории и практики, фундаментальной науки и прикладной технологии. И наоборот, такая практическая сфера, как организационное, законотворческое, правовое, политическое и т.п. консультирование
обосновывается и выстраивается на высокой теории. Научное знание в подобном единстве реализует себя как сфера инновационных услуг – сервиса
[22–23].
Итак, инновация – пожалуй, главное понятие, с которым работает когнитивный менеджмент. Она обеспечивает рост адаптационных возможностей
организации, поскольку имеет способность стать перманентной, и тогда на
её основе осуществляется стратегия непрерывного обновления. Инновационность организации означает разработку краткосрочных стратегий поведения, которые, встраивая её в процесс движения, способствуют быстрой и
гибкой реакции в ситуации динамики. Это повышает организационные шансы на выживание.
3. «Социальный капитал», «интеллектуальная технология» и «learning
organization» как основания когнитивного менеджмента
Настрой когнитивного менеджмента на инновацию диктует управленческой деятельности необходимость исходить из понимания того, что в качестве новых направлений развития сегодня выступило обеспечение широкого
доступа людей к накопленным знаниям, произошло снятие организационных
и технологических ограничений в процессе циркуляции информации. Современное продвижение организации поэтому оказалось тесно связанным с
развитием социального интеллекта [13] и с непрерывностью обучения.
Д. Белл обратил внимание, что основу новой социальной эры определяет «не
механическая техника», а «интеллектуальная технология» [5. C. 21], которая
«приобрела столь же важное значение для постиндустриального общества,
какое для общества индустриального имела машинная технология» [5.
C. 233]. Интеллектуальная технология построена на математической или логической технике в работе с «организованной сложностью», использует для
решения сложных задач новую методологию.
В таком обществе успешность работы любой организации, в первую очередь, определяется, конечно, квалификацией сотрудников. Интеллектуальный капитал стал главной ценностью организации и решающим фактором в
конкурентной борьбе. Поэтому основной характеристикой организации в
«knowledge society» становится способность к непрерывному обучению, а
исходным основанием для возникновения новой отрасли управленческой
стратегии – когнитивного менеджмента – появление нового типа организации – «learning organization» – «обучающейся организации». Поскольку способность к усвоению и использованию нового знания обеспечивает степень
адаптивности и гибкости организации, то когнитивный менеджмент является
своего рода механизмом, обеспечивающим её (организации) непрерывное
обучение.
Будучи комбинацией отдельных аспектов управления персоналом, инновационного менеджмента, а также использования новых информационных
технологий в управлении организацией, когнитивный менеджмент имеет
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
Г.И. Петрова, Ю.М. Стаховская
своей целью на основе овладения новым знанием и стимулирования его прироста создать новые и более мощные конкурентные преимущества организации. Новая управленческая стратегия предполагает отбор и аккумулирование значимого знания из внешних по отношению к данной организации источников, его сохранение, классификацию, трансформацию и обеспечение
доступности. Когнитивный менеджмент связывает себя с дальнейшим распространением и обменом знаниями в рамках организации и за её пределами, использованием новых знаний в деятельности организации, принятием
решений, включением знания в продукты, услуги, документы и базы данных.
В заключение ещё раз акцентируем внимание на том, что когнитивный
менеджмент – это не автономная, не самостоятельная теоретическая или
практическая активность, а неотъемлемая часть менеджмента любой организации. Не являясь отдельной теорией управления, он имеет претензию объединить их все в поисках общей управленческой стратегии и рождается как
одно из их (поисков) направлений.
Управление на основах когнитивного менеджмента перестает быть привилегией каких-то отдельных групп, элит, только правительственного аппарата, перестает быть закрытой, автономной системой и базируется как единая управленческая структура не на централизованном администрировании,
но на развитой менеджериальной структуре. Для его успешного осуществления необходимы хорошая технологическая база, позволяющая эффективно
переносить и распространять знания, высокая организационная культура,
способствующая переносу знаний от одного работника и подразделения к
другим, и непрерывное квалифицированное обучение персонала. Объединяя
три ключевых организационных ресурса – людей, процессы и технологии,
когнитивный менеджмент являет собой, с одной стороны, совокупность инструментов или технологическую схему, пригодную для любых теорий
управления и позволяющую сохранить, отфильтровать, проанализировать и
эффективно использовать знания на практике. С другой – эта управленческая
стратегия представляет собой организационную схему для практической
реализации идеи выявления, структурирования, сохранения знаний в компании и обмена ими. В первую очередь, когнитивный менеджмент связан с
организационным знанием, которое представляет собой постоянно меняющееся сочетание структурированного опыта, ценностей, контекстуальных
сведений и озарений и служит основой для оценки и усвоения инновационного опыта и информации.
Но, может быть, главным достоинством когнитивного менеджмента как
стратегии управления в информационном обществе является его антропологическая ориентация. Настрой на инновацию, на развитие социального капитала и жизнь в «learning organization» принципиально меняют личностное
ощущение жизни и отношение к ней. Ибо в качестве адекватных инновационному движению личностных характеристик эта стратегия управления считает способность к адаптации, умение ориентироваться в меняющемся мире
и потоке информации, познавательную активность в освоении новых методов познания и деятельности, готовность и способность менять профессию в
ситуации, когда происходит размывание профессиональных границ, быст-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когнитивный менеджмент – инновационная стратегия теорий управления
115
рую смену культурных и жизненных, деятельностных и профессиональных
ориентиров, инициативность в выборе, самостоятельность в определении
себя, когда нет готовых решений и их алгоритм как спускаемых сверху
больше не действует.
Литература
1. Поппер К Открытое общество и его враги. М., 1992. Т. 1.
2. Турчевская Б.К. Знание и информация: от тождества к различию // Актуальные проблемы современной философии. Томск: Изд-во ТПУ, 2006. Вып. 4. С. 26–29.
3. Бриллюэн Л. Наука и теория информации. М.: Физматгиз, 1960. 392 с.
4. Белл Д. Социальные рамки информационного общества. М., 1988.
5. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования.
М.: Academia, 1999. 956 c.
6. Махлуп Ф. Производство и распространение знаний в США. М., 1996.
7. Масуда Е. Информационное общество как индустриальное общество. М., 1999.
8. Альтюссер Л. За Маркса. М.: Праксис, 2006. 392 с.
9. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М.: Добросвет, 2000. 387 с.
10. Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 1998. 159 с.
11. Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и
интервью. Ч. 2. М.: Праксис, 2005. 320 с.
12. Масуда Е. Компьтопия. М., 1998.
13. Тоффлер О. Метаморфозы власти: знание, богатство и сила на пороге ХХI века. М.,
2003.
14. Университет как центр культурпорождающего образования. Изменение форм коммуникации в учебном процессе / М.А. Гусаковский, Л.А. Ященко, С.В. Костюкевич и др.; под
ред. М.А. Гусаковского. Минск: БГУ, 2004. 279 с. [Электронный ресурс]. Сайт Центра проблем
развития образования Белорусского государственного университета. Режим доступа:
www.charko/narod/ru, свободный.
15. Петрова Г.И. Коммуникативная онтология инноваций в образовании // Вестник Алтайской академии экономики и права. № 10. Барнаул: Изд-во Алтайской академии экономики и
права, 2006. С. 21–26.
16. Никитина Ю.А. Инновационная активность социальных систем как эффективный
механизм адаптации в условиях нарастающей нестабильности внешней среды // Известия ТПУ.
Т. 310. Томск: Изд-во ТПУ, 2007. № 3. С. 142–146.
17. Кун Т. Структура научных революций. М.: Прогресс, 1975.
18. Яницкий О.Н. Социология риска: ключевые идеи. М.: Мысль, 1998.
19. Зубков В.И. Введение в теорию риска (социологический аспект). М.: ИНИОН РАН,
1998.
20. Зубков В.Н. Проблемное поле социологической теории риска. М., 2001.
21. Гидденс Э. Судьба, риск и безопасность // Thesis. 1994. № 5.
22. Друкер П. Посткапиталистическое общество // Новая постиндустриальная волна на
Западе. Антология / Под ред. В.Л. Иноземцева. М., 1999.
23. Санто Д. Инновация как средство экономического развития. М.: Прогресс, 1990.
296 с.
24. Ярыгин Г., Антипин А. Рынок инновационных услуг (о технопарковых структурах) //
Проблемы теории и практики управления. 1993. № 5. С. 39–43.
25. Том Н. Роль профессионального организатора в инновациях // Проблемы теории и
практики управления. 1993. № 5. С. 57–61.
26. Пряников Б. США: рискокапитал в новой модели инновационного процесса // Проблемы теории и практики управления. 1993. № 5. С. 45–49.
27. Хотяшева О. Организационные формы управления инновационной деятельностью
американских компаний // Проблемы теории и практики управления. 1997. № 6. С. 58–63.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 111 : 930. 1
А.С. Табачков
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОШЛОГО И ОБЩЕСТВО
Рассматривается проблематика взаимовлияния динамики общественного развития
и процессов исторического познания. При этом автор исходит из следующей гипотезы: толкование прошлого невозможно отнести лишь к сфере деятельности организованных институтов получения и трансляции исторического знания, эта деятельность интегрирована в сам контекст культурного процесса, движимого конфликтом унаследованного и вновь приобретенного.
Ключевые слова: интерпретация прошлого, история, общество, объективность исторического знания.
Явное внимание любого общества к толкованию его истории, на практике реализующееся в различных формах контроля сферы производства исторического знания, объясняется, в частности, тем обстоятельством, что дискурсивно представленное прошлое всегда потенциально опасно для социума,
причем опасны, по-видимому, не только нигилистические модели отношения к прошлому, но и попытки его апологетической реставрации, неизбежно
ведущие либо к стагнации, либо – при определенных, способствующих этому сопутствующих обстоятельствах – даже к вторжению воинствующей архаики.
В этих обстоятельствах для субъекта производства социальногуманитарного знания сама его конкретная ситуация, непосредственный
контекст принятия решений определяются не только методологическим кредо или заранее установленными критериями приемлемого результата, но и
другими факторами, более универсальными и в гораздо меньшей степени
поддающимися контролю со стороны инкорпорирующей его структуры производства знания или механизмов политической власти, такими, как личные
предпочтения, характер эстетического и морального суждений, и другими
подобными продуктами индивидуального культурного опыта. Влияние подобных факторов на автора интерпретации более значимо, чем влияние
структур контроля разного уровня, которые в принципе вообще могут быть
обойдены, что и случается в определенных социополитических ситуациях,
особенно тогда, когда существует острая потребность в новых истолкованиях прошлого.
Важным в данном контексте представляется также и вопрос о влиянии
универсальных этических норм культуры на ситуацию интерпретирования
прошлого. Очевидно, что это влияние напрямую зависит от предполагаемой
значимости интерпретации конкретного события для текущей социокультурной ситуации, от ее возможного положения в иерархии признанных значимыми элементов актуальной истории, а также от ее конгруэнтности той
сложившейся совокупности идеологически и этнически обусловленных кон-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Интерпретация прошлого и общество
117
структов, которая даже в обществах западного типа жестко определяет границы этически приемлемого обращения с прошлым.
И хотя такой аспект, как ответственность и этические нормы, безусловно, важен для столь общезначимой практики, как интерпретирование прошлого, любой его корректный анализ обязательно должен учитывать следующее: этический смысл интерпретации исторического события как поступка может быть понят только в соотнесении его с функцией автора в бытии культуры. Очевидно, что это требует обращения к принципам уже онтологического плана. При использовании процессуальной или метатеоретической модели репрезентации бытия, а это значит, в данном случае, вне искусственной сепарации на событие и его «нематериальный» информационный
эффект, создатель, к примеру исторического дискурса, оперирует в столь же
значимом пространстве реальности, что и персонажи прошлого – объекты
его анализа. Такие поистине демиургические потенции предполагают и соответствующую меру ответственности.
Но этические критерии прямо применимы лишь на этапах существования
интерпретации как авторского текста. Интерпретации прошлого, задействованные в текущих социокультурных построениях и актуальных мифо- и
идеологемах, являются в значительной степени деиндивидуализированной
общественной собственностью. Эта коллективная собственность служит цели выживания и сохранения целостности социума, и как таковая, она безлична. По своей сути и уровню организации совокупность подобных интерпретаций является подсистемой социокультурного целого, к которой неприменимы этические критерии, служащие для оценки дискурсивных результатов индивидуального творческого акта.
В свете вышесказанного несколько по-иному начинает выглядеть и проблематика объективности: применительно к практикам общекультурного
значения, таким, как интерпретирование прошлого, она, безусловно, имеет,
помимо эпистемологической, еще и важную гуманитарно-этическую составляющую. Опровержение несостоятельных исторических концепций не является поэтому делом исключительно академическим: защита культурного
пространства от недобросовестных интерпретаций прошлого, основывающаяся на их критическом анализе, видится как важнейшая (и имеющая, в том
числе, выраженную этическую компоненту) задача всех, в том числе и действующих вне институализированных независимых структур производства и
распространения знания интеллектуальных сил. Объектами, против которых,
в первую очередь, следует концентрировать эти усилия, должны стать толкования прошлого, откровенно нарушающие современные критерии морали,
недобросовестные в прямом значении этого слова: нельзя ведь, к примеру,
апологетически интерпретировать деяния какого-либо тирана – зная о его
жертвах – и оставаться при этом в границах этически приемлемой парадигмы. При этом идеальным результатом, к которому стоит стремиться, абсолютной сверхзадачей можно, по-видимому, считать то, что М. Хайдеггер
формулировал как «непрерывный процесс правды как истории» (цит. по [1.
P. 22]) (здесь и далее перевод мой. – А. Т.).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
118
А.С. Табачков
Поскольку современная культура существует в ситуации чрезвычайно
мощных информационных потоков, любой новый дискурс, в том числе и
новая интерпретация (реинтерпретация) прошлого, может при определенном
развитии ситуации получить весьма широкое распространение и оказать
значительное влияние на аудиторию. Это обстоятельство придает неожиданную актуальность проблеме контроля автора над его дискурсом, давно ставшей в литературной критике «общим местом». В области интерпретации исторического этот контроль к тому же усложнен ограничением степени творческой свободы (произвола) автора, налагаемым фактическим базисом.
Репрезентация целостной картины исторического события, особенно события, продолжающего быть значимым фактором социополитической динамики, сопряжена с определенным риском непрогнозируемого результата.
Такой дискурс неизбежно содержит аспекты, избыточные относительно того, что полагается автором в качестве его смыслового ядра; это последнее в
подобных случаях подвергается опасности не предусмотренной автором модификации посредством собственного контекста.
Современное общество, в котором возможности манипуляции сознанием масс очень велики, остро нуждается в выработке универсальной совокупности этических, гносеологических и, возможно, эстетических критериев,
своего рода иммунного комплекса, который служил бы противовесом антигуманным и научно несостоятельным нарративам, в том числе и тем, что нередко конструируются и тиражируются аффилированными с властью структурами. Настоятельная необходимость подобных усилий вполне очевидна
еще и потому, что в культурных пространствах современных западных социумов до сих пор сохраняются «забытые» части символических машин
контроля прошлых эпох, которые продолжают влиять на общую ситуацию.
При этом наряду с относительно безобидными реликтами присутствуют
фрагменты особенно прочных и агрессивных машин военной пропаганды,
которые все еще способны к весьма парадоксальному взаимодействию с новым. Демонтаж этого наследия может, думается, привести к важным качественным изменениям в социокультурной динамике.
Интерпретация прошлого, будучи важной частью процессов познания,
является одновременно и социокультурной практикой, а для подобных практик характерна трансформация критерия объективности в более сложный и
недоступный для процедур формальной верификации критерий справедливости. Объективность как бескорыстный интерес поэтому необходимо дополняется и в какой-то степени даже вытесняется здесь бинарной интенцией
справедливости, образуемой, во-первых, стремлением не совершить несправедливость посредством неправильного истолкования поступков людей
прошлого, уже не могущих прямо оппонировать, и, во-вторых, обычной духовной предрасположенностью таковую справедливость восстановить – путем реинтерпретации того или иного исторического события.
Следует, однако, иметь в виду, что к интерпретации прошлого, как и к
другим значимым практикам современной культуры, неприменим созданный на основе тех или иных метафизических представлений и претендующий на универсальность критерий справедливости, причем попытки выра-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Интерпретация прошлого и общество
119
ботки подобного критерия на догматической основе, будь то версии марксизма или христианской доктрины, выглядят просто опасными.
Общей для всей совокупности интерпретаций прошлого может быть
лишь базовая интенция справедливости. Заметим, что этот принцип построения дискурса нужно всегда строго отделять от маскирующейся под него демагогии. По-видимому, только интенция справедливости и может быть
в современных условиях универсальным критерием, не ведущим к обедняющей гомогенизации всей практики интерпретации исторического прошлого.
Еще один немаловажный и принципиальный для понимания функций и
статуса интерпретации прошлого в культуре вопрос может быть сформулирован следующим образом: можем ли мы отнести ее к совокупности культурно-значимых актов или присутствующее в интерпретации событие прошлого необходимо занимает слишком много пространства возможного,
слишком сильно обусловливает действия интерпретирующего? Обладает ли
интерпретация прошлого достаточным потенциалом свободы для реализации
себя по типу полноценного культурно-значимого акта?
Чтобы ответить на это, нужно, думается, в первую очередь обратить
внимание на результат истолкования прошлого. Созданная и не отторгнутая
культурным контекстом интерпретация необратимо вовлекается в семиотические процессы, быстро превращается в полноценный и самостоятельный
элемент их глобальной динамики и вследствие этого начинает поддерживаться характерной для знаковых систем референциальной связью. С онтологической точки зрения ее вполне обоснованно можно считать «неприродным сущим нового типа» [2. С. 137]. Понятно, что сама процедура получения этого нового сущего должна и в гносеологической плоскости быть вполне автономной.
Сама роль, которая отводится историческому дискурсу в культуре современного социума, вообще возможна только потому, что прошлое не есть
константа, это качественно эволюционирующий участник общей динамики.
Эту эволюцию прошлого нельзя, как делал это Дж. Мид, объяснять, исходя
только из ситуационных потребностей настоящего. Прошлое есть нечто
большее, чем просто материал, которым ремонтируется континуум настоящего, нарушенный «экстренным событием» (цит. по [3. P. 53]), оно
часть основоустройства бытия, а не просто деталь прагматического инструментария.
Явная недостаточность подобных подходов вполне очевидна, но то, что
предлагалось в качестве радикальной альтернативы им и было нацелено на
превосхождение субъектно-объектной структуры, оказывалось на деле во
многих случаях всего лишь избегающей сущности проблемы игрой с цитатами из текстов модерна или приспособлением под нужды другого контекста
конструктов, позаимствованных из прикладных наук.
До этого момента из нашего анализа следовало, что, по крайней мере,
судя по характеру ее воздействия на социокультурную динамику, интерпретацию прошлого можно считать культурно-значимым актом. Однако это обстоятельство – при всей его важности – не позволяет просто приравнять
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
120
А.С. Табачков
прошлое к другим предметам-поводам культурной работы и отнести его,
таким образом, к сфере пойезиса. Обоснованное суждение об этом невозможно без прояснения проблематики содержания и соотношения нового и
уже имеющегося. В принципе динамику старого и нового можно трансформировать в оппозицию творчества и охранения, как делает это Г. Фаден
(G. Faden), и тогда интерпретацию в силу, несомненно, характерной для нее
«особой близости к вещи» [4. S. 66] можно трактовать даже как реализацию
в практике культуры их диалектического взаимоперехода. Но при этом следует иметь в виду, что вполне имеет право на существование и такой ход
мысли: а не является ли интерпретация исторического всего лишь вторичной, обусловленной другими, более значимыми процессами процедурой? Не
является ли она всего-навсего базирующейся на структуре известных фактов
циркуляцией рефлексивных усилий, некой вспомогательной, «физиологической» подсистемой культуры, не имеющей самостоятельной роли в ее эволюции?
