close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

322.Вестник Томского государственного университета №2 2005

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ВЕСТНИК
ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
ОБЩЕНАУЧНЫЙ ПЕРИОДИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
№ 286
Март
2005
Серия «Психология»
Свидетельства о регистрации: бумажный вариант № 018694, электронный вариант № 018693
выданы Госкомпечати РФ 14 апреля 1999 г.
ISSN: печатный вариант – 1561-7793; электронный вариант – 1561-803Х
от 20 апреля 1999 г. Международного Центра ISSN (Париж)
СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА ........................................................................................................................................................... 2
МЕТОДОЛОГИЯ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
Залевский Г.В. Объяснение и понимание как методы наук о психике........................................................................................... 3
Кабрин В.И. Транскоммуникативный подход как постметодология современной психологии ................................................ 15
Лукьянов О.В. Прагматика психологического исследования ....................................................................................................... 20
Стоянова И.Я. Методологические подходы к проблеме изучения пралогичности в ментальном пространстве больных с непсихотическими расстройствами .................................................................................................................................. 33
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
Бохан Т.Г., Галажинский Э.В., Мещерякова Э.И. Родительские наставления как один из факторов формирования
копинг-стратегий юношества народов Сибири.......................................................................................................................... 42
Бохан Т.Г., Залевский Г.В., Мещерякова Э.И. Гендерные и возрастные различия в копинг-стратегиях юношей народов Сибири ................................................................................................................................................................................ 50
Гумерова Р.В. Творчество как способ бытия .................................................................................................................................. 56
Залевский Г.В., Залевский В.Г. Фиксированные формы экономического поведения в контексте теории избыточной
устойчивости индивидуальных и групповых систем ................................................................................................................ 64
Кабрин В.И., Частоколенко Я.Б., Шабанов Л.В., Савин П.Н. Исследование и развитие определенных качеств толерантности в тренинговых группах с различной степенью директивности .......................................................................... 69
Карпунькина Т.Н., Алафировская Н.В. Социотерапевтическое пространство в образовании ............................................... 76
Кужелева-Саган И.П. Актуальность философской верификации феномена паблик рилейшнз (PR)........................................ 84
Кужелева-Саган И.П., Беляева К.В. Проблема многообразия понятийной сферы паблик рилейшнз..................................... 89
Лукьянов О.В., Карпунькина Т.Н. Современность – культура одиночества............................................................................. 97
Макаренко О.В., Богомаз С.А. Личностные особенности студентов-психологов, склонных к манипулированию
другими........................................................................................................................................................................................ 105
Муравьева О.И. Проблема общения и коммуникативной компетентности в контексте гипотезы о психологических
пространствах существования человека ................................................................................................................................... 110
Писаренко Н.В. Идентичность в аспекте коммуникации: теоретические подходы .................................................................. 118
Семке В.Я., Стоянова И.Я., Ошаев С.А. Психологическая модель травматического стресса на примере посттравматических стрессовых расстройств ............................................................................................................................................. 123
Сметанова Ю.В. Психология религии: методологические и историко-психологические перспективы ................................. 130
Частоколенко Я.Б. «Первичное» творчество как разновидность коммуникации ..................................................................... 136
Частоколенко Я.Б., Котиков О.А. «Контакт с неизвестностью» как одно из коммуникативных оснований творчества ........ 144
Шабанов Л.В. Ретроспектива, перспектива и транспектива концептуального подхода к молодежным нонконформистским объединениям (МНКО) как к объекту социально-психологического исследования ............................................... 152
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА ПСИХОЛОГО-ПЕДАГОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
Абакумова Н.Н. Реализация компетентностного подхода в практике дистанционного обучения .......................................... 158
Абакумова Н.Н., Малкова И.Ю. Ценностные основания проектирования содержания образования ................................... 162
Малкова И.Ю. Проектирование в образовании: гипотеза о содержании проектной компетентности.................................... 164
КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ ...................................................................................................................................... 168
РЕФЕРАТЫ СТАТЕЙ НА РУССКОМ И АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКАХ.................................................................................. 170
1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА
В истории издания журнала «Вестник ТГУ» впервые подготовлен выпуск, посвященный психологической науке, точнее ее проблемам – предметным, историческим, методологическим – в пределах
научных интересов психологов Томского университета. И надо сразу отметить широту этих интересов. Это неудивительно, так как сегодня на факультете работает 8 докторов психологических наук,
профессоров, 2 доктора медицинских наук, профессора, 1 доктор педагогических наук, профессор,
участвующих в подготовке психологов, 45 кандидатов психологических наук, 6 кандидатов медицинских и 6 – педагогических наук. На факультете обеспечивают подготовку психологов (социальных и
клинических) 5 кафедр по разным направлениям. Подготовка кадров психологов высшей квалификации осуществляется через институт соискательства, аспирантуры и докторантуры, постоянно действующий методологический семинар, диссертационные советы – докторский – по специальности социальная психология и медицинская психология и кандидатский – по специальности психология развития, акмеология. Подобной концентрации научных сил ученых-психологов (плюс еще несколько
докторов психологических наук, работающих в других вузах Томска) не знает не только ни один из
вузов, но и ни один из городов Сибири и Дальнего Востока. Для сравнения можно сказать, что, например, во Владивостоке, Благовещенске и Чите нет ни одного доктора психологических наук, несколько докторов психологических наук в Хабаровске, по одному в Улан-Уде, Барнауле, Тюмени, два
в Кемерово, два или три в Омске, три или четыре в Иркутске (в Иркутском госуниверситете ни одного), мне точно не известно, сколько всего докторов психологических наук в Новосибирске, их, наверное, тоже не менее десяти, но точно знаю, что в Новосибирском госуниверситете нет ни одного. И
обращаю внимание читателя на то, что как во всех университетах, так и в других государственных и
негосударственных вузах названных городов идет полным ходом подготовка психологов. Есть, к сожалению, такие вузы и в Томске, как например, Сибирский государственный медицинский университет, Восточный институт и некоторые другие. И это явная дискредитация психологического образования, психологов и психологической науки в целом, поскольку уровень подготовки психологов в
подобных вузах не выдерживает никакой критики, так как нарушается один из известных принципов
высшего профессионального образования вообще – принцип единства психологической науки и психологического образования. Такая нищета психологического образования, несомненно, ничего хорошего не дает ни психологической науке, ни психологической практике.
Что же касается самой психологической науки, то она, по мнению многих ученых-психологов да и
известных психологов-практиков, переживает не лучшие времена. О блеске и нищете психологического образования выше уже говорилось. О ее разобщенности, прежде всего методологической, – от
методологического либерализма (плюрализма или анархизма) до методологического тоталитаризма,
идут споры и горячие дискуссии на профессиональных встречах разного уровня – от Всемирных психологических конгрессов (например в августе 2004 г. в Пекине), Российских съездов психологов (например в июле 2002 г. в Санкт-Петербурге), Сибирского психологического форума (в сентябре 2004 г.
в Томске) до круглых столов, организованных редакциями журналов «Вопросы психологии» (2005.
№ 1. С. 150), «Психологический журнал» (2005. Т. 26. № 4), дискуссий на страницах журналов, например «Психология. Журнал Высшей школы экономики» (2005. Т. 2. № 1, 44 – 65), Трудов Ярославского методологического семинара (Ярославль, 2003 и др.). Моментом кризиса психологической науки можно считать не уменьшающийся, а скорее, увеличивающийся разрыв между теорией и практикой (в условиях дефицита «разрешающих» теорий, так как лидеры ушли, а эпигоны остались) и значительно опережающей ее практикой – хорошей и всякой (последней сегодня, пожалуй, значительно
больше).
К сожалению, не все сотрудники факультета психологии представили свои наработки, но материалы, опубликованные на страницах данного выпуска, в целом отражают ситуацию в современной
как мировой, так и отечественной психологии.
Научный редактор профессор,
доктор психологических наук
2
Г.В. Залевский
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Март
№ 286
2005
МЕТОДОЛОГИЯ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
УДК 159.9.018.7
Г.В. Залевский
ОБЪЯСНЕНИЕ И ПОНИМАНИЕ КАК МЕТОДЫ НАУК О ПСИХИКЕ
В статье предпринимается попытка дать историко-теоретический анализ объяснения и понимания в их соотношении как
методов наук о психике в контексте декларируемого сегодня очередного кризиса психологической науки. Показано, что в
психологической науке сегодня прослеживается тенденция ухода от естественно-научного монизма к монизму гуманитарно-научному. Автор статьи скорее соглашается с теми, кто выступает против «одноглазой – циклопной психологии».
История развития психологии – это сложное, нередко зигзагообразное, движение мысли вокруг трех
проблем, а именно: предмета психологии, метода или
методов его познания и категориального аппарата как
производного представлений о предмете и методе.
Мы пытаемся дать историко-теоретический анализ
объяснения и понимания в их соотношениях как методов наук о психике в контексте декларируемого сегодня очередного кризиса психологической науки.
Мы стараемся показать, как сегодня предпринимаются попытки уйти от естественно-научного методологического монизма к монизму гуманитарно-научному,
соглашаясь, скорее, с теми, кто выступал и выступает
против «циклопной, одноглазой психологии». Поскольку наши научные корни идут от П. Жане и
М.С. Роговина, мы в своих суждениях во многом опираемся на их труды, а также на результаты собственных экспериментально-психологических исследований личности в норме и патологии, включая разработку проблемы фиксированных форм поведения индивидуальных и групповых систем (в культуре, образовании, науке, в норме и патологии) (1976 – 2004).
ОБЪЯСНЕНИЕ В НАУКАХ О ПСИХИКЕ
Объяснение есть обязательный этап каждого научного исследования, и психологическое научное исследование не является здесь исключением; наряду с
общим для всякого научного объяснения, у объяснений в науках о психике имеются собственные специфические моменты. Проблемам исследования, возникающим на этапе объяснения, посвящена обширная
литература, которая в настоящее время уже представляет собой органическую часть общей методологии
психологического исследования [1 – 3]. Сложность и
объем проблем объяснения велики, а потому мы здесь
касаемся лишь вопросов, непосредственно относящихся к структуре психологического исследования, к
психологической природе самого объяснения и его
отношения с пониманием. Уточним сначала некоторые понятия и термины, начав с дифференциации понятий объяснения и интерпретации. Интерпретация,
по существу, тоже объяснение, но, применяя этот
термин, мы обычно имеем в виду объяснение, имеющее место непосредственно в ходе исследования
(особенно экспериментального) и опирающееся на
непосредственно имеющееся наличное знание. Это –
установление связей и зависимостей внутри данного
исследования. Собственно объяснение – это привлечение более широкого круга знания, теоретических
концепций за рамками только данного исследования.
Второе уточнение касается того, что объяснение
обычно определяется как завершающий этап исследования. На практике объяснение выступает не только в
этой функции, но из-за очень явной множественности
объяснения в психологии (об этом подробнее ниже),
на уровне современной психологии почти любая тема
отражена не в одном, но в серии исследований. Поэтому некоторые из объяснений оказываются не только или не столько окончательным этапом, но и промежуточным, – одним из звеньев всего процесса исследования.
Несколько следующих замечаний относятся к психологической природе объяснения, где на первый
план выступает его близость и его противопоставление пониманию [4, 5]. Говоря о психологии объяснения, следует прежде всего различать две стороны –
объективную, или собственно объяснение, и субъективную – понимание, в конечном итоге индивидуально обусловленное. И то и другое есть мыслительный
акт включения данного изучаемого явления, объекта в
ту или иную систему связей. В идеале обе системы
должны совпадать в той мере, в какой они отражают
реальные связи действительности. Хорошо известно
однако, что в жизни мы нередко имеем дело как с неадекватными объяснениями, так и с неадекватным
пониманием. При этом ведущие закономерности у
них различны. Понимание может быть чисто внутренним, неразвернутым процессом, не нашедшим
внешнего словесного выявления, и тогда обычно говорят об интуитивном (не терминологическом значении этого слова) понимании. Понимание есть, главным образом, акт «присвоения» индивидом внешнего
содержания, включение его в индивидуально-своеобразную систему связей. В отличие от этого объяснение – не внутренний, а всегда развернутый процесс,
реализующийся главным образом коммуникативно
(даже в тех случаях, когда коммуникация принимает
особую форму, например письменную, или даже когда объяснение дается самому себе). Отсюда ясно, что
в отличие от понимания объяснение в гораздо большей степени связано с языковой и логической формами выражения, и, следовательно, оно в большей мере
характеризуется внепсихологическими закономерно3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
стями (логическими, лингвистическими). Однако формальная сторона еще не определяет качества объяснения, поскольку главным для него, как и для понимания,
является степень адекватности отражения объективных
связей реальности. Не отражающее их объяснение таковым, по существу, не является. Вместе с тем объяснение, оторванное от понимания, не связанное с внутренней сложившейся системой связей, представляет
односторонний и чисто вербальный акт.
Одной из главных особенностей объяснения как
акта мышления, отчетливо проявляющаяся на донаучном уровне, является его двусоставность. В процессе объяснения всегда имеет место логическая дифференциация на то, что объясняется, и на то, как и с помощью чего объясняется. С учетом того, что между
объясняемым и объясняющим конечно должна быть и
внешне выражаемая связь, это подчеркивание двусоставности объяснения сближает его, с одной стороны,
с простым предложением и со структурой мысли вообще – с другой, делает его как бы наиболее четким
логическим воплощением мысли. Конечно, не всякое
простое предложение есть объяснение, но структура
простого предложения – это та естественная форма
реализации объясняющего мышления, в которой она
только может быть сведена в идеале. Ведь еще
И. М. Сеченов писал, что научное изучение мышления возможно лишь в том случае, «если все почти
бесконечное разнообразие мыслей... подвести под одну или несколько формул, в которых были бы совмещены все существенные элементы мысли. Это есть
трехчленное предложение, состоящее из подлежащего, сказуемого и связки... У всех народов всех веков,
всех племен и всех ступеней умственного развития
словесный образ мыслей в наипростейшем виде сводится на наше трехчленное предложение. Благодаря
именно этому мы одинаково легко понимаем мысль
древнего человека, оставленную в письменных памятниках, мысль дикаря и мысль современника. Благодаря тому же мы можем утверждать с полной уверенностью, что и те внутренние, скрытые от нас процессы, из которых возникает бессловесная мысль, у
всех людей одинаковы и производятся орудиями, которые действуют неизменно, как звенья какой-нибудь
машины» [6. С. 411 – 417].
Помимо того, что понимание – это характеристика
обращенного познания внутрь, а объяснение – во вне,
между ними есть и еще хотя и менее очевидное, но
существенное отличие. Понимание с логической точки зрения есть всегда констатация некоторой связи,
утверждение о характере соответствия объективно
фиксируемой реальности имеющейся у субъекта системе понятий. Объяснение как указание на причинную связь только по форме есть утверждение (и в
этом случае оно выступает в качестве внешнего выражения понимания), имплицитно же оно есть отрицание, ибо цепь причинно-следственных отношений
может содержать множество скрытого от нас. Поэтому, согласно К. Левину [7], задача психолога исчерпывается установлением законов или (что по смыслу,
вкладываемому здесь Левиным, идентично сказанному) полным описанием отношений между личностью
испытуемого как относительно стабильной системой
характеристик и ее окружением.
4
Другие авторитетные психологи, как, например,
Ж. Пиаже, делают упор на то, что в психологии существует множество типов объяснения; более того, сожалеет Пиаже, их гораздо больше, чем в таких науках,
как физика, химия или биология. «Причину этого не
следует искать главным образом в расхождениях психологов в вопросе установления фактов или законов;
здесь рано или поздно будет достигнуто согласие, хотя существуют еще достаточно обширные области,
где некоторые факты принимаются как таковые и рассматриваются как общие до их экспериментальной
проверки (например, в клинической психологии); это
согласие, в конечном счете, всегда неизбежно имеет
место. Различие объяснений несколько больше зависит от дедуктивной скоординированности законов не
потому, что правила дедукции варьируют от одного
автора к другому, а потому, что если некоторые школы предпринимают значительные усилия для достижения дедуктивной связанности (например, современные американские теории научения), то другие
озабочены этим гораздо меньше. Но главную причину
множественности форм объяснения следует искать в
разнообразии «моделей» [1. С. 166 – 167].
Несомненно также, что характер объяснения зависит и от других обстоятельств, в первую очередь от
характера проблемы и от объема имеющихся в этой
области знаний, – при всем том, что в идеале исследователь всегда стремится вскрыть прямые причинноследственные связи. Своеобразные сдвиги в характере
объяснения наметились в современной когнитивной
психологии, – изменения, представляющие собой
следствие от таких ее особенностей, как: 1) все возрастающей роли эксперимента; 2) ведущей роли в познании внешней реальности информационных процессов и 3) констатации определенной иерархически
организованной структуры психического, в которой
по-разному кодируется информация о внешней реальности [3]. Когнитивная психология делает некоторый
шаг в направлении объяснения сложных психических
феноменов, и при этом особое значение приобретает
понятие репрезентативности. Репрезентативным является тот член класса, в котором сосредотачиваются
основные особенности всего класса изучаемых явлений в целом. В классе, с позиций когнитивной психологии, представлен код или совокупность кодов, в которых выражается объект в процессе познания. Прогресс методик исследования обеспечивает репрезентативность их результатов тем или иным классам, а
прогресс теории – последующее истолкование результатов кодирования. Эксперимент позволяет увеличить
наши знания о той или иной психической структуре
(классе психических явлений), и в то же время – поскольку результаты исследования репрезентативны –
устанавливает их место внутри этих структур, т. е. позволяет рассматривать их как конкретный случай
свойственного данному классу способа кодирования.
Таким образом, понятие репрезентативности еще
не обладает объяснительным статусом, но оно позволяет повысить эффективность объяснения, хотя и путем внесения в него дополнительных звеньев. Конечно, степень репрезентативности результатов экспериментального исследования может быть различной.
Так, в работе Д. Бренсфорда и Д. Франкса [8] испы-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
туемым предъявлялась фраза-прототип (содержащая
всю информацию в рамках задания, она предъявлялась лишь для опознания) и фразы, содержащие частичную информацию; последние предъявлялись как
для заучивания, так и для опознания. Была отмечена
явная тенденция к предпочтительному воспроизведению фразы-прототипа, хотя испытуемые ее и не заучивали. На основании подобных данных делаются
выводы как о структуре памяти на визуально предъявляемую стимуляцию, так и о соотношении полного
и частичного содержания в процессе запоминания.
Здесь фраза-прототип прямо репрезентирует структуру изучаемого класса психических явлений, но даже в
случаях, когда суждение о репрезентативности в
большей мере косвенное, его использование в целях
объяснения все же возможно. Так, о системном характере ретенции можно судить по данным ассоциативного эксперимента в сочетании с хронометрией [9];
предъявление информации в одной какой-то модальности интерферирует с информацией в той же модальности, хранимой в долговременной памяти, но не
затрагивает ее содержание в других модальностях
[10]; число возможных при решении задач способов
действия (стратегий) ограничено, в основном, объемом оперативной памяти и при увеличении трудности
задания резко сокращается число используемых испытуемым гипотез [11] и т. д. В тесной связи с отмеченной выше характеристикой объяснения как не
только завершающего, но и промежуточного этапа
исследования, а также в связи с возможностью множественности объяснения находится еще одна его
особенность, на которой следует остановиться особо.
Это – структурно-уровневая характеристика объяснения. П. Фресс формулирует это сжато в следующих
словах: «Разумеется, виды объяснения могут быть
весьма различными. Можно дать объяснение на уровне переменных ситуаций; можно определить, объясняется ли ряд результатов действием промежуточных
переменных, существование которых постулируется
(таким характером обладают факторы) и статус которых изменяется в зависимости от их объяснительной
ценности и соответствия другим промежуточным переменным. В самом деле, было бы ошибочным считать, что данному результату соответствует лишь
один какой-то способ объяснения. Во всех случаях
для каждого явления можно пользоваться различными
«решетками для чтения шифра». Для всякого, кто
ищет объяснения, основная ошибка будет состоять в
том, чтобы принять какую-нибудь частную причину
за главную причину» [12. С. 151].
Мы хотели сделать особый акцент на то, что объяснение имеет структурно-уровневое строение не
случайно, но это есть экстраполяция на самый процесс исследования внутренней логической структуры
предмета психологии. В результате проведенных исследований мы, следуя таким мыслителям как Аристотель, X. Джексон, П. Жане и Н.А. Бернштейн,
пришли к заключению о возможности объяснять закономерности многих видов деятельности их структурно-уровневой организацией [5, 13 – 21]. Под последней имеется в виду идеализированное соотношение целей и средств деятельности, когда уровень цели
выступает как высший, т. е. направляющий и регули-
рующий, а средства образуют иерархическую структуру, подчиненную этому уровню цели. Совершаемые
человеком (в психологическом исследовании – испытуемым) действия осуществляются в рамках этой
структуры, но вместе с тем они образуют и иную –
уже динамическую (в нашей терминологии) акциональную (от франц. action – действие; необходимо отличать акциональные уровневые структуры от уровневых структур личности, хотя между ними есть и
много общего), структуру, соответствия самих действий по отношению к идеализированной структуре целей и средств. Уровни этой акциональной структуры
определены многими параметрами (адекватность цели, время, наличие или отсутствие ошибок, легкость
выполнения, способ кодирования и т. д.) Следует отметить, что наличие акциональных уровней не очевидно, они являются результатом специально проведенного психологического анализа. Важнейшим экспериментальным условием установления характера
акциональных уровней в конкретном виде деятельности является введение неопределенности для решающего ту или иную задачу испытуемого. Как было установлено в работе Л.П. Урванцева [22], различные
объективно имеющие место в деятельности рентгенолога виды неопределенности преодолеваются в процессе деятельности рентгенолога определенными действиями: перцептуальная неопределенность – визуальным поиском, неопределенность репрезентации и
семантическая неопределенность – описанием, концептуальная неопределенность – выдвижением диагностических предположений и установлением их
обоснованности. Было показано также, что эти действия образуют иерархическую структуру с высшим
уровнем цели. Низший уровень характеризуется самой высокой вариативностью, а наибольшая степень
неопределенности типична для стратегии поиска относительно выделенной и зафиксированной патологии. На уровне описания вариативность значительно
меньше, и она еще более уменьшается на уровне диагностических предположений. Связанное с переходом от одного уровня к другому перекодирование последовательно снимает неопределенность, но неполное «исчерпывание» информативности каждого уровня и преждевременный переход на более высокий
уровень увеличивают риск ошибки. Более того, меняется характер ошибки суждения рентгенолога; ошибка на более высоком уровне принимает все более детерминированный, обобщенный характер, выражающийся в форме альтернативного выбора, и при этом в
какой-то мере изменяются возможности корригирования ее с помощью действий более низкого уровня.
Здесь выступает сложная диалектическая зависимость
между действием и собственно познанием.
Таким образом, мы констатируем наличие хотя и
сложных опосредованных, но все же общих формально-смысловых элементов и их отношений в двух
структурах – в предмете и в его объяснении – и поэтому рассматриваем этот способ объяснения как
один из наиболее эффективных в современной психологии.
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПОНИМАНИЕ КАК МЕТОД НАУК
О ПСИХИКЕ
Понимание как метод наук о (человеческой) психике родился в психологической школе, которая ведет
свое начало от немецкого философа и психолога
Вильгельма Дильтея (W.Dilthey, 1833 – 1911) и которая в специальной литературе стала известна под названием «Понимающая психология» или «Научнодуховная \ гуманитарная психология». Правда, сам
Дильтей не пользовался этими названиями. Вначале
он говорил о «реальной психологии», затем об «описательной и аналитической (zergliedernder) психологии» [23] и, наконец, о «структурной психологии».
Кстати, на русском языке известна его книга «Описательная психология», вышедшая в Санкт-Петербурге
лишь в 1994 году. «Понимающей психологией» она,
как новое учение о душевной жизни, была названа известным немецким философом и психопатологом
Карлом Ясперсом в 1913 году. В качестве «гуманитарной психологии» она впервые встречается в работах другого немецкого ученого – Эдуарда Шпрангера
[24]. Они и оказались видными представителями первого оппозиционного течения по отношению к классической «элементной или ассоциативной психологии», предметом которой было сознание (рацио), а
философской базой был рационализм Декарта (cogito
ergo sum – мыслю, значит существую; душа – это сознание и ничего более). Среди других сторонников
«новой психологии» следует назвать: Александра
Пфендера, Ганса Груле и Теодора Эрисмана. Предметом этой психологии стало «das Erleben» – «переживание».
Со смещением предмета психологии с рационального сознания на непосредственное и целостное переживание меняется и метод психологии. Дильтей,
Шпрангер считали, что только понимание ведет в
глубины души, в то время как естественнонаучное
объяснение охватывает лишь поверхность, «скорлупу» душевной жизни. Посредством причиной редукции можно объяснить психофизические взаимосвязи,
но не достичь собственно психического. Сущность,
ядро психического – мотивационные и чувственные
взаимосвязи – можно только понять, но не объяснить.
Так сказать, в немилость к сторонникам понимающей
психологии попали, как принадлежащие к методу
объяснения, и эксперимент, и индуктивное движения
мысли от фактов к общему, и измерение, и статистика. Они ставили, – говоря жестко, – интуицию выше
индукции (индуктивного – рационального способа
мышления в процессе познания).
В свою очередь, экспериментальные психологи
как приверженцы метода объяснения называли своих
гуманитарных коллег «писателями, красиво пишущими», «системными поэтами» и т.д., чтобы показать,
что в их глазах метод понимания проходит мимо фактов. Историк психологии Людвиг Понграц [25. С. 263]
предлагает оставить этот «спор о рангах», поскольку
последний уже в целом относится к прошлому. Но мы
не можем это сделать и с этим согласиться, поскольку
сегодня являемся свидетелями, мы бы сказали, бурного ренессанса и «понимающей психологии», и «понимающего метода», особенно в отечественной психо6
логии, после нахождения их довольно длительное
время в «анабиозе».
Почему имел место анабиоз и почему это возрождение? Прежде чем ответить на эти вопросы, нам следует осуществить историко-теоретический анализ метода понимания (das Verstehen, die Verstehensmethode). И в этой связи следует упомянуть добрым
словом немецкого ученого Йогана Дройзена (Historik,
1937), который, пожалуй, первым отграничил метод
понимания в исторических науках от естественнонаучного объяснения и тем самым обосновал как бы
право на самостоятельность гуманитарных (духовнонаучных) наук.
В историю психологии понимание вошло вместе с
переживанием. Как они связаны? Дильтей писал, что
«понимание предполагает переживание» [23. С. 143].
Тем самым понимание зависит от переживания.
Постпереживание, проникновение в мир переживаний
другого человека, по мнению Дильтея, зависит от
собственного, аналогичного переживания. Но с другой стороны, переживание также зависит от понимания. Понимание делает переживание осознанным, делает его жизненным опытом. Больше того, в понимании переживание выводится из узости субъективности в область целостного и общего. Поскольку понимание ориентировано на общее, то в индивидуальном
должно стать транспарентным (увиденным) сверхиндивидуальное, «подобное по форме», «общее». Наконец, по мнению Дильтея, наше собственное переживание через постпережитое понимание чужой жизни
содержательно расширяется и обогащается. Переживание и понимание находятся тем самым в отношениях взаимной обусловленности.
Обратимся теперь конкретно к самому пониманию
значения слова «понимание». В языках литовском, румынском, таджикском, татарском, финском, шведском,
эстонском, японском слово «понимание» указывает на
предметную деятельность в значении «уметь», «разбирать», «рассматривать», «упрощать», «находить». В
языках венгерском, китайском, турецком его значение
соотносится с представлением об «окончании действия», «завершении», «созревании». В некоторых языках «понимание» непосредственно соотнесено с элементарным «чувствованием», «ощущением» (французский, турецкий). Ряд языков, в том числе и русский,
выделяют в значении «понимания» идею «овладения»,
«превращения в свое» [26. С. 38]. В родном для Дильтея немецком языке, как и для нас в русском, глагол
«verstehen» («понимать») используется в разном значении: мы понимаем смысл предложения, сообщения,
иностранную речь или их не понимаем. Определения
слов, терминов, понятий нередко начинаются следующим образом: «Под Х понимается или мы понимаем…». Понимание такого рода Ясперс называл «рациональным»; другие авторы – «логическим пониманием» или «понятийным». Понимание может также означать: что-то мочь, в чем-то разбираться. Эту форму
понимания можно обозначить как практическое понимание. Но имеет место и психологическое понимание
(выделено мной – Г.З.). Мы понимаем непосредственно
выражение лица другого человека, его жесты и манеру
поведения, его походку и позу. Мы обычно говорим:
«Я не понимаю, как ты мог \ могла нечто сделать», с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чем, как правило, связана оценка. Мы понимаем, почему у обиженного человека появляется желание отомстить, почему честолюбивого так ранит критика, почему кто-то кому-то изменил или даже совершил убийство или самоубийство. В этих случаях мы имеем в виду
только психологическое понимание.
Но является это понимание научным или донаучным, наивным? Этот вопрос оставался спорным со
времен Дильтея. Он же выделяет «элементарную» и
«высокую» форму понимания. Элементарное понимание происходит непосредственно; никакие рациональные акты не оказываются между наблюдением и
пониманием. Это, прежде всего, выражение переживания, которое таким образом непосредственно оказывается понятым. Практическая жизнь востребует
такое элементарное понимание: «В процессе взаимодействия людей каждый хочет понимать, что хочет от
него другой. Так возникают элементарные формы понимания» [23. С. 207]. Наряду с непосредственностью
Дильтей называет и другой признак элементарного
понимания – отнесенность к отдельному жизненному
выражению \ проявлению. Конкретный взгляд, жест,
поведение понимается элементарно как выражение
внутренних, структурных и чувственных взаимосвязей или даже всей биографии.
Душевные \ психические взаимосвязи поддаются
лишь высшему пониманию. Оно базируется на элементарном понимании, предполагает его. Высшее понимание востребовано, прежде всего, когда элементарное понимание не справляется, когда мы не можем
понять выражение жизни (Lebensäusserung). Не понятое стимулирует высокое понимание.
Ясперс обозначил эти два вида понимания как статическое и генетическое понимание. Он писал: «Понимание охватывает отдельные психические качества
и состояния, как они переживаются (феноменология),
последнее – восхождение (Auseinanderhervorgehen)
психического из психического, как это движется при
мотивационных взаимосвязях, контрастных влияниях,
диалектических переменах \ поворотах» [27. С. 255].
В отличие от Дильтея, у Ясперса отсутствует диакритикум (диакритический знак) непосредственности.
Статическое понимание не истолковывается как непосредственное понимание, а как часть процесса понимания, как описание феномена.
С целью различения научного и ненаучного понимания немецкий ученый Роберт Гейс в 1903 году ввел
понятия непосредственного и опосредованного понимания. Непосредственное понимание основывается на
позитивной или негативной идентификации (сочувствие, любовь, ненависть) и отказывается от любого
объяснения. Опосредованное понимание, напротив,
использует размышление и объяснение как вспомогательные средства. К такому виду понимания можно
отнести глубинно-психологическое понимание. Психотерапевт пытается понять ситуацию своего клиента
не только через вчувствование (эмпатию) и применение процедур (Nachvollzug); он в большей степени
использует также редуцирующее объяснение, относя
психические расстройства к определенному кругу
неврозов, пытаясь их объяснить посредством гипотезы и теории (например фрейдовской) и, тем самым,
прийти к глубокому пониманию.
Теперь сконцентрируемся на «опосредованном»,
«высоком» или «критическом» понимании в психологии, на понимании как методе. Это необходимо, поскольку представители понимающей психологии считают понимание равным объяснению, а в психологических вопросах даже методом, превосходящим метод
объяснения.
Дильтей называет три особенности нового способа
исследования: во-первых, он уходит корнями в непосредственное, целостное переживание. Структурные
взаимосвязи, по Дильтею, даны нам живыми; а понимание для того, чтобы «из них сделать для нас понятным отдельное» [23. С. 172]. Итак, понимание идет от
данностей внутреннего опыта или восприятия, в то
время как объясняющая психология идет от гипотез.
Тем самым для первой – понимающей психологии –
вначале находятся целое, взаимосвязь, а для второй –
объясняющей психологии – части (элементы). Кто исследует с помощью метода понимания (понимающе),
согласно Дильтею, движется аналитически, пытается
разложить целое на составные части; кто исследует
объясняющее, т.е. с помощью метода объяснения, вынужден конструировать взаимосвязи из частей, т.е.
заниматься синтезом.
Вторую особенность метода понимания Дильтей
называет «интеллектуальностью внутреннего восприятия» и пишет по этому поводу, что «Мы узнаем об
этой взаимосвязи в нас лишь отрывками, то в одном,
то в другом пункте на нее падает свет, открывающий
суть, поскольку психическая сила как бы не может
представить в сознании (помочь осознать) сразу все
звенья внутренних взаимосвязей. Чтобы осознать душевную взаимосвязь в ее существенных деталях, требуется включение элементарных логических процессов: различать, находить общее, определять степень
различий, разделять, абстрагировать, связывать в одну многие взаимосвязи, из многих фактов извлекать
общее…» [23. С. 168]. При понимании ни в коем случае не идет речь о субъективном произволе, о лишь
сигналах чувств, о неконтролируемом интуитивизме.
И при понимающих приемах присутствует дискурсивное мышление: имеет место абстрагирование,
обобщение, увязывание.
Третья особенность психологического метода понимания представляется Дильтеем следующим образом: «Отдельные душевные процессы, объединения
душевных фактов, которые мы воспринимаем внутренне, выступают в нас с различным осознанием их
ценности для общего. Так отделяется во внутреннем
понимании существенное от несущественного. Психологическая абстракция, которая выделяет взаимосвязь жизни, обладает для совершения этого ведущей
нитью в этом непосредственном сознании ценности
отдельных функций для целого, чем не обладает естественное познание» [23. С. 168]. Познание сущности
является главной целью понимающих приемов. Оно
обозначается Дильтеем как акт непосредственного
сознания. Познание сущности является, в действительности, специфичностью метода понимания не
только в психологии, которая стремится к сущности
личности, развивающегося гештальта и т.д., но также
и в философии, и в гуманитарных науках. Сущность
же есть нечто большее, чем взаимосвязь фактов, она
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
выходит (трансцендирует) за существующее; является, в конце концов, результатом творческого акта, который вырастает из исходного понимания, что задается изначально человеческому бытию в этом мире.
Дильтей характеризовал свой метод как «раскладывающий на части» и «описательный». Раскладывается или анализируется данная комплексная действительность. И другие науки тоже анализируют: логика,
химия, физика; они ищут факторы действительного.
Особенность же психологического анализа в том, что
его предмет – это действительность переживания и
что «без формулирования в промежутке каких-либо
гипотез» из этой взаимосвязи звенья как бы вынимаются и помещаются обратно [23. С. 166].
Как анализ, так и описание не являются особенностью психологии. Естественные науки тоже описывают. Мы сегодня понимаем под описанием языковую
фиксацию наблюдаемых нами случайно или систематическим образом данных. Так экспериментальная
психология описывает порядок, процесс и результаты
своих исследований. Следует строго отличать от описания интерпретацию как особый акт. Для Дильтея
описание означает большее: «Я понимаю под описательной психологией изображение представленных в
каждой развитой душевной жизни одинаковых по
форме составных частей и взаимосвязей, как они увязаны в одну единственную взаимосвязь, которые не
вдумываются и не открываются, а переживаются» [23.
С. 152]. Она, описательная психология, «рассматривает, анализирует, экспериментирует и сравнивает. Она
использует любое вспомогательное средство для решения своей задачи». Ее первым делом являются
«дефиниции, четкие определения имен и классификация». Описание для Дильтея означает соответственно
уже научное представление результатов анализа. Он
дает в связи с этим следующее разъяснение: «Исходят
из развитого культурного человека. Описывают взаимосвязь его душевной жизни, пытаются, как только
можно яснее, увидеть с помощью всех вспомогательных средств художественного воображения главные
явления, как можно точнее анализируют содержащиеся в этой взаимосвязи отдельные связи. В этом раскладывании (анализе) идут как можно дальше, оставляя то, что сопротивляется анализу таким, каким оно
есть; дается объяснение происхождения того, во
взаимосвязь чего мы можем заглянуть поглубже, однако с приведением степени уверенности, которая
присуща этому объяснению, привлекают повсюду понимающую психологию, историю развития, эксперимент, анализ исторических продуктов…» [Там же.
С. 157]. Поэтому не может быть тогда и речи о запланированном, произвольном методе. И не удивительно,
что Герман Эббингаус в своей критической статье
против Дильтея [28] не обнаружил уж слишком заметных различий между понимающей и объясняющей
психологией, чтобы они оправдывали претензии на
две разные психологии.
Обратимся в этой связи к Ясперсу, который писал:
«Он, понимающий психолог, исходит из понятной
общей ситуации. Она раскладывается, объясняются
один за другим выражения, содержания и феномены,
с одной стороны, внесознательные механизмы – с
другой, и будет почувствована возможность экзи8
стенции как эмпирически неисследуемого основания.
Наконец, из этого делимого распространения фактов
и чувствований опять выстраивается обогащенное
понимание взаимосвязей» [27. С. 259]. Ясперс различает познание общих взаимосвязей, которые он считает собственно задачей понимающей психологии, и
применение этих взглядов к отдельному факту. Я еще
вернусь к этому различию чуть позже, когда надо будет прояснять ответ на вопрос о критериях надежности понимания. По базовой структуре предлагаемые
Дильтеем и Ясперсом методы совпадают: исходить из
целого, тщательный анализ, обогащенное понимание
целого; это является и главными пунктами герменевтического метода [3], который был предложен Шляйермахером в 1829 году и далее развит Дильтеем и
Хайдеггером [29]. Ясперс, по сути дела, выходит за
пределы психологического понимания, когда он его
принимает как путь «прочувствования» экзистенции,
«как эмпирически неисследуемое основание».
Теперь несколько слов о третьей модели понимающего метода, предложенной Шпрангером [24].
Духовно-научное (гуманитарное) понимание, согласно Шпрангеру, тесно связано с мировой культурной
философией. Он исходит из объективного духа, ценностных и чувственных ориентаций культуры. На
первом этапе процесса понимания отдельные ценности культуры «изолируются» (теоретическая, эстетическая, социальная, экономическая, политическая, религиозная ценность) и отводятся от каждого из ему
принадлежащих способов поведения и размышления.
На втором этапе полученная таким образом психическая структура возводится к типу, т.е. она «идеализируется». Тип следует рассматривать как вид категориального остова, с помощью которого открывается
конкретная психическая действительность; он не является самоцелью, но «конституирующим звеном» в
процессе понимания. Он служит масштабом, нормой,
которой конкретная психическая структура «измеряется». Например, выясняется, что если в жизни человека доминирует теоретическая ценность, то эта ценностная ориентация опять может быть увидена в целом культурной системы ценностей; это значит, что
теоретический человек руководствуется не исключительно лишь посредством ценностью правды; также и
другие ценностные ориентации определяют его активность. Этот третий этап или шаг в познавательном
процессе Шпрангер называет «тотализирование».
Четвертый и последний шаг или этап – это «индивидуализирование»: на фоне типического узнается индивидуальное.
Шпрангер свой метод декларировал как научный
метод познания. У многих психологов раньше и теперь возникает вопрос, имеем ли мы здесь все еще дело с психологическим методом, с методом психологии, которая себя понимает как опытная наука. В связи с этим сегодня мы можем сказать следующее.
Шпрангер справедливо считал, что отдельный человек является не только тем неповторимым, единственным существом, тем individuum ineffabile, но, как
бы мы сегодня сказали, также запечатленным продуктом культуры, результатом различных детерминант
культурной среды. Поэтому является легитимным и
исключительно необходимым подходом к индивиду-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
альному характеру задавать вопрос о социальном характере. В том, как человек приспосабливается к действующим в его культурном кругу нормам, уже лежит
свидетельство о его индивидуальности.