Вполне понятно, что непосредственная работа по поиску новых фактов
прошлого, неизвестных вообще или не попадавших до этого в поле внимания и бывших поэтому вне текущей ситуации культуры, относится к тому,
что К. Поппер называл «историей в узком смысле слова» [5. P. 39], и способна непосредственно приводить к возникновению актуального нового. Однако это новое никогда не поступает в свободное обращение культуры так, как
оно есть, в своем необработанном фактическом состоянии, оно предварительно интерпретируется. «Количество» привносимого смысла и степень
контекстуализации почти всегда очень велики: вспомним хотя бы, как репрезентируются результаты (предварительно, разумеется, интерпретированные
в соответствии с научными предпочтениями конкретных исследователей)
археологических открытий. При этом часто весьма бедный фактический материал инициирует рождение крупного нарратива, построенного на самом
деле на основе гипотез, импонирующих авторам открытия, а отнюдь не на
найденных артефактах как таковых. К тому же находят ведь – и не только в
археологических исследованиях – обычно только то, что ищут, неожиданность и сама новизна фактического достаточно спорны.
Здесь, конечно, следует иметь в виду, что в отличие от мира идеальной
диалектики реальная культура, в которой и имеет место интерпретация прошлого, не является панлогической структурой. Так, Ю. Вулфенстайн писал,
что «даже более открытые версии диалектического мышления… [стремятся]
навязать историческому процессу некие направления и структуру, каковые
он просто может и не иметь» [6. P. 10]. Исторические события, в том числе и
самые значимые, сложились из деяний людей, совершаемых ими по преимуществу в неистинности того состояния и той ситуации, которое М. Хайдеггер называл das Man. Они, эти деяния, чаще всего не закончены сущностно, не являются духовно-завершенными актами. Мы имеем здесь дело с потенциальным, с тем, что еще требует для своей культурной реализации и
последующей интеграции в опыт человечества деятельного участия интерпретирующего. Унаследованное существует не само по себе, но для унасле-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Интерпретация прошлого и общество
121
довавших; история, как она существует в культуре, это вся совокупность
усилий «сохранить былое как фактор грядущего» [7. С. 253].
Нужно также иметь в виду, что задача интерпретирования прошлого является в значительной мере культурно-антропологической в своей сути.
Имея дело с действиями людей, исследователь, а также знакомящиеся с результатами его работы становятся причастными к процессам формирования
человека в его главном качестве – деятельного культурного индивидуума.
Пониманием этой причастности вызвано и упоминавшееся нами ранее
стремление к справедливости, вообще наличие в деятельности по интерпретации прошлого (и в критике таковой) неизбежных для культурно-значимой
практики этических моментов. Интерпретация прошлого – важная и крайне
ответственная культурная работа, каждый акт интерпретации требует «определять самое себя для произведения» [8. С. 133], это адаптивная, по самому
своему типу, культурная практика. Она необходимо включает в себя момент
осуществляемого интерпретатором посредством себя, сквозь призму своей
идентичности, конкретного взаимодействия различного. П. Рикёр полагал,
что при этом имеет место преодоление дистанции между минувшей культурной эпохой и самим интерпретатором [9. С. 25] (хотя нужно признать,
что его тезисы выглядят ослабленными и несколько вторичными в сравнении с положениями, высказанными Р. Коллингвудом в его «Идее истории»).
Истолкование прошлого – это в том числе и консолидация унаследованного опыта, а также перевод его в форму доступного для использования
культурными индивидами и ассоциациями материала. Это, в хайдеггеровской терминологии, часть заботы о бытии, причем часть весьма важная. Но
эта забота не должна пониматься как некая консервация, как отказ от творческого взаимодействия с минувшим. Ограничение критики прошлого, принятие неких событий в качестве абсолютного аксиологического максимума
дорого обошлись многим культурам.
Следует сказать, что значительные деформации исторического обычно
связаны со случаями массированного использования интерпретаций тех или
иных событий в политических целях. При этом последующие попытки преодоления унаследованных целенаправленных искажений оборачиваются, как
правило, еще большей деформацией культурного образа прошлого, почти
неизбежно сопровождающейся моральной дезориентацией и политической
радикализацией. В интересующей нас области социального знания в таких
ситуациях имеет место, как правило, тяжелый методологический кризис, при
котором обычное для нормального состояния знания противостояние школ и
направлений в значительной степени вытесняется фракционной борьбой уже
скорее политического толка. В такие периоды продукты индустрии социально-гуманитарного знания, в том числе и интерпретации прошлого, зачастую
утрачивают всякую научность. Способствуют такой негативной метаморфозе также аномальное расширение целевой аудитории текстов и вовлечение
их самих и их авторов в примитивные квазитеоретические дискуссии. Не
менее характерны для подобных кризисных ситуаций также резкое изменение в направленности и в самом этосе критики, утрата ею позитивных и конструктивных начал, ее чрезмерная политизация. Вполне очевидно, что в та-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
122
А.С. Табачков
кие моменты ответственное и творческое отношение к прошлому оказывается в противоречии с господствующей социокультурной доминантой.
В условиях современного западного общества влияние социокультурной
и этической доминант хорошо заметно там, где свобода интерпретации
прошлого явно ограничена совокупностью никогда непосредственно не
артикулируемых конвенций-запретов, порожденных тем или иным
историческим казусом. В отличие попыток прямого контроля со стороны
политической власти, не столь уж и мощного ныне фактора, эти запреты,
опирающиеся на стереотипы массового сознания, являются тоталитарными
по своей сути и весьма эффективными. Ситуация усложняется еще и тем, что
общественное мнение не является некой естественной данностью: в
современном так называемом информационном социуме это во многом
результат долговременных, более или менее продуманных усилий власти.
В сфере того знания, производство и распространение которого прямо
или косвенно связаны с заказом власти, влияние этих особенностей современного социума проявляется достаточно непосредственно, причем данная
специфическая разновидность знания о прошлом представлена здесь, прежде
всего, адаптированными историческими доктринами. Их функции в подобных дискурсах весьма сходны с функциями настоящих теорий и даже целых
направлений, существующих в «большом», неинструментальном знании.
Они точно так же участвуют в организации и структурировании общего дискурса, причем в логико-символическом плане их можно отнести к классу
универсальных конститутивов, или, в терминах Ч. Пирса, «интерпретантов»
(цит. по [10. P. 443]). Однако несмотря на это функциональное подобие, они
все-таки остаются элементами другой, вторичной, по своей сути, динамики.
Интерпретации прошлого, создающиеся для применения в этой сфере,
должны наряду с другими качествами обладать способностью к интеграции с
уже сложившимися представлениями и убеждениями. Поскольку в массовом
сознании подчас сосуществуют весьма противоречивые и даже взаимоисключающие элементы, эта интеграция, по-видимому, происходит не столько
на смысловом, сколько на стилистическом и (или) эстетическом уровнях.
Социальные дисциплины вообще сильнее связаны с эстетикой, чем любая
другая область институализированного знания, кроме, разумеется, специальных дисциплин. Эта тенденция всегда присутствовала в самой старой из них,
в истории, так или иначе имевшей и продолжающей иметь дело с эстетикой
поступка.
Наиболее ярко это проявляется в героике публичной истории: популярный у литературоведов тезис А. Шопенгауэра о «равнозначительности с
действительными лицами» [11. С. 423] литературных персонажей на самом
деле косвенно свидетельствует о степени эстетизации образов значимых
личностей прошлого и их поступков. Контекст, в котором литературные герои воспринимаются как сущностно реальные, подготовлен отчасти самой
исторической практикой и в особенности инструментальным, идеологически
мотивированным использованием истории.
Нужно отметить, что проблема различения инструментального и подлинно теоретического в рассматриваемой нами области знания является, на
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Интерпретация прошлого и общество
123
наш взгляд, весьма сложной. Как уже отмечалось ранее, участие того или
иного дискурса в конкретных практиках не может служить основанием считать его сущностно нетеоретическим. Критерии, базирующиеся на мотивации исследователя или степени его независимости, мало применимы в условиях институализированного производства знания. Критерий содержания
предполагает решение проблемы принадлежности того или иного текста к
классу теоретических дискурсов. Эта принадлежность определяется обычно
как
соответствие
определенным
терминологическим
и
логикометодологическим стандартам, однако стилизации и отсутствие у большинства понятий в этой области знания фиксированных объемов и регламентирующей традиции применения делают и этот подход достаточно спорным.
К тому же никакой ясно обозначенной границы между двумя этими видами
дискурсов не существует, различение ситуационно и во многом субъективно – имея в виду значимость личной позиции оценивающего.
Приведенные выше соображения свидетельствуют в пользу тезиса об интегральном характере институализированного социально-гуманитарного
знания. Будучи по своей сути подсистемой общества, ответственной за его
целостность и аутентичность, оно не может анализироваться без учета общей социокультурной динамики. Интерпретация прошлого, будучи одной из
главных задач этой подсистемы, диалектически связана с общей динамикой
общества, которая формирует контекст и определяет характер актов интерпретации и которая сама, в свою очередь, подвержена влиянию возникающих в этих актах дискурсов.
Следует, однако, заметить, что эти особенности не могут служить предпосылками отнесения интерпретации к некому второсортному способу понимания. Весьма значимо, что периодическое возвращение к подобным
трактовкам происходит, как правило, вслед за характерными для данной области знания методологическими колебаниями между конструктивизмом – в
разных его формах – и эстетизацией. Казавшаяся еще Ницше наивной вера в
то, что за сферой интерпретаций культуры находится область более достоверного, первозданного прошлого, оказалась весьма стойкой.
Периодическое усиление этих тенденций во многом связано, повидимому, с продолжающимся и иногда весьма парадоксальным по своему
характеру воздействием структурализма; отсюда, по всей вероятности, берет
начало и недоверие к исследователю как к агенту знания, к его интуиции, да
и к разуму вообще, который в этой парадигме часто вообще не считается
«универсальным механизмом, придающим прозрачность исследуемой реальности» [12. С. 175]. В подобном контексте могущий показаться даже банальным тезис Дж. Серля «социальные науки движимы разумом» [13. P. 84]
обретает полную актуальность, а в моменты особого усиления вышеописанных тенденций радикальная простота этого и некоторых других подобных
тезисов становится весьма действенным средством возвращения дискуссии
на более твердую почву.
В реальном противоречии с нашим видением места и роли интерпретации в формировании современной специфики этой сферы познания находятся также и некоторые достаточно популярные ныне стратегии сепарации со-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
124
А.С. Табачков
циокультурного на некие «подпространства». Лежащий в основе этих стратегий тезис о том, что одним из способов задания социальной онтологии
«является использование квазипространственных метафор» [14. С. 3], представляется достаточно спорным. Дело не только в подразумеваемой произвольности онтологического плана, но и в том, что такие концепты, как «социетальное подпространство» [14. С. 7], предусматривают, по крайней мере
в указанной трактовке, радикальное разделение социального и культурного,
что кажется неприемлемым: такая стратегия делает само определение знания
как социально-гуманитарного достаточно бессмысленным.
Представляется, что теоретический и метатеоретический уровни должны,
применительно к познанию феноменов социокультурной реальности, строиться с учетом принципа адекватности, исключающего создание таких условий развития дискурса, при которых вынужденно нарушалась бы изначальная целостность объектов – предметов исследования. Отказ от интенции
фиксации мира в жестких монистских структурах является, по нашему мнению, существенным моментом подлинно современной, т.е., как минимум,
открытой и не авторитарной культуры мышления.
Литература
1. Richardson W. Heidegger. Through phenomenology to thought. The Hague, 1962. 215 p.
2. Левинас Э. Время и другой. СПб.: В. Р.-Ф. Ш., 1998. 244 с.
3. Joas H. Pragmatism and social theory. Chicago : University of Chicago press, 1993. 224 p.
4. Faden G. Der Sein der Kunst: zu Heidegger Kritik der Asthetik. Wurzburg, 1986. 217 S.
5. Popper K. The poverty of historicism. N. Y.: Harper and Row, 1964. 166 p.
6. Wolfenstein E. Psychoanalytic-Marxism. Groundwork. New York; London: The Guilford
Press, 1993. 468 p.
7. Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Политиздат, 1991. 527 с.
8. Кант И. Критика практического разума. СПб.: Наука, 1995. 528 с.
9. Рикёр П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М.: Academia – Центр
«Медиум», 1995. 415 с.
10. Jakobson R. Language in literature. Cambridge, Massachusetts; London, England: The
Belknap press of Harvard U. P. sixth printing, 1996. 548 p.
11. Шопенгауэр А. Основные идеи эстетики. Избранные произведения. М.: Просвещение, 1992. С. 413–474.
12. Счастливцев Р. Как думают историки // Вопросы философии. 2003. № 6. С. 175–176.
13. Searle J. Minds, brains and science. Cambridge; Massachusetts: Harvard U. P. eleventh
printing, 1997. 101 p.
14. Розов Н. Структура социальной онтологии: по пути к синтезу макроисторических парадигм // Вопросы философии. 1999. № 2. С. 3–22.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
ЭПИСТЕМОЛОГИЯ
УДК 168
Д.В. Винник
СОЗНАНИЕ ЗА ПРЕДЕЛАМИ МОЗГА – ИСТОКИ АРГУМЕНТАЦИИ
РАДИКАЛЬНОГО ЭКСТЕРНАЛИЗМА
Рассматривается функционалистская и интенционалистская аргументация концепции экстернализма применительно к проблеме ментального содержания психических
актов. Экстернализм является теоретическим обоснованием переноса когнитивных
функций на внешние устройства, заканчивая внедрением кибернетических имплантатов непосредственно в кору головного мозга. Анализируются понятия интенциональности и рефлексии в рамках данной теории. Делается вывод, что натурализованные понятия о вторичной интенциональности и рефлексии как самореференции
совместимы с экстернализмом.
Ключевые слова: экстернализм, интенциональность, функционализм, рефлексия.
Проблема ментального содержания, судя по всему, является одной из
самых важных в философии сознания и в когнитивных науках. Она формулируется следующим образом: каким содержанием обладают ментальные
состояния, – внутренним (ограниченным) или внешним (неограниченным)?
По поводу данного вопроса полемизируют два лагеря: сторонники интернализма и сторонники экстернализма. Относительно фундаментальной проблемы феноменальной природы ментального содержания противостоят
сторонники непрямого реализма, как иногда называют интернализм, и сторонники прямого реализма, примыкающие к экстерналистам либо являющиеся ими.
Непрямой реализм утверждает, что мы не имеем прямого доступа к реальности, поскольку он опосредован тем, что называют чувственными данными, феноменами или кволиями. Источник чувственных данных находится
во внешнем мире, однако наше сознание способно конструировать или конституировать объекты из этих данных различными способами. Диапазон
различных способов конституирования достаточно широк: от объектов,
имеющих очень высокое сходство с реальной вещью, вплоть до объектов, не
имеющих с вещью ничего общего. Наиболее влиятельными формами непрямого реализма являются теория чувственных данных, теория репрезентации,
дизъюнктивная теория, интенциональная теория и некоторые версии адвербиальной теории [1]. Следует отметить, что перечисленные теории обычно
используют одинаковую аргументацию и нередко отличить их друг от друга
представляется затруднительным.
Под прямым реализмом понимают точку зрения, согласно которой объекты внешнего мира воспринимаются непосредственно. Теория прямого
реализма удачно описана П. Стросоном [2]. Стросон утверждает, что «сложившиеся восприятия» представляют, как говорил Кант, непосредственное
сознание существования вещей вне нас. При прочих равных условиях созна-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
126
Д.В. Винник
ние воспринимает не качества вещей, не феномены, но сами вещи как данность. Иными словами, данностью выступают не явления, но сами объекты.
Рассмотрим экстернализм как наиболее свежую и концептуально мощную, на наш взгляд, теорию. Экстернализм – это такая точка зрения, согласно которой сознание понимается как результат не только процессов внутри
мозга, но и процессов вовне его. К первым экстерналистам обычно относят
Э. Холта, который считал, что «ничто не может представлять вещь кроме
самой вещи» [3]. Холт полагал, что внешний мир конституирует ментальное
содержание. К сторонникам экстернализма, в принципе, можно отнести всех
противников теории репрезентации. Слова Холта предвосхищаются знаменитым высказыванием антирепрезентациониста Родни Брукса: «Мир сам по
себе есть лучшая репрезентация» [4. P. 158]. Процессная онтология А. Уайтхеда также является формой экстернализма. Взгляды Д. Дьюи тоже имеют
много общего с экстернализмом.
Создатель социального экстернализма – Т. Бюрге выделяет социальную
природу внешнего мира, предлагая считать, что семантическое содержание
конституируется внешним образом социальными, культурными и лингвистическими взаимодействиями. Подобной точки зрения, судя по всему, придерживались К. Маркс и В. Ленин.
Экстернализм феноменов обосновал Ф. Дретцке [5]. Чувственные восприятия, полагает он, находятся внутри нас, однако кволии пребывают в самих вещах. Подобным образом В. Ликан [6] защищает экстерналистскую и
репрезентационистскую точку зрения на феноменальный опыт. В частности,
он отрицает догму, согласно которой кволии являются ограниченным содержанием. Существует множество версий экстернализма, предполагающих,
что как феноменальное содержание, так и ментальные процессы частично
являются внешними по отношению к телу субъекта. Авторы, разделяющие
эти взгляды, вопрошают: а может быть, не только когнитивные акты, но и
само сознание способно распространяться во внешнюю среду?
Однако ни Дретцке, ни Ликан не идут настолько далеко, чтобы считать
феноменальное сознание буквально физически распространяющимся за пределы кожи. Некоторые философы доходят до крайностей. Т. Хондрих защищает позицию, определенную им самим как радикальный экстернализм.
Один из его любимых примеров гласит: «…то, что в действительности для
тебя является осознанием комнаты, в которой ты находишься, для комнаты
является способом существования» [7]. Другую радикальную версию феноменологического экстернализма исповедует Р. Манцотти. Он ставит под сомнение разделение на субъект и объект. Cогласно Манцотти, это разделение
на мир и восприятие может быть отброшено, поскольку то, что мы считаем
объектами и их феноменальными репрезентациями, суть только две неполные перспективы одного физического процесса.
Современная полемика между экстерналистами и интерналистами представляется более интересной по своей аргументации, поскольку она носит
менее метафизический характер: предметом их спора обычно является не
онтологический статус чувственных данных, а ментальные события, которые, как правило, интерпретируются как физические и функциональные. Со-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сознание за пределами мозга
127
временный экстернализм основывается на идеях, заимствованных из двух
концепций: радикального функционализма и радикального интенционализма. У первой концепции заимствуется идея об объективной алгоритмической
природе человеческого разума, у второй – идея о существовании сквозной
интенциональной структуры сознания.
Одна из наиболее любопытных с точки зрения своих эмпирических следствий версия экстернализма предложена Э. Кларком и Д. Чалмерсом [8] в
статье «Распределенный разум» («The Extended Mind») в 1994 г. Кларк и
Чалмерс предлагают модель распределенного разума, предполагающую, что
когнитивные акты не ограничены пределами тела. Аргументация этих авторов отталкивается от мысленного эксперимента, предлагая для анализа три
воображаемые ситуации:
1) человек видит перед собой нарисованную на бумаге проекцию трехмерной фигуры. Его задача заключается в изображении на бумаге других
проекций данной фигуры. Для выполнения этой задачи он должен представить фигуру и осуществить ее мысленное вращение;
2) человек сидит перед компьютером и видит на экране проекцию трехмерной фигуры. Для выполнения аналогичной задачи ему достаточно нажать
кнопку rotate;
3) человек находится в первой ситуации, за тем исключением, что ему
вмонтировали в мозг модуль, вычисляющий проекции фигуры и отображающий ее в зрительном аппарате субъекта.