Итак, мы познакомились с тремя важнейшими моделями понимающего метода (метода понимания) и
задаем правомерный вопрос о том, для каких предметных областей психологии они применимы. Уже из
этого вопроса следует, что понимание не может, скорее всего, рассматриваться как универсальный метод
психологии.
Дильтей считал, что анализирующей и описательной психологии открыта тотально вся душевная
жизнь. Но, как справедливо пишет Понграц [25.
С. 270], с этим вряд ли можно согласиться. Большая
область «физиологической психологии» не поддается
пониманию. Связи между психическим переживанием
и коррелирующими телесными процессами объясняются, – может не строго каузально, а кондиционально,
– но не понимаются. То же самое относительно психофизики, которая исследует психические реакции на
внешние раздражители, не являющиеся предметом
понимания. В то же время мы можем нередко понять
результаты экспериментальной зоопсихологии. Что
собака Павлова на условный сигнал – звук колокольчика – выделяет слюну – это следует принять. Но когда крыса-мама, как только услышит писк своих детенышей, преодолевает угрожающую ей преграду до
появления чувства голода, это мы можем понять. О
«границах понимания и безграничности объяснения»
писал и К. Ясперс [30. С. 371].
Названные психологические дисциплины и по сегодняшний день остаются основным исследовательским полем естественнонаучной, объясняющей психологии. Другие находились вплоть до последнего
времени в руках понимающей психологии: в первую
очередь психология выражения (Ausdruckspsychologie
– экспрессивная психология) и психология личности.
Дильтей придавал большое значение экспрессии переживания, поскольку мы узнаем больше через нее,
чем посредством интроспекции. И самопонимание, по
его мнению, тоже осуществляется через выражение.
Психология выражения и сегодня не очень признаваема естественнонаучно ориентированными психологами, несмотря на ее долгую и богатую историю
[19, 31 – 33]. Психология личности является предпочитаемой областью исследования также поведенческой психологии. Свойства \ черты выявляются посредством характерологических тестов и «конструируются» с помощью количественных методов из способов поведения. Названные приемы способствуют
пониманию сущности, но они одни не могут ее конституировать.
Под сущностью, в психологическом смысле, понимается не платоновская идея, с этим не связывают
и этическую оценку, но представляется «окончательно своеобразное, только этому феномену присущее,
предлагающее себя в конечном итоге при аналитическом описании» [34. С. 8]. Сущность личности, фазы
развития, эмоционального возбуждения и т.д. не
представляют собой общее понятие, но внутреннее
понятие (Inbegriff), для которого все выделяемые существенные признаки являются определяющими. Ко-
нечно, познание сущности может случаться донаучно,
интуитивно, а может благодаря плановым усилиям.
Предпочитаемый предмет понимающей психологии – это, прежде всего, тип. Согласно указаниям
Дильтея, душевные взаимосвязи представлены в типичном человеке. Для него любой портрет уже был
типом. Он хотел этим сказать, что в каждом индивиде
есть что-то от сущности человека. Один из последователей Дильтея выразил эту мысль следующим образом: «Когда я понимаю, я типизирую» (Langrebe, 1928
[цит. по 25]). Каждый тип представляет собой констелляцию признаков идеального характера. Чистые
типы в реальности не существуют. Отдельный человек – не есть тип, но он в большей или меньшей степени подпадает под определенный тип [35. С. 297]. С
методической позиции различают «идеальные типы»
и «частотные или средние типы» (Häufigkeits- oder
Durchschnittstypen). Первые из них как бы «высмотрены» из реального многообразия, очищены от всего
случайного и идеализированы как чистые типы; они
представляют в гешталь-психологическом смысле
«хорошие или выразительные» гештальты, почему их
называют еще «прегнантными типами» [34, 36]. Вторые определяются посредством факторного анализа
(Q-техники). В общем, типологии упорядочивают по
старой схеме: дух, душа, тело. Соответственно этому
различают ноологические (духовно- или культурнонаучные), психологические (функционально-психологические) и соматологические (конституциональные)
типы. Характерными для понимающей психологии
являются ноологические типы. Дильтей развил из истории философии типы натуралистического и идеалистического мировоззрения. Шпрангер сформулировал, идя от объективного духа, шесть «жизненных
форм», которым соответствуют шесть человеческих
типов [24]. Ясперс рассматривал свои мировоззренческие типы как следствие развития гегелевского закона
движения духа: вначале доминирует привязанность к
традициям («нахождение в скорлупе \ раковине»), затем следуют скепсис, сомнение в преходящих ценностях («Hang ins Nichts»), наконец, развивается «демонический» человек, который представляет собой синтез обоих первых типов; он создает новые ценности и
имеет «свое место в бесконечном» [37].
Понимающая психология видит в типе главную
цель своего анализа [25. С. 271]. Она должна ставить
при этом, согласно Дильтею, антропологическую задачу. В типе должно высветиться что-то от сущности
человека, от общей человеческой природы. Характерологи, напротив, видят в типе не самоцель, а рассматривают его как вспомогательное средство, инструмент анализа индивидуальности. Оба взгляда, по
мнению ряда авторов, не противоречат друг другу:
типы имеют как теоретическую ценность, так и служебную функцию. При типизировании проявляется
общечеловеческая тенденция к попытке обозреть всю
полноту и многообразие отдельных явлений. Поэтому
нас не должно удивлять, что типологическое мышление имеет такую длительную историю. Она восходит
корнями вплоть к Платону, который в своей Politea
(Политике) выделил пять типов, к псевдоаристотелевской «Физиогномике», к очеркам по характерам ученика Аристотеля Теофраста, к созданному Гиппокра9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
том и Галеном учении о темпераментах. Позднее это
портреты характеров французского моралиста Лабрюера, деление людей Кантом с преобладанием чувства красоты и возвышенного, «наивные» и «сентиментальные» люди Шиллера, дионический и аполлинический человек Ницше, вплоть до духовно-научных
типов Дильтея, с которых мы и начали.
Наряду с экспрессией, характером и типом к специальным предметам понимающей психологии относят мотивационные и смысловые связи. Мотивационные взаимосвязи отличают от причинных. Механическую причинность (одинаковые причины – одинаковые последствия) нельзя понять, ее нужно принять к
сведению. Но как психическое следует из психического – это можно лишь понять. Что вода при ста градусах кипит, при нуле градусов замерзает – это закономерная причинная взаимосвязь. Что ребенок из
орального сопротивления сосет палец, это скорее следует из понимания, чем из статистических доказательств [27, 32].
Мотивационные взаимосвязи являются и смысловыми. Познав мотив какого-либо действия, мы можем
затем понять и его смысл. Так, оппозиционное поведение подростка приобретает смысл, когда мы смотрим на него с позиции развития самостоятельной, берущей на себя ответственность личности. Наконец,
какой-либо феномен приобретает для нас смысл, если
мы его видим в качестве звена чего-то целого: экономического человека как форму проявления ценностной системы нашей культуры, акт личностной структуры в целом.
В теорию понимания вводит нас вопрос о ее актовой структуре. Основывается понимание на вчувствовании, на интуиции, на непосредственной наглядности, является оно, по сути своей, схватыванием смысла? Означает оно то же самое, что и интерпретация?
Как отвечают на эти вопросы Дильтей и другие теоретики понимающей психологии?
Согласно Дильтею, понимание покоится на «проникновении, постпереживании и постобразовании».
Проникновению в другого должно предшествовать
собственное переживание, которое «транспонируется,
переносится в чужую душевную жизнь». При этом
постпереживание – это нечто большее, чем просто
проникновение. Это продуктивный акт, в котором
собственное переживание расширяется за счет присоединения чужого переживания. А когда расширяется собственное переживание, то расширяется и горизонт понимания. Переживание и понимание, как уже
говорилось, составляют феномен взаимной связи [23,
38]. Карл Ясперс, Ганс Груле и Теодор Липпс говорят
о вчувствовании. Согласно Липпсу [39], отцу этого
термина, вчувствование есть «внутреннее соделание»,
внутреннее подражание, часто также двигательное,
т.е. выражения, движения совершаются с большей
или меньшей степенью заметности. Оллпорт, вслед за
Фрейдом, говорит в этой связи о «кинестетическом
выводе». Кроме того, как считал Липпс, в акте понимания субъект и объект образуют некоторое единство.
Можно, например, полностью погрузиться в переживания акробата, со страхом наблюдая за его кунстштюками (трюками), хотя сам акробат может и не испытывать страха. В таком случае мы имеем дело, ско10
рее, с непониманием. Если принять эту теорию понимания, то мы можем только тогда понять душевное
состояние другого, если мы его сможем сделать своим
состоянием, если его радость станет нашей радостью,
его печаль нашей печалью.
Теория вчувствования поднимает вопрос о конгениальности (сходстве, сродстве) между понимающим
и понимаемым. Является гомология структуры
conditio sine qua non? Дильтей считал, что она необходима. Он даже считал, что понимание предполагает
симпатию; несимпатичных совершенно нам людей мы
не можем понять. Это не согласуется с опытом о том,
что симпатия, как и антипатия, может исказить объективность понимания. Однако этим ничего не сказано
против понимания на основе общностей. Известно,
что представители одного пола, статуса, современники, представители одной и той же культуры и т. д. понимают друг друга лучше.
И Дильтей, и Груле приходят к выводу, что понимание не есть односторонний процесс делающего выводы ума \ сознания, как не есть и односторонний эмоциональный процесс. Понимание есть целостный акт.
Понимает – не функция, понимает весь человек. Тем
самым делается вывод о том, что без личностного участия понимающего нельзя прийти к истинному и полному пониманию. В этом видится отличие понимания
от объяснения; при объяснении ученый может сохранять роль «незаинтересованного зрителя», а при понимании он выступает в качестве «понимающего свидетеля». В немецкоязычной литературе можно найти
следующее описание различных познавательных позиций ученого-естественника и ученого-гуманитария:
«Его предмет и его метод позволяет ему (естественнику) осуществлять редукцию на экзистенциальный минимум наблюдателя. От гуманитария, напротив, требуется полное включение личности со всей ее резонантной поверхностью. Если он должен ее поставить под
рациональный контроль, то он должен ее заставить
заиграть, чтобы перед ним предстал материал, чтобы
он его видел» [40. С. 141]. Понимающий метод означает конец незаинтересованного зрителя в науках о человеке и конец человека как лишь научного объекта познания. Понимание происходит в напряженном пространстве между дистанцией и участием, на языке античности: между теорией и эросом \ жизнью.
У Шпрангера несколько иной взгляд на структуру
акта понимания. Научное понимание становится
только тогда возможным, когда берется во внимание,
что между субъективным и объективным духом, между отдельным и принятыми в его культуре нормами и
ценностями движутся «смысловые связи». Понимание, по Шпрангеру, это, по существу, понимание
смысла. Мы понимаем вообще то, что имеет смысл.
Мы понимаем какого-то человека, если мы знаем, какими ценностями он руководствуется в жизни и когда
мы его ценности соизмеряем с объективно значимыми
ценностями. Структурно речь идет здесь о понимании
через нахождение места отдельного в общей смысловой связи.
Понимание опирается на интуицию – это третья
теория. Интуиция не есть ли это нечто субъективное,
полностью неконтролируемое? Ученый-естественник,
стремящийся к объективности, не примет в науку по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нимание как интуицию. Интуиция относится к искусству, такие будут его аргументы; это прерогатива гениальных людей. Действительно, понимание нередко
связывают с гениальностью. В этой связи Pongratz несколько утрирует ситуацию: «Если понимающие ученые являются избранными, аристократами духа, тогда
объясняющим ученым отводится роль бюргеров и рабочих, которые несут на себе груз и жару будней и не
в состоянии достичь того уровня познания, как элита
духа. Я умышленно несколько утрировал ситуацию,
чтобы напомнить, что с теорией интуиции следует
быть осмотрительным. Способностями и даром божьим должен обладать каждый исследователь, каким бы
он образом не исследовал. Мы не должны, тем не менее, забывать, что большие изобретения в естественных науках, большие эксперименты в психологии были также большими интуициями, которые были подвергнуты затем испытанию огнем эксперимента и
статистики» [25. С. 275].
Что понимают разные авторы под интуицией?
Оллпорт [35] противопоставляет интуитивное понимание личности дискурсивному. Дискурсивное понимание идет через умозаключение и аналогию. Вчувствование тоже ставится на эту сторону. Но интуиция
используется Оллпортом в очень широком смысле и
как понятие обращена к следующим теориям: 1. Прямого восприятия; 2. Врожденного знания и идентичности (Платон, Гегель, понимание через общности);
3. Непосредственного знания (Бергсон, Лосски, симпатическое единение с реальностью); 4. Восприятия
индивидуальности (Кроц, неповторимое исходит из
естественно-научного обобщения); 5. Понимания
(специально человека). Оллпорт рассматривает понимание как одну из пяти форм «интуитивизма». Страссер [40. С. 143 – 165], Понграц [25. С. 276 – 277] рассматривают же «интуицию» как одну из теорий понимания. Но они считают необходимым дифференцировать интуицию, во-первых, по уровням или слоям,
и, во-вторых, «интуицию любого» от «гениальной интуиции», которой «искусство и наука должны благодарить за свои самые большие достижения».
Четвертая теория представляет акт понимания не
как интуитивное зрелище, а как наглядность (воззрение, взгляд). Здесь интересные мысли были высказаны Бинсвангером с опорой на Брентано, Джемса,
Бергсона: «Психологическое понимание… предполагает всегда наглядность (презентативную и репрезентативную)» [38. С. 264]. Согласно Бинсвангеру, мы и
душевные взаимосвязи усматриваем \ наблюдаем непосредственно. Например, мы понимаем ребенка, который безуспешно пытается достать яблоко, а потому
и плачет, наглядно \ непосредственно; здесь налицо
единица переживания, а не свидетельство, которое мы
приводим затем с последующим во взаимосвязь.
Взаимосвязь здесь дана как целое. Уже ребенок понимает, таким образом, психические взаимосвязи, когда, например, его мама грозит ему пальчиком, когда
она им недовольна: «Я смотрю на чужую душевную
жизнь и при этом вижу, как она постоянно меняется,
находится в постоянном течении, выпуская из себя
волну за волной» [38. С. 285]. С этой теорией можно
согласиться, считает Понграц [25. С. 277], когда, например, наблюдаешь за поведением агорафобика и
видишь, что он боится переходить улицу. Но видны
ли нам мотивы его страха переходить улицу? На этом
вопросе, считает он, «заканчивается наивное «наглядное» понимание и начинается критически проверяющее, научное». По этому поводу довольно метко высказался Оллпорт: «Прямое восприятие никогда не
раскрывает связь между отдаленными причинами и
актуальными явлениями, в то время как понимание
человека требует знания такого рода связей. Для понимания необходимы знакомство, запас опыта, причинный и структурный анализ – все это требует, очевидно, ассоциативной активности. Коротко говоря,
умозаключения также необходимы, как и «сенсорное
поле»» [35. С. 550].
Следующей темой теории понимания является отношение между пониманием и интерпретацией. Дильтей определяет толкование или интерпретацию как
«искусство, подобное пониманию продолжительное
время зафиксированных выражений жизни»; речь
здесь идет, прежде всего, о речевых фиксациях. Наука, где понимание строится по всем правилам искусства, – это герменевтика. Герменевтический метод –
его применение и развитие начинались с толкования
исторических источников и текстов. Перенесенный в
психологию, в толкование психологических феноменов, он предполагает также наличие, прежде всего,
определенного материала, который следует добыть
каким-то методом. Это могут быть поведенческие наблюдения, тестовые данные, экспрессивные данные,
сны \ сновидения, экспериментальные данные и т.п.
Во всех случаях вначале должно быть описание, а
затем интерпретация. Но описание – это тоже научный акт. А до описания должен осуществиться сбор
материала. Затем при описании осуществляется упорядоченное отделение несущественного от существенного, проникновение в него и «счастливое формулирование», но не смешивается с интерпретацией
– она идет следом. Но надо помнить, указывал Дильтей и др., что описание – это первый акт понимания.
Он состоит в выборе способа и образа сравнения,
различения, отнесения и взаимосвязывания. И при
этом очень важным представляется выбор слов и понятий.
Интерпретация же необходима, когда имеющийся
материал не может полностью или частично быть понятым. Она прилагается к непонятному. Страссер [40]
называет две формы интерпретации: антиципирующее
толкование, или гипотеза, и толкование в узком смысле, или герменевтика. Что касается гипотезы, то,
обычно, она формулируется до эксперимента, так называемая доэкспериментальная гипотеза (или нулевая
гипотеза, которая опровергается статистическими
данными). Страссер же считает, что существует и «послеэкспериментальная» гипотеза. Интерпретация результатов исследования может проводиться в форме
гипотезы, с чем можно согласиться. Послеэкспериментальная интерпретация является одновременно и
доэкспериментальной гипотезой для следующего исследования. Герменевтическая интерпретация первоначально была духовно-научным \ гуманитарным методом толкования. И психология также уже не обходится без герменевтического толкования [23]. Движение от части к целому и опять к части, упорядочение
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
предмета интерпретации в смысловые связи и соотнесение двух раздельных факторов – все это существенные акты герменевтического понимания. В пределах
нашей науки – психологии – этот метод применяется
преимущественно в психологии личности, экспрессивной психологии, психодиагностике, психологии
развития, социальной психологии, психопатологии.
Итак, при рассмотрении актструктур понимания
мы получили разные ответы. Как можно их привести
в некоторый порядок? Попытаемся это сделать, прибегнув к материалу, предложенному, прежде всего,
Понграцом в его «Проблемной истории психологии»
[25]: а) Дильтей и Ницше высказывались по этому поводу, а Хайдеггер [29] это тематизировал следующим
образом: Понимание есть экзистенциальное базовое
определение человеческого бытия. Понимание и бытие, по Хайдеггеру, «одного и того же происхождения». Происходят они из «первичного понимания»
или наивного понимания, свойственного человеку изначально. Дело в том, что в любом нашем вопросе,
как бы уже имеет место некоторое предпонимание.
Это первичное понимание включает в себя теории
«вчувствования», «интуиции» и «наглядности», которые происходят дорефлексивно и непосредственно.
б) На основе этого изначального, имманентного относительно жизни понимания, человека в особенности,
строится научное, критическое понимание как метод.
Но следует видеть и помнить, что из этого первичного
понимания тянутся корни как понимающего, так и
объясняющего методов. Правда, это не значит – отрицать их специфичность и все бросать в одну корзину.
Они отличаются, о чем мы сейчас и поговорим, хотя
бы кратко.
Прежде чем мы рассмотрим различия и общее в
объяснении и понимании, мы должны еще поставить
понимающему методу вопрос о критериях достоверности его высказываний и заключений. Если они у него есть, то только в этом случае он может выступать
на равных с методом объяснения.
Наука, как правило, должна довольствоваться вероятностями, так как истина – это идеал, вероятность
– это реальность. В этих рамках функционирует и понимание. Понимающий метод – это не эзотерическая
процедура, это не занятие для аристократии духа. Он
отвечает критериям науки. Он может делать свои методические шаги опосредствованно и подвергаться
контролю. Консенсус опытных и объективно доказательных фактов – основание также и для метода понимания. # В заключение сравним понимание и объяснение, выявим еще раз то, что их отличает и объединяет. Понграц для большей наглядности строит
следующую схему [25. С. 281 – 282]:
ОБЪЯСНЕНИЕ И ПОНИМАНИЕ
Объяснение
А. Профиль различий
Понимание
Исходные аспекты
1. Гипотеза (ы).
1.Нечто данное \ случай \ событие
(переживание и поведение).
2.Целое (структурные связи).
2. Части (элементы).
(Образ) действия
3. Конструктивный, синтетический
(психические образования и взаимосвязи .
объясняются как соединения элементов).
4. Экспериментальный, количественный.
Раскладывающий, аналитический
(из данных целостностей выделяются
«составные части, звенья»).
Интерпретирующий, качественный.
Методологическая характеристика
Эйдологическая редукция к сущностям
и идеальным типам.
Интерпретация на основании «объективностей».
5. Каузальная редукция
(или регрессивная редукция).
6. Верификация гипотез через
эксперимент и статистику.
7. Операциональный.
8. Номотетический.
Феноменологический.
Идеографический.
Цель
9. Законы, статистические значения.
Смысловые связи, сущности, типы.
Критерии
10. Прогностичность, статистически
надежные подтверждающие реакции,
повторяемость \ воспроизводимость.
Очевидность, согласие специалистов,
объективные данные.
Познавательная позиция
11. Дистанцированная –
«Незаинтересованный зритель».
12
Включенная \ энгажированная –
«Понимающий свидетель».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
B. Общее
Непосредственное, дорефлексивное понимание как корень познания.
Объективные данные как основа научных выводов.
Контролируемость выводов.
Двусторонность психологии, с которой мы встречаемся во многих учениях о душе, выступила перед
нами и в дискуссии о методах. Идеи Дильтея спровоцировали критику классической психологии и ее метода как насильственного, неадекватного переноса в
нее естественнонаучной процедуры. Понграц считает
[25], что Эббингаус своей «Репликой на идеи Дильтея» [28] хорошими аргументами постарался защитить естественнонаучную психологию. Правда, он не
все увидел, больше сосредоточившись на общем, не
увидел различий. Представители же понимающей
психологии уж слишком заострили внимание на различиях, дуалистически разведя эти методы. Здравые
голоса были раньше и сейчас встречаются те, которые
эти подходы не абсолютно противопоставляют и не
указывают, какой из них «лучше», а считают, что они,
скоре всего, дополняют друг друга. За это уже был
Вундт, когда считал свою «Психологию народов» необходимым дополнением своей же «Физиологической
психологии». Кюльпе (Вюрцбургская школа) говорил
о «двусторонней психологии», а не о двух психологиях. Так же как и В.Джемс, К. Бюлер видел в них две
ступени познавательного процесса: «интуиция – это
первое, но последнее слово все же за индукцией» [31].
К.Ясперс считал, что «мысль о том, что сфера психического предполагает понимание, а физический мир –
объяснение в терминах причинности, должна быть
признана поверхностной и ложной. Любое событие –
независимо от того, происходит ли оно в физическом
или психическом мире, – в принципе открыто для
причинного объяснения; психические процессы могут
поддаваться такому объяснению. …Понимание ведет
к причинному объяснению не само по себе, а только в
тех случаях, когда оно сталкивается с тем, что недоступно пониманию» [30. С. 371 – 372]. А некоторые
психологи – уже наши современники – справедливо
считают, что «в психологии познания понимание рассматривается как мыслительная процедура, направленная не на получение нового знания, а на смыслообразование, приписывание смысла знанию, полученному в процессе мыслительной деятельности» [41, 42].
В течение 20-го столетия много раз поднимался
вопрос о методологическом \ методическом кризисе
психологии [43], о необходимости уйти от «методического монизма» [44]. Эта тема благополучно перевалила через границу столетий и остается острейшим
предметом дискуссии и в веке 21-м. Сегодня, как отмечают многие психологи, имеются признаки нового
– старого методического \ методологического кризиса
психологии [45 – 47]. Но попытки разрешения этого
кризиса, на наш взгляд, принимают даже не радикальный, но экстремистский характер. Предпринимаются попытки уйти от естественнонаучного методического монизма, предав его анафеме, к монизму гу-
манитарно-научному. Имеет место, нередко, этакая
претензия на монополию «незамутненного взгляда»,
на порождение «новой парадигмы и революцию в
психологии». Так и хочется сказать, господа, «тщательнее» читайте не только своих кумиров и себя,
любимых, но и «проблемную историю психологии».
А.А.Ухтомский, исходя из учения о доминанте, в
этой связи писал, что в подобных случаях «действительность усекается ради прекрасных глаз собственной теории» [48]. К.Ясперс тоже обращал внимание
на проблему предрассудков, в том числе философских, теоретических и др., которые «отягощают и
парализуют нашу мысль» [30. С. 41]. История науки,
в том числе и психологической, знает множество
примеров проявления учеными предрассудков, догматизма и многих других «фиксированных форм поведения» [49].
На 65-летнем юбилее Американского психологического общества в 1957 году Ли Кронбах в своей
президентской речи обратился к психологам с призывом покончить со «схизисом» между экспериментальными и коррелятивными направлениями интеграцией. Джон Коэн на Международном психологическом конгрессе в Боне (1961) доктринерскую исключительность в методических вопросах обозначил как
«циклопную, одноглазую психологию». Годом раньше при своем основании Ассоциация экзистенциальной психологии и психиатрии объявила, что «хотела
бы видеть в одном ранге экзистенциальный подход
(Мэй), экзистенциальную тенденцию (Роджерс), позицию дисциплированной наивности (Маклеод) с лабораторным исследованием, объективной тенденцией,
методом условных рефлексов [25. С. 284]. В 1962 году Отделение философской психологии Американского психологического общества в результате дискуссии о бихевиоризме и феноменологии пришло к
мнению о том, что «операциональный и феноменологический подходы можно принять в качестве комплементарной базы современной психологии». Следствием такой методической \ методологической толерантности является возможность интегрировать в одну
науку о человеке различные теории и результаты отдельных исследовательских направлений [25, 50, 51].
Это мысли, остающиеся актуальными и 30 лет спустя,
в эпоху нового «системного кризиса психологии»,
«перенапряжения позитивизмом», «усталости от рационализма» [47]. Тем более что этот кризис, разумеется, далеко не последний, о чем шли острые дискуссии в последнее время на 3-м съезде психологов России в Санкт-Петербурге (июнь, 2003 г.), на Всемирном психологическом конгрессе в Пекине (Китай, август, 2004 г.) и на Сибирском психологическом форуме (сентябрь, 2004 г., Томск) [52].
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЛИТЕРАТУРА
1. Пиаже Ж. Характер объяснения в психологии и психофизический параллелизм // Экспериментальная психология / Под ред. П. Фресс и
Ж. Пиаже. Вып. 1 – 2. М.: Просвещение, 1966а. С. 157 – 194; Пиаже Ж. Психология, междисциплинарные связи и система наук. М.,
1966. С. 36.
2. Роговин М.С. Психологическое исследование. Ярославль: ЯрГУ, 1979.
3. Роговин М.С., Залевский Г.В. Теоретические основы психологического и психопатологического исследования. Томск, 1988.
4. Роговин М.С. Динамика соотношения понимания и перевода в познании // Вопросы философии. 1981. № 2. С. 132 – 143.
5. Роговин М.С. Значение психологической теории понимания в различенных видах познавательной деятельности // Психологические
проблемы диагностики. Ярославль, ЯрГУ, 1985.
6. Сеченов И.М. О предметном мышлении с физиологической точки зрения // Физиология нервной системы. Т.1. М., 1952. С. 411 – 417.
7. Lewin K. Principles of Typological Psychology. N. Y., 1936.
8. Bransford J.D., Franks J.J. Abstraction of linguistic ideas // Cognitive Psychology. 1971. V. 2. P. 331 – 350.
9. Brooks L.R. Spatial and verbal components of the act of recall // Canadian J. Psychol. 1968. V. 22. P. 349 – 368.
10. Morin R.E., DeRosa D.V. Recognition memory and reaction time // Acta Psychologica. 1967. V. 27. P. 298 – 305.
11. Bruner J.S., Goodnow J.J., Austin G.A. A study of thinking. N. Y., 1956.
12. Фресс П. Экспериментальный метод // Экспериментальная психология. Вып. 1. М.: Прогресс, 1966. С. 99 – 156.
13. Желеско П.С., Роговин М.С. Исследование отрицания в практической и познавательной деятельности. Кишинев, 1985.
14. Залевский Г.В. Фиксированные формы поведения. Иркутск, 1976.
15. Роговин М.С. Введение в психологию. М., 1969.
16. Роговин М.С., Соловьев А.В., Урванцев Л.П. Психологическая природа неопределенности // Проблемы экспериментальной психологии и
ее истории. М., 1973. С. 37 – 59.
17. Роговин М.С. Развитие структурно-уровневого подхода в психологии // Системные исследования: Ежегодник. 1974. М.: Наука, 1974.
С. 187 – 230.
18. Роговин М.С. Структурно-уровневые теории в психологии. Ярославль: ЯрГУ, 1977.
19. Роговин М.С. Проблема экспрессии и ее место в психопатологии // Журнал невропатологии и психиатрии им. С.С. Корсакова. 1970.
Т. 70. Вып. 1. С. 137 – 143; Вып. 2. С. 280 – 289.
20. Роговин М.С., Соловьев А.В., Урванцев Л.П., Шотемор Ш.Ш. Структура психики и проблема познания // Вопросы философии. 1977.
№ 4. С. 75 – 87.
21. Роговин М.С. Научные критерии психической патологии. Ярославль: ЯрГУ, 1981.
22. Урванцев Л.П. Формирование суждений и условий неопределенной визуальной стимуляции: Автореф. дис. ... канд. психол. наук. М.,
1974.
23. Dilthey W. Ideen über eine beschreibende und zergliedernde Psychologie. GS 5, 1924.
24. Spranger E. Lebensformen. Halle, 7 Aufl. 1930.
25. Pongratz L.J. Problemgeschichte der Psychologie. München. Franke Verlag Bern und 1967.
26. Роговин М.С. Проблема понимания: Автореф. дис. ... канд. психол. наук. М., 1956;
27. Jaspers K. Allgemeine Psychopathologie. Heidelberg, (1913) 1948.
28. Ebbingaus H. Über erklärende und beschreibende Psychologie // Zschr. für Psychologie. 1896. Bd. 9.
29. Heidegger M. Sein und Zeit. Frankfurt a.M., 1963.
30. Ясперс К. Общая психопатология. Практика. М., 1997.
31. Bühler K. Ausdrucktheorie. Jena, 1933.
32. Kirchhoff R. (Hrsg.) Ausdruckspsychologie // Handbuch der Psychologie. Bd. 5. Göttingen, 1964.
33. Rohracher H. Charakretkunde. Urban&Schwarzenberg – München-Berlin-Wien, 1975.
34. Gruhle H.W. Verstehende Psychologie. Stuttgart, 1948.
35. Allport G.W. Persönlichkeit. Stuttgart, 1949.
36. Weber M. Gesammelte Aufsätze zur Wissenschaftslehre. Heidelberg, 1922.
37. Jaspers K. Psychologie der Weltanschaungen. Berlin, (1919) 1954.
38. Binswanger L. Probleme der allgemeinen Psychologie. 1922.
39. Lipps Th. Vom Fühlen, Wollen und Denken. 2 Aufl. Leipzig, 1907.
40. Strasser S. Phänomenologie und Erfahrungswissenschaft von Menschen. Berlin, 1964.
41. Знаков В.В. Понимание в познании и общении. М., 1994.
42. Знаков В.В. Понимание как проблема психологии человеческого бытия // Сибирский психологический журнал. 2000. Вып. 12. С. 9 – 17.
43. Выготский Л.С. Исторический смысл психологического кризиса. Собр.соч. в 6-и томах. Т. 1. М.: Педагогика, 1982. С. 291 – 436.
44. Wellek A. Der Rückfall in die Methodenkrise der Psychologie und ihre Überwindung. Berlin, 1959.
45. Залевский Г.В., Залевский В.Г. Психология и психологи на пороге ХХI века // Сибирский психологический журнал. 2000. Вып. 13. С. 8 –
12.
46. Юревич А.В. Системный кризис психологии // Вопросы психологии. 1999. № 2. С. 3 – 11.
47. Юревич А.В. Психология и методология // Психологический журнал. 2000. Т. 21. № 5. С. 35 – 45.
48. Ухтомский А.А. Письма. Пути в незнаемое. М., 1973. С. 371 – 435.
49. Залевский Г.В. Фиксированные формы поведения индивидуальных и групповых систем. М. – Томск, 2004. С. 372 – 386.
50. May R. (Hrsg.) Existential Psychology. (1961) 1965.
51. Wann T.W. (Hrsg) Behaviorism and Phenomenology. London, 1964.
52. Сибирский психологический журнал (Гл. редактор Г.В. Залевский). 2004. № 20.
53. Залевский Г.В. Психическая ригидность в норме и патологии. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1993.
54. Залевский Г.В. Теория субьекта и фиксированные формы поведения // Психологический журнал. 2003. Т. 24. № 3.
55. Залевский Г.В. Понимание как метод наук о психике // Сибирский психологический журнал. 2004. № 20. С. 12 – 22.
56. Роговин М.С. Изменение семантико-логической структуры психологического исследования // Вопросы философии. 1983. № 11. С. 76 –
87.
57. Роговин М.С., Урванцев Л.П., Иванов Л.М. Структурно-уровневый анализ соотношения субъективных и объективных компонентов
процесса познания (при исследовании восприятия, представлений и мышления) // Вопросы философии. 1985. № 2. С. 48 – 61.
58. Роговин М.С., Залевский Г.В. Верифицируемое и интуитивное познание психического // Сибирский психологический журнал. 2001.
№ 14 – 15. С. 8 – 13.
59. Heiss R. Die Lehre vom Character. Berlin, (1936) 1949.
60. Kirchhoff R. Allgemeine Ausdruckslehre. Göttingen, 1957.
Статья представлена кафедрой генетической и клинической психологии факультета психологии Томского государственного университета,
поступила в научную редакцию «Психология» 24 декабря 2004 г.
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 159.9.018.5
В.И. Кабрин
ТРАНСКОММУНИКАТИВНЫЙ ПОДХОД
КАК ПОСТМЕТОДОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ
Работа посвящена проблеме нерелевантности традиционных подходов к пониманию душевной реальности с точки зрения
естественных наук. Трансцендентальность душевной реальности, являясь ее наиболее существенным фактором, требует
иного подхода. Предлагается подход, условно названный постметодологическим, в котором феномен и фактор транскоммуникации рассматривается как возможность нередуктивного понимания души. На этой основе строится схема ноэтической психологии.
Я не хотел бы, чтобы эту работу читали студенты,
особенно младших курсов, поскольку как преподаватель я учу их строгой методологии. Не освоив, ее они
искаженно будут понимать многое, о чем я хотел бы
здесь сказать. Почему же я это делаю, зная, что их
любопытство естественно и позитивно. Близко к толстовскому «не могу молчать», если до сих пор защищаются диссертации о «психологических механизмах». Это было бы логично для 18-го века, но не для
21-го. Предмет психологии слишком необычен по
сравнению с большинством наук. Естественные науки
«вещественно» изучают вещество и допускают психологию в качестве науки, изучающей душевную
жизнь лишь в качестве свойства высокоорганизованной материи.
Гуманитарные науки рассматривают семиотические, символические, смысловые «продукты» душевной активности как данность (естественно, в чем-то
воплощенную). А вопрос об их природе часто молчаливо переадресовывается психологии.
Сама психология, находясь между этими главными сферами научного знания, видимо, уже давно заработала хронический «комплекс неполноценности»,
от которого, правда, один шаг до мании величия. И то
и другое уже отрефлексировано в современной психологии – комплекс неполноценности тянет к «физикализму», мания величия – к магии. С последним
комплексом проще, так как он легко вытесняется за
рамки научности; с первым – сложнее. Механицизм
неизбежно ориентировал психологию на метод, методологию и технологию. Вспомним менделеевское:
наука начинается с измерения. Механицизм требует
«объективности» и это требование естественно было
ассимилировано в качестве требования к методам
ранней психологии. Современная наука, осознавшая
моделирование как универсальный метод неизбежно
признала фатальность редукции как полезного упрощения. Если модель не проще или сложнее моделируемой реальности, она теряет смысл. Конечно, имеется в виду редукция, сохраняющая и акцентирующая
существенное. Но, здесь, как правило, камень преткновения и «поле брани» научных школ.
Далеко не многие психологи осознали трагичность
этой ситуации именно для психологии, имеющей дело
с субъективной реальностью для которой моделирующая объективация оказывается кощунственной.
Психологи старались следовать требованиям естественно-научного метода, что привело к созданию тысяч психологических тестов и изобретению изощренного факторного анализа (Ф. Терстоун), уже успешно
ассимилированного другими науками. При этом, преодолевая «комплекс интроспекционизма» (в связи с
обвинением Огюста Конта), решились редуцировать
душевный процесс до поведения (бихевиоризм). Попытка реабилитировать самостоятельность душевной
жизни породила соблазнительное для многих «мифотворчество психоанализа», как, видимо, другую крайность. Тем не менее, многие великие психологические
умы понимали неадекватность и нерелевантность
объективирующей редукции относительно душевной
реальности. Поэтому они достаточно смело обращаются к древним источникам знания, которые еще не
скованы жесткими научными парадигмами на основе
уже современного мировоззрения. Я имею в виду линии развития прежде всего экзистенциальной и, особенно, трансперсональной психологии – от работ
К. Юнга, Р. Ассаджиоли до современных трудов
К. Уилбера в духе холистической и Х. Феррера в духе
эпистемологической трансперсональной психологии
[1 – 3].
В таких работах часто имплицитно начинается пересмотр принципиальных основ психологического
исследования и практики. Целостное, нередуктивное
понимание душевной жизни возвращается как главная
ценность психологической науки – холистическая
психология обретает особое значение. Восстанавливается уверенность в возможностях непосредственного понимания живого психологического опыта и непосредственной работы с ним (медитация, управляемое воображение, различные виды рефлексии в альтернативных состояниях сознания). Возвращаются
представления о «тонкой» – эйдетической, смысловой, ноэтической организации мира и интимной причастности ей человека.
В отношении трансперсональной психологии со
стороны академической психологии существуют серьезные претензии в связи с вроде бы легкомысленной
ассимиляцией оккультных знаний, начиная с шаманизма… Я абсолютно уверен, что исключительное достоинство научного знания – это стремление к ясности
(объяснению, прояснению и т. д.) в сравнении с эзотеричностью других знаний (например астрологических).
В то же время я согласен с трансперсональными психологами в необходимости преодоления методологической редуктивной объективации, не релевантной
специфике психологической реальности [3 – 6].
Я обнаружил ноэтическое направление в этой пограничной области, существующее не менее трех тысяч лет: от Анаксагора, Платона и неоплатоников до
современных представлений о ноосфере П.Т. Шардена и В.И. Вернадского. Важно, что этот луч знания
оказался даже выше противопоставления теологического и светского знания. В этом направлении работали классические богословы, философы (Э. Гус15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
серль), а также естественно-ориентированные ученые
(вышеназванные П.Т. Шарден, В.И. Вернадский).
Этот «светлый взгляд» на жизнь Вселенной предполагал существование мирового ума (Анаксагор), его эйдетическую активность (Платон), пробуждающую в
человеке «умное делание» (мистическое и святоотеческое христианство), изначальную ноэтическую интенциальность сознания (Гуссерль) в контексте ноосферы как трансперсональной реальности (К. Юнг).
Эта реальность характеризуется весьма дифференцированным спектром альтернативных состояний сознания (К. Уилбер), естественным образом преодолевающим примитивную и несколько извращенную дихотомию психоанализа: сознание – бессознательное
[7].
Я с приятным удивлением обнаружил, что давно
изучаемый мной феномен «транскоммуникации», как
выводящий человека из самодостаточности для настоящего взаимопонимания с другим через трансцендирование, имеет непосредственное отношение к этому ноэтическому пониманию душевной жизни [8].
Транскоммуникативный подход предполагает, что человек не только может общаться с людьми как с
«иными» (другими по-настоящему), но и с разнопорядковыми сущностями – как с более простыми
«братьями меньшими», так и с более сложными –
группой, культурой, нацией, космосом.
«Светлый взгляд», который не так давно открыл
К. Уилбер у Г. Фехнера, образующийся пониманием
тонкой духовной организации космоса, и который мы
в силу своей невнимательности или узости сознания
воспринимаем в качестве грубо материального конденсата (К. Ясперс), может быть развит и переведен в
научную область с помощью концепции транскоммуникации [9, 10] Важный аспект сообщаемости разнопорядковых миров акцентировал В. Франкл в рамках
«димензиональной онтологии» в контексте его примера о том, что в трехмерном пространстве простой
стакан может выглядеть и восприниматься в двухмерном как круг или прямоугольник [11]. Интересно,
могли бы «виртуальные» двухмерные человечки, видящие его (стакан) в разных ракурсах как НЛО, догадаться или договориться, что это «одно и то же»
(имеется в виду круг и прямоугольник). Когда мы
сталкиваемся с более N-мерной реальностью, чем наш
четырехмерный мир, в лучшем случае мы чувствуем
символы или «знамения» присутствия чего-то важного, но непостижимого. К. Юнг пытался «объять» такие события с помощью понятий синхронистичности
и трансцендентальной функции [1].