Для Кларка и Чалмерса все три ситуации идентичны с точки зрения когнитивных операций самих по себе: не имеет ровно никакого значения, где
эти операции реализованы в действительности. Согласно метафоре этих авторов, «когнитивные акты просачиваются в тело и в окружающий мир» [8].
Сознание находится в пределах черепа, однако оно может быть расширено за
счет усвоения инструментов из внешней среды (от блокнота и карандашей
до смартфонов и модулей памяти). Важно иметь в виду, что несмотря на то,
что эту версию экстернализма именуют радикальной, она касается только
когнитивной сферы, не касаясь сферы чувственных восприятий и физической природы мозга. В последнем, следует отметить, заключается ее слабость. Во многом концепция Кларка и Чалмерса основывается на простой
идее Д. Деннета: «Умы являются композициями из инструментов мышления» [8. P. 11].
Идея Деннета далеко не нова. Она опирается на взгляды семантического
экстернализма и функционализма. Собственно первым сторонником экстернализма оказался основатель функционализма Х. Патнэм, предложивший
версию семантического экстернализма. Он стал автором мысленного эксперимента, известного как «Земля-Два». Согласно этому эксперименту наше
ментальное содержание не позволяет различить два феноменально идентичных объекта, при этом структурно различных, – для этого необходимо объективное знание о природе объектов, которое по отношению к нашему опыту является внешним. Эта разновидность экстернализма делает акцент на
ментальном содержании семантической природы, предполагая, что ментальное содержание не является супервентным по отношению к тому, что проис-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
128
Д.В. Винник
ходит в голове. Существует интенциональное отношение между нашими
мыслями и внешним состоянием дел – между понятиями или объектами. Аргумент Патнэма вполне соответствует духу функционализма. Компьютер
производит вычисления согласно некоторой программе. Однако программа
задается внешним образом: наблюдая за функциональными состояниями
машины, мы далеко не всегда можем установить, какая программа в нее заложена, поскольку важно некое значение, приписываемое алгоритмическим
состояниям извне – создателем программы.
Более общая проблема логической и вычислительной природы интеллекта является чрезвычайно важной как логико-методологическая проблема,
имеющая множество эмпирических и онтологических следствий. Традиционно эта проблема ставится в виде вопроса: существует ли онтологическая
разница между естественным и искусственным интеллектом? Если отбросить метафизические рассуждения о трансцендентной сверхъестественной
природе человеческого разума, встают не менее интересные вопросы. Вопервых, каков тип логической системы и каковы конкретные алгоритмы, на
основе которых естественный интеллект производит необходимые для своей
деятельности вычисления? Во-вторых, какова элементная база алгоритмов
естественного интеллекта, на каком уровне физической реальности она покоится (нейроны, молекулы, атомы, субатомные частицы)? В-третьих, могут
ли упомянутые алгоритмы в принципе быть реализованы на другой элементной базе? От ответа на этот вопрос зависит ответ на другой будоражащий
сознание фантастов вопрос: возможно ли перенесение некой конкретной естественной структуры сознания на искусственное вычислительное устройство и наоборот? Возможны ли существа другой биологической природы, обладающие структурой сознания, до некоторой степени сходной с человеческой?
В настоящее время, как отмечет В.В. Целищев [9], конкурируют концепции «механизма» и «ментализма». Сторонники «механизма» полагают, что
человеческое мышление может быть формализовано, а сторонники «ментализма» считают, что человеческое мышление не может быть представлено
алгоритмом. Наиболее известным радикальным сторонником «механизма» в
в определенный период своей научной деятельности был Х. Патнэм, отождествивший человеческое мышление с универсальным вычислительным алгоритмом, известным как машина Тьюринга [10. С. 88]. Позднее Патнэм ослабил свои позиции, однако созданная им концепция функционализма, согласно которой проводится аналогия между сознанием и вычислительным алгоритмом, с одной стороны, и между мозгом и вычислительным устройством –
с другой, процветает до сих пор в самых невероятных модификациях, вплоть
до телеологических. Основоположником «ментализма» считается Дж. Лукас,
отстаивавший преимущество человеческого интеллекта перед машинным,
апеллируя при этом к теореме Геделя о неполноте [11. P. 112–127]. Любопытно, что ключевым моментом в противостоянии названных позиций стала
именно интерпретация геделевской теоремы. Позднее к лагерю менталистов
примкнул Р. Пенроуз [12].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сознание за пределами мозга
129
По мнению В.В. Целищева, благодаря интерпретации геделевских результатов был поставлен главный вопрос, есть ли «возможность алгоритмизации мышления, если мы исходим из превосходства человека и алгоритмической природы человеческого мышления, или если мы исходим из эквивалентности машины человеку или даже превосходства машины над человеком?» [9. С. 16]. Как отмечает В.В. Целищев, количество спекуляций, использующих теорему Геделя, достигло неприличных масштабов. Относительно данной проблемы также есть основания полагать, что «геделевский
аргумент о превосходстве человека, который использует теоремы Геделя о
неполноте, возможно, не является релевантным в данном вопросе… геделевский аргумент не ведет к твердому заключению в пользу ментализма» [9.
C. 270]. Как пишет Целищев, теоремы Геделя о неполноте тесно связаны с
результатами А. Тьюринга. Именно понятие машины Тьюринга и ассоциированные с ним концепции стали основой не всегда внятной философской
дискуссии о соотношении человеческого ума и машинного «интеллекта».
Тест Тьюринга является, вероятно, наиболее известным понятием в этом отношении. В этой связи представляет интерес, что философские позиции
Тьюринга радикально отличаются от позиций Геделя. Гедель критиковал
Тьюринга по поводу эквивалентности машин и мозга, говоря, что этот аргумент Тьюринга будет верен в том случае, если будут добавлены посылки,
что 1) не существует ума отдельно от материи; 2) мозг функционирует, как
машина. Гедель полагал, что первая посылка будет опровергнута.
Еще одной существенной проблемой для функционалистов, впрочем, как
и для интенционалистов, является проблема рефлексии. «Важнейшей чертой
человеческого сознания является саморефлексия, т.е. размышление над собственными мыслями. В процессе рефлексии используется самореференция.
С одной стороны, с точки зрения формальной системы это опасное понятие,
так как именно оно ведет к парадоксам. С другой стороны, тонкий механизм
самореференции, использованный Геделем при доказательстве его теорем о
неполноте арифметики, показывает, что различные тонкие приемы типа кодирования символов позволяют обойти парадоксы. В любом случае природа
мышления связана напрямую с возможностью размышлять над мыслями», –
пишет В.В. Целищев [9. С. 272].
Проблема природы самосознания (интроспекции) или рефлексии наравне
с проблемой бытия является в принципе самой чудовищной философской
проблемой, способной вызвать подлинный мистический ужас у всякого, кто
ее касается. Эта проблема распадается на ряд вопросов. Во-первых, каково
содержание рефлексивных ментальных актов, отлично ли оно в своем феноменальном содержании от прямых интенциональных ментальных актов, направленных непосредственно на объект? Во-вторых, имеет ли понятие самосознания некий универсальный референт в виде специфического ментального состояния, например чувства собственной самости? В-третьих, играет ли
самосознание каузальную или какую-либо иную роль на физическом и/или
функциональном уровнях мозга? В-четвертых, является ли самосознание
необходимым свойством сложных систем, сложность которых сопоставима
со сложностью человеческого мозга?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
130
Д.В. Винник
Важное понятие для ответа на первый вопрос предоставила феноменология. Оказалось, что понятие интенциональности носит более фундаментальный характер, чем понятие рефлексии. Действительно, для тех, кто анализирует обыденное сознание, данное ментальное свойство является более удобным, чем рефлексия, поскольку считается, что интенции не обязательно быть
рефлексивной. В данном случае мы имеем дело с анализом «поверхности»
психики. Наиболее радикально эту точку зрения выразили М.К. Мамардашвили и А.М. Пятигорский: «Интенция тем самым отличается от рефлексии.
В рефлексивном сознании мы, дублируя сознание, знаем состояние ума, а
интенция – это как раз то, что само о себе вовсе не знает (или то, что знаемо
всегда лишь постфактум, задним числом» [13].
Следует отметить, что огромную роль в очистке этой проблемы от метафизических наслоений в XX в. сыграл Г. Райл, первоначально увлекавшийся
гуссерлианской феноменологией подобно Блаженному Августину, в молодости познавшему манихейскую ересь. Убедительно доказав ущербность онтологического дуализма [14], Райл пошел еще дальше, утверждая, что такого
явления нашей внутренней жизни, как интроспекция, не существует вообще.
Во-первых, как последовательный британский эмпирист и адепт здравого
смысла, он обратился к обыденному сознанию и не нашел в нем никакой
интроспекции. Впрочем, это закономерно, поскольку обыденное сознание
действительно нерефлексивно. Во-вторых, Райл был убежден, что дублирование сознания, лежащее в основе интроспекции, невозможно, так как никто
не в состоянии концентрировать внимание одновременно на двух процессах.
Однако следует признать, что необходимости концентрировать внимание
одновременно на двух задачах нет, поскольку предметное сознание способно
перемещать неактивные объекты в сознание фоновое. В-третьих, согласно
Райлу, мы попросту не можем знать об акте интроспекции по причине бесконечного регресса оснований этого знания. Для необходимого знания о характере ментального состояния нам потребовался бы параллельный рефлексивный акт, для знания этого параллельного акта – еще один, и т.д. Этот аргумент действительно является очень серьезным, проблема, затронутая Райлом, действительно существует. Она касается не только того, как мы можем
знать о состоянии рефлексии, но и того, как мы можем знать о нахождении в
любом ментальном состоянии вообще, если единственное средство, которое
у нас есть, – это рефлексия. Таким образом, вслед за Юмом Райл показал,
что ответ на второй вопрос является отрицательным.
Знаменитый ученик Райла Д. Деннет [15], пожалуй самый влиятельный в
настоящее время философ сознания, рассматривает интенциональность как
сугубо объективную функцию. Аналитики относят его к сторонникам теории
производной (неподлинной) интенциональности. Сторонники же аутентичной интенциональности полагают, что интенциональности всегда присуще
самосознание, и обвиняют Деннета то в ереси онтологического бихевиоризма, то в ереси функционализма, из которого следует существование так называемых «философских зомби» – людей-биороботов, абсолютно не обладающих самосознанием. Следует признать, что для этого у оппонентов Деннета есть некоторые основания. По Деннету, интенциональностью обладает
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сознание за пределами мозга
131
всякая система, способная к обратной связи или к реакции на параметр
внешней среды. Если применить его критерий, то интенциональным следует
признать и сливной бачок унитаза, способный открывать клапан при превышении определенного уровня воды. Однако почему-то никому не пришло в
голову «спасти» Деннета, уличив его в скрытом панпсихизме функционалистского толка, согласно которому разницы между аутентичной и производной интенциональностью не существует. Несмотря на это, Деннет убедительно показал, что рефлексия, если понимать ее как встроенную в систему
интенциональную функцию самореферентности, обладает каузальной ролью
в поведении системы и необходима для успешного функционирования
сложных систем.
Тем не менее, несмотря на громадные успехи Райла и Деннета в «рассасывании» старой философской проблемы, эта проблема соотношения аутентичной интенциональности и рефлексии сохранила свое значение. Можно
прийти к выводу, что всякое рефлексивное состояние интенционально, но не
наоборот, подобно тому, как всякая система, содержащая самореферентную
функцию, с необходимостью направлена на контроль некоего объекта. Только благодаря интенциональности возможен феномен расщепления сознания
в рефлексии. Именно благодаря глубокой рефлексии феномен интенциональности предстает наиболее очевидным образом – не как простой эффект
переключения внимания с одного фрагмента реальности на другой, но как
никогда не прекращающийся акт первичной обращенности сознания к миру.
Только благодаря существованию интенциональности как некоторого онтологического феномена так называемое расщепление сознания в рефлексии
оказывается временным и мнимым.
Рефлексивное сознание можно сравнить с замкнутым сверхпроводящим
оптическим контуром с нулевым коэффициентом поглощения света. Однажды запущенный в него свет способен циркулировать теоретически вечно.
Можно допустить существование форм сознания, подобных аристотелевскому богу, занятому исключительно вечным мышлением самого себя, однако в отличие от бога первоначальный источник этой способности все равно
останется внешним. Таким образом, трактовка самосознания как изначально
встроенного рефлексивного контура является ложной. Судя по всему, способность к самосознанию формируется фило- и онтогенетически, возможно,
как результат программной ошибки функции выбора объекта: вместо внешнего объекта ментальный акт направляется на внутренний объект. Впоследствии эта способность закрепляется не только на психическом, но и на физическом уровне в коре головного мозга.
Тот факт, что Д. Деннет использовал концепцию интенциональности,
пусть в вырожденном виде, говорит о многом. Представление об интенциональности является концепцией объективного содержания, которое исчерпывающим образом описывается интенциональной концепцией и как нельзя
кстати позволяет экстерналистам выстроить приемлемую защиту от этих
упреков в сфере анализа «чистых» актов сознания. Рассмотрим более подробно проблему соотношения структурной и феноменальной дескрипции
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
132
Д.В. Винник
сознания, лежащей в основе полемики между радикальными сторонниками
теории интенциональности и ее противниками.
Проблема ставится в виде следующих вопросов. Во-первых, существует
ли некая сквозная структура сознания, а именно такая структура, которую
можно обнаружить в ментальных актах всех типов (чувственное восприятие,
страх, желание, воображение, воспоминание, логическое мышление, боль)?
Во-вторых, удовлетворяет ли понятие интенциональности нашим требованиям к определению такой структуры? Иначе говоря, все ли ментальные акты
являются интенциональными и, имея интенционалистское описание, можно
ли пренебречь спецификой феноменальной данности ментальных актов конкретного индивида? В-третьих, что является первичным в онтогенезе сознания: врожденные «чистые» интенциональные акты, направленные на поиск
внешнего содержания, или самостоятельно аффектирующие психику субъекта феномены, буквально вынуждающие субъекта принять их в качестве
ментального содержания (по аналогии с импринтингом)?
Ответ на этот вопрос является очень важным, поскольку, если будет
обоснована структурная (сквозная интенциональная) природа разума, появится возможность предельно гибко интерпретировать функциональные границы системы, т.е. интерпретировать внутреннюю структуру субъекта как
внешнюю.
Не менее острым является вопрос о том, является ли содержание восприятия общим или особенным по своей природе? Особенное содержание относится к конкретному объекту таким образом, что оно не может быть содержанием состояния сознания, когда этот объект не существует в действительности. Особенное содержание является объектно зависимым. Общее содержание может быть содержанием любого интенционального состояния и не
зависит от существования какого-либо конкретного объекта. Общее содержание является объектно независимым. Согласно логике интенционалистов,
восприятия всецело общие по характеру. Однако Т. Бюрге убежден, что любой эпизод подлинного восприятия содержит нередуцируемый единичный
элемент, даже если этот эпизод разделяет некий компонент своего содержания со множеством других эпизодов [16]. А М. Мартин доказывает, что, допуская подобное, нам следует отказаться от идеи о том, что содержание опыта носит полностью общий характер [17].
Настойчивость интенционалистов относительно ментальной общности
актов восприятия и интенциональных актов в узком смысле (мысли, убеждения) не оставляет вопроса о различии их содержания. По мнению некоторых
интенционалистов, в частности Г. Эванса [18] и Т. Крэйна [19], главное различие состоит в том, что восприятие обладает «неконцептуальным» содержанием. Основная идея заключается в том, что чувственное восприятие
включает такую форму ментальной репрезентации, которая в некотором
смысле менее сложна, нежели репрезентация, включающая, например, убеждение. Убеждение «S есть P» требует, чтобы субъект владел понятиями S и
P. Идея неконцептуального содержания состоит в том, что восприятие содержания «S является P» не требует владения соответствующими понятиями. Иными словами, речь идет о способности воспринимать чистую дан-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сознание за пределами мозга
133
ность, о которой так много говорили ранние феноменологии и к которой
взывал Гуссерль.
Критики интенциональной теории, например Г. Робинсон [20], аргументируют свою точку зрения тем, что эта теория не предлагает адекватного
критерия отличия чувственного восприятия от других форм интенциональности. Такая позиция характерна для сторонников теории чувственных данных. Основной упрек в адрес интенционалистов заключается в том, что они
не дают адекватного объяснения качественного характера чувственного восприятия, объясняя последнее в терминах репрезентации. Ни одно ментальное состояние не описывается с точки зрения его качественного содержания,
а если ментальные состояния не обладают качественной спецификой, то как
мы можем отличить акт мысли от акта восприятия?
На эту критику есть ответы интенционалистов. Самый простой заключается в том, что нам следует принять фундаментальное положение, что
интенциональность восприятия обладает качественным характером. Согласно этой точке зрения некоторые интенциональные состояния, такие как
восприятия или телесные ощущения, обладают качественным характером,
а некоторые, например убеждения, – не обладают. Не все интенционалисты, однако, признают существование кволий, или сырых чувственных
данных. Слабые интенционалисты признают кволии, сильные – не признают. Сильные интенционалисты, такие как упомянутые Г. Харман и М. Тай,
считают, что мы не осознаем кволий, интроспективно исследуя наше восприятие [1]. Других же источников знания о кволиях не существует по определению. Защищая свою позицию, сторонники слабого интенционализма
заявляют, что хотя интроспективно мы не имеем непосредственного подтверждения наличия кволий, мысленные эксперименты способны продемонстрировать нам, что встроенные в сознание кволии проявляются в восприятии.
Самым типичным из множества таких мысленных экспериментов является «инверсия спектра». Он состоит в том, что надо представить аномального индивида, который по каким-то причинам врожденного характера вместо
красного цвета видит синий и, наоборот, вместо синего – красный. Иначе
говоря, он воспринимает привычный нам видимый спектр в перевернутом,
или рекомбинированном, виде. Следует отметить, что представляемая аномалия отличается от дальтонизма, поскольку при дальтонизме в восприятии
имеются пробелы, т.е. дальтоник просто не видит некоторых цветов или
воспринимает близкие цвета как один. Стандартные зрительные тесты не
дадут результата, поскольку носитель инвертированного спектра будет
употреблять термины «красный» и «синий» так же корректно, как и другие
субъекты. Согласно слабым интенционалистам нормальный человек и аномальный человек репрезентационно идентичны: они представляют мир одинаковым способом, в одинаковых актах сознания. Их различие заключается в
нерепрезентируемых чувственных данных их опыта. Впрочем, сильные интенционалисты полагают, что различие между такими индивидами все равно
лежит в области репрезентации.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
134
Д.В. Винник
Существует еще один аргумент против интенционализма – его обычно
придерживаются сторонники прямого метафизического реализма. Прямые
реалисты считают, что интенциональная концепция не может объяснить
«очевидный» факт «открытости сознания миру». С этой точки зрения интенционалистская теория восприятия ничуть не лучше теории чувственных данных, поскольку обе они рассматривают восприятие в терминах отвлеченных от внешнего мира состояний сознания, отгораживая сознание от реальности экраном чувственных данных. Однако этот аргумент не более состоятелен, нежели аргумент против концепции лингвистической репрезентации, сторонников которой можно упрекнуть в том, что они отгораживают нас от реальности экраном из репрезентирующих эту реальность слов и
понятий. Кроме того, пресловутая «открытость сознания миру» скорее является метафорой метафизического толка, нежели содержательным философским понятием.