Я решил пойти дальше и предположить, что здесь
мы сталкиваемся не просто с более сложными свойствами «тонкого мира», а с активным живым процессом
сообщаемости разнопорядковых миров как процессом
транскоммуникации. Иначе каким образом понять реальную холистичность мира?
Древние мудрецы чувствовали, что человек – это
микрокосм, т.е. подобие макрокосмоса. Строгим наукам пришлось об этом забыть. Феномен, или точнее
сквозной космический фактор транскоммуникации,
позволяет понять, по крайней мере, на уровне микрокосма – как это происходит в человеке. Нередуктивный целостный взгляд на человека предполагает по16
нимание его как духовно-душевно-телесного соответствия (т. е. сообщаемости) в духе холистического
детерминизма или «холархии» К. Уилбера [19]. Это
же связано с проблемой «собственно человеческого»
в человеке, акцентированной гуманистической и экзистенциальной психологиями, возмутившимися доминированием «зоологизма» в традиционной психологии (психофизиология, бихевиоризм, психоанализ и
пр.). Феноменология транскоммуникации показывает
как тело может (!) соответствовать духу (т. е. общаться с ним). Во многих своих статьях я упоминал в этом
контексте об уникальности человеческих слез и улыбки [12]. В отличие от звериного оскала, человеческая
улыбка связана не только с радостью, но и с юмором,
восприятием переносного смысла метафоры, т.е.
трассмысла. Человеческие слезы (физиологическая
функция которых – очищение от инородного) воплощают духовное очищение (катарсис) и при чтении
книг, и на спектаклях, и в сложных человеческих отношениях. Смех и слезы часто образуют динамичное
единство: способность смеяться до слез и способность
перейти от слез к улыбке. Заторможенность таких
способностей означает ослабление транскоммуникации между телом и духом, что ведет к соматическим и
психическим расстройствам. Здесь я лишь замечу, что
К. Роджерс любил напоминать нам о великой мудрости человеческого тела и предостерегал о возможной
утрате контакта с ним. Но насколько оно искренне отзывчиво и хорошим и плохим образам, мыслям, чувствам! В этом – великий потенциал и великая опасность саморазрушения (специалисты по психосоматике привели бы нам тысячи примеров).
Вот и настал момент формулирования главного
принципа ноэтической транскоммуникативной психологии. «Внутри нас» (во «внутреннем мире») нет
никаких образов, мыслей, чувств… Миф, что «мозг
рождает мысль как печень рождает желчь», превратившись в аксиому «материалистической психологии» не смог претерпеть ни одну «верификацию» за
несколько столетий. Король оказался голым. Но душевная реальность существует. Не все, но большинство в этом не сомневаются. Вот здесь мы и возвращаемся к ноэтическому лучу древней мудрости. Истина или что-то близкое к ней – всегда проста. Если
мы понимаем, что бесполезно искать наш тонкий мир
в наших внутренностях, то почему бы по древнему
обычаю не попробовать наоборот? Не образы, эйдосы…внутри нас, а мы внутри эйдосов. Нужна порция
скромности, чтобы признать (после хронической мегаломании), что мы не самая совершенная реалия
Вселенной; что вокруг нас незримые тонкие оболочки
эйдетических сфер. Правда, то, в каких образах мы
будем пребывать, зависит от нашего состояния, «настроя души» и т. д. Синхронистичность тонких миров
поддерживается симпатией, тропностью, резонансом.
Древнейшая профессия актера – быть в образе. А я
вспоминаю не так уж забытую юмореску В. Винокура
(ноты … рыба) с ключевой фразой: «Не мешайте мне!
Я в образе». Кстати, эту «тонкую мысль» постоянно
пытаются донести дети взрослым, сопротивляясь их
«глупости». Эйдетическая природа душевной жизни
человека, так ярко заявляя себя в искусстве, сновидениях, аутогенной тренировке, медитации, воображе-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нии, удивительно трудно ассимилируется академической психологией. Может быть, все дело в дисциплинированном отношении к «узаконенным» научным
парадигмам?
Здесь я перехожу к главной теме статьи, – я буду
говорить о постметодологии, отмечая при этом, что
таковой может быть транскоммуникативный подход.
Возможно ли через транскоммуникацию перейти в
постметодологию, причем с целью преодоления «кощунственной редукции» психологической реальности
в большинстве так называемых методов? Во-первых,
вспомним простое забытое: физика оказалась в авангарде наук, научившись «мерить подобное подобным». И психологии пришлось измудряться на основе
теорий изоморфизма (Л.М. Веккер), чтобы придумать
наукообразное моделирование психологических процессов. Конечно, лучше понимать тесты не просто как
процедуру или технологию, но как модель «черного
ящика» – души. Это кибернетическая версия. Однако
столь опосредованный и витиеватый маневр «действия в обход» не снимает проблему аутентичности и
релевантности получаемой информации. «Подобное
– подобным!» – возвращается к нам сейчас уже как
научный укор. Что может быть «подобным» измерителем души? Очевидно, душа другого человека или
своя собственная…как это возможно? Загадочная
способность души понимать самою себя, а еще и душу другого – это для нас ценнейшая зацепка. Традиционно это давно формулировалось как «рефлексия»
и «децентрация». До сих пор научное проникновение
в эти процессы было слабым. Посмотрим на это
сквозь призму транскоммуникативного подхода. Общаясь, мы действительно (эйдетически) выходим за
пределы себя, т.е. транскоммуницируем. При этом
коммуникация и тем более транскоммуникация – это
общение душ. Только преодоление конвенциальных
трафаретов, в которых закована традиционная коммуникация, приводит нас к экзистенциальной коммуникации (К. Ясперс) и далее к транскоммуникации открытой «трансперсональной реальности».
В предыдущих работах мы описали иллюзорность
конвенциальной коммуникации, порождающей у человека множество психологических проблем [13].
Здоровье и личностный рост – результат транскоммуникабельности тела – души – духа. Повторимся, что транскоммуникация – это выход за любые
трафареты, нормы, схемы, парадигмы. Выходит, чтобы избавиться от фатальной редукции, необходимо
выйти за рамки метода и методологии, снабжающих
нас спасительными процедурами и определенными
схемами интерпретаций. Получается, что если я описываю свой уникальный опыт (импринтинг) своим
вербально – невербальным языком другому или себе,
я решаюсь на наименьшую редукцию (где ее предел?). Транскоммуникация дает нам непредвзятый
уникальный опыт друг о друге и нечто уникальное
третье – наше общее как результат взаимного преодоления барьеров.
Сейчас фактически мы делаем первые шаги в постметодологию, где сталкиваемся с кардинальным
вопросом – как сохранить нередуктивный опыт, появляющийся в транскоммуникации для интегральной
психологии.
Прежде всего, стоит избавиться от комплекса неполноценности относительно обязательности объективации. Понять или смириться с тем, что «субъективная реальность» может как-то «отражаться» только в «субъективной реальности». А это опять же возможно только в транскоммуникативном процессе.
Поскольку в отличие от обычной коммуникации, где
укрепляются конвенции, нормы, стереотипы, транскоммуникация явно тяготеет к метафорам, содержащим переносный смысл, т.е. по-сути транссмысл.
Часто именно по метафорам и юмору в живом общении можно уловить моменты перехода в транскоммуникативные состояния. Отсюда вытекает переосмысление такого известного факта, акцентированного Г.
Олпортом, что художественная литература пока лучше описывает живую психологию живого человека.
Эстетика транскоммуникации, в частности психолога
и клиента, могла бы стать нередуктивным материалом
психологических описаний. Что-то близкое можно
наблюдать в свободных описаниях «психологических
историй» И. Ялома [14].
При этом остается и обостряется проблема сохранения научности на постметодологическом уровне. Я
вовсе не считаю, что постметодологическая перспектива желательна для других наук – в этом я сомневаюсь.
Мысленное экспериментирование с постметодологическим прорывом появилось у меня «не от хорошей жизни». Конечно, соблазнительно с точки зрения простых
критериев наукообразия свести душу к «психике», а
последнюю к поведению; будучи первокурсником
ЛГУ, я был «уверенным бихевиористом». Сейчас я
вспоминаю: а встречались ли мне «неуверенные бихевиористы»? – Не припомню. Тип методологии, избираемой ученым, и тип его личности определенно связаны. А я чем дальше, тем больше сомневался в релевантности признанных методологических подходов.
Что касается естественных наук, прогресс здесь
очевиден. Например, если в конце 19-го века мозг ассоциировался с телефонным коммутатором, в 20-м – с
компьютером, то в 21-м микробиологи допускают
сравнение с микрокомпьютером отдельного нейрона.
Тогда какое же «Интернет-пространство» могут образовать миллиарды нейронов с триллионами их потенциальных связей? Таким образом, древняя метафора –
человек как микрокосм подобен космосу, уже подтверждается физиологически. Но это только физиологический уровень. С точки зрения холистического ноэтического подхода – тело – это «конденсат» и «проводник» более тонких духовных N-мерных свойств
универсума, которыми во многом потенциально обладает душа. Однако человек, развивая свое личностное
измерение и Я-концепцию, не часто осознает безграничность или свободу душевного процесса в отношении, по сути, основных физических ограничений, на
которые неизбежно обречено его тело. Здесь обнаруживаются кардинальные различия между физической
и психической энергиями, информациями, пространствами и временами.
Для получения опыта об этих особых психологических степенях свободы я разработал специальный
ноэтический практикум, основанный на легком трансе
[15]. Транс – это сквозное базисное корневое свойство
души (об этом смутно догадывался З.Фрейд, имея в
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
виду первичное «океаническое чувство» младенца).
Понятие транса не прописано даже хрестоматийно не
только в отечественных словарях, но и в относительно свежей психологической энциклопедии [16]. В
лучшем случае приводится слишком узкая его интерпретация в рамках практики гипноза. Зато вместо
универсального психологического феномена транса
там присутствует важный «психологический» термин
– транквилизатор. Поэтому радикальную психику ребенка (какая она у самого ребенка) мы до сих пор понимаем слишком по-взрослому, эгоцентрично и поверхностно.
И на другом полюсе – наиболее сложные свойства
«духовной психологии просветленного» человека
академическая психология также воспринимает с подозрением, недоверием, недопониманием (и правда, а
чем их понять?). Это я рассматриваю как прямое
следствие «методологизма», заимствованного у
слишком «иных» наук. Вот почему, например, ноэтический практикум, в котором участники обнаруживают свойства души, совершенно не соответствующие
принятому в науке детерминизму, я рассматриваю в
качестве постметодологической практики. Ибо я не
знаю другой науки (кроме психологии и теологии),
где бы трансцендентальный фактор оказывался более
значимым, чем другие. Поразительно, как этот факт
игнорируется или замалчивается даже современной
психологией – кроме трансперсональной.
Постметодология, сохраняющая научность, – это,
так или иначе, достижение ясности. Иначе оккультизм.
Этот критерий, по сути, объединяет все более конкретные требования верификаций классической, неклассической и постнеклассической науки. В постметодологии можно увидеть даже возвращение к зерну научности – подобное познавать подобным. В сфере психологии это реализуется в очень простом, вроде бы давно
известном принципе симпатии, тропности, т.е. сознание релевантно познается сознанием; душа – душой,
переживание – переживанием (эмпатия).
Основные транскоммуникативные лучи, описанные в прежних моих работах, проявляют «пиковые»
(А. Маслоу) моменты душевной жизни: катарсис,
импритинг, экстаз, инсайт. С другой стороны, лучи
нисходящей (катарсис), импрессивной (импритинг),
экстенсивной (экстаз) и восходящей (инсайт) транскоммуникации обнаруживают универсальное стратегическое значение для нередуктивного понимания
душевной жизни в целом (между зачатием и смертью). На этом макроуровне им соответствуют ноэтические сезоны душевной жизни. Эту глобальную метафору я подробно развертываю в последних своих
работах [17]. Здесь я ее упомянул, чтобы сделать новый акцент в понимании именно человеческой психологии. Мы привыкли к фатальной модели жизни в
связи с ботаникой, биологией, позитивистской психологией, социологией и даже новой, оживляющей
древность, акмеологией. Согласно им, все живое зарождается, растет, расцветает, переживает апогей и с
той или иной скоростью увядает. Но я стал интересоваться ноэтикой, нооологией, когда столкнулся с понятием метанойя в трансперсональной психологии
[18]. Оно исходит из далеких христианских традиций,
где под метанойей понимали просветление, объеди18
няющее озарение и покаяние, интуицию и совесть.
Святоотеческий опыт, отраженный в текстах о добротолюбии, показывает возможность перехода такого
пикового переживания момента в длительное состояние и даже в последний сезон жизни как подготовку к
чему-то большему – жизни в духе. Еще Л. Толстой в
«Холстомере» писал, что есть два вида старости –
гадкая и величественная. Именно последний вид относится к сказанному выше и прямо говорит о том,
что метанойя может быть не только результатом специальных практик, существующих во всех мировых
религиях (не только в христианстве), но и естественным последним периодом земной жизни. Я имел счастливый период наблюдать это у своей бабушки, конечно, не задумываясь вовсе об этой проблеме. Сейчас мне ближе по сравнению со всеми вышеназванными науками об увядании, «гипотеза», сформулированная в «Тибетской книге мертвых» (в редакции
К. Г. Юнга), а именно: чем сильнее, точнее, яснее выпущена «стрела духа» умирающего человека, тем значительнее его результат жизни в трансцендентальном
смысле.
Путь к метанойе труден, поскольку лежит через
паранойю (не в узком медицинском значении), полную опасностей, страхов и рисков, начиная с подросткового бунта, «потери головы» от любви, непонимания, одиночества вплоть до христианской «пустыни» или репрессивной социальной изоляции. Примечательно, что этот прорыв за рамки правильного разума – ортонойи –несмотря на более чем двадцатилетний период директивной социализации (семья,
детский сад, школа, армия, вуз) происходит регулярно
и естественно в сферу сомнений и понимания условностей и фальцифицированности большинства норм,
правил, ценностей социокультурного устройства. Но
это происходит у каждого слишком по-разному, потому что «ортонойяльное образование» начинается не
с чистого листа. И речь здесь не просто о критической
оппозиции генетической психологии ортодоксальному бихевиоризму во взглядах на ребенка. В ноэтической психологии сложнее – должна получить право на
существование и осмысление гипотеза о том, что суть
одаренности ребенка намного глубже и тоньше: каждый рождается в уникальной «колыбели духа». Ее мы
называем в соответствии с принятой схемой – протонойей. Именно за счет этой «протонойяльной колыбели» младенец имеет еще и важную автономию от
прямого диктата наследственности. В этом смысле
ранее я упоминал о том, что первичные эйдосы младенца защищают его от «глупости» ортонойи взрослого. Если этот духовный кокон взламывается взрослыми или обстоятельствами раньше времени, судьба
растущего человека становится причудливой и плохо
предсказуемой…
Вот такая схема (не модель, не структура и т.п.)
сезонов жизни человека – протонойя – ортонойя – паранойя – метанойя, в отличие от традиционных моделей «взлета – падения», выглядит скорее как экспоненциальная функция возрастающего взлета.
Заканчивая очерк о первых шагах в постметодологию душевной жизни, я не удивлюсь, если она будет
воспринята как поиск черной кошки в темной комнате
на пути к еще какой-то методологии.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЛИТЕРАТУРА
1. Юнг К.Г. Синхронистичность. М., 1997.
2. Феррер Х. Новый взгляд на трансперсональную теорию. Человеческая духовность с точки зрения соучастия. М.: Изд-во трансперсональной психологии, Изд-во К. Кравчука, 2004.
3. Уилбер К. Интегральная психология. М., 2004.
4. Пути за пределы эго. Трансперсональная перспектива. М., 1996.
5. Гроф Ст. За пределами мозга: рождение, смерть и трансценденция в психотерапии. М., 2001.
6. Ван Каам А. Трансцендентная терапия // Журнал практического психолога. 1998. № 6, С. 3 – 20.
7. Кабрин В.И. Психологический универсум человека ноэтического // Психологический универсум образования человека ноэтического.
Томск, 1999.
8. Кабрин В.И. Транскоммуникация и личностное развитие. Томск, 1992.
9. Уилбер К. Интегральная психология. М., 2004
10. Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991.
11. Франкл В. Человек в поисках смысла. М., 1991.
12. Кабрин В.И. Ноэтическое измерение в психологии: новое и вечное // Сибирский психологический журнал. 2000. № 12. С. 23 – 28.
13. Кабрин В.И. Транскоммуникативная холодинамика психологического универсума личности (стресс-транс формация) // Вестник Том.
ун-та. 2000. № 2. С. 34 – 41.
14. Ялом И., Элкин Дж. Хроники исцеления: Психотерапевтические истории»: Пер с англ. С. Артемова. М.: Эксмо, 2005.
15. Кабрин В.И. Коммуникативный мир и транскоммуникативный потенциал жизни человека. М., 2005.
16. Психологическая энциклопедия / Под ред. Р. Корсина, А Ауэрбаха. М., 2003.
17. Кабрин В.И. Личность как встреча // Личность в парадигмах и метафорах: ментальность – коммуникация – толерантность. Томск, 2002.
18. Уайт Дж. Просветление и иудейско-христианская традиция // Что такое просветление? Исследование цели духовного пути. М., 1996.
С. 181 – 193.
Статья представлена кафедрой социальной и гуманистической психологии факультета психологии Томского государственного университета, поступила в научную редакцию «Психология» 16 января 2005 г.
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 159.9.016
О.В. Лукьянов
ПРАГМАТИКА ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
В статье рассматривается проблема смысла психологического исследования как способа пребывания во времени. Метод и
направленность психологического исследования в современной ситуации характеризуются не только стремлением получить новые знания в качестве очередного предмета потребления, но и стремлением определить структуру пребывания во
времени, встретиться с парадоксом определенности и неопределенности смысла совместного взаимодействия. Предложены
основные положения, касающиеся темпоральности психологического исследования и специфики исследовательского
прагматизма.
Одним из положений, нажитых и утвержденных психологией двадцатого века, было положение о том, что психолог не просто обязан учитывать в своих исследованиях
влияние ситуации, но вынужден влиять на ситуацию. Он
должен не просто предсказывать поведение человека, что,
кстати, до сих пор и не удалось, но он должен определять
ситуацию, создавать коммуникативные миры. Ответственность перестала быть симметричной во времени: «ответы на
прошлое ради будущего в настоящем», а стала асимметричной – ответственностью заранее, ответом будущему. Будущее перестало быть неопределенностью и стало свободой.
Сегодня ответственность будущему является в принципе
видимой и ощутимо переживаемой стороной свободы будущего.
Как это часто бывало в истории человеческого самоосознания при встрече с новыми горизонтами свободы, человек предпочел свободу негативную – «свободу от» и не
открылся позитивной свободе – «свободе для». Методологически это выразилось в предпочтении монотонных
свойств времени и отступления от принятия всерьез изменяющих, дестабилизирующих, спонтанных свойств времени. Методы стали развиваться в сторону дробления целостности на монотонные отрезки и привели к потере возможностей реализации смысла. Исследование, имея пространственный и материальный смысл, теряло смысл экзистенциальный, то есть смысл бытия во времени.
Это и определило ту ситуацию, в которой находится
психологическое исследование в сегодняшнем времени.
Психологическое исследование опирается на проективность
сознания. В первом слове исследователя уже содержится
все последующее бытие, поэтому свобода, лежащая в основе проекта, определеяет время всего исследования. Негативная свобода, лежащая в основе проективного сознания,
привела к тому, что наука стала создавать самоистощающиеся практики. Эти практики изживали сами себя по мере
их совершенствования. То, что открывалось учеными, становилось частью повседневности и самоистощалось в будущем, точнее истощалось само будущее, так как в сознании господствовала негативная свобода. Установленная
сознанием негативная свобода уничтожала смысл практики
во времени, заставляла ее устаревать.
Аналогично человеку, который, ориентируясь на
негативную свободу, стремится уйти от трудностей,
обязанностей, неопределенности и риска, стареет, а не
взрослеет, взрослеющий человек преумножает жизнь.
Взросление – время, созданное установкой на позитивную свободу, а старение – время потерь, время
созданное установкой на свободу негативную, свободу от принятия всерьез условий живого будущего [1].
Негативная свобода будущего, свобода от будущего, успокаивала и определяла исследователя. Исследователь, ориентированный на восприятие монотонности психической реальности, мог себе позволить
рассчитывать на дивиденды от прошлого. Например,
ученый защищал диссертацию, обобщая и дифференцируя большие периоды прошлого, делал реальность
20
прошлого или происходящего переживания понятной
и измеряемой и всю жизнь получал от своей работы
житейские дивиденды. Будущее позволяло, так как
человек, обеспечивший себе прошлое, мог быть «свободен от будущего». Но сегодня жить на дивиденды
от прошлого так же основательно, как раньше, в прошедшую эпоху монотонности, невозможно, современное общество строит свои отношения на основании кредитов будущего, стремительно их растрачивая. Точность стабильности процесса потеряла свой
смысл. Точность нестабильности стала главным требованием к прагматичному исследованию.
Достаточно длительный спор о приоритете понимающей психологии перед психологией объясняющей, предметной ориентации перед ориентацией методологической, методов наблюдения перед методами
экспериментальными и наоборот, самоистощился и
превратился в поиск действительных оснований и основательной ответственности, в поиск смысловой
точности исследования. [2] И оказалось, что ответственность требует в качестве условия свободы, причем
свободы позитивной, а не негативной, так как негативная свобода не ведет к новому качеству, а значит,
на основании негативной свободы в принципе невозможно реализовать исследовательский смысл, можно
реализовать лишь пользовательский, обывательский
смысл.
Ответственность приобрела несимметричный характер – не за …, а перед … Будущее перестало быть
просто монотонной неопределенностью (когда негативная свобода имеет место, а позитивная свобода
нет), но стало, в значительной степени, плотной, энергетической силой, действенным императивом, энергией, в некоторых сферах настолько оформившимся, что
стало предметом торговли (возможность играть на
бирже, играть с жизнью, играть с чувствами). Будущее время – время дестабилизации и спонтанных изменений – материализовалось. И ближайшим примером этой материализации является значимость такого
явления повседневности, как кредит. Созидательная
деятельность современного человека опирается на
факты кредитов. Современный человек – человек, успевший взять кредит и живущий в кредит. Человек,
истративший кредит будущего или не способный
взять новый кредит, обречен на скуку. Скучание – неутолимая жажда действительности, интереса к жизни,
омраченная истощенностью, усталостью, душевной
пустотой и бессмысленностью, жажда новизны, тоска
по живой неопределенности.
Кредит будущего не бесконечен. Он выдается не
безусловно. Чтобы иметь возможность иметь будущее, необходимо знать условия кредита и соответствовать этим условиям.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Загрязнение атмосферы и уничтожение видового
многообразия животных, связанное с жизнью современной цивилизации, – это взятие кредита у будущих
поколений. Это действительно так, если мы считаем,
что будущим поколениям тоже нужно видовое разнообразие животных и чистая атмосфера. Кредитование
в экономике, политике, массовой культуре не нуждается в указаниях. В ходу такие понятия, как кредит
внимания, кредит доверия, кредит терпения и т.д. и
все люди понимают, о чем идет речь. Жить в кредит
экономически выгодно.
Но если вместо существ живой природы можно
предложить плоды технического прогресса, вместо
потерянного здоровья – медицинские процедуры,
вместо близости с природой – искусственно созданный комфорт и этим сущностный кредит у будущего
оправдать, то кредит существования так просто оправдать нельзя. Если мы сейчас живем за счет будущего, то у нас будущего не будет. Если мы сегодня
живем за счет завтрашней жизни, то мы живем все
хуже и хуже. Будущее может тревожить, но если у человека нет будущего, то это приводит к отчаянию.
Человек, живущий в долг у будущего и не имеющий ясного представления о том, как этот долг возвращать, неизбежно будет испытывать психологические проблемы в виде неразрешимых противоречий, и
они будут обусловлены не его слабым или не правильным пониманием сущностей, а накопившимся
долгом будущего, актуальной безответственной растратой будущего. Проблемы его жизни будут не только неразрешимые, но и нерешаемые. Можно выделить
множество симптомов этой ситуации в различных
масштабах опыта – в личностном, социальном, культурном. Одним из симптомов хронической задолженности у будущего, проявляющихся в личностном
опыте, является лень – состояние, охватывающее человека современного общества на пике успеха, в решающий момент жатвы, в период получения долгожданных дивидендов от своего образования и развития. Одним из социальных симптомов этой задолженности является участь школьного учителя, его хроническая испуганность перед «судом будущего» в виде
экзаменов и тестов, безнадежное отставание в информационной гонке. Хроническая усталость и бессильное желание новизны, недовольство имеющимся благополучием и неясность желаний, гонка за новостями
и многое другое, личностные кризисы, обусловленные отчуждением.
Отсутствие будущего выражается в распространенном недоразумения по поводу такого феномена,
как наказание. Мой опыт показывает, что в современном сознании образованных горожан наказание очень
обеднено смыслом и часто не имеет будущего. Оно
еще содержит смыслы «за что-то», но люди мало понимают «ради чего» и «куда». Наказание ассоциируется со средствами и свойствами, но мало связано с
благополучием, то есть получением блага. Отсутствие
времени будущего обусловливает проблемы в воспитании и борьбе с насилием, с эпидемиями различных
зависимостей, являющихся формой освобождения от
будущего.
Болезни, являющиеся платой за прошлое, – «кармические» болезни – могут быть поняты и изжиты, но
как понять болезни будущего?
То, что в основе бессильного и беспочвенного состояния человека или группы людей лежит тревога
невыплачиваемого долга перед будущим, не так просто осознать. Ведь мы привыкли считать, что будущее
бесплатно, что оно приходит непостижимо для нас и
не имеет ясных пределов, что будущее – это неопределенность. Мы не думали, что неопределенность
может стать мертвой, бессмысленной, бесчеловечной.
Самым очевидным горизонтом будущего мы привыкли видеть смерть, но ведь будущее не исчерпывается
смертью, после моей смерти продолжается жизнь мира. «Смерть – это все то же самое, только без меня»
как говорил С. Беккет. Смерть, принимаемая как конечность жизни, оживляла настоящее. Сегодня смерть
еще в большей степени, чем раньше, имеет место, но
уже не столько в будущем, сколько в настоящем.
Привычное представление о наших отношениях с
будущим определяет негативную свободу: неизвестность, непредсказуемость, небытие, неопределенность. Обязанность платить будущему выглядит недоразумением.
В сфере экономики человечество уже сталкивалось с проблемой необходимости платить по счетам,
предъявленным будущим, это вошло в историю как
революции. Революции не только завершали предыдущую жизнь, но открывали жизнь будущую, они
творились во имя будущего. Периоды непосредственно перед революциями особенно остро открывали состояние, когда будущего не было, обреченность и
присутствие конца в жизнях тех людей звучат в произведениях искусства предреволюционных периодов,
как будто человек знает: кредита на жизнь у него нет,
пора возвращать и с процентами. Непредсказуемости
и дестабилизации у него больше, чем нужно, но жизни в этом свойстве времени уже нет.
Кредит у будущего выплачивался революционными событиями, жизнями, которые отдавались и восстанавливали будущее, открывали путь к наступающему бытию [1]. Но психология еще не увидела своего будущего, жестко требующим выполнения обязательств, в психологии не было революций (хотя бывали перевороты, и жизни за нее героически отдавались и сегодня отдаются). Изучили психологический
кризис и научились его преодолевать или принимать.
Кризис – это не революция и принятие кризиса не освобождает от ответственности перед обезжизненным
нашими исследованиями будущим.
Тревога, вызванная возможностью революции,
имеет в нашей повседневности прочное место. И эта
тревога иногда даже заставляет отказываться от прогресса. Например, проблема профессиональности в
психологии. Психология, существующая как научная
и образовательная специальность, не создала своих
профессий. Иногда на работу так и приглашают: работать психологом. Это все равно, что приглашать
работать математиком. В математике множество профессий. Профессий в психологии нет в той мере, в какой у нее нет кредита будущего. А кредита нет, потому что он уже истрачен и новый не выдается. Психо21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
логи не только не выполняют своих обязанностей перед будущим, но и не вполне ясно их осознают.
Интуитивное осознания этой ситуации есть, оно
выражается отчасти в неудовлетворенности существующими методами и результатами, стремлением
ученых изучить целостность жизни так, чтобы жизненность не уменьшилась. Указывается на необходимость такого исследования, которое будет во времени,
а не только в «расчетном периоде». Интуитивно потребность осознается, но не удовлетворяется, а скорее
обостряется.
Описание, объяснение, интерпретация фактов, феноменов, закономерностей сами по себе желательны и
необходимы, но явно недостаточны для исследования,
особенно в социальной психологии, чувствующей
контекст и его важность. Для достижения действенного согласия и реализации психологической науки в
жизнь от научных подходов ожидается не просто понимание или объяснение, и даже не их объединение, а
«жизнетворчество» (Д.А. Леонтьев), «жизнестойкость» (С. Мадди), «поступок» (М. Бахтин), основное
слово (М. Бубер), «творение будущего» (О. Розеншток-Хюсси) и т.д. То есть к исследованию в настоящем времени, утвержденному как экзистенциальное
измерение бытия-в-мире, необходимо прибавить более точное экзистенциальное измерение, измерение
пребывания-в-мире, найти способ собирания данных,
которые позволят иметь основания для преодоления
патологии и тревоги ситуации, когда будущее требует
от человека вернуть его долг наступающему времени
жизни, а человек на это не отвечает.
Исследовательская полнота требует исходной направленности проекта и ученого на будущую ситуацию, являющуюся в классическом понимании не определенной производной от ситуации исследования.
Исследователь обязан заплатить не только настоящим
или прошлым временем, но и временем будущим.
Платить настоящим временем позволяет метод, платить прошлым временем позволяет методология, но
как платить будущим, наступающим временем, которого в моем распоряжении еще нет, которое мы всегда брали в кредит? Сегодня надо найти в себе будущую жизнь и ей рассчитаться за возможность исследования. Исследователь не просто нуждается в методе, но вынужден жить исследователем, полностью
«ставить себя на карту», как писал М.К. Мамардашвили. Жить исследователем – это значит начинать,
повторять, продолжать, завершать, возобновлять исследование вовремя, когда время пришло.
Как приходит время? Время приходит так, как мы
его ждем. Мы влияем на действительность направленностью своего взгляда и ответственны за это влияние. Мы опираемся на свою возможность ждать. Мы
должны осуществлять позитивную свободу ждать.
Свобода ждать – вот главный экзистенциал нашего
времени. Вложи деньги в строящуюся недвижимость
и получишь возможность ждать благополучия. После
некоторого времени ожидания получишь прибыль. Но
чьи убытки обеспечивают эту прибыль? Кого мы продаем, покупая себе возможность ждать?
Ответственность за влияние на действительность
возвращает методологию исследования к прагматистскому методу, господствовавшему в науке прошлого
22
века, на новом уровне, на уровне обращения к будущему и исследованию душевной реальности во времени наступающем.
У. Джеймс писал, что «…прагматистский метод
отнюдь не означает каких-нибудь определенных результатов, он представляет собой только известное
отношение к вещам (attitude of orientation). И именно
такую точку зрения, которая побуждает нас отвращать свой взор от разных первых вещей – принципов,
«категорий», мнимых необходимостей и заставляет
нас смотреть по направлению к последним вещам –
результатам, плодам, фактам». Джеймс призывал более ответственно смотреть в будущее, указывал, что
человек уже нуждается в возможности ждать. Современная психология старалась сделать результаты,
плоды и вещи близкими и понятными и преуспела в
этом, она переместила результаты, плоды и факты в
начало, сделав их широко доступными. Психология
послереволюционного мира имела кредит будущего,
она могла творить в настоящем. Какую силу имел
принцип «здесь и теперь» в новой науке психотерапии.
Что является последними вещами для современного исследования? Что ждет исследователя в конце его
пути? Что грядет? Надо иметь мужество признать, что
грядет не то, что уже есть, грядут не сущности, не
смыслы и не способы, а структуры бытия, в общем, и
экзистенциальный опыт, в частности, хотя сущности
и смыслы из жизни никуда не исчезают, просто они
уже в настоящем и скоро станут навсегда в настоящем.
В современной ситуации традиционный прагматизм не ограничивается отношением к вещам, а направлен на отношение к структурам бытия, опять мы
видим безответственный кредит у будущего-бытия.
Мы эксплуатируем будущее, но не будущее предметов, существ или сущностей, а будущее бытия. Это
уже не уровень вещей, а уровень целостностей, контекстов – достаточно крупных единиц опыта, по выражению Курта Левина. [3] Мы сегодня получаем
средства на жизнь за счет уничтожения будущих целостностей бытия, используя будущие возможности
ждать и надеяться. Психологическое знание стремится к более точному и дифференцированному влиянию
на все более крупные психологические целостности,
оно делает доступными все большие целостности будущего бытия. Это напоминает промышленное развитие, толкающее мир к революциям, истощая в своем
ускорении все большие и большие горизонты ресурсов. Психические ресурсы уже не достаточны, психологические тоже, наука ищет способа влиять на само
бытие, на намерения, установки, ожидания, на трансцендирование человека. Так же как энергия сегодня
добывается не из дров и угля, а из атомов.
Для несовременного (живого в прошлом, но
имеющего сегодня место) прагматизма, прагматизма,
который нуждался в том, чтобы видеть в будущем
предметы и сущности, это положение исследователя
является парадоксальным. Прагматизму прошлого века кажется странным ставить вопрос о возвращении
кредита будущего, ведь столько сил было затрачено
на то, чтобы изучить способ этого кредитования,
предсказать и определить будущее, получить будущее
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в свое распоряжение, и вот теперь, когда научились
этот кредит брать, то есть научились использовать
надежду для бытия здесь и теперь, научились превращать надежду в средство для жизни, опять тревожиться?! Да надо просто спокойно стремиться к целям. Природа не любит растерянных! («Целеустремленные и амбициозные, коммуникабельные и работоспособные молодые люди приглашаются к участию в
конкурсе, приз – престижное будущее: работа менеджером, эстрадной звездой, супермоделью» Единицы
получают, сотни стоят в очереди.)
Но и без прагматизма нельзя. Современному прагматизму приходится отталкиваться именно от ожидания бытия, так как это ожидание перестало быть
только ожиданием, а в качестве желанной награды
давно стало частью повседневной жизни. Сегодня
обычное объявление о семинаре для всех желающих
демонстрирует количество взятого под проценты будущего бытия. Оно может звучать, например, так:
«Горизонты целостности», «искусство жизни», «дыхание вечности», а подразумеваться будет всего лишь
пара сеансов холотропного дыхания или несколько
часов упражнений в медитации. Рекламные художники вполне могут выдавать стакан пива за «вещи, ради
которых стоит жить».
Случай из психотерапии.
Группа, один из участников, алкоголик, говорит в
ответ на реплику участника о недостатке силы воли.
– Ты знаешь, что это такое, когда хочется выпить?
Это как будто ты идешь по пустыне и вдруг стакан
воды.
Другой участник, в прошлом справившийся со
своей зависимостью.
– А если ты в пустыне со своим сыном и стакан
воды один?
После короткой паузы:
– Я постараюсь отдать воду ему, пока еще могу
соображать.
Алкоголик, который не может перестать, не может
не пить, не имеет права на кредит будущего. Он обязан все время заботится о своем будущем, он обязан
вовремя останавливаться, а в его случае это значит
останавливаться заранее. Он уже понял, что если он и
дальше будет пропивать свое будущее бытие, потеряет все, даже настоящее. Алкоголик обеспечивает себе
возможность ждать, хотеть выпить, но иметь возможность ждать всего остального. Практическая задача
исследователя: остановиться заранее. Практическая
задача терапевта: помочь остановиться заранее.
Без кредита будущего нам не обойтись. Когда я
живу, я живу и будущим, наряду со всем прочим, я не
совсем знаю, какое оно, но я знаю, что оно у меня
есть. Погружаясь в долговую яму будущего, я начинаю понимать, что у меня его не так много. Никогда
моя дочь не будет маленькой, никогда не будет детского Нового года, не будет первой рюмки, первой
встречи, первой ночи. Живя настоящим, я истратил
кредит будущего. Мне он выдавался, я жил за счет
грядущих событий. И вот теперь чтобы я ни исследовал, может быть только настоящим, я не вижу ценностей будущего. Какого бы совершенства ни достигал
– все это уже во мне есть. Я ищу способы иметь надежду. Для этого мне необходимо остановиться, оста-
новиться заранее, чтобы можно было ждать. Психологическое исследование сегодня не приводит меня к
результатам, оно приводит меня к надеждам. А метод
нельзя описать в терминах движения, метод в осторожных остановках.
ПРОБЛЕМА СОЗНАНИЯ – ПРОБЛЕМА
ВОЗМОЖНОСТИ ЖДАТЬ
Психологические исследования, всерьез учитывающие проблематику сознания, исходят из парадоксальности своего положения во времени: они направлены в прошлое, но создают будущее, они исследуют
содержание, но и создают содержание. И они выходят
за пределы психологии, потому что возможность
ждать – самый тревожный фронт современного бытия, он касается всех форм человеческой жизни. Психология сегодня – это множество недолговечных надежд, сменяющих одна другую, или даже существующих одновременно. Подобно тому, как двадцатый
век в изобразительном искусстве не имел эпохального
стиля, такого, как, скажем, эпоха Возрождения, но
имел множество разных быстро проходящих стилей –
стилей однодневок, психологические исследования
сегодня не имеют своего эпохального звучания, они
быстро обновляются, резонируя с экономикой, в которой тоже царствует принцип временного обновления, деньги должны двигаться, работать, перераспределение стало само по себе доходным [4].
Но что значит для отдельного человека следовать
принципу «деньги должны работать»? Это значит,
деньги не следует хранить, их надо быстро тратить. А
лучше всего тратить заранее, то есть жить в кредит.
Экономически это понятно и возможно, а психологически? Как заранее осознавать, как заранее быть? И
до каких пор? Психологическое исследование – это
растрачивание жизни заранее. Мы выходим из себя,
расширяя сферу средств восприятия и средств жизни.
Мы изучаем душевный опыт, отступая в прошлое, как
будто будущее у нас уже «в кармане». Психологическими исследованиями мы осложняем себе будущее,
но не просто осложняем сущностно, как это происходит в производстве, а обедняем экзистенциально, подобно необратимому уничтожению многообразия видов животных и растений. Осуществляя психологические исследования, мы необратимо уничтожаем возможность надеяться. Имеет место парадокс, чем точнее мы осознаем душевную реальность, тем меньше
можем надеяться, то есть тем меньше живем будущим, а все больше за счет будущего.
Исходная парадоксальность психологического исследования требует постановки более точного вопроса, чем классический вопрос о содержании. Необходим вопрос о том, когда важны определенные структуры определенных целостностей психологического
опыта? Когда важны исследования? Единицей психологического исследования при этом становится не содержание опыта и не структура опыта, а время важности определенной структуры психической реальности
[5].
Время важности – это то, что принято называть
контекстом. Поэтому в исследовании стоит говорить
о контекстах реальности, открывающихся не текстом
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
как таковым, но прочтением текста, не опытом, а завершением опыта, стоит попытаться разработать отношение к целостностям психологического исследования, то есть к временам и времени исследования.
При этом следует стараться говорить именно о контекстах реальности, чтобы в результате утвердить
способность воздействовать на психологические целостности научным исследованием обнадеживающе,
порождая реальность надежды.
Из чего должно исходить исследование, создающее возможность ждать, то есть исследование, заранее останавливающее процесс неаутентичного бытия?