***
Экстернализм является результатом развития теории систем и функционализма. Развитие этих теорий неизбежно ведет к пересмотру системных
границ человеческого существа с точки зрения современной квантовой физики и кибернетики. Можно сделать вывод, что классический функционализм возможно модифицировать таким образом, что он оказывается совместимым с экстернализмом. Согласно функционализму ментальное состояние
определяется его функциональной ролью, которая включает отношения между входами, выходами и другими ментальными состояниями. В стандартной формулировке функционализма входами и выходами, как правило, считаются объекты и информация, которые различаются относительно границ
тела и не принадлежат к внешней среде. Н. Блок предложил функционализм
«длинной руки», отвергающий это требование с целью принять экстернализм [21].
Одна из опасностей заключается в размывании понятия системных границ, что, в принципе, может уничтожить наиболее мощный функционалистский концептуальный аппарат экстернализма, перспективный с точки зрения
реальной науки. Семантический экстернализм и экстернализм Кларка и Чалмерса не учитывают физическую природу мозга и прочих вычислительных
устройств, хотя с этой точки зрения существуют аргументы в пользу экстернализма в целом. Наши физические знания недостаточны, чтобы четко задать такую границу с точки зрения знаний современной квантовой физики. С
этой точки зрения системные границы во многом носят не онтологический, а
гносеологический характер. Как и всякий физический объект, мозг человека – это узел самых разнообразных отношений – физических, информационных, социальных и пр. Физическая структура субъекта переходит в структуру внешней среды и наоборот.
Экстернализм закономерно имеет холистические интерпретации, однако
пока эти интерпретации находятся в теоретических пределах квантовой физики, опасаться вырождения концепции не стоит. Как известно, от теоретических положений относительно дальнодействия до соответствующих эмпи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сознание за пределами мозга
135
рических следствий, заключающихся в отказе признавать существование
автономных комплексов событий, лежит пропасть. Экстернализм наиболее
адекватен в области когнитивных наук, что соответствует практическим потребностям человечества, начиная от перспектив переноса когнитивных
функций на внешние устройства и заканчивая внедрением кибернетических
имплантатов непосредственно в кору головного мозга.
Этой опасности размывания системных границ уже когда-то не удалось
избежать Декарту, Канту и Гуссерлю, которых можно рассматривать как
очень специфических экстерналистов. Гуссерлианское «вынесение мира за
скобки», основанное на радикальном картезианском сомнении, включающее
феноменологическую редукцию не только объектов внешнего мира, аффектирующих сознание, но и феноменов тела и даже феноменов эмпирической
психики (эмоции, воспоминания и фантазии), можно трактовать как попытку
не расширения системных границ, а напротив, сужения их до исключительно
когнитивной области, по отношению к которой все содержания, включая
телесные и эмпирически психические, рассматриваются как внешние. Однако следует иметь в виду, что так называемое трансцендентальное сознание,
остающееся внутри «черного ящика», тем не менее обусловлено окружающей средой. Но когнитивная сфера остается наиболее лабильной.
В этом смысле точку зрения Аристотеля, согласно которой разумная
часть души (как потенция мыслительных актов) обладает автономией и может существовать отдельно от тела в отличие от растительной (вегетативной
функции тела в современном понимании) и животной (перцептивной), при
условии небуквального понимания можно считать своеобразным прозрением. Мы не способны и вряд ли будем способны перенести наши чувственные
восприятия и эмоции на внешние носители, однако когнитивные функции в
их объективированном виде (под мышлением Аристотель понимал именно
объективированные мыслительные акты как набор формальных содержаний
[22]) подобной объективации и переносу успешно подлежат. Аналогичным
образом представляется возможным переносить внешние вычислительные
процедуры внутрь субъекта как на уровне мышления (как это делается во
время обучения), так и на уровне закрепленной физической реализации с
помощью имплантатов и нейромодификации. Постмодернистские опасения
относительно размывания «субъектности» в данном случае вряд ли стоит
воспринимать философски всерьез, поскольку процесс содержательной и
системной модификации субъекта как некоей структуры сознания является
естественным с исторической точки зрения.
Радикальный экстернализм феноменологического толка очевидно неадекватен эмпирическим данным психологии и психиатрии. Помимо этого, он
концептуально несовместим со многими психологическими понятиями. Эта
форма экстернализма полностью игнорирует физическую и информационную природу формирования наших восприятий. Интернализм, включающий
в себя теорию репрезентации и различные версии интенциональной теории,
адекватен для описания и частично для объяснения феноменов чувственного
восприятия и эмоциональных состояний. Классическая философская интерпретация актов рефлексии как высших когнитивных актов, не зависимых от
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
136
Д.В. Винник
внешнего содержания, очевидно несовместима с любой формой экстернализма. Принятие допущения интенциональной теории о вторичности рефлексивных актов позволяет включить рефлексивные акты в концептуальный
каркас экстернализма.
Семантический экстернализм, подкрепленный фундаментальными положениями функционализма, является адекватной теорией для описания алгоритмической природы когнитивных актов. Однако эта форма экстернализма
не проводит четкого различия между когнитивным состоянием как формой
сознания объективного содержания и физическим способом его реализации.
Очевидно, что физические состояния калькулятора, складывающего два числа, и физическое состояние человеческого мозга, выполняющего аналогичную операцию осознанно, – различны. Тем не менее с функциональной точки зрения мы имеем право рассматривать когнитивные акты как объективные алгоритмы, которые могут реализоваться на любом носителе.
Литература
1. Tye M. The adverbial theory of visual experience // Philosophical Review. 1984. № 93.
P. 195–225.
2. Strawson P.F. Perception and its objects. L., 1976.
3. Holt E. B. The concept of consciousness. N.Y.: Macmillan, 1914.
4. Brooks R. A. Intelligence without representations // Artificial Intelligence Journal. 1990.
№ 47. P. 158.
5. Dretske F. Knowledge and the flow of information. Cambridge, MA: The MIT Press, 1981.
6. Lycan W. Consciousness. Cambridge, MA: The MIT Press, 1987.
7. Honderich T. Radical еxternalism // Journal of Consciousness Studies. 2000. № 13(7–8).
P. 3–13.
8. Clark A., Chalmers D. The Extended Mind // Analysis. 1999. № 58(1). P. 10–23.
9. Целищев В.В. Алгоритмизация мышления: геделевский аргумент. Новосибирск: Параллель, 2005.
10. Патнэм Х. Философия сознания. М., 1999.
11. Lukas J. Minds, machines and Gödel // Philosophy. 1961. Vol. 36. P. 112–127.
12. Пенроуз Р. Тени разума. М., 2003.
13. Мотов В.В. Расстройство в виде множественной личности в США // Независимый
психиатрический журнал. Архангельск, 2005. №1. С. 45.
14. Ryle G. The concept of mind. N.Y.: Barnes and Noble, 1949.
15. «Интенциональная позиция» Д. Деннета // История философии: Запад – Россия –
Восток. М., 1999.
16. Burge T. Individualism and ppsychology // Philosophical Review. 1986. № 95. P. 3–45.
17. Martin M. The Transparency of experience // Mind and Language. 2003. № 17. P. 376–425.
18. Evans G. The Varieties of reference. Oxford: Clarendon Press, 1982.
19. Crane T. Elements of mind. Oxford: Oxford Univ. Press, 2001.
20. Robinson H. The general form of the argument for Berkeleian idealism. Oxford: Clarendon
Press, 1985.
21. Block N. Inverted Earth. In Tomberlin // Philosophical Perspectives. Atascadero, CA:
Ridgeview Press, 1991.
22. Аристотель. О душе // Аристотель. Собр. соч.: В 4 т. М., 1975. Т. 1. С. 429–435.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 1(091)(4/9); 11
В.И. Красиков
СКЛАДЫВАНИЕ ОСНОВНЫХ ПОЗИЦИЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ
ЭПИСТЕМОЛОГИИ: ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЕ ДИСКУССИИ
КОНЦА XIX – НАЧАЛА XX в.*
Отслеживается становление основных гносеологических позиций в отечественной
философии конца XIX – начала XX в. в практике публичных академических дискуссий.
Выявляются основные участники, ход и смысл дискуссий, основополагающие идеи.
Ключевые слова: основные гносеологические позиции в отечественной философии
конца XIX – начала XX в., основные участники, ход и смысл, публичные академические
дискуссии, основополагающие идеи.
Известны любовь отечественного философствования к социальноэтической, историософской и антропологической проблематике, так же как и
отсутствие рвения в сугубо профессиональных областях философии, требующих строгости и последовательности мышления. И это почти «нормально» – с точки зрения сегодняшней доминирующей историко-философской
ретроспективы, которая инсталлировалась в 90-х годах XX в. после возвращения в интеллектуальный оборот наследия отечественной религиозной философии как дооктябрьского, так и послеоктябрьского (эмигрантского) периодов. Согласно ей сам строй отечественного философствования тяготеет к
религиозной метафизике и универсалистским онтологическим построениям,
преодолевающим «гносеологическую узость» западного философствования.
Между тем это скорее позднейшее искажение той интеллектуальной ситуации, в итоге развития которой группа «русских религиозных философов»
оказалась, в конце концов, победителем. Однако в рассматриваемое время
они были лишь одной из соперничающих группировок в поле интеллектуального внимания, а отечественная философия была чревата также и другими, в том числе и «гносеологическими возможностями» своего развития.
Причем это были не только возможности, но и реальное опробование и разработка оригинальных познавательных ходов в контексте нашей социопрактической ситуации. Это-то мы и собираемся обсудить в предлагаемой статье.
Показателем роста профессионализма русской философии в преддверии
ее Серебряного века стал ряд гносеологических дискуссий о природе сознания, последовавших в 90-е годы XIX – первом десятилетии XX в. Начало им
было положено дискуссией между С. Трубецким и Л. Лопатиным по содержанию книги первого «О природе человеческого сознания» («Вопросы философии и психологии» за 1889–1891 гг.).
*
Статья подготовлена при финансовой поддержке и в рамках выполнения научноисследовательского проекта № 2.1.3/4245, Аналитической ведомственной целевой программы
«Развитие научного потенциала высшей школы» 2009–2010 гг. Министерства образования и
науки РФ, Федерального агентства по образованию.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
138
В.И. Красиков
Замысел книги был достаточно амбициозным – пройти между Сциллой
английского эмпиризма и Харибдой немецкого идеализма, соединив позитивные стороны обоих – притом сохранив и живую конкретность опыта, индивида, и органицизм, всеохватность целого. В книге был дан достаточно
любопытный синтез достижений биологии, психологии того времени
(Ч. Дарвина, Г. Спенсера, П. Жане) в качестве научной основы рассмотрения
сознания как проявления жизни, из чего следовало, что за вычетом грубой
метафизики вещества научный, позитивный материализм может быть не
только существенной инстанцией против субъективного идеализма, но и одним из подтверждений учения об органической, живой соборности сознания
[1]. Соборность сознания интерпретировалась двояко: и в антропологическом ключе – как коллективная функция человеческого рода, и вполне в платонистско-соловьевском духе – как вселенское сознание, мир в своей психической основе. Позиция С. Трубецкого любопытна тем, что гносеологическими вопросами попытался заняться один из видных представителей формирующейся группировки «русских религиозных философов»; некоторые из
них затем настаивали на производности гносеологии от онтологии.
Напал на С. Трубецкого, однако, философ хотя и близких позиций, но
более «правоверно-идеалистических». Тезис о «позитивном материализме»
привел С. Трубецкого к столкновению с его ближайшим другом и постоянным собеседником Л. Лопатиным, который утверждал, что материализм
представляет систему, может быть, наименее логичную из всех когда-либо
возникавших в истории философии. Можно считать, что эта дискуссия осталась пока во внутрифракционных рамках. Хотя Л. Лопатин относим к персонализму лейбницианского направления в России, как некой особой группировки, которая была «слабой» – ее представители, хотя и подчеркивали свою
отличность, все же тяготели, шли на союз с «сильной» – «соловьевской».
Л. Лопатин был личным другом В. Соловьева, как и братьев Трубецких.
Н. Лосский, также принадлежавший к ней, признавал в качестве учителей и
А. Козлова, и В. Соловьева, искал и находил покровительство «московских
метафизиков» – в своем противостоянии «питерским кантианцам». Заявляемая же отличность (прокламирование идеалистичной конкретности мироздания) позволяла им полемизировать с установляющимся новым догматом
(В. Соловьева) и в подобной полемике конструировать, концептуализировать
свою отличность.
Более широкое продолжение академической дискуссии, приведшей к
первому прямому столкновению метафизиков религиозно-идеалистического
плана и университетских кантианцев, было инициировано работами А. Введенского по психофизиологии и философии сознания. В Журнале Министерства народного просвещения (1892. № 5/7) он опубликовал книгу, где был
сформулирован «новый психофизический закон». В полемике, вызванной
этой работой, приняли участие В. Соловьев, Л. Лопатин, Н. Бугаев, Н. Грот,
С. Трубецкой, Э. Радлов, П. Астафьев. Она велась на страницах книг и журналов, на заседаниях Московского психологического общества.
А. Введенский попытался разрешить давнюю гносеологическую проблему «чужого сознания» – допустимо ли на основании наблюдений за другими
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Складывание основных позиций отечественной эпистемологии
139
людьми делать вывод о наличии у них «душевной жизни». Знаменательно,
что примерно в то же время сходная проблема – «возможно ли понять душевный мир другого на основании видимых его выражений в чувственном
опыте» – подвигла В. Дильтея на создание философской феноменологии.
Ответом А. Введенского на проблему «чужого сознания» было формулирование довольно странного «закона отсутствия объективных признаков
одушевления»: «материальные процессы во всех без исключения телах протекают всегда так, как если бы нигде и никогда не было душевной жизни»;
«телесная жизнь, насколько она доступна эмпирическому познанию, всегда
бывает такой, что все равно, сопровождается ли она душевной жизнью или
нет» [2. С. 248–285]. Таким образом, ни наука, ни теория познания не могут
наглядно показать – что же такое «сознание» или «душа». Впрочем, замечает
А. Введенский, они вполне правомерны в сфере нравственного долга и религиозного опыта (что вряд ли бы отрицал и сам Кант).
Тут в дело опять вступил Л. Лопатин – уже не в формате «внутрисемейной» разборки, а в межфракционном столкновении. В статьях «Новый психофизиологический закон г. Введенского» (1893); «Явление и сущность в
жизни сознания» (1895); «Понятие о душе по данным внутреннего опыта»
(1896) он не только размежевывается с А. Введенским, но и разрабатывает
свое учение о сознании. С одной стороны, оно основано на опровержениях
материализма и кантианства («эпифеноменизма»), которые и опровержениями-то назвать трудно (типа мы «не можем обойтись без мысли о чужом уме,
от нас независимом»), с другой – на выдвижении своих доводов, которых
иначе как спекулятивными гипотезами также не назовешь. Таковы доводы о
том, что мы «живем в атмосфере мысли», «переживаем разумность чужих
действий» или же призыв принять имманентность духа-субстанции всему
сущему, но почему-то отказаться от субстанции, трансцендентной явлениям.
Хотя, собственно, суть была даже не в сопоставлении доказательной силы позиций, а в том, что «процесс пошел» – разработка именно гносеологических, т.е. чисто философско-академических вопросов (не привычно общественно-политических либо религиозно-философских), стала столь же престижной, поощряемой вниманием интеллектуалов, работа, которая также
стала давать значимость и помогать выстраивать успешные карьеры. И сюда
устремились свежие молодые силы, а дискуссионная последовательность
развития теории познания на отечественной почве продолжилась.
Это, прежде всего, обсуждение серии гносеологических работ Н. Лосского. Начиная с защиты его докторской (1904), которую пришлось защищать в
Москве, не по месту работы – из-за, мягко говоря, прохладного отношения к
его идеям главного питерского университетского философа тех дней А. Введенского. Затем материалы диссертации были напечатаны под заголовком
«Обоснование мистического эмпиризма» в 1904–1905 гг. в «Вопросах философии и психологии». И, наконец, монография, как бы мы сказали сегодня,
«Обоснование интуитивизма» выходит в 1906 г.
Идеи книги Н. Лосского прошли апробацию в весьма интересном интеллектуальном контексте и оказались в центре внимания главных философских
фракций того времени. Уже наметились ростки вражды между московскими
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
140
В.И. Красиков
«метафизиками» и питерскими «сциентистами», куда включились и университетские профессора-кантианцы, и остатки позитивистов, и подтягивающиеся из-за рубежа молодые неокантианцы (в преддверии схватки «Логоса»
и «Пути»). Столкновений, однако, еще не было – университетским профессорам было мало дела до богоискательства новых религиозных философов в
их академической самодостаточности, будущая «логосовская» молодежь
была еще в стадии идейного и организационного самоопределения.
Обсуждение идей Н. Лосского активизировало процессы размежеваний и
рефлексивных оформлений позиций посредством выражения своего отношения к ним. Фигура Н. Лосского оказалась весьма подходящей для заинтересованного и благожелательного (что удивительно в традициях обычных
философских перебранок) обсуждения и возможного привлечения целого
нового комплекса идей новейшей западной гносеологии (неокантианства,
гуссерлианства), вводимых в отечественный интеллектуальный оборот под
видом эклектического образования «мистического эмпиризма» (своего рода
философское бракосочетание В. Соловьева и Э. Гуссерля). Однако как раз
подобный эклектицизм, при высоком уровне философского профессионализма, оказался самым востребованным товаром – каждая фракция видела
то, что ей хотелось. Религиозным философам импонировала идеалистическая онтологическая начинка «мистического эмпиризма»: первичное универсальное сознание и всеединство, а неокантианцы были в восторге от ласкающих их слух новомодных и понятных им по заграничным стажировкам
категориям «гносеологической координации», «имманентности опыта» и пр.
Как вспоминает сам Н. Лосский, его ключевое прозрение о том, что «все
имманентно всему», пришло к нему в трамвае как визионерское ощущение
своей слиянности-растворимости (вероятно, того, что З. Фрейд называл
«океаническим чувством»), возникшее при лицезрении туманной белесости
все окружающего – за стеклами трамвая, внутри его и внутри самого
Н. Лосского. Ему он и остался верен всю жизнь, все остальное время было
посвящено отмежеванию от подозрительно похожих идей предшественников
и современников, а также расхваливанию преимуществ своего интеллектуального товара. Однако несомненные синтетические способности, спокойствие и целеустремленность, потрясающая работоспособность сделали Н. Лосского значительной фигурой в рассматриваемых событиях, своего рода медиатором в отношениях между разными по позициям философами.
Его «мистический эмпиризм» утверждает возможность непосредственного знания не только окружающего нас чувственного мира, не только отвлеченно-рациональных форм – идеальных сущностей, сверхчувственных идей,
но и мира сверхчувственных существ, или субстанций, которые суть конкретно-идеальное бытие. Последнее, то, что мы знаем как нашу неповторимую душевность – исподнее, основа мира (единосущее), сливающееся, проникающее в нас, смыкающееся с нами, как тот белесый туман в визионерском откровении автора, названный последним вполне в духе времени «гносеологической координацией». «Вследствие единосущия и гносеологической
координации, – поясняет философ, – всякий элемент внешнего мира существует не только в себе и для себя, но также и для другого, которое есть инди-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Складывание основных позиций отечественной эпистемологии
141
видуум. Это первичное трансцендирование индивидуума за пределы себя,
связующее его со всем миром, есть не сознание, но что-то более первичное и
более глубоко онтологичное, чем сознание; это – первичное существование
всех элементов мира для меня; оно есть условие возможности развития сознания и может быть названо предсознанием» [3. С. 211–241].
Наиболее активное внимание к идеям, сочетавшим абсолютный идеализм и радикальный эмпиризм, было привлечено со стороны главы группы
«религиозных философов» Н. Бердяева и соратника Н. Лосского по фракции
персоналистов-неолейбницианцев – С. Аскольдова. Несомненно большое
влияние идей книги на складывание последующей гносеологической концепции С. Франка.