Из ограничения господствующей тенденции к уничтожению транссубъективных (внешних) сущностей и
созданию новых «рукотворных» сущностей. Для психологического исследования это может выглядеть так:
Исходные положения психологического исследования как пребывания во времени:
- Современное психологическое исследование –
это, помимо всего прочего и прежде всего, творческое
и ответственное взаимодействие между людьми.
- Обязательным условием творческого и ответственного человеческого взаимодействия является определенность содержания (заранее определенное содержание).
- Начало человеческого взаимодействия – сложно
понимаемая действительность, что выражается в важности вопроса онтологии коммуникации, поднимаемого в научных дискуссиях. Начало взаимодействия
как сложная проблема не может иметь простого решения, эта проблема не разрешима. Проблема начала
человеческого взаимодействия может быть решаема,
но не может быть разрешена. Проблема начала взаимодействия – это взятие кредита будущего.
- В силу сложности условий начала взаимодействия определенность содержания должна быть достигнута заранее, еще до факта взаимодействия, а значит
и до факта всякого восприятия и понимания. Содержание взаимодействия должно быть в настоящем. Это
момент имения кредита будущего.
- Взаимодействие людей как естественная жизнь
опирается на содержание самой себя, но психологическое исследование не является естественным течением жизни, даже если это исследование ребенком своих впервые испытанных чувств. Психологическое исследование опирается на свободу будущего, на возможность ждать результата. Это момент использования кредита будущего.
- Содержание исследования (исследовательского
взаимодействия) не может быть определено заранее,
если мы допускаем творчество в душевной реальности, и при этом оно должно быть определено именно
заранее. Мы решаем неразрешимые проблемы. Использование кредита будущего продолжается.
- Проблема необходимости заранее определить содержание опыта разобщает исследователей, и часто
углубление в исследовании ведет к отчуждению и
уменьшению возможностей взаимодействия, что противоречит смыслу и необходимости жизни. Это момент истощения кредита будущего. Уменьшение возможностей взаимодействия (не посредственного технического, а экзистенциального личностного взаимодействия) есть момент выставления счета за кредит.
24
Итак, в качестве исходного положения мы констатируем проблему определения неопределенности
психологического исследования. То есть мы должны
преодолеть негативную свободу будущего – неопределенность, и перейти к позитивной свободе будущего – свободе определения неопределенности. Мы
должны утвердить этой свободой надежду, вернуть
то, что взяли у будущего. Как писал С. Левицкий,
«свобода должна перейти в атаку». Психологическое
исследование должно обеспечивать условия и предпосылки для позитивной свободы определения неопределенности, не устранения неопределенности, не ее
избегания, а ее определения.
Решение этой проблемы опирается на возможность достичь определенности не в предметах, не в
сущностях, не в целях, а в смыслах, в направленности
и в границах исследования. Это стремление можно
сравнить с идеей В. Франкла об исследовании конкретным человеком своего существования в контексте
психотерапии. В. Франкл утверждал существование
воли к смыслу. Человек не может стремиться к получению удовольствия, получению власти, получению
свободы, чем больше он стремиться к ним, имея их в
качестве цели и предмета своих стремлений, тем
меньше он их достигает. Человек может стремиться к
смыслу, а удовольствие, свобода и власть приходят
как явления стремления к смыслу. Негативная свобода достаточно часто является предметом стремления
человека, но может ли быть стремление к позитивной
свободе? Может в качестве самоотдачи, то есть определенности смысла настоящего и будущего, это и есть
кредит будущего, о котором мы ведем речь. Но мы
должны утвердить и свободу мира отдаваться, открываться нам. Утвердить неопределенность будущего.
Определить надежду на бытие, утвердить исследованием, что будущее действительно будет. Для этого
необходимо ограничить свободу творчества. Самоограничение свободы творчества разрешит парадокс
будущего, сделает человека пребывающим и создаст
условия для того, чтобы будущее как неопределенность, как спонтанность, как накатывающееся время
прибывало.
Конечно, для того, чтобы ограничить свободу
творчества, ее надо иметь. А для того, чтобы ее иметь,
ее надо утверждать и хранить. Исследование живет,
как и человек, во времени и в каждом времени утверждает конкретную форму бытия [6]. В одно время исследование утверждает свободу творчества, в другое
время оно сохраняет, продлевает свободу творчества,
а когда возвращает кредит будущего, исследование
ограничивает свободу творчества.
Таким образом, мы должны определить не цели,
предметы, объекты и методы исследования, как это
классически принято, но, прежде всего, мы должны
определить время исследования. Условием осмысленного и ответственного исследования является определенность времени.
Эту определенность можно некоторое время сохранять без потери творческой свободы. Направленность и границы исследования обладают большей
значимостью для взаимодействия, чем констатированное содержание, они действительны так же, как
действительно время, а действительность времени ис-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
следования представляется основным условием эффективности в силу самой природы душевной реальности.
Какова действительность времени исследования?
Пойдем в наших рассуждениях от больших масштабов тел времени к меньшим, ограничив себе горизонт
времен социальным горизонтом, то есть горизонтом
взаимодействия.
ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ
В СПИСКЕ НЕОБХОДИМЫХ СРЕДСТВ
СУЩЕСТВОВАНИЯ
Заявление научной психологии двадцатого века о
возможности изучать душевную реальность личности
и решать личностные проблемы на основании эмпирических исследований, снабжать людей «результатами, плодами, фактами» привело к включению психологии в список необходимых и доступных средств
существования, отражающих содержание культуры
обыденного сознания современного человека и современного сообщества. Как средство к существованию психология была включена в систему образовательных традиций и предметную сферу потребностей.
В этом контексте психологи разработали множество
дифференцированных категорий, позволяющих изучать, исследовать и обсуждать психические воздействия и взаимодействия. Основной тенденцией дифференциации психологических феноменов, в соответствии с модальностью мышления западной цивилизации, была объективация душевных явлений. И хотя у
психологии были варианты выборов, например, интуитивизм Н.О.Лосского показывал иной путь изучения природы восприятия, не делавший такой ставки
на объективацию, объективация стала общепринятой
формой существования сознания.
Психологические исследования благодаря такому
«выходу в объективную реальность» были освобождены от ограничений в выборе средств и подчинены
совокупности требований человеческого взаимодействия. В связи с этим психологические исследования
перешли в новую эволюционную фазу, требующую
соответствующего осмысления исследовательской
направленности и исследовательских оснований, так
как психологи погрузились не только в сферу производства жизни, но и в сферу жизненного воспроизводства, и «последние» вещи стали «первыми».
Расширение сферы психологического образования,
внедрение психологических понятий в повседневный
язык, увеличение степени эксплуатируемости знаний
о душе потребовали принятия и уточнения ответственности за направленность психологических исследований. Этическая сторона науки отодвинулась в
глубину личной жизни человека, а фронт понимания
переместился в поле методологии.
Методология психологического исследования потребовала пересмотра границ в изменившихся условиях. На привычном языке психологии это означало
разработку более точной дифференциации направлений психологических исследований. Но большая точность дифференциации не означала увеличение лишь
степени детальности и определенности новых качеств, это означало освоение новых структур реаль-
ности, новых форм существования. Так определилась
направленность психологических исследований на
свойство жизни трансцендировать и воспроизводиться.
Для того чтобы выразить новую направленность
психологического исследования, необходимо иметь
общее представление о структуре бытия, что является
вопросом философским. Философия предложила в
качестве структуры бытия видеть время. Современные представления о времени далеко не ограничиваются понятиями длительности и непрерывности, как
это бывало раньше. В этой работе мы будем опираться на предположение о возможности восприятия
множества времен, о существовании тел времени, соответствующих своим структурам бытия [1].
Позицию по отношению к психологии как бытию
также необходимо заранее прояснить. Мы полагаем,
что жизнь человека в большей степени представляет
собой трансцендирование и в меньшей степени адаптацию [3]. Структурой бытия является время, время
трансцендирования принципиально отличается от
времени адаптации, эти два вида времени не совпадают, но могут соотноситься друг с другом определенным образом. Выражая характер этих времен как
определенный род движения можно представить, что
адаптация есть движение в одном времени, а трансцендирование – движение через времена. То есть
трансцендирование – движение не в пределах одной
формы существования, а движение от одной формы
существования к другой, представляет собой движение во временах. Движение во временах – это и есть
время исследования, особое время, когда исследователь движется через тела времени. Прагматический
смысл этого движения в том, чтобы создать более
тонкую, точную и целостную дифференциацию реальности воспроизводства жизни, дифференциацию и
интеграцию нового содержания и средств.
Проблема же в том, чтобы эта дифференциация
осуществлялась не только в пространстве, но и во
времени, чтобы время исследования не было отчужденным от времени жизни. В противном случае результаты исследования оказываются очень приблизительными, несмотря на «точность» содержания, не
имея своего «когда» и «как долго», а отвечая лишь
приблизительному «иногда». Имея ввиду множественность тел времени, такая «приблизительность»
больше, чем просто грубость, это подобно тому, если
бы точность расписания поездов представлялась в километрах.
В период социального освоения информационных
виртуальных пространств и многообразия производственных фикций реальность исследования становится важным вопросом. Например, маркетинговое исследование может обещать предприятию дальнейшую
жизнь или ближайшую смерть. Исследование призвано обеспечивать риск.
Фиктивность исследования, то есть неважность
его результата, сегодня уже не является чем-то удивительным, легко принимается, например, такая ситуация, когда исследование дипломника или аспиранта
имеет лишь квалификационный смысл. Все прекрасно
понимают, насколько трудно сегодня действительно
что-то исследовать, а потом это защитить. Гораздо
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
выгоднее сделать вид, фикцию исследования. Допустить очень относительную смысловую ценность исследования для утверждения самой структуры научной жизни. И часто важнее то, что студент, аспирант
делал, действительно делал! А то, что не сделал, или
сделал мало, так кто же может утверждать, что у него
самого получилось сделать, ведь проблемы неразрешимые. «Кто сам без греха, пусть первый бросит камень».
Сегодня время исследования как единица жизни
потребовало более точного понимания, чем это было
раньше, когда на первом месте было время исследуемой реальности, а не реальности исследования.
Время исследования необходимо обеспечить, и это
не личное дело ученого, а дело согласия исследователей. Ведь в психологии, как ни в какой другой науке,
делать, вовсе не означает сделать. Множество исследований не представляют собой реального вклада в
науку не потому, что они плохо делались, а потому,
что исследователь не имел времени закончить, передать, воспроизвести свои достижения, не имел времени начать с подлинной позиции, а начал с первой попавшейся.
Эта ситуация подобна, например, такой повседневно понятной: я люблю и умею читать. Стоя в
книжном магазине я готов купить почти половину магазина самых разных книг, но у меня нет времени читать все, поэтому я вообще не покупаю ничего, а
только просматриваю. Но понравившиеся книги я перечитываю каждый год. Можно ли сказать, что я нуждаюсь в таком магазине книг? Если ничего не покупаю, значит, нуждаюсь в чем-то другом. А какой магазин будет отвечать имеющемуся у меня времени?
Такой, который будет не только «забирать» у меня
время, но будет добавлять. В экономическом смысле
этот магазин должен мне «платить» за то, что я читаю
книги. Но тогда это вообще получается не магазин в
привычном понимании. Если продолжать жить эту
мысль, то начинается время трансцендирования и исследования, которое приводит к новому качеству
жизни. А не создающее новую жизнь исследование,
подобно просмотру книг и использованию магазина в
качестве выставки, не имеет с исследованием ничего
принципиально общего, только начальные категории,
так же как мои просмотры книг в магазине имеют
только начальный общий смысл с книготорговлей, все
равно я не покупаю книг, не достигаю конца.
Нечто похожее происходит и с направленностью
психологического исследования. Уже понятно, что
оно не заключается в пополнении «склада», снабжающего «прилавок». Оно нуждается в направлении,
которому следует жизнь конкретного человека, сообщества, культуры.
Психологическое исследование, которое не направлено к жизни, подобно книге на полке, которую
не покупают и не открывают, оно не обладает реальной жизнью, ждет жизни, нуждается во времени жизни и чтения. Но если некоторые книги выдерживают
это испытание и могут ждать своего часа, то психологические исследования устаревают безнадежно, если
они не закончены, не восприняты, не введены в
жизнь. Разумеется, мы имеем в виду не гениальные
прорывы и достижения вечных истин, не революции,
26
которые было невозможно не заметить, а исследования, составляющие нашу повседневную жизнь, те исследования, о которых говорилось в первых строках,
исследования, ставшие частью нашей культуры,
средств к существованию. Такие исследования можно
назвать выполнением исследовательских обязанностей.
Исследовательские обязанности возвращают нас к
психологическим феноменам, которые, как мы говорили выше, требуют дифференциации и определения.
Раньше психологические феномены выделялись методом анализа. Подразумевалось, что психологические феномены представляют собой нечто повторяющееся, подобно химическим, физическим и физиологическим процессам. Но имеющаяся в нашем распоряжении психология, причем не только ее успехи, но
особенно ее неуспехи (например невозможность построения единой всеобщей теории личности), опровергают эту идею. Психологические феномены не подобны физиологическим, тем более физическим или
химическим, природа их времени иная.
ПРАГМАТИЗМ И СМЫСЛ
Часто употребляемые слова «нет времени» – не
констатация сложившихся обстоятельств, а точное
указание на психологическую потребность. В сегодняшней ситуации возможности свободы, необходимо выделять психологические феномены не аналитически, а экзистенциально-прагматически, то есть исходя из потребности во времени. Методы психологического исследования требуют добавления в них составляющей временной полноты и учета условий возможности времени. Временная полнота достигается
человеком посредством речи, сознания и движения,
как говорят нам древние и современные философии.
Речь, сознание и движение должны быть взяты как
взаимодополняющий материал для исследования. Направленность во времени как раз обеспечивает такое
взаимодополнение. Психологическое исследование
должно быть движением поиска структуры направленности к основаниям времени и открывать вложенность тел времени (вложенную топологию сознания,
речи и движения). Эта направленность часто подразумевается как направленность на смысл. Благодаря
подробному описанию этой категории, делающей
смысл удобной формой объективации душевной реальности, она широко используется и уже перестает
отвечать требованиям прагматизма – становится начальной, а не конечной вещью. Важность смысла изначально констатируется и смысл становится не достаточно крупной целостностью, исследователь нуждается в большей целостности, в целостности определяющей смыслы. Направленность сохраняется, но исследователь движется дальше.
- Что исследовать, когда произнесены слова о
важности смысла?
- Реальность того периода, когда смысл был не
важен или его вообще еще не было.
По логике времени до того, как появится смысл,
существует ожидание смысла, время, когда смысл
грядет. Время ожидания смысла направляет к активному познанию. Увеличением интереса к образова-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нию мы обязаны не существованию смысла, а существованию его возможности. А возможность смысла –
это достаточно определенное время, которое мы обязаны исследовать.
Исследовать время возможности смысла необходимо тогда, когда нас интересуют такие явления человеческой жизни, как появление и потеря интереса.
В практическом отношении для воссоздания, возрождения интереса необходимо обеспечить время возможности смысла. Так, исследуя пребывание, то есть
времена, предшествующие тому, что есть, мы получаем свободу творить будущее.
Пример:
В первом классе дети проявляют большой интерес
к учебе, проявляют его и во втором, и в третьем.
Вдруг в шестом, или немного позже, интерес исчезает. Смысл исчезновения интереса понятен, если не
сразу, то после феноменологического исследования
точно. Ребенок освобождает свое время от бесконечности уроков, заданий, упражнений, он открывает неопределенность будущего, ждет еще чего-нибудь. Для
возрождения интереса к учебе нужно организовать
время возможности смысла. Когда смысла в учебе
еще нет, но он может быть. Это то, что является наказанием в духовном смысле, направленностью в будущее. Ребенку надо поставить условие, дать возможность следовать своим желаниям в этих условиях и
тем самым обеспечить ему ожидание смысла. Например, сказать: «я буду делать вместо тебя все, что необходимо, тогда, когда ты скажешь, что тебе не интересно и ты не хочешь. А если не скажешь и не сделаешь, то должен будешь все равно сделать или будешь
наказан». Условие должно быть реальным и тогда откроется неопределенность, возможность смысла, а
вместе с возможность смысла и интерес.
ПРЕУМНОЖЕНИЕ ПОЗНАНИЯ УМНОЖАЕТ
ИЛИ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ, ИЛИ СКОРБЬ
С расширением психологического образования,
которое происходит в России последние десятьдвенадцать лет, умножаются и ожидания результатов
от инвестиций в психологию, повышается степень напряженности вопроса о смысле психологических исследований. Психологическими исследованиями сегодня занимаются не только ученые, но и отдельные
люди, например психотерапия побуждает человека к
самоисследованию, педагоги исследуют свою педагогическую практику, менеджеры, маркетологи и политики. Даже если судить по телевизионной рекламе и
телевизионным шоу, по изменениям в ассортименте
услуг, по количеству образовательных программ, материальные и нематериальные вложения в психологию увеличиваются. Бизнес готов «купить» смысл. Но
что мы будем делать, когда его продадим? В свою
очередь часто ожидания «бизнеса» оказываются неоправданными, результаты разочаровывают, и это
также нам приходится наблюдать в процессе неуклонного «удешевления» и инфляции психологической
науки.
Широкое распространение психологического образования обеспечило завоевание психологами большей исследовательской свободы, выражающейся в
широком спектре методов, предметов и намерений.
Но большая свобода требует принятия большей ответственности за исследовательскую деятельность.
Ответственности не только перед ситуацией объективной или перед какими либо субъективными отношениями, но перед базовыми возможностями психологического исследования – перед реальностью времени человеческой жизни, перед условиями жизни
психологии. Ответственности за основания исследования.
В отличие от естественных и технических областей, не опирающихся на ответственность за смысл, а
ограниченных лишь преодолением сопротивления
внешней среды, исследователь в психологии отвечает
не только за содержание своей работы, но и за своевременность начала и конца, так как именно временные границы определяют смысл всякого содержания
душевной реальности. Психологическое исследование
не может быть не гуманитарным. Гуманитарным психологическое исследование является в силу того, что
оно реализует ценностную и целевую ориентацию человека. Отдает себе человек в этом отчет или нет, но
исследование на всех своих стадиях, от планирования
до прочтения результатов, обретает смысл (и время) в
контексте ориентаций, интенций, идентификаций человека. Но психологическое исследование должно соответствовать и естественному ходу вещей. При таком уровне требований к исследованию оно становится сферами времени, аналогично тому, как Вернадский, стремясь исследовать целостность планетарной
жизни, пришел к описанию сфер, самой «высшей» из
которых являлась ноосфера – сфера сознания.
Психологическое исследование осуществляется в
ноосфере и открывает сферы времени. Ученый открывает сферы ответственности во времени, а потребители результатов открывают сферы свободы во
времени.
Рассмотрим пути ответственности во времени более подробно.
ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ
НАЧИНАЕТСЯ С КОНЦА
Очевидное, но часто не выражаемое условие осмысленного психологического исследования – это его
парадоксальная направленность от конца к началу.
Исследователь часто делает вид, что движется в некоторое неизвестное будущее и открывает там то, что до
него было тайным (это только в исключительных случаях оказывается правдой), делает вид, что он начинает с маленького и заканчивает большим, представляет себе, что он идет в будущее. На самом деле общий просмотр психологических исследований и методологических утверждений показывает, что важнейшими результатами исследования являются конституирование, распознавание, систематизация, описание, объяснение и так далее начальных условий –
установок, интенций, причин, оснований. А исследователь движется от свершившегося факта к душевному истоку, от конца к началу события. Получается,
что исследователь создает свое специфическое время,
возвращающее естественный ход жизни. Исследователь «погружается» в истоки времени. Если бы время
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
было исключительно линейным, то даже тогда психологические исследования имели бы смысл, так как такое движение к истокам увеличивает пространство
будущего. Отношение времени будущего к времени
прошлого изменяется в пользу будущего, то есть действительность жизни прибывает. Исследователь имеет шанс вернуть кредит будущего, преумножить будущее. Но это только возможность, многие психологические исследования не реализуют эту возможность, а имеют как раз противоположный смысл, они
уменьшают будущее.
Увеличение будущего не гарантировано, будущее
пребывает только в том случае, если исследователь
реализует установку позитивной свободы будущего,
допускает увеличение неопределенности, спонтанности, неизвестности. Часто вместо этого исследование
допускает ничего не меняющую «новизну», как диалоги персонажей С.Беккета в пьесе «В ожидании
Годо».