Вот как об этом говорит Б.В. Яковенко в статье «Тридцать лет русской
философии (1900–1929)»: «Но поистине событием был момент появления
главной работы Н.О. Лосского, посвящённой теории познания, в которой
впервые совершенно отчётливо прозвучало слово «интуитивизм», очень скоро ставшее паролем молодого философского движения в России» [4]. Подобный восторг объясняется, как уже отмечалось, скорее ощущением живительной грозы, разрывающей затхлую атмосферу догматического кантианства Питера и философско-религиозного самолюбования Москвы, наполняющую ее озоном новых тем и понятий.
Н. Бердяев в своей «Философии свободы» (1911) посвятил четвертую
главу отчасти разбору концепции Н. Лосского, но более разработке основных контуров своей (и всей фракции) будущей «онтологической гносеологии» [5].
Большая часть работы именно выстроена как критика рационализма,
критицизма и сухого гносеологизма. Лейтмотив – поворот к бытию, органицизму, жизни – довольно популярные также темы тогдашней западной «философии жизни». Проницательный Н. Бердяев сразу ухватывает суть оригинальности идей Н. Лосского: соединение русского онтологизма a la В. Соловьев и последних разработок немецкой гносеологии, предсказывая успех и
влияние книги именно из-за того, что она может устраивать противоборствующие стороны. Его критические замечания троякого рода.
Как главный идеолог соловьевского направления, он говорит, что в гносеологии Н. Лосского все же мало «онтологизма», сам интуитивизм (мистицизм) не строится именно как интуитивизм, а является каким-то непонятным
выбором в ситуации «как бы» классического гносеологического исследования.
Как философ высокой рефлексивной культуры, Н. Бердяев делает довольно нелицеприятное замечание о том, что позиция Н. Лосского «не сознательная», все это получилось скорее случайно и вообще его работа довольно
сыра или более мягко – «имеет пропедевтический характер».
Как философ-полемист, он выявляет главные бреши в концепции «все
имманентно всему»: Почему большая часть бытия все же постоянно «прячется» от нас? Неужели в нашем познании нет никаких дефектов и как быть
с ложью?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
142
В.И. Красиков
С. Аскольдов сразу по выходу книги Н. Лосского в рецензии и частых
беседах с самим Н. Лосским, о которых последний вспоминал в своих мемуарах, а затем, суммативно, в своей монографии «Мысль и действительность» (1914), критиковал своего соратника по персоналистической фракции
именно за то, за что хвалил Н. Бердяев, – за объективацию гносеологии и
забвение принципа индивидуализма. В своем стремлении к гносеологической объективности, говорит С. Аскольдов, современные немецкие гносеологи (а также Н. Лосский) различают субъективный процесс познания и его
логическую значимость. Подчеркивая прежде всего логическую значимость
знания, они стремятся «депсихологизировать» живое сознание, подменяя
индивидуальное конкретное сознание «сознанием вообще». При этом, пишет
С. Аскольдов, познание отрывается от своего психологического контекста,
становится безличным и легко допускает подмену индивидуального сознания «сознанием вообще» [6].
И, наконец, чисто академическая дискуссия, положившая, похоже, начало прямому противостоянию неокантианцев и метафизиков в преддверии
«войны журналов» (журналов объединений «Пути» и «Логоса»), произошла
в Московском университете в 1908–1909 гг. по поводу защиты диссертации
В. Савальским и публикации на ее основе соответствующей книги.
Казалось бы – чего так волноваться из-за сугубо академической темы
(этика и право у Когена и Наторпа)? Книга [7] представляла собой пересказ
учений основоположников Марбургской школы Когена и Наторпа, а также
использование этих идей для возрождения концепции «естественного права»
в кантианском духе. Основные идеи В. Савальского просты и, я бы даже сказал, традиционны для просветительской традиции. Разум есть автономное
нравственное начало личности и является единственным источником должного. Моральный закон представляет собой факт чистого сознания, безусловен и достоверен сам себе, независим от исторической необходимости, а
принцип целесообразности и стремление к конечной цели являются наиболее значительными факторами в правоотношениях и поведении людей.
Однако и защита, и публикация наделали много шума и разделили уважаемую университетскую публику на тех, кто оценил их положительно
(Б. Фохт, В. Вышеславцев, Б. Яковенко и др.) и резко отрицательно (П. Новгородцев, С. Трубецкой, Л. Лопатин и др.). Более того, профессорские споры
вышли за стены университета и продолжились в кругу М. Морозовой. Естественно, что красной тряпкой для московских метафизиков были, прежде
всего, сами имена новых кумиров (Когена, Риккерта) и тот восторг, который
их идеи вызывали у молодежи, многие представители которой также были
завсегдатаями морозовских тусовок. Причем В. Савальский непосредственно
примыкал к формирующейся группе будущего «Логоса», что все и объясняет.
Как вспоминал Андрей Белый, «в академической философии московского университета был прежде кодекс приличий: преследовался всякий привкус неокантианства; философы, интересующиеся Когеном и Риккертом, рисковали не быть оставленными Трубецким и Лопатиным (на кафедре. –
В.К.)». Причем он же отмечал полное невежество последнего в этом вопросе:
«Когена и Риккерта знал он лишь в пересказе профессора права, Хвостова;
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Складывание основных позиций отечественной эпистемологии
143
живали они летом в одной местности; бойкий Хвостов, дилетант в философии, старому, опытному, философскому «козлищу» свой итог чтения передавал на прогулках, а «козлище», чтящее Лейбница, Лотце, Владимира Соловьева, остервенялось, ознакомляясь с ходом мысли философов: Когена,
Риккерта, Наторпа…» [8]. Нелицеприятное конечно, но во многом точно
вскрывающее наблюдение – и за мотивациями, и за реальной подоплекой
всех, в том числе и современных философских дискуссий.
Может даже сложиться впечатление об исключительно социальнопсихологической подоплеке приведенных дискуссий. Однако, как говорил
Г. Гегель, за страстями индивидов не слышна величавая поступь абсолютного духа, в нашем случае – начало развертывания самостоятельной гносеологической последовательности в России. Новации, действительно любопытные и несколько курьезные, разработанные и не разработанные далее: идея
С. Трубецкого о соборности сознания как коллективной функции человеческого рода, «закон отсутствия объективных признаков одушевления»
А. Введенского, «все имманентно всему» Н. Лосского и «онтологическая
гносеология» Н. Бердяева.
Литература
1. Гаврюшин Н.К. Предисловие к публикации С.Н. Трубецкого. Чему нам надо учиться у
материализма // Вопросы философии. 1989. № 5 [Электронный ресурс]. Режим доступа:
http://www.krotov.info/lib_sec/19_t/tru/bezkoy_s.htm
2. Мотрошилова Н.В. Основные проблемы и дискуссии в философии России конца XIX –
начале XX в. История философии: Запад – Россия – Восток (кн. 3: Философия XIX–XX вв.; под
ред. Н.В. Мотрошиловой и А.М. Руткевича). М.: «Греко-латинский кабинет» Ю.А. Шичалина,
1998.
3. Иерархический персонализм Н.О. Лосского // Владимир Соловьев и философия Серебряного века. М., 2001.
4. Пушкарёв Вячеслав, протоиерей. Идеал-реализм Н.О. Лосского: логика становления и
его основные положения [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.
bogoslov.ru/text/301976.html
5. Бердяев Н. Об онтологической гносеологии // Философия свободы. Гл. 4 [Электронный
ресурс]. Режим доступа: http://www.krotov.info/library/02_b/berdyaev/1911_05_04.html
6.
Аскольдов С.А.
Компилейшн
[Электронный
ресурс].
Режим доступа:
http://makekaresus.livejournal.com/30809.html
7. Основы философии права в научном идеализме: Марбургская школа философии: Коген,
Наторп, Штаммлер и др. / Савальский В.А. М.: Тип. Имп. Моск. ун-та, 1909. 367 с. Репринтная
копия [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.bibliard.ru/vcd-680-5-793/
goodsinfo.html
8. Дмитриева Н.А. Борис Александрович Фохт: триумф нетипичности [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://ideashistory.org.ru/pdfs/12dmitrieva.pdf
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
УДК 1: 001; 001.8
В.А. Суровцев
Ф.П. РАМСЕЙ О КОЛИЧЕСТВЕ ВЕЩЕЙ В МИРЕ*
Рассматривается идея Ф.П. Рамсея о возможности выражения в языке логики утверждений о количестве вещей в мире. Эта идея основана на концепции различения
сказанного и показанного, разработанной Л. Витгенштейном. С точки зрения данной идеи обсуждается возможность трансформации некоторых утверждений
Б. Рассела, выходящих за рамки логических предложений.
Ключевые слова: формальные понятия, тавтология и противоречие, программа логицизма, аксиома бесконечности.
В Логико-философском трактате (ЛФТ) Витгенштейн пишет: «Переменное имя “x” есть собственно знак псевдопонятия объект. Там, где всегда
правильно употребляется слово “объект” (“предмет”, “вещь” и т.д.), оно выражается в логической символике через переменные имена. Например, в
предложении “Имеется два объекта, которые…” через “($x, y) …”. Там же,
где оно употребляется иначе, т.е. как собственно понятийное слово, возникают бессмысленные псевдопредложения. Так, например, нельзя сказать:
“Имеются объекты”, как говорят “Имеются книги”. И так же нельзя говорить
“Имеется 100 объектов” или “Имеется ‫א‬0 объектов”. И вообще бессмысленно
говорить о количестве всех объектов» [1. 4.1272]. В этом утверждении содержится три основных момента. Во-первых, здесь выражена фундаментальная для раннего Витгенштейна идея различения того, что может быть
сказано в языке, и того, что показывается его структурой [2. С. 188–194]. Это
различие, в частности, проявляется как различие между собственно понятиями и формальными понятиями (или псевдопонятиями). Собственно понятия выражаются функциями с соответствующими пробегами переменных, и
эти функции говорят о реальных свойствах и отношениях. На формальные
же понятия указывает использование разного типа переменных, которые не
говорят ничего, но показывают своё возможное значение. Поэтому попытка
явно выразить в формальном языке, что же подпадает под формальные понятия, является бессмысленной, так как в этом случае формальные понятия
уподобляются собственно понятиям. Однако «формальные понятия не могут, как собственно понятия, изображаться функцией. Потому что их признаки, формальные свойства, не выражаются функциями. Выражение формального свойства есть черта определённого символа» [1. 4.126]. Так, то, что
мы используем выражения типа «fx», где «x» – индивидная переменная, уже
показывает, что возможными значениями этой переменной являются объекты, и, следовательно, дополнительного указания на то, что имеются объекты,
*
Исследование выполнено при поддержке государственного контракта на выполнение
поисковых научно-исследовательских работ для государственных нужд в рамках федеральной
целевой программы «Научные и научно-педагогические кадры инновационной России», мероприятие 1.1, проект «Онтология в современной философии языка» (2009-1.1-303-074-018).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ф.П. Рамсей о количестве вещей в мире
145
не требуется. Речь, собственно, идёт о том, что если мы используем переменные, то говорить об области действия этих переменных не имеет смысла,
поскольку то, как используются эти переменные, показывает их пробег. А
отсюда вытекает, что утверждение о существовании объектов бессмысленно
уже хотя бы потому, что использование определённого типа переменных
указывает на то, что эти объекты имеются (т.е. использование символа fx уже
Ù
показывает, что х имеет пробег, соответствующий f , и ничего более не
нужно). Сама форма предложения, где есть переменная для объектов, указывает на то, что они есть, а сколько их – это вопрос другой. Если они есть, то
они есть, что демонстрируется использованием индивидных переменных, а
если бы их не было, то не было бы и никаких индивидных переменных. В
некотором смысле утверждать, что объекты есть, используя при этом индивидные переменные, – тавтология, поскольку то, что мы пытаемся выразить,
показывается самой формой выражения. Применяясь к словоупотреблению
Витгенштейна, говорить, что «имеются х, и х есть объекты, такие, что…» –
бессмысленно, поскольку само употребление переменной ‘x’ показывает, что
объекты есть, а «то, что может быть показано, не может быть сказано» [1.
4.1212].
Во-вторых, бессмысленно говорить не только о том, что вообще имеются
объекты. Бессмысленно любое выражение, где используется псевдопонятие
«объект». Видимость в необходимости такого использования возникает тогда, когда объекты нужно, в частности, отождествить или различить или же
указать на то, сколько их. Однако в рамках представлений ЛФТ, хотя об этом
нельзя сказать, это можно показать. Поэтому Витгенштейн принимает следующее соглашение: «Тождество объектов я выражаю тождеством знаков, а
не с помощью знака тождества. Различие объектов – различием знаков» [1.
5.53]. Если нужно указать на количество объектов, то для этого используется
соответствующее количество имён. Например, «то, что должна высказать
аксиома бесконечности, могло бы выразиться в языке тем, что имеется бесконечно много имён с различным значением» [1. 5.535]. Символическая система должна показывать то, что нет необходимости утверждать. Псевдопонятия должны быть исключены надлежащим способом записи.
Наконец, в-третьих, позитивные идеи Витгенштейна, высказанные в двух
первых пунктах, тесно взаимосвязаны с критикой логицистской системы
Principia Mathematica (PM) А.Н. Уайтхеда и Б. Рассела, в которой широко
используются утверждения о существовании, тождестве и различии объектов. Так, в PM утверждение о существовании различных вещей используется
при установлении свойств отдельных чисел, при этом употребляется знак
тождества, с помощью которого устанавливается количество объектов. Выражения типа «($х, у, z …) . x ≠ y . x ≠ z . y ≠ z…» в системе PM являются
вполне обычными и указывают на существование определённого количества
различных объектов в зависимости от количества используемых переменных. Это указание, например, в качестве гипотезы повсеместно используется
при введении чисел натурального ряда, включая утверждение аксиомы бес-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
146
В.А. Суровцев
конечности о том, что существует класс объектов, больший любого заданного класса [3. C. 58–114].
Надо сказать, что во Введении, которое Рассел написал к ЛФТ, он соглашается как с критикой, так и с позитивными предложениями Витгенштейна.
Он, в частности, пишет: «Отказ от тождества устраняет один из способов, с
помощью которого можно было бы говорить о совокупности всех вещей; и
будет показано, что любой другой способ, который может быть предложен,
столь же ошибочен; по крайней мере так утверждает Витгенштейн, и, я думаю, правильно утверждает. Это приводит к утверждению, что “объект” есть
псевдопонятие. Сказать “x есть объект” – значит ничего не сказать. Из этого
следует, что мы не можем высказывать таких положений, как “в мире больше чем три объекта” или “в мире бесконечное число объектов”. Объекты
могут упоминаться только в связи с каким-либо определённым свойством.
Мы можем сказать: “Существует больше трёх объектов, которые суть люди”,
или “Существует больше трёх объектов, которые красны”, так как в этих
положениях слово “объект” в языке логики может быть заменено на переменную, причём переменная в первом случае удовлетворяет функции “х –
человек”, а во втором случае – “х – красный”. Но когда мы пытаемся сказать:
“Существует больше трёх объектов”, эта подстановка переменной вместо
слова “объект” становится невозможной и предложение, поэтому, должно
рассматриваться как бессмысленное» [4. С. 23].
Такое безоговорочное согласие Рассела выглядит крайне странным, поскольку в структуре РМ возможность различения и отождествления вещей и
собственно утверждение об их существовании, помимо указания их возможных свойств, играет крайне важную роль. Кроме того, при всём своём согласии с Витгенштейном Рассел не внёс корректив во второе издание РМ, которое вышло через несколько лет после ЛФТ и учитывало ряд не связанных с
ЛФТ критических замечаний, решение которых было представлено в Приложениях.
Представляется, что такая позиция Рассела связана с двумя противоположными тенденциями. С одной стороны, предлагаемая в ЛФТ позиция, казалось бы, позволяла осуществить одну из фундаментальных идей PM о сводимости математики к логике, т.е. идею о том, что любое утверждение математики переводимо в утверждение логики, а сама математика есть только
развитая логика. С точки зрения программы логицизма, т.е. программы сведения математики к логике, которой придерживается Рассел, любое утверждение о количестве вещей в мире, об их тождестве и различии превосходит
возможности логики, которая является сугубо аналитичной и не должна ничего говорить о мире. В этой связи любое утверждение об объектах должно
выходить за сферу логики, а значит, превосходить любую систему, которая
претендует на то, чтобы утверждать универсальные истины, при этом ничего
не говоря о конкретном содержании мира, к которому она может быть применена. Однако в структуре РМ такие утверждения есть, и они используются
при доказательстве важных результатов. В этом случае утверждение об объектах используется в качестве антецедента импликации и рассматривается
как предположение только для доказательства данного результата, которое
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ф.П. Рамсей о количестве вещей в мире
147
при необходимости может быть отброшено, и, во всяком случае, этот антецедент не должен рассматриваться как логически необходимый. Так, например, в РМ во всех утверждениях, которые зависят от принятия аксиомы бесконечности, сама аксиома рассматривается как гипотеза. В частности, в РМ
об аксиоме бесконечности утверждается: «Это предположение будет приводиться в качестве гипотезы тогда, когда это будет уместно. Ясно, что в логике не найдётся ничего из того, чтобы обосновать его истинность или ложность, и что в нём можно лишь легитимно быть убеждённым или не быть
убеждённым, опираясь на эмпирические основания» [3. C. 225]. Поэтому для
любого результата Т, доказательство которого требует аксиомы бесконечности AxInf, в РМ доказывается не сам результат Т, а импликация AxInf É Т.
Поскольку аксиома бесконечности явно имеет фактический характер, вне
зависимости от того, как его трактовать (например, если понятие «объект»
трактовать в физическом смысле, то на вопрос об истинности данной аксиомы можно было бы ответить только с помощью данных физики), все подобные результаты будут выходить за рамки логики [5. С. 202–203]. Поэтому
для Рассела предложения Витгенштейна, видимо, выглядят весьма привлекательными. Действительно, если всё, что касается объектов как таковых, показывается особенностями символической записи, тогда отпадает необходимость что-то о них утверждать, т.е. использовать выходящие за рамки логики
допущения.
Однако, с другой стороны, предложения Витгенштейна в системе РМ не
так-то просто реализовать. Это связано не только с особенностями принимаемых Расселом и Витгенштейном логических символик, дело в том, что
эти символики отражают различные онтологические представления. Так,
например, утверждение Витгенштейна, что выражение «Имеется два объекта, которые…» можно выразить через «($x, y) …» [1. 4.1272], осмысленно
только тогда, когда разные имена, которые можно подставить на место переменных в этом выражении, будут обозначать разные объекты. И в системе
онтологических представлений Витгенштейна это вполне нормально, поскольку, так как «объект прост» [1. 2.02], то «два объекта различаются только тем, что они разные» [1. 20233], и это различие можно показать употреблением разных имён. Объекты могут обладать всеми одинаковыми свойствами, тем не менее они остаются различными, если употребляются разные
имена.
Но в системе РМ всё обстоит совершенно не так. И это связано с возможностью различения объектов. Если Витгенштейн предполагает, что объекты различны уже тем, что они различны, то Рассел считает, что различие
должно выражаться каким-то свойством объектов. А в этом случае употребление различных имён недостаточно, поскольку если все свойства объектов
одинаковы, то их невозможно различить, а значит, это один объект, и использование разных имён здесь не поможет. Таким образом, получается, что
то, что Витгенштейн стремится показать, в системе РМ не только сказать, но
и показать невозможно.
В данном случае система РМ исходит из определения Лейбницем тождества неразличимых: два объекта суть один объект, если нельзя указать раз-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
148
В.А. Суровцев
личающие их свойства. Именно в этом смысле в системе PM используется
равенство, определение которого говорит, что две вещи неразличимы, если
они обладают одинаковыми свойствами [3. C. 245]. Поэтому на различие
вещей, если все их свойства совпадают, нужно прямо указывать, поскольку
это их различие является отношением, которое необходимо для введения
различных объектов. Отсюда вытекает, что в PM от выражений вида ‘x ≠ y’
невозможно избавиться, если нужно принять существование различных объектов, поскольку различие имён в данном случае роли не играет. Это связано
с тем, что имена ‘a’ и ‘b’ обозначают один объект, если все свойства, приписываемые объектам a и b, одинаковы, поскольку при этом a и b оказываются
одним объектом. Очевидно, что здесь подходы Витгенштейна и Рассела различны. В РМ можно сказать то, чего не может сказать Витгенштейн, а именно, что разные символы могут обозначать один и тот же объект.
И хотя Рассел принимает критику Витгенштейна, в системе РМ от выражений тождества и различия объектов, использующих знаки ‘=’ и ‘≠’, не такто просто избавиться, поскольку там заложена определённая онтологическая
идея. Объекты не просто различны, различие проявляется в определённых
свойствах этой системы. В ЛФТ Витгенштейн предлагает способ перевода
выражений со знаком ‘=’ из РМ в собственную систему [1. 5531–5532], основанную на предлагаемом им соглашении о том, что тождество объектов
должно выражаться тождеством знаков, а различие объектов – различием
знаков [1. 5.53]. Однако, как показывает Ф.П. Рамсей, воплощение этой идеи
уже на уровне тех утверждений, которые не вызывают сомнения в своей логической природе, связано со значительными затруднениями и вряд ли может быть реализовано в полной мере [6].
И связано это прежде всего с тем, что в РМ с помощью знака равенства
выражаются действительно весьма важные положения. Так, в рецензии на
ЛФТ Рамсей указывает: «Отбрасывание равенства может иметь серьезные
последствия для теории множеств и кардинальных чисел. Например, едва ли
правдоподобно заявление, что два класса равночисленны, только если существует однозначное соответствие, чьей областью является один класс, а конверсной областью – другой, если такие отношения не могут быть построены
посредством равенства» [7. C. 75]. Это замечание действительно существенно, поскольку через взаимнооднозначное соответствие в системе РМ вводится понятие кардинального числа как класса всех равночисленных классов.
Можно указать на то, что Витгенштейн в ЛФТ обходит это возражение,
предлагая собственное определение кардинального числа как показателя логической операции [1. 6.021], что приводит его к выводу, что «теория классов в математике совершенно излишня» [1. 6031]. Но это указывает также и
на то, что представление о соотношении логики и математики у Витгенштейна совершенно иное, чем у Рассела, что прежде всего связано с пониманием специфики математических утверждений, которые в ЛФТ рассматриваются как уравнения, касающиеся знаков и поэтому позволяющие из одних
утверждений, не принадлежащих математике, получать другие утверждения,
точно так же не принадлежащие математике [2. С. 247–259]. Подход Витгенштейна к утверждениям математики кажется несколько упрощённым, но
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ф.П. Рамсей о количестве вещей в мире
149
он импонирует Рамсею, который в той же рецензии пишет, что предложения
математики, согласно Витгенштейну, «являются равенствами, получаемыми
написанием ‘=’ между двумя пропозициями, которые могут быть подставлены вместо друг друга. Я не вижу, как этот подход предполагает охватить всю
математику, и он, очевидно, неполон, поскольку существуют также неравенства, которые трудно объяснить. Легко, однако, заметить, что ‘Я имею более
двух пальцев’ не предполагает значимости ’10 > 2’, ибо, если вспомнить, что
различные знаки должны иметь различные значения, оно просто представляет собой ‘($ x, y, z) : x, y, z есть мои пальцы’» [7. C. 76]. Таким образом, Рамсей согласен, что нечто можно показать особенностями символической системы, хотя, с другой стороны, он сомневается в том, что всё, что можно выразить средствами PM, укладывается в соглашение, принимаемое Витгенштейном в ЛФТ.
Размышления над слабыми и сильными сторонами позиций PM и ЛФТ в
конечном счёте приводят Рамсея к созданию собственной теории тождества,
на основании которой переосмысливается характер аксиомы бесконечности,
которая начинает рассматриваться как тавтология, т.е. как предложение логики [8]. Однако эта оригинальная теория выросла из не менее интересной
попытки синтезировать идеи Рассела и Витгенштейна, кратко представленной Рамсеем в рукописи «Количество вещей в мире», которая опубликована
в составе его архивного наследия [9].
В этой работе Рамсей отмечает указанную выше двойственность позиции
Рассела. Так, он утверждает, что если мы пытаемся говорить об объектах, то
это приводит «к трудной и важной проблеме об уместности в логике и математике вопроса о количестве вещей в мире. То, что это в некоторой степени
уместно, проявляется в Principia Mathematica, где предполагается, что существует одна вещь (хотя м-р Рассел впоследствии заявляет, что это – дефект
логической чистоты системы), и где для доказательства обычных математических теорем требуется аксиома бесконечности. Конечно, подразумевается,
что эта аксиома утверждает существование бесконечного количества вещей,
но фактически, с точки зрения определения тождества в РМ, она утверждает
другое, она утверждает, что существует бесконечное количество различимых
вещей» [9. Р. 170]. При всей привлекательности идей ЛФТ для Рамсея, который впоследствии будет говорить, что, используя предложения Витгенштейна, он нашёл, как освободить PM от серьёзных возражений в отношении вопроса о сводимости математики к логике [8. С. 15], он чётко фиксирует различие онтологических предпосылок, поскольку Расселу необходимо говорить о различимых вещах, тогда как Витгенштейну – нет.
Представляется, таким образом, что в попытке синтезировать идеи Рассела и Витгенштейна, перед Рамсеем стоит две проблемы. С одной стороны,
можно ли, учитывая критику и предложения Витгенштейна, сохранить ‘=’ и
‘≠’ для того, чтобы иметь возможность учесть количество различимых вещей
в мире. Даже если использовать разные имена для различных объектов,
можно ли указать, сколько их, и вообще, можно ли поставить такой вопрос в
рамках РМ, если преобразовать её с точки зрения ЛФТ. С другой стороны,
поскольку разговор о количестве разных вещей выходит за рамки логики и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
150
В.А. Суровцев
аналитически понимаемой математики, можно ли модифицировать систему
РМ так, чтобы утверждения о количестве вещей стали предложениями логики или тавтологиями в смысле ЛФТ. Возможность сказать о количестве вещей непосредственно затрагивает природу логики, и если из одной только
формы высказывания следует некоторое утверждение об онтологии, то это
говорит о том, что логика может и должна учитывать онтологические предпосылки, не утрачивая при этом аналитического характера.
Начнём с первой проблемы. Сложность здесь заключается уже в том, что
любая попытка сказать о количестве вещей в мире сталкивается с тем, что в
системе ЛФТ подобные попытки объявляются бессмысленными псевдопредложениями не только потому, что здесь используется псевдопонятие объект,
как указывалось выше, но и с тем, как Витгенштейн понимает высказывания,
сообщающие подлинный смысл. Дело не только в том, что в РМ используются выражения с псевдопонятиями, важно также и то, что в ЛФТ подлинными высказываниями объявляются только те, что являются функциями
истинности элементарных высказываний, т.е. высказываний, имеющих
форму вида ‘fa’, ‘f(a,b)’ и т.д. [1. 5], из которых утверждения вида ‘$x . fx’
или ‘$x . f(x,b)’ и т.д. можно получить посредством логических преобразований, использующих исключительно истинностные функции. В этом случае,
как видно, речь идёт не о количестве объектов, но только об объектах,
имеющих определённое свойство. Более того, посредством преобразований,
допустимых в ЛФТ, никакого утверждения собственно об объектах получить
невозможно. То есть любое утверждение, которое выражается с использованием квантора существования, значимо не само по себе, но только через
свойство, которым обладают вводимые посредством квантора объекты. Поэтому Витгенштейн и может утверждать, что «Имеется два объекта, которые…» можно выразить через «($x, y) …» [1. 4.1272]. С этим согласен и Рамсей: «Ясно, что “Существует столько-то вещей”, не является пропозицией, ибо
она не является функцией истинности элементарных пропозиций» [9. Р. 171].
В этом отношении выражения, допустимые в РМ, вроде ‘($х) . х = а’ и
‘($х) . х ¹ а’, где первое выражение говорит, что существует один объект, а
второе – что существует более одного объекта, лишены смысла, поскольку, с
точки зрения Витгенштейна, «в правильной логической символике даже не
могут быть написаны» [1. 5.534]. Однако Рамсей предлагает интерпретировать подобные выражения таким способом, чтобы они имели видимость
смысла, переписывая их не просто как утверждение о существовании объектов, но как утверждения, приписывающее объектам некоторое свойство. В
качестве формального выражения такого свойства предлагается ‘Тх’, являющееся сокращением тавтологии вида ‘jх Ú ~jх’, как Рамсей поступает и ранее
[6. С. 100]. В этом случае ‘($х) . х = а’ переписывается как ‘($х) . х = а × Тх’ и
трактуется как тавтология, а ‘($х) . х ¹ а’ переписывается как ‘($х) . х ¹ а × Тх’
и трактуется как сумма тавтологий ‘Тх’ для всех значений х, отличных от а,
при этом, «если значения х, отличные от а, существуют, то ‘($х) . х ¹ а’ является тавтологией, в противном случае является бессмысленной» [9. Р. 170].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ф.П. Рамсей о количестве вещей в мире
151
С точки зрения Рамсея, такой ход вполне допустим, поскольку, «если мы
Ù
можем говорить, что существует столько-то вещей, выполняющих j x , почему бы тогда не говорить, что существует столько-то вещей, выполняющих
Ù
Т x ?» [9. Р. 171]. Действительно, возьмём выражение «Существует по крайÙ
ней мере две вещи, выполняющие j x », что формально можно записать как
«($х,у) . х ¹ у × jх × jу» или «($х) : jх : ($у) . у ¹ х × jу». Сходным образом
можно записать, что существуют по крайней мере две вещи, добавив к этому,
Ù
что они выполняют Т x . То есть получится выражение «($х,у) . х ¹ у × Тх × Ту»
или «($х) : Тх : ($у) . у ¹ х × Ту». И, как утверждает Рамсей, это выражение
«чтобы оно не означало, является тавтологией; а если оно не означает ничего, то ничего не означает и предыдущая пропозиция “Существуют по крайÙ
ней мере две вещи, выполняющие j x ”» [9. Р. 171]. Во всяком случае, первое выражение должно выступать условием осмысленности второго, поскольку если осмысленным не будет первое выражение, то осмысленным не
будет и второе. Более того, поскольку первое выражение является тавтологией, то оно уже должно подразумеваться любым выражением, имеющим
форму второго, поскольку любое выражение вида «($х) jх» подразумевает
выражение вида ‘($х) . jх Ú ~jх’. Так, например, утверждение «Снег бел»
подразумевает осмысленность выражения «Снег бел или не бел». Видимо, в
этом смысле Рамсей полагает, что выражение Витгенштейна «“Существует n
вещей, таких что…” предполагает не только для своей истинности, но и для
своей осмысленности то, что мы пытаемся утверждать посредством “Существует n вещей”» [9. Р. 171]1. Таким образом, учитывать количество объек1
Здесь может показаться, что у Рамсея и Витгенштейна речь идёт о разных проблемах.
Это связано с тем, что Витгенштейн в ЛФТ говорит не столько об n объектах, сколько об объектах. Так, выражение «Имеются объекты» у Витгенштейна [1. 4.1272] явно отличается от
выражений, рассматриваемых Рамсеем. И действительно, когда Рамсей говорит, что «Существует n вещей, таких что…», предполагает не только для своей истинности, но и для своей осмысленности то, что мы пытаемся утверждать посредством «Существует n вещей», это уже
подразумевает, что имеется некоторое количество различных объектов. Однако то, что в системе ЛФТ в определённом смысле всё-таки можно говорить о количестве объектов, подтверждает сам Витгенштейн. В печатном экземпляре ЛФТ, принадлежащем Рамсею (а Рамсей принимал непосредственное участие в переводе и издании ЛФТ на английском языке, причём это
участие было основным в том смысле, что терминология и основные идеи немецкого текста
ЛФТ в английском варианте в конечном счёте были представлены в версии Рамсея, который
провёл значительное время в беседах с Витгенштейном, обсуждая основные идеи ЛФТ [10.
С. 140]), Витгенштейн в английском тексте, наряду с другими поправками, сделал следующее
замечание: «“Существует n вещей, таких что…” предполагает для своей осмысленности то,
что мы пытаемся утверждать посредством “Существует n вещей”». К. Леви, который провёл
детальный анализ замечаний Витгенштейна в данном тексте, принадлежащем Рамсею и скорректированном Витгенштейном, считает, что данное замечание Витгенштейн предполагал
вставить в следующее издание ЛФТ между пятым и шестым параграфом афоризма 4.1272 [11.
Р. 421]. Так и Рамсей обсуждает афоризм ЛФТ: «“Имеются два объекта, которые…” можно
выразить через “($x, y) …”» [1. 4.1272] в форме «Существует n вещей, таких что…», сообразуясь с этим замечанием Витгенштейна.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
152
В.А. Суровцев
тов и их свойства, с точки зрения Рамсея, в символической системе вполне
возможно. Другое дело, как это нужно интерпретировать.
Рамсей придаёт утверждениям о вещах некоторый смысл, но возникает
проблема, как о них можно говорить, если ‘говорить’ понимается в смысле
Витгенштейна. То есть возникает проблема, какую роль они могут играть в
символической системе. Действительно, выражения вроде «Существует
столько-то вещей» не являются пропозициями, т.е. не являются функциями
элементарных пропозиций ни в смысле Витгенштейна, ни в смысле Рамсея,
даже несмотря на то, что Рамсей, как указано выше, придаёт им некоторый
смысл.
Однако, как говорит Рамсей: «Нас спросят, если “Существует столько-то
вещей” не является пропозицией, как мы вообще можем обсуждать этот вопрос? Ответ не труден; мы рассматриваем не наше мышление, язык и логику, которые охватывают весь мир, но гипотетический язык и логику, охватывающую некоторую часть мира. Таким образом, мы можем вообразить существование, где ‘все’ охватывает не все вещи, но только их некоторое множество; количество этого множества будет тогда количеством вещей в его
мире, относительно которого мы в нашем языке можем образовать пропозиции, хотя он в своём – не может. И так мы можем конструировать различные
логические языки, применимые к этим различным мирам; мир может состоять из одной вещи, из двух вещей и т.д.» [9. Р. 171].
Это утверждение Рамсея необходимо прояснить. Для этого вернёмся к
выражениям вида ‘($х) . х ¹ а × jх’. Как считает Рамсей, выражение вроде
‘($х) . х ¹ а × jх’, если существует только одна вещь в мире типа а, является
бессмысленным. Точно так же бессмысленным является выражение ‘($х) . х ¹
¹ а × х ¹ b × jх’, если существует только две вещи, и т.д. Однако возникает
проблема, как это можно выразить в символической системе, если выражения, утверждающие количество вещей в мире, Витгенштейн объявляет псевдопредложениями. Если воспользоваться соглашением самого Витгенштейна о том, что разные вещи должны обозначаться различными именами, это
можно было бы показать различным количеством имён в разных частичных
языках. Однако, как считает Рамсей, хотя «это можно было бы показать числом имён в языке, если бы все объекты имели имена, но поскольку не все
объекты должны иметь имена, эта демонстрация могла бы быть ошибочной»
[9. Р. 172]1.
Рамсей согласен с Витгенштейном, что с помощью выражений из РМ
вида ‘($х) . х ¹ а’ сказать ничего нельзя. Но это не означает, что в частичном
языке ничего нельзя показать с помощью таких выражений. Здесь он исполь1
Этот аргумент Рамсея соответствует аргументу Куайна против подстановочной квантификации, которая в отличие от объектной квантификации предполагает, что на место переменных подставляются имена, а не объекты. Возражение Рамсея наиболее очевидно для бесконечных областей, ибо, как пишет Куайн, «в достаточно богатом универсуме существует больше
вещей, чем их может быть наименовано, даже если имена бесконечны по числу» [12. C. 167],
поскольку множество имён счётно, тогда как, скажем, множество действительных чисел не
счётно. Отсюда следует, что уже не всем действительным числам можно приписать имена;
«обилие имён не может предотвратить существование безымянных объектов в достаточно
богатом универсуме» [12. C. 168].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ф.П. Рамсей о количестве вещей в мире
153
зует идею Витгенштейна о различии между тем, что может быть сказано в
языке, и тем, что может быть показано языком. Но он не согласен с тем, что
на количество вещей в мире можно указывать только наличием разных имён.
Для этого могут использоваться также тавтологии. Здесь необходимо напомнить, что с точки зрения ЛФТ тавтологии ничего не говорят о мире, поскольку не являются предложениями языка, сообщающими некоторое содержание. Последние характеризуются тем, что обладают возможностью быть истинными или ложными, и связано это с тем, что «истинным или ложным
предложение может быть только потому, что оно является образом действительности» [1. 4.06]. Но тавтологии не являются образом действительности,
у них нет возможности быть истинными или ложными, поскольку они созданы истинными, так как «их истинность узнаётся из одного лишь символа»
[1. 6.113]. Но хотя тавтологии ничего не говорят о мире, они всё-таки нечто
показывают. С точки зрения Витгенштейна, тавтологии показывают формальные, логические свойства языка, а через логическую форму (форму отображения), которая у языка и описываемого им мира едина, и свойства мира
[1. 6.12].
Но, как считает Рамсей, логику мира можно показать, включая демонстрацию количества вещей. Он предлагает использовать демонстративную
функцию тавтологий, расширяя её до демонстрации количества вещей в соответствующем частичном мире. При этом он применяет расширенное понятие тавтологии, использующее предикат ‘Тх’, так, как показано выше. Он пишет: «В языке, описывающем мир с двумя вещами (two-things-world), мы не
можем сказать, “Существует в точности две вещи”; это будет показываться
тем, что ‘(y) : ($х) . х ¹ а × Тх’ является тавтологией, а ‘($х) . х ¹ y × х ¹ z × Тх’ –
бессмысленно» [9. Р. 172].
Другими словами, выражения вида ‘($х) . х ¹ а × jх’ в нашем частичном
языке будут иметь значение в мире, состоящем из двух вещей, т.е. будут говорить о каком-то свойстве этих вещей, и, значит, быть истинными или ложными, только в том случае, если осмысленным будет выражение ‘($х) . х ¹ а × Тх’,
которое ничего не говорит, но в качестве тавтологии нечто показывает, а
именно то, что вещей в этом мире более одной, и, к тому же, если бессмысленным будет выражение ‘($х) . х ¹ y × х ¹ z × Тх’, показывающее, что вещей в
нашем частичном мире более двух. Таким образом, у Рамсея тавтологичность и бессмысленность определённых выражений показывают то, что Рассел пытается сказать с помощью выражений вида «Существует столько-то
вещей», а Витгенштейн пытается показать наличием определённого количества имён. То есть логику мира можно показать в том числе и тем, что одни
утверждения о количестве вещей являются тавтологиями, а другие – противоречиями.
В логике мира, содержащего две вещи, выражение вроде ‘($х) . х ¹ а × х ¹
¹ b × jх’ Рамсей считает бессмысленным, добавим, что, следовательно, бессмысленным является и выражение вида ‘($х) . х ¹ а × х ¹ b × Тх’. Однако, как
полагает Рамсей, более удобным было бы придать подобным выражениям
некоторое значение, и наиболее подходящим было бы считать их противоречиями. Это связано с несколькими причинами. Во-первых, эти выражения
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
154
В.А. Суровцев
мы не можем рассматривать как возможно истинные или ложные, т.к. это не
сообразуется со структурой нашего частичного мира, образом которого в
этом случае они должны были бы быть. Тавтологии же зарезервированы для
противоположного случая. Но других вариантов для осмысленных пропозиций не предусмотрено. Во-вторых, этот ход не приводит к противоречию в
рамках системы. Наконец, в-третьих, что является, по-видимому, самым
важным, это поможет сравнить логику мира, содержащего две вещи, с логикой миров, содержащих большее количество вещей. Если мы принимаем
такое соглашение, то выражение вроде ‘($х) . х ¹ а × х ¹ b’, которое Витгенштейн считает бессмысленным псевдопредложением, приобретает смысл.