Направленность в прошлое психологического исследования выражается и прямо и косвенно. Прямое
выражение в том, что психологическое исследование
направлено на изучение опыта, а опыт – это то, что
уже случилось. Косвенно направленность на истоки
времен выражается в том, какое распространение в
психологии получила категория «анализ». Часто исследование и анализ разумеются некоторыми исследователями как синонимы. Анализу подвергается все
– и само исследование, и его материал, и промежуточные результаты. Но время нелинейно, как доказала
современная физика, и психологическое исследование
не исчерпывается анализом. Сегодня становится понятным даже больше: анализ вообще не отвечает некоторым важным необходимостям психологического
исследования, так как целостность жизни после анализа не является той, что была до анализа. И значит,
никакой анализ не может быть адекватным подходом
к некоторым формам психологического исследования,
а может и к большинству форм, так как психические
феномены не имеют формы пространства, которое
после анализа может быть воспроизведено, а имеют
форму времени, необратимо изменяющегося. Сама
возможность анализа, даже такого, как феноменологический анализ, возникает лишь в уже существующем пространстве, конституированном определенным
временем. То есть для возможности анализа необходимо принести в жертву реальность времени и заменить ее абстракцией времени. Для неживой природы
это приемлемо, но для психологии, изучающей «без
ухода от жизни», такая жертва слишком велика, она
обессмысливает исследование.
Следовательно, необходимо принять положение о
результате психологического исследования не в пространстве, а во времени, так как пространственные результаты сами по себе, даже очень дифференцированные, не выражают нового качества полученного знания, не создают новую форму жизни, а только «увеличивают ассортимент магазина», умножают психические продукты жизни, не обогащая психологию, а
лишь растворяя ее.
28
ПОЛОЖЕНИЕ О РЕЗУЛЬТАТЕ ВО ВРЕМЕНИ:
Результат психологического исследования действителен во времени и иллюзорен, предполагаем в
пространстве. Ориентация на результат обретает
смысл лишь с учетом времени жизни, то есть экзистенциального измерения. Достоверность и точность
психологического исследования определяется временем жизни, а точность в пространственных координатах – лишь промежуточное помогающее измерение и
может иметь только служебный смысл. Можно сказать, что достоверность и точность результата психологического исследования определяется его соответствием ноосферному процессу, в котором пребывает
исследователь.
Следствием этого положения является необходимость точного понимания позиции, организующей
время исследования и способности занимать эту позицию в реальном процессе. Позиции, обеспечивающей точку отсчета времени и наличие базовых форм
времени. Позицию осевого времени, направляющего
ход экзистенции.
В некоторых случаях базовые формы времени даны нам готовыми (это произносится в нашей обыденной речи как «случилось»), но иногда нам предстоит
создавать, порождать и сами базовые формы времени,
а не только их организовывать. Это ситуации свободного времени, когда человек является автором начальных условий, порождающих время. Точка отсчета
также иногда существует как данность, а иногда как
создание. При этом психологу необходимо быть уверенным в постоянстве и целостности сознания, так
как иначе не будет уверенности и в целостности, необратимости времени.
Степень тщательности и дифференцированности
условий создания времени решительно влияет на эффективность и целесообразность психологического
исследования. Подобно экономической реальности в
сфере удовлетворения материальных потребностей,
дифференцированность условий создания времени
позволяет удовлетворять потребности психологические. Аналогично отношению, в котором экономика
тем научнее, чем выше уровень дифференциации материальных потребностей, психология тем научнее,
чем дифференцированнее потребности психологические.
В качестве примера можем привести такую значимую в психологии потребность, как оформленную
К.Роджерсом потребность в позитивном внимании
[3]. Выделение это потребности значительно изменило взгляды психологов и открыло многие времена
психологических исследований. Но степень дифференцированности этой потребности исключительно
мала и поэтому работа с ней скорее принадлежит искусству, чем науке. По крайней мере, гораздо чаще
психологи-ученые о потребности в позитивном внимании говорят, чем действуют, а действуют мастера в
искусстве психологии – талантливые способностью к
позитивному вниманию. Исследовать потребность в
позитивном внимании обычными средствами и не
уменьшить реальность позитивного внимания практически не возможно. Общность и сплошность этой
потребности, адекватная искусству, превращает ее в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
научную абстракцию в случае исследования без полноты времен.
Следует заметить, что мы здесь имеем в виду
именно потребности сами по себе, а не человека, переживающего потребность. Традиция науки требует
от исследователя занимать позицию существа, внимательного к содержанию и материалу, к веществу, а не
к существу. И эту традицию необходимо принять, дополнив внимание к содержанию, вниманием к переживающему человеку по принципу «И-И». Раз уж
существуют психологические исследования, то видимо существуют и психологические потребности и самая очевидная из них, но часто не изучаемая – потребность во времени. Она очевидна как потребность
в часах, но далеко не очевидна как потребность в направленности и границах.
Общий смысл психологического исследования вообще и есть утверждение способа удовлетворять потребность во времени. Все остальные цели исследования служат методами, формами или деталями удовлетворения потребности во времени, они есть средства,
и сами по себе направленности не имеют, за исключением направленности на предмет.
НЕОБХОДИМОСТЬ КОНСТАТИРУЮЩЕГО
СОБЫТИЯ
Чтобы начать создавать условия времени, необходимо поставить точку отсчета, поместить в определенное положение наблюдателя, констатировать тело
времени. Эту задачу в науке выполняют понятия.
Введение понятия означает, что некоторая реальность
теперь считается константной, постоянно существующей, время теперь идет от нее, с этой понятной
реальности ведется наблюдение. Правда, по мере
употребления понятия, вместо реальной констатации
все больше и больше появляется констатация догматическая, как бы само собой разумеющаяся.
В психологии существуют некоторые категории,
которые уже традиционно обеспечивают базу для
констатации тел времени. Мы организуем их в соответствии с нашей логикой. В этой работе ограничимся
рассмотрением категорий смысл, результат, проект,
сознание и времен, которые порождают возможности
констатации бытия смыслов, результатов, проектов.
СТОЯЩЕЕ ЗА КАТЕГОРИЕЙ «СМЫСЛ»
Прежде чем иметь возможность сказать нечто
конкретное о душевном, необходимо иметь «ради чего» это делать. Сам факт внимания к душевной реальности, а не из душевной реальности уже является
удивительным событием. Благодаря факту внимания
к душевной реальности появляется область опыта как
область смыслов. Область смыслов определяет саму
возможность какого-либо знания о душевной реальности.
Для подтверждения и пояснения этого тезиса
можно привлечь историю и теорию буддистких традиций. Человек, освобождающийся с помощью учения Будды, устойчиво смотрит из душевной реальности, видит мир и свободен в нем. Его взгляд в реальность душевную благодаря дисциплине и медитации
абсолютно чист и ясен, он не отнимает сил и не создает никаких требований, он не требует времени, то
есть такой человек не имеет душевных потребностей
в смысле обычного человека. Область смысла буддийского человека пуста и свободна, жесткости и
препятствий в ней нет, есть богатство пространства,
обеспеченное «покоем ума».
Противоположностью такого человека является
человек страдающий, к числу которых принадлежит
большинство жителей нашего мира. И не даром психологи, исследовавшие страдание, приходили к проблеме смысла, а не к чему-то другому. И смысл, и
страдание принадлежат одному телу времени. Жизнь
страдающего человека требует времени смысла. Это
принципиально так, даже если конкретный человек в
конкретный период жизни не может дать себе отчет о
наличии смысла. Время смысла все равно неизбежно
является условием экзистенции (жизни, проживаемой
конкретным человеком).
Двигаясь дальше к началу времен, исходя из понимания времени жизни для человека в состоянии
Будды и человека в обычном состоянии как двух точек движения, мы можем понять, какое время предшествует времени смысла, какие условия создают
возможность смысла – это бесконечность, то есть неопределенность. Одних она делает счастливыми, других несчастными, но сама неопределенность, творящее время потенциальности, одна и та же.
Итак, за категорией «смысл» в нашем случае стоит
неясность, спутанность, ущербность, но вместе с этим
потенциальность и незавершенность душевной реальности, притягивающей к себе взгляд и ставящей наблюдателя в точку вне душевного мира, определяющей жизнь «в душу», а не «от души». То, что делает
возможным время смысла, – это неопределенность,
направленная к своему концу, это начало организации. Так в истоках времени мы находим то, что получили в кредит у будущего. Ведь будущее – это неопределенность. И неопределенность же предшествует
смыслу, является условием возможности смысла.
В этом времени, идущем от неопределенности к
определенности, возникает возможность не только
жить, но переживать жизнь, видеть организм жизни и
организовывать жизнь. Следовательно, наличие
смысла представляет собой некоторое тело времени,
способное к организации и осознанному проживанию.
И длительность этого времени образует тело времени
появления смыслов, освобождающее человека для
частичной жизни «от души». Пока охарактеризуем
это тело времени как область первичного удовлетворения потребности во времени путем психологического исследования. Таким исследованием человек
делает себя видящим смыслы.
Но и для первичного удовлетворения потребности
необходимо время, откуда оно появляется? Как мы
указывали выше, из погружения в истоки времени.
Продвигаясь дальше к началу, мы исследуем время
порождения возможности смыслов и находим время
результатов. Время результатов можно выразить иначе – возможность результатов. Если пространственный результат – в конце исследования, то временной,
и значит психологический, – в начале. Чтобы иметь
смысл, необходимо иметь что осмысливать, а это и
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
есть результат. Говоря языком жизни, мое время началось в результате встречи моих родителей, их
встреча произошла в результате переселения крестьян
в Восточную Сибирь и т.д. Результат порождает неопределенность,
неопределенность
порождает
смысл. В поиске начала времени своей жизни я нахожу результаты и результаты дают возможность
иметь смысл. Результат – это тоже кредит будущего,
полученный давно. Во всех культурах считается безнравственной нерезультативная жизнь, культура требовала возвращения кредита будущего, обеспечения
результата, чтобы будущее оставалось возможным.
Именно возможность результатов порождает смысловую сферу, неизбежность, осуществленность времени результата делает возможным смысл.
ЧТО СТОИТ ЗА КАТЕГОРИЕЙ «РЕЗУЛЬТАТ»
За тем, что в исследованиях называется результат
стоит бессмысленность, то есть отсутствие смысла в
данный период времени и отсутствие времени для
смысла. Ведь смыслы появятся позже, после факта результативности. Эту бессмысленность в пространственных категориях называют пустотой или бесконечностью. Исследователь находит эту бессмысленность,
если не остановится на констатации результатов и подойдет к более полному уровню удовлетворения потребности во времени. Такое исследование уже можно отнести к фундаментальным, ученые, успевшие
познакомить мир со своими исследованиями этого
уровня, стали родоначальниками научных подходов.
Но большинству исследователей не удается достаточно долго работать так близко к началу времен, большинство вынуждены спешить назад в конец времен, и
поэтому необходимо возвращаться к разговору о результатах.
Нас не устраивает бессмысленность, даже если мы
достоверно убедились, что она лежит в начале бытия.
Тем более нас не устраивает бессмысленность, лежащая в основе психологического исследования. Что же
стоит за результатом, кроме бессмысленности? Кроме
бессмысленности за результатом стоит время проектирования, по сути дела авантюра.
Результат в исследованиях всегда проектируется,
потом констатируется и затем представляется. Проектирование предшествует всему остальному и кстати
проективные методы применяются в психологических
исследованиях прежде всех остальных, тогда, когда
нельзя воспользоваться не только готовыми положениями, но даже готовыми категориями. Изначальность времени проектирования выражается в существовании правила о том, что и «отрицательный результат – тоже результат». Ведь результат – это следствие
проекта. Кроме того, всякий, кому приходилось представлять отчет о психологическом исследовании,
включая студентов, знает, что для того, чтобы получить внятный отчет, текст всегда «подгоняется» под
«старый» результат, то есть под тот, который уже
предполагался исследователем или уже констатирован до написания отчета. В исследованиях, представляющих собой халтуру, результат подгоняется под
проект, и это есть преступление, так как противоречит
30
обязанности быть в подлинном времени и не возвращает кредита будущего.
Проектирование в отношении потребности во времени представляет собой по сути дела проецирование
увиденного в душе на внешний мир. Проектирование
– опыт, доказывающий и открывающий временной
характер возможности результата подобно тому, как
страдание открывает временной характер смысла. И
временной характер проектирования – это тело времени жизни «душой наружу». Это также еще не время
жизни от души, это все еще в рамках психологического исследования – жизнь в душу, только теперь «душой наружу». Тело времени проектирования порождает возможность измерений, совместное распоряжение психологическими предметами породило меру
психологического сознания. В экономике аналогичным образом меру благополучия породила торговля.
Итак, за результатом стоит проектирование. За
проектированием стоит сознание. Напомним, что исследователю кажется, что сознание следует за проектированием. На самом деле мы движемся от конца к
началу времени и находим, что сознание не следует, а
стоит, предшествует проектам [5]. Дальше к основаниям времени пройти не удалось никому из ученых.
Бессознательное, популярное в аналитическом подходе – это тоже сознание, только не исследованное.
Структура времени исследования представляется
нами как путь открытия, разоблачения условий, последовательное и необратимое обнажение все более и
более начальных условий изучаемого события [5].
Психологическое исследование имеет поступательную структуру от конца к началу времен, то есть
к условиям возможности конкретного бытия и начинается с того, чем иное время заканчивается. Исследование начинается с какого-то наличного мира. Если
мы изучаем «сугубо душевную реальность», то тогда
не с мира, а с мифа. Затем, в процессе исследования:
- формируется область смыслов и сами смыслы:
«Жизнь в душу» – Пространственная определенность.
Временная абстракция.
- Затем формируется область результатов: «Жизнь
душой» – Пространственная неопределенность. Временная неопределенность.
- Формируется область проектов: «Жизнь душой
наружу» – Пространственная свобода. Временная
свобода.
- И, наконец, формируется область сознания:
«Жизнь от души» – Пространственная ответственность. Временная ответственность.
Исследователь таким образом не только достигает
некоторого состояния в отношении душевной реальности, но удовлетворяет свои психологические потребности (не только эгоистические) и, прежде всего,
потребность во времени, достигает полноты времен.
Отметим очевидную пустоту между временной
неопределенностью и временной свободой. Эта область не может быть предметом пристального исследования. Описать контекст перехода от временной
неопределенности к временной свободе не представляется возможным. Это происходит как тайна сознания.
Каждому уровню психологического исследования
соответствует степень дифференцированности тела
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
времени, которая увеличивается по мере продвижения
исследователя к сознанию и накоплению содержательного опыта.
Конкретные исследования, таким образом, можно
воспринимать как вклад в дифференцированность содержания условий возможности психологического
исследования [1].
В процессе психологического исследования мы
нуждаемся в некоторых телах времени, часто мы не
имеем их сразу и потому довольствуемся менее конституированными телами времени, как это происходит, например, с потребностью в смысле. В определении области смыслов мы нуждаемся заранее, что в
принципе невозможно. Получается парадоксальная
ситуация необходимого, но невозможного. Поэтому
мы удовлетворяемся определенностью результата, хотя бы предполагаемого или условного. Мы можем определить результат, при этом смысл остается не определен, но, имея определение результата, исследователь уже может действовать.
В психологической практике и определение результата также не является простым делом, так как
одна и та же форма, одно и то же содержание может
представлять различный душевный результат. Психологический смысл результата лежит в первую очередь
во времени, и пространство часто есть выраженная
структура этого конкретного времени. Философская
мысль свободно принимает природу времени [1], но
психологическое исследование, в силу своей практичности, достаточно далеко от философии и поэтому
нуждается в своем специфическом пути и подходе к
первичности времен.
Одним из этих особых путей является практика
осмысления экзистенциального опыта. Психологическое исследование, возвращающее кредит будущего,
останавливает поток восприятий и поток творчества.
Остановка творческой продуктивности (имеется ввиду творчество повседневности, а не шедевров) выступает условием свободы будущего. Самоограничение
предметного творчества в психологическом исследовании есть необходимое условие для исполненности
смысла.
Отвечая завершению времени этой работы, можно
признать, что у нас получилось феноменологическое
исследование. Мы осуществили некоторую феноменологическую редукцию, не совсем по Э.Гуссерлю,
но все же эпохальную, и теперь следует перейти к новому качеству жизни. Оно представляется в описании
условий психологического исследования, полноценного во времени. Содержательно это описание не может быть полным, вероятно, само по себе, оно не будет и достаточным. Полнота времен приносит, кроме
всего прочего, увеличение времени будущего, то есть
времени предстоящей работы, исследований и жизни.
Превращая достигнутое вышеизложенной речью
знание в методические рекомендации, можно предложить пошаговую структуру психологического исследования, учитывающего время жизни. Разумеется,
в этом случае мы редуцируем потенциал живого говорящего знания до мертвой речи предметных
средств, но у живого исследователя есть своя жизнь, и
если он располагает временем, он может быть достаточно живым, орудуя уже мертвыми средствами [1].
Поскольку наш метод является по своему существу речевым, шаги исследования представляют из себя
введение в речь новых имен. Даже употребление
«старых» имен является введением в речь нового
имени, ведь имя существует во времени, в ситуации.
На каждом шаге за вводимыми именами стоит характер тела времени, на этот характер, являющийся основанием для способа бытия исследователь и опирается.
Шаг 1. Конкретизация контекста. Этот шаг подразумевает провидение границ и сохранение конкретного контекста, его поиск и первичное понимание. На
этом шаге исследователь говорит о данности ситуации. Он вводит имя открывшегося ему мира. Имя
приходит из мира и несет актуальность, новизну, требование. Факт бытия мира – конец некоторого времени жизни, доставшийся исследователю, становится
для исследователя началом его пути. Говорят, Будда
начал с фразы «Существует страдание».
Шаг 2. Осмысление временных горизонтов. По сути это феноменологическое исследование, описывающее содержание сознания и, значит, содержание
времени жизни. Время, когда смыслов еще нет, но
есть время, которое их обеспечивает. Потенциальность, возможность, незавершенность, неявленность.
Такие характеристики времени позволяют дать имя
реальности, достигнутой исследователем. Исследователь называет это результатами исследования.
Шаг 3. Согласование времен. Это активный интерпретационный этап, так как согласовывать времена
может только человеческая речь. Этот шаг является
уже словом исследователя, хотя приводит к более нулевому времени, чем предыдущий. Исследователь называет это законом. Повторяемость, неизбежность,
всеобщность, безличностность, отсутствие индивидуальности характеризуют это тело времени.
Шаг 4. Концептуализация первичности времени.
Подразумевает проверку, оценку, формализацию. Закон необходимо проверить. После проверки реальность приобретает подобие неживой природы. Юмор,
чувства, отношения, конечность существа исключается. Закон, ставший судьбой, роком. Абсолютный
ноль. Чистая действительность.
Шаг 5. Трансформация тела времени. Перевод
достигнутого понимания в форму денежного взаимодействия, в форму обязанностей, алгоритма, производственной схемы. Средство должно служить живым. Ноль становится цифрой и служит вычислениям.
Весь пройденный путь породил новый знак.
Можно даже предположить, что каждому шагу исследования и каждому уровню тел времени соответствует свой язык [1]. Например, Шаг 1 – язык имен
(осуществленный смысл), Шаг 2 – язык слов (потенциальных смыслов), Шаг 3 – язык символов (источников возможностей смыслов), Шаг 4 – язык образов,
Шаг 5 – язык знаков. Но не следует воспринимать попытки такой дискриминации буквально, ведь самым
важным является не сама по себе эта структура, а то,
что вокруг, то есть условия или говоря иначе, время.
По отношению к реальности эти шаги означают
путь к смерти. То есть знание, полученное на шаге 1,
более живое (пока живое), чем знание, полученное на
шаге 5 (уже мертвое). Но сам исследователь стано31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вится более живым, так как обретает время своей
жизни благодаря своему исследованию. Кстати сказать, исследователь, не учитывающий потребность во
времени, тоже движется к смерти, совершает в какомто смысле такой же путь