Будучи переписанным в форме ‘($х) . х ¹ а × х ¹ b × Тх’, оно становится противоречием в мире, содержащем одну или две вещи, и тавтологией в мире,
содержащем более двух вещей. Таким образом, используя подобные выражения и трактуя их в стиле ЛФТ как предложения логики, т.е. как тавтологии и противоречия, мы можем заместить ими выражения PM, утверждающие о существовании определённого количества вещей.
Так, демонстративная функция выражений ‘($х) . х ¹ а × Тх’ и ‘($х) . х ¹
¹ а × х ¹ b × Тх’, в мире, содержащем в точности две вещи, где первое является тавтологией, а второе – противоречием, вполне аналогична утверждению
«Существует в точности две вещи», которое в системе РМ выражается следующим образом: ‘($x,y) . x ¹ y : ~ : ($x,y,z) . x ¹ y × y ¹ z × z ¹ x’. Однако, несмотря на то, что функции этих выражений и утверждения из РМ можно
трактовать одинаково, тем не менее данные выражения в совокупности не
являются утверждением пропозиции «Существует в точности две вещи».
Связано это не с придаваемым им смыслом, но с тем, как их нужно понимать. В стиле ЛФТ они должны трактоваться как то, что показывает логику
мира, а не как то, что говорит о его содержании, как следует понимать эти
выражения в РМ. Поэтому хотя формула ‘($х) . х ¹ а × х ¹ b’ и бессмысленна
с точки зрения Витгенштейна, с точки зрения Рамсея она имеет смысл, и
этот смысл можно эксплицировать в мире, содержащем в точности две вещи,
хотя он и отличен от смысла пропозиции «Существует в точности две вещи», поскольку «если бы эта формула на самом деле выражала такую пропозицию, она имела бы фиксированный смысл, независимо от своей истинности, т.е. от числа вещей в мире, а именно, смысл “что число вещей – два”. Но
фактически её смысл (не просто истинность) зависит от числа вещей в мире; в одном случае она означает тавтологию, в другом – противоречие; и не
в одном из этих случаев она не означает “Существует две вещи в мире”. Как
сказал бы Витгенштейн, число вещей в мире показывается определённой
символической формой, которая является тавтологией или противоречием; а
то, что может быть показано, не может быть сказано» [9. P. 173]. Тавтологичность ‘($х) . х ¹ а × Тх’ и противоречивость ‘($х) . х ¹ а × х ¹ b × Тх’ показывают, но не утверждают, что мир, который они описывают, содержит ровно две вещи. Таким способом Рамсей предполагает показать то, что Витгенштейн показывать не собирался, вернее, Рамсей тавтологиями стремится показать то, что у Витгенштейна не предусмотрено.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ф.П. Рамсей о количестве вещей в мире
155
Подобным образом можно трактовать и другие выражения. Например,
осмысленность формулы «($х,у) . х ¹ у», говорящей в РМ, что существует по
крайней мере две вещи, с точки зрения Рамсея, зависит от того, что в мире,
содержащем только одну вещь, формула «($х,у) . х ¹ у × Тх × Ту» будет противоречием, а во всех остальных – тавтологией. Только тогда будет осмысленной формула «($х,у) . х ¹ у × jх × jу», которая говорит, что эти вещи обладают некоторым свойством. Таким образом, значимость выражений, которые
можно оценить как истинные или ложные, зависит от демонстративной
функции выражений, показывающих число вещей в мире. Или, если говорить совсем просто, то сама символика, показывая, что некоторые выражения являются тавтологиями, а некоторые – противоречиями, демонстрирует,
сколько вещей имеется в мире.
Однако несмотря на различие в интерпретации, формулы вроде ‘($х) . х ¹
¹ а × Тх’ и ‘($х) . х ¹ а × х ¹ b × Тх’, совокупность которых заменяет ‘($x,y) . x ¹
¹ y : ~ : ($x,y,z) . x ¹ y × y ¹ z × z ¹ x’ из РМ, могут с пользой трактоваться так,
как если бы вместе они были явным выражением о том, что существует
только две вещи в мире, поскольку они могут выполнять функцию выражений из PM, которые говорят о количестве вещей в мире. Напомним, что Рассел использует их в качестве условий. Так и предлагаемые Рамсеем выражения могут использоваться в качестве условий других выражений в рамках
частичных языков. Таким способом можно построить логику частичных
языков, и эти логики показывали бы, сколько вещей содержит соответствующий мир. Кроме того, такой подход обеспечивал бы общую логику языков, описывающую мир с произвольным числом элементов. Так, определим
подобные формулы как ‘р’, пусть ‘q’ будет произвольной формулой, и рассмотрим формулу ‘p É q’. Тогда на основании свойств импликации формула
‘p É q’ будет тавтологией в любом мире, кроме мира, содержащего в точности две вещи, поскольку ‘р’ в этом случае, согласно принятому соглашению,
будет противоречием, а при ложном антецеденте импликация всегда истинна. Если же рассматривается мир, содержащий в точности две вещи, тогда
формула ‘p É q’ сводится к ‘q’, поскольку ‘p’ будет тавтологией, а при истинном антецеденте условия истинности импликации зависят исключительно от консеквента. Ни в первом, ни во втором случае ‘p’ ничего не говорит,
но лишь, как сказал бы Витгенштейн, показывает логику мира.
Аналогичные соображения касаются ‘q’. Если ‘q’ является тавтологией в
мире, содержащем две вещи, то ‘p É q’ будет тавтологией в любом мире, и
при этом не важно, будет ли ‘q’ тавтологией в каком-то другом мире. Как
утверждает Рамсей, «таким образом, мы можем одновременно развить логики, т.е. тавтологии, всех миров; ибо, когда мы наталкиваемся на выражение,
которое является тавтологией только, скажем, в мире, содержащем две вещи,
мы ставим ‘p’ перед ним в качестве условия и получаем универсально тавтологичное выражение» [9. P. 173]. Таким образом, условие ‘p’ обеспечивает
введение логики мира, содержащего две вещи, в логику любого мира.
Очевидно, что подход Рамсея не приходит в противоречие ни с системой
РМ, ни с системой ЛФТ, поскольку основан исключительно на классических свойствах материальной импликации. И действительно, если учесть со-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
156
В.А. Суровцев
глашение Рамсея, совокупность формул ‘($х) . х ¹ а × Тх’ и ‘($х) . х ¹ а × х ¹
¹ b × Тх’ будет играть ту же самую роль, что и выражение ‘($x,y) . x ¹
¹ y : ~ : ($x,y,z) . x ¹ y × y ¹ z × z ¹ x’ из РМ, приведённое выше. Все выражения из РМ, если принять соглашение Рамсея, будут сохранять свою значимость. Аналогичным образом могут трактоваться и выражения из ЛФТ, если
учесть перевод, предлагаемый Витгенштейном в афоризмах 5.531–5.5321.
Правда, при реализации такого перевода Рамсей предполагает, что ‘=’ и ‘¹’
трактуются как обычные предикаты, что позволяет свести выражения о тождестве из РМ в выражения, допустимые в ЛФТ [6. С. 92–93]. Тогда, например, выражение из PM вроде ‘($х) . х ¹ а’ (которые в интерпретации Рамсея
выглядят как ‘($х) . х ¹ а × Тх’) сводится к ‘($х) . х ¹ а Ú а ¹ а ’, что, в свою
очередь, сводится к ‘($х) . Тх × Та . Ú . Са’ (где ‘Са’ есть отрицание ‘Та’) , и
затем, ввиду свойств дизъюнкции, – к ‘($х) . Тх × Та’, что естественно трактовать как просто ‘Та’. Поэтому проблем в отношении ЛФТ не возникает, за
исключением того, что «поскольку мы предполагаем, что различные буквы
имеют различное значение, это соглашение возможно только тогда, когда
вещей столько же, сколько букв» [9. Р. 174]. Но это как раз и соответствует
тому, к чему стремится Витгенштейн, принимая соглашение, что различные
вещи должны обозначаться разными именами.
Все эти рассуждения, очевидно, применимы к любому частичному миру.
В данном случае не важно, сколько именно вещей рассматривается, и не
важно, сколько их. Роли не играет, сколько именно вещей показано употреблением знаков. Будет ли их две, три или больше. И здесь, конечно, возникает
вопрос, можно ли применить предыдущие рассуждения к числу вещей в мире, которое не ограничивается определённым количеством? – Можно. Но
каким образом? Речь здесь, конечно, должна идти об аксиоме бесконечности. Вопрос о числе вещей в мире имеет значение только в перспективе этого вопроса. Но для Рамсея важно также и то, чтобы этот вопрос решался в
рамках программы логицизма. И действительно, подход Рамсея даёт решение основной проблемы, связанной с аксиомой бесконечности, и эта проблема состоит в следующем: «Для каждого предложения, доказуемого с помощью логических аксиом и аксиомы бесконечности, в самой логике выводима
теорема вида импликации, антецедент которой есть эта аксиома, а консеквент – данное предложение. Поэтому для тех математических теорем Т, доказательство которых требует аксиомы бесконечности AxInf, Уайтхед и Рассел смогли доказать не сами по себе Т, а только импликацию AxInf É Т. Но
это, конечно, значит, что ни для какой такой математической теоремы Т
нельзя показать, что она является теоремой логики, пока AxInf не взята в качестве аксиомы логики» [5. C. 202]. Ясно, что с точки зрения представленных выше предложений аксиома бесконечности, рассматриваемая в виде
антецедента импликации, если её можно интерпретировать в качестве тавтологии в бесконечном мире, будет удовлетворять всем тем условиям, которые
позволяют ввести её в логику любого мира, без того, чтобы считать её предложением, выходящим за рамки аналитического знания. И хотя на данном
этапе Рамсей не может предложить адекватной формулировки такой тавтологии, поскольку отсутствует адекватный логический аппарат, а формули-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ф.П. Рамсей о количестве вещей в мире
157
ровка из PM в силу указанных выше причин не подходит, он всё-таки не сомневается, что, используя теорию формальных рядов или теорию классов,
можно найти такое выражение, которое в бесконечном мире было бы тавтологией, а в конечном – противоречием.
Подобное выражение действительно является аксиомой, поскольку его
нельзя доказать. Хотя гипотетически конструируемые частичные миры и их
логика дают тавтологичные выражения в любом мире, в том числе и в бесконечном, из них нельзя вывести выражение, которое бы соответствовало
тавтологии, показывающей бесконечность вещей. Действительно, если мы
рассматриваем выражение ‘p É q’, где ‘p’ относится к миру с заданным количеством вещей, то ‘p’, как показано выше, будет противоречием в любом
частичном мире, с количеством вещей, отличным от заданного, а само ‘p É q’
в силу свойств импликации будет тавтологией. Но из этого нельзя вывести,
что одно из таких ‘p’ функционально будет соответствовать AxInf, т.е. будет,
в соответствии с соглашением Рамсея, показывать бесконечность вещей. Поэтому AxInf должна вводиться именно как аксиома, но в отличие от системы
РМ, где эта аксиома рассматривается как содержательное утверждение о
свойствах реального мира, у Рамсея она рассматривается как предложение
логики. И если выражение, соответствующее AxInf, можно сформулировать в
принципе, то «всё, что на самом деле можно спросить, заключается в том,
является ли определённый знак тавтологией, или же нет – знаком, относительно значения которого мы можем или не можем знать, является ли он
тавтологией» [9. P. 175], поэтому всё сводится к возможности определённых
конструкций, которые должны нечто показать. Вопрос только в том, возможны ли эти конструкции?
Надо сказать, что подход Рамсея к бесконечности существенно отличается от подхода Рассела. Связано это с тем, что в отличие от конструктивного
подхода к выражениям, исповедуемого в рамках РМ, где возможность построения произвольной функции зависит от выразительных возможностей
языка, от способности построения определённых выражений, Рамсей относительно природы математических объектов придерживается реалистской
позиции. Рассел считает, что поскольку из особенностей самих выражений
нельзя вывести бесконечность объектов в мире, то её можно лишь постулировать в качестве экстралогической аксиомы, которая фиксировала бы объективное свойство реального мира. Иной подход у Рамсея, который утверждает, что функции должны рассматриваться с точки зрения их объективного значения и не должны зависеть от нашей способности их построения в
языке. Способность построения функций в языке ограничена способностями
строящего их логика и не должна сказываться на объективном значении самой функции [13. С. 63–64]. Если даже у нас не хватает языковых средств
для построения выражений о бесконечности объектов, это не означает, что
этого нельзя было бы сделать, если бы мы обладали бесконечными возможностями. Как утверждает Рамсей, «сама идея бесконечности доказывает существование бесконечности» [9. P. 175], поскольку заложена в возможности
подобных конструкций.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
158
В.А. Суровцев
Если не принимать во внимание эпистемологические доводы Рамсея в
пользу существования бесконечности вещей в мире, что требует отдельного
исследования, его основной аргумент как раз и связан с объективным значением подобных выражений. Для объяснения вернёмся к примерам. Выше
говорилось, что выражение «Существует по крайней мере две вещи х, таких
что jх» (или формально «($х,у) . х ¹ у × jх × jу») будет осмысленным, т.е.
будет говорить, что две вещи обладают определённым свойством, только
если в мире более одной вещи, на что указывает тавтологичность формулы
«($х,у) . х ¹ у × Тх × Ту». В противном случае она будет бессмысленной или,
если принять соглашение Рамсея, противоречивой. И то же самое должно
выполняться для любого утверждения об n вещах. Выражение «Существует
по крайней мере n вещей х, таких, что jх» будет бессмысленным или противоречивым, если не существует n вещей, что также показывается тавтологичностью соответствующей формулы. Но, как считает Рамсей: «‘Существует бесконечное число х, таких что jх’ является логической суммой всех таких пропозиций для различных значений n, и является бессмысленным, если
не существует n вещей, каким бы ни было n, или если бы не существовала
бесконечность вещей» [9. P. 176]. И поскольку вопрос о существовании бесконечности таких вещей х, которые jх, вполне осмыслен, то вне зависимости
от того, можем ли мы актуально сконструировать соответствующую формулу, отвечающую на этот вопрос демонстрацией своей тавтологичности, Рамсей считает, что бесконечность вещей всё равно должна быть.
Общий ход своих рассуждений Рамсей суммирует следующим образом:
«Мы показали, как можно скомбинировать изучение логик различных миров
введением выражений в качестве гипотез, которые в некоторых мирах являются тавтологиями, в других мирах – бессмысленными, но по определению
самопротиворечивыми. Наиболее важной из них является аксиома бесконечности, которая не может быть доказана, поскольку любое доказательство из
предыдущих аксиом применялось бы также к конечным мирам, в которых
эта аксиома не имела места. Тем не менее в отношении некоторого типа в
нашем собственном мире эта аксиома является определённо тавтологичной,
как это показывается тем фактом, что мы можем осмысленно исследовать,
существует ли бесконечное число определённого сорта вещей. Конечно, если
аксиома бесконечности не имеет силы в нашем мире, она не могла бы иметь
силы ни в одном частичном универсуме рассуждения, и мы были бы не в
состоянии как-то осмыслить её значение, кроме как принять особое определение. Ясно, что она является тавтологией и подозрительна только потому,
что не может быть доказана; но мы явно показали, почему она не может
быть доказана, а именно потому, что любое доказательство применялось бы
также к любому конечному универсуму рассуждения» [9. P. 176].
Однако при всей привлекательности идеи Рамсея показывать с помощью
тавтологий и противоречий количество вещей в мире, при её реализации
очень многое зависит от понимания демонстративной функции предложений
логики. Надо сказать, что Рассел, при всём своём согласии с Витгенштейном,
не принимает полностью его концепцию различия того, что может быть показано, и того, что может быть сказано языком. В частности, реализованная
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ф.П. Рамсей о количестве вещей в мире
159
до конца, эта концепция приходит в противоречие с его доктриной типов,
где о выражениях одного типа можно говорить с помощью выражений другого, более высокого типа, а значит, то, что показывается одними выражениями, может быть сказано другими [4. С. 31]. Во всяком случае, если мы
принимаем концепцию различия между сказанным и показанным, необходимо обосновать, в какой степени она применима к системам типа РМ, особенно если учесть, что данная концепция не в последнюю очередь разрабатывалась Витгенштейном не как критика утверждения о количестве вещей в
мире, а как критика теории типов. Дальнейшая разработка идеи Рамсея
должна была бы продемонстрировать, что концепция различия сказанного и
показанного, применяемая в ЛФТ тотально, может иметь избирательное
применение в отношении отдельных логических идей. Тотальное применение этой концепции не согласуется и с доктриной самого Рамсея, который
также разрабатывает теорию типов, хотя и в весьма отличном от Рассела виде. Таким образом, представленные выше идеи Рамсея имеют достаточно
ограниченное значение, поскольку в реформе использования тождества в
выражениях из РМ зависят от частично принимаемой концепции Витгенштейна, а в интерпретации аксиомы бесконечности – от его собственного
предпочтения концепции реализма в основаниях математики.
Литература
1. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М.: «Канон+» РООИ Реабилитация,
2008.
2. Суровцев В.А. Автономия логики: Источники, генезис и система философии раннего
Витгенштейна. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2001.
3. Уайтхед А.Н., Рассел Б. Основания математики: В 3 т. Т. 2. Самара: Самарский университет, 2006.
4. Рассел Б. Введение // Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М.: «Канон+» РООИ Реабилитация, 2008. С. 11–31.
5. Френкель А.А., Бар-Хиллел И. Основания теории множеств. М.: Мир, 1966.
6. Суровцев В.А. Л. Витгенштейн и Ф.П. Рамсей о тождестве // Вестник Томского государственного университета (Сер. Философия, социология, политология). 2009. № 4(8). С. 89–103.
7. Рамсей Ф.П. Критические заметки о «Логико-философском трактате» Л. Витгенштейна
// Логика, онтология, язык. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2006. С. 63–79.
8. Рамсей Ф.П. Основания математики // Рамсей Ф.П. Философские работы. Томск: Издво Том. ун-та, 2003. С. 15–64.
9. Ramsey F.P. Notes on Philosophy, Probability and Mathematics. Napoli: Bibliopolis, 1991.
10. Меллор Д.Х. Фрэнк Пламптон Рамсей // Философия науки. 2007. № 3(34). С. 138–158.
11. Lewy C. A Note on the Text of the Tractatus // Mind. 1967. Vol. 61. P. 416–423.
12. Куайн У.В.О. Философия логики. М.: «Канон+» РООИ Реабилитация, 2008.
13. Суровцев В.А. Аксиома сводимости, теория типов Ф.П. Рамсея и реализм в математике // Вестник Томского государственного университета (Сер. Философия, социология, политология). 2007. № 1.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
ВТОРЫЕ СТУДЕНЧЕСКИЕ АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ
В ноябре 2010 г. на философском факультете Томского государственного
университета прошли Вторые студенческие антропологические чтения. На
этот раз интерес вызвала проблема «Философско-антропологические измерения современной социальной реальности». В «Чтениях» приняли участие
студенты 2, 3 и 5-го курсов.
Ещё не очень обеспокоенные проблемой трудоустройства, студенты
младших курсов высказывали свои суждения о современных антропологических ситуациях в таких категориях, как «счастье», «забота», «экзистенциальный покой», «креативность», «творчество». Содержательное наполнение
названные категории получали на конкретном материале не только современной действительности. Просматривалась антропологическая проблематика в истории философии, начиная от Аристотеля. Однако чувствовалось,
что к 3-му курсу возникает особое студенческое настроение, связанное с вопросами: «Быть или не быть» на философском факультете?», «Что факультет
даёт для того, чтобы после окончания можно было бы найти своё профессиональное место, самоопределиться?», «Есть ли смысл быть?», «Как возможно счастье?» и пр. Младший курс искал поддержки у старшекурсников.
5-й курс, чьей заслугой и можно считать состоявшиеся «Чтения», обратился к пока внешним для студента обстоятельствам – теоретическому исследованию современного информационного общества, имеющего тенденцию к перерастанию в общество знания. Для обсуждения использовались
другие категории и обнаруживали своё значение другие конкретные примеры. Студенты обеспокоены, ибо перспектива рисуется в терминах «динамичность», «мобильность», «непрогнозируемость развития», «неопределённость», «нелинейность», «коммуникация» и др. Такие характеристики современной культуры = культуры информационного общества, безусловно,
переносятся и на состояние профессиональной сферы. Лейтмотивом звучала
идея относительно того, что современная модель профессии не может базироваться на устойчивом профессиональном опыте. Скорее наоборот, профессия сегодня требует отказа от груза тех знаний и навыков, которые в динамике профессионального мира могут стать обузой в работе. Чтобы стать
хорошим профессионалом, надо научиться постоянно быть другим, овладеть
антропологическими практиками самотрансформации. Какое образование
может быть адекватным так поставленной проблеме? Чему следует учиться в
университете? Если сумме конкретных знаний, то зачем они в ситуации их
неустойчивости? Какова роль философского факультета в такой социокультурной ситуации?
Общий вывод обсуждения проблемы оказался следующим: философский
факультет в силу ориентированности образования на методологические и
общетеоретические вопросы даёт базовые знания, которые обеспечивают
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вторые студенческие антропологические чтения
161
любому специалисту возможность в течение собственной профессиональной
деятельности себя трансформировать и адаптироваться под те изменения
культурного и профессионального характера, которые требуются временем.
Проф. С.С. Аванесов, проф. Г.И. Петрова –
ведущие Вторых студенческих
антропологических чтений
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
«КРУГЛЫЙ СТОЛ» – «УНИВЕРСИТЕТ В ОБЩЕСТВЕ ЗНАНИЯ»
«Круглый стол» на тему «Университет в обществе знания», проходивший в Томском государственном университете в январе 2010 г., носил межфакультетский характер. В нём приняли участие студенты-бакалавры 4-го
курса философского факультета, специалисты и магистранты института искусств и культуры и психологического факультета ТГУ. Обычно специалитет и магистратура отбирают студентов, заинтересованных в получении высокого уровня профессиональной деятельности и (в случае магистратуры
особенно) связывающих собственное будущее с научной работой. Собралась, таким образом, та часть молодой университетской общественности,
которая хотела бы продолжить пребывание в стенах либо нашего университета (что желательно), либо в других вузах города и страны. И это явило себя
знаковым образом, ибо один из главных для обсуждения вопросов был
сформулирован уже в начале разговора: «Зачем университет с его 5 или даже
6 долгими годами обучения, если информационное общество, в условиях которого нам выпало жить и которое уже обнаруживает тенденцию перерастания в общество знания, столь мобильно, что за время обучения все полученные знания устареют?» В самом деле, не лучше ли пойти на 5- или 6-месячные
курсы подготовки по какой-либо специальности, чтобы быть на «передовой»
знания и профессиональной деятельности? Этот вопрос вызвал реакцию.
Были обсуждены темы миссии и идеи современного университета, университета в эпоху постмодернистского отрицания, сохранения традиций классического университета, новых форм и содержания университетского образования и т.д. (В. Свиридов, Н. Безденежных, Э. Савинцева, С. Белянкина,
А. Печникова, Л. Скомский).
Конечно, особый интерес вызвала проблема гуманитарного образования
в университете. Для классического университета гуманитарное образование
является одним из его критериев, свидетельствующих не только о большой
доле гуманитарных дисциплин в учебно-образовательной программе, но и
об особой ауре, духовной атмосфере и высоком уровне интеллигентности
университетской общественности. Вместе с тем современность с её прагматизмом, циническим разумом, культурным плюрализмом идеалов, ценностей
и канонов вызывает проблему трудоустройства гуманитариев. Софья Березовская подняла этот вопрос и активизировала аудиторию на обсуждение
проблем, возникших для университета как новые в последнее время и связанные с его новыми функциями, а следовательно, и с его новыми возможностями в подготовке специалиста. Университет сегодня не теряет гуманитарности как собственного критерия. Более того, значение этого критерия
возрастает в связи с проблемами общего характера развития современной
науки, её достижениями в области Hi-Tech, высоких технологий, которые
(как и всегда в науке) имеют амбивалентные социальные последствия. Амбивалентность и полагает необходимость гуманитарной экспертизы науки, и,
значит, возрастает востребованность специалистов с гуманитарным образо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Круглый стол» – «Университет в обществе знания»
163
ванием, как и специалистов естественнонаучного профиля, понимающих и
ощущающих специфику гуманитарно ориентированных целей и задач развития науки. Эта общая проблема конкретизировалась в выступлениях по вопросам творчества и креативности (А. Белоус), культурного образа студента
классического университета (Е. Рулько, А. Бокова), воздействия Интернета
на университетскую культуру (Е. Певнева, Ю. Кривошеина), образа профессора современного университета (М. Гервазюк, Т. Стребкова), человека как
главной ценности университета (О. Зарубина).
В заключение «круглого стола» был поставлен вопрос «Требует ли современность переосмысления современного университета?» (А. Коробейникова). Вопрос был риторическим, поскольку весь разговор вокруг университета вёлся именно в ракурсе не только возможности, но и необходимости его
переосмысления. Переосмысление не значит отрицание. Классический университет – как и любая классика – вечен, и потому ностальгии в разговоре о
нём не было.
Ведущая «круглого стола» проф. Г.И. Петрова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
АВАНЕСОВ Сергей Сергеевич – доктор философских наук, профессор, декан философского
факультета Томского государственного университета. E-mail: iskiteam@yandex.ru
БАБИЧ Владимир Владимирович – аспирант кафедры социальной философии, онтологии и
теории познания Томского государственного университета. E-mail: elf@gorodsveta.net
ВИННИК Дмитрий Владимирович – кандидат философских наук, старший научный сотрудник сектора философии науки Института философии и права СО РАН, г. Новосибирск. E-mail:
dvin@ngs.ru
ДАНИЛЬЧЕНКО Татьяна Юрьевна – кандидат философских наук, докторант Краснодарского государственного университета культуры и искусств. E-mail: semiotike@rambler.ru
ЗАВЬЯЛОВА Маргарита Павловна – доктор философских наук, профессор кафедры философии и методологии науки Томского государственного университета. Е-mail:
nmikheev@mail2000.ru
КАРАСЬ Сергей Иосифович – доктор медицинских наук, доцент, декан медикобиологического факультета Сибирского государственного медицинского университета
(г. Томск), профессор кафедры медицинской и биологической кибернетики. E-mail:
karas@ssmu.ru, karkar13@mail.ru
КРАСИКОВ Владимир Иванович – доктор философских наук, профессор кафедры философии Кемеровского государственного университета. E-mail: krasikov@kemcity.ru
КРЕЧЕТОВА Мария Юрьевна – кандидат философских наук, доцент кафедры наук о культуре отделения культурологии философского факультета государственного университета –
Высшая школа экономики. Е-mail: mkrechet@mail.ru
ЛАДОВ Всеволод Адольфович – доктор философских наук, доцент кафедры философии и
методологии науки философского факультета Томского государственного университета.
E-mail: ladov@yandex.ru
МАСАЛÓВА Светлана Ивановна – доктор философских наук, доцент, профессор Межвузовского центра гуманитарного образования по культурологии для гуманитарных вузов, Южный федеральный университет (г. Ростов-на-Дону). Е-mail: msi7@mail.ru
НОВИКОВА Тамара Владимировна – кандидат технических наук, старший научный сотрудник, доцент кафедры медицинской и биологической кибернетики Сибирского государственного университета (г. Томск). E-mail: novitamara@yandex.ru
ПЕТРОВА Галина Ивановна – доктор философских наук, профессор кафедры онтологии,
теории познания и социальной философии ФсФ ТГУ. Е-mail: seminar_2008@mail.ru
РЕБЕЩЕНКОВА Ирина Григорьевна – доктор философских наук, профессор, доцент кафедры
философии
Санкт-Петербургского
государственного
горного
института
им. Г.В. Плеханова (технического университета). E-mail: irinagrr@rambler.ru
СТ АХ ОВ СК АЯ Юл ия М их айловна – ассистент кафедр ы связ ей с обществ енно стью, факультет пси хологии, Томский государств енный университет. Е -ma il:
juliastahovsky@s ibma il.com
СУЛТАНОВА Линера Байраковна – доктор философских наук, профессор кафедры философии и методологии науки факультета философии и социологии Башкирского государственного университета (г. Уфа). E-mail: Sultanova2002@yandex.ru
СУРОВЦЕВ Валерий Александрович – доктор философских наук, профессор кафедры истории философии и логики Томского государственного университета . E-mail:
surovtsev1964@mail.ru
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сведения об авторах
165
ТАБАЧКОВ Александр Сергеевич – кандидат философских наук, доцент, докторант ГНУ
«Институт философии НАН Беларуси», отдел междисциплинарных и философскометодологических исследований. E-mail: tabachkov@list.ru
ЧЕРНИКОВА Ирина Васильевна – доктор философских наук, профессор, заведующая кафедрой философии и методологии науки Томского государственного университета. Е-mail:
Chernic@mail.tsu.ru
ЧЕШЕВ Владислав Васильевич – доктор философских наук, профессор кафедры философии
Томского
государственного
архитектурно-строительного
университета.
Е-mail:
chwld@rambler.ru
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2010
Философия. Социология. Политология
№2(10)
ABSTRACTS
THE MATERIALS OF ALL-RUSSIAN SCIENTIFIC CONFERENCE
«COGNITIVE SCIENCES: INTERDISCIPLINARY RESEARCH
OF THINKING AND INTELLIGENCE »
P. 7. Avanesov S.S. PROBLEM AND MYSTERY. The paper is devoted to the analysis of the basic sociological and anthropological contexts of the construction of scientific knowledge. The author
investigates the pre-conditions and limits ot cognitive practices in modern science.
Keywords: knowledge, science, man, problem, mystery.
P. 12. Danilchenko T.Y. «PERSON», «CONSCIOUSNESS», «BRAIN» FROM THE POINT OF
VIEW OF THE THEORY OF LACUNAS. In article is considered the traditional problematics of
essence of the person and consciousness in modern western philosophical anthropology. The analysis
of the points of view is undertaken from the original point of view – theories of lacunas. Are drawn
original conclusions on a special role of analytical philosophy in an explication of lacunas and a
special role cultursemiotik as interdisciplinary theory of mentality.
Keywords: philosophical anthropology, human nature, consciousness, conceptual lacunas, interdisciplinary.
P. 18. Zavialova M.P. COGNITOLOGY AS METHA-SCIENCE IN THE STRUCTURE OF
COGNITIVISTICS. The article focuses on analyzing the structure of cognitivistics – a new domain of
cognitive-oriented interdisciplinary studies, which are being intensively developed in the fields of
philosophy, science and culture nowadays. Cognitive science is singled out by the author as a paradigm model for integration of cognitive studies and organization of data on cognition and its practices. The main paradigm categories of cognitive science such as method, object, scientific community and others have been described.
Keywords: cognitivistics, paradigm, cognitive science.
P. 23. Karas S.I. MODELS OF KNOWLEDGE REPRESENTATION AND COGNITIVE PSYCHOLOGY: TWO SIDES OF A MEDAL. Knowledge engineering consolidates knowledge modeling
and cognitive psychology together. Individual and group communicative and indirect cognitive methods use for knowledge elicitation. The knowledge represents in several models: frame, rule-based,
network. Ontology approach takes important place in knowledge modeling and realized in two-level
information systems.
Keywords: knowledge elicitation, knowledge models.
P. 27. Ladov V.A. EPISTEMOLOGICAL FOUNDATIONS OF NEUROPHYSIOLOGICAL
THEORY OF INTELLIGENCE OF J. HAWKINS. The naturalistic theory of intelligence that was
developed by J. Hokins is considered in this article. The basic ideas and epistemological foundations
of the theory are formulated and explicated. Author tries to apply to the theory the critical argument
from an idealistic point of view. It is demonstrated that the naturalistic theory of intelligence is able to
repulse the attack of idealism.
Keywords: intelligence, epistemology, neurophysiology, naturalism, realism.
P. 32. Masalóva S.I. FLEXIBLE RATIONALITY OF SCIENTIFIC KNOWLEDGE CONSOLIDATION: COGNITIVE ASPECT. The article is aimed at the revealing of the constructive effect of flexible rationality in the scientific knowledge consolidation. The author considers the cognitive aspect of Newton and Leibniz’s creation of the mathematical theory underlying both classical,
and modern mathematical analysis – differential and integral calculus.
Keywords: scientific knowledge consolidation, rationality, flexible rationality, cognizing subject.
P. 45. Novikova T.V. SYSTEM COGNITOLOGY AS A WAY OF KNOWLEDGE. The term
«system cognitology» designates area of researches in which representations of philosophy and psychology about natural cognitive processes correspond with ideas of the system approach as methodology of knowledge. The purpose of research is to develop technology of extraction of knowledge of an
object or a subject from the information sources, focused on the system organization of cognitive
activity.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Abstracts
167
Keywords: the system approach, cognitive theories, cognitive technologies.
P. 54. Rebeshchenkova I.G. THE PROBLEMS OF THE KNOWLEDGE IN THE RADICAL
CONSTRUCTIVISM. The radical constructivism is the form of the natural investigation of the
knowledge. It connects with K. Lorenz s evolutionary epistemology and the cognitive neurobiology. It
has some theoretical sources, including the genetic epistemology and the biology of the knowledge of
H. Maturana and F. Varela. The radical constructivism is the attempt in a new fashion to investigate
the traditional problems of the knowledge on the basis of the modern science. It’s the central ideas is
the comprehension of the knowledge as a constructive activity of the subject.
Keywords: the knowledge, the theory of the knowledge, the radical constructivism, evolutionary
epistemology, autopoesis, the cognitive neurobiology.
P. 64. Sultanova L.B. THE MATHEMATICAL INTELLECT IN THE COGNITIVE INVESTIGATIONS. The article deals with the question of the role and the meaning of the structure of mathematical intellect in the cognitive investigations. Here the mathematical intellect see as a structure of
thinking by the use of the element’s activity of this structure of thinking realizes the mathematical
cognition: and one of these elements are the foundations of mathematics.
Keywords: cognitive investigations, mathematical intellect, mathematical cognition, structure of
thinking.
P. 72. Chernikova I.V. EVOLUTIONARY COGNITIVISM: ONTHOLOGICAL BASIS AND
EPISTEMOLOGICAL PERSPECTIVE. In the article the ideas of cognition are analyzed, formed by
the modern cognitive science in the context of the philosophical analysis of cognitive practices and in
the aspect of evolutionary-synergetic model of the world.
Keywords: cognition, knowledge, conscience, reality, self-organization, reflexion.
P. 79. Cheshev V.V. COMPREHENSION AND EMOTIONAL FEELING OF SENSES IN THE
CONSCIOUSNESS. The author points out two ways of sense fixation in man's realization. One of
them is caused by psyche virtues, dating back to the evolutional past of man. This emotional figurative perception is closely connected with typical symbols meaning senses. The other way is caused by
cognitive processes which means abstract conceptual mounting of senses. Evolutional basis of the
mentioned psychic processes is development of behavior and action as specific shapes of activity,
formed in social genesis.
Keywords: social genesis, behavior, activities, symbol, sense.
SOCIAL PHILOSOPHY
P. 84. Babich V.V. THE CHRISTIAN CONCEPT OF THE PERSONALITY AS THE BASIS
OF THE DEFINITION OF THE ONTOLOGICAL STATUS OF THE MAN IN THE MODERN
BIOETHICS.The author considers the notion of the personality that historically appeared while the
development of the Christian philosophy as the basis of the defining the ontological status of the man
in the modern bioethics. There is a try to analyze modern bioethical problems in the context of Christian doctrine of the personality.
Keywords: bioethics, the person, christian philosophy, ontology.
P. 94. Krechetova M.Y. ON IMPOSSIBILITY AND NECESSITY TO SPEAK ABOUT EVIL.
In article the contradiction between abstention from ethical judgments in postmetaphysical European
continental philosophy of the XX-th century and monstrous crimes in the European history of the
same time is considered. The hypothesis on relevance of Kant distinction between the person as purpose and thing as means for understanding of nature of evil in postmetaphysical epoch is analyzed.
Keywords: impossibility of ethics, evil, the person, a thing, murder.
P. 101. Petrova G.I., Stakhovskaya J.M. KNOWLEDGE MANAGEMENT AS INNOVATIONAL STRATEGY OF MANAGEMENT THEORIES IN INFORMATIONAL SOCIETY. In the
article knowledge management is considered as a general strategy of modern management theory.
This consideration is based, first, on the special importance of knowledge in the information-oriented
society where it, having transformed into information and having become the main source of the social development, takes not only epistemological but socio-cultural meaning. Therefore knowledge
and intellect (cogito) management becomes the leading activity in the sphere of social processes in
general.
Keywords: information-oriented society, knowledge society, knowledge management
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
168
Abstracts
P. 116. Tabackov A.S. INTERPRETATION OF THE PAST AND SOCIETY. In this article, the
problematic of interrelations between dynamics of social development and processes of historical
knowledge is considered. Author proceeds with a following hypothesis: interpretation of the past
cannot be attributed only to a field of activity of the organized institutes of creation and translation of
historical knowledge, this activity is integrated into a very context of the cultural process, movable by
the conflict between inherited and the new.
Keywords: interpretation of the past, history, a society, objectivity of historical knowledge.
EPISTEMOLOGY
P. 125. Vinnik D.V. CONSCIOUSNESS OUTSIDE THE BRAIN — ORIGINS OF RADICAL
EXTERNALISM ARGUMENTATION. The paper discusses functionalistic and intentionalistic argumentation of externalism conception in concern to problem of mental content. Externalism is a
theoretical background for transition of cognitive functions on external devices and neuroimplanting
ideology. The notions of intentinaity and reflection are analyzed in this paper. The conclusion is made
that naturalized concepts of derived intentionality and reflection as a self-reference are compatible
with externalism framework.
Keywords: externalism, intentionality, functionalism, reflection, introspection.
P. 137. Krasikov V.I. FORMING OF MAIN POSITIONS OF RUSSIAN EPISTEMOLOGY:
DISCUSSES ABOUT THEORY OF KNOWLEDGE IN THE END OF XIX – THE BEGINNING
OF XX CENTURIES. Forming of main epistemological positions in academic debates in Russian
philosophy of the end of XIX - the beginning of XX centuries is considered in the paper. Chief participants, dynamics, ideas and senses of the debates are showed.
Keywords: main epistemological positions in the national philosophy of the late XIX - early XX
centuries, major participants, the course and meaning of public academic debate, the fundamental
ideas.
P. 144. Surovtsev V.A. F.P. RAMSEY ON THE NUMBER OF THINGS IN THE WORLD. In
the article the idea on possibility of expressions, which say about number of things in the world is
considered as a subject of language of logic. This idea was offered by F.P. Ramsey, who based on the
concept on distinction between saying and showing, developed by L. Wittgenstein. Transformation of
some statements of B. Russell, which stated beyond logic is considered from a point of view of the
given idea.
Keywords: formal concepts, tautology and contradiction, the program of logicism, an axiom of
infinity.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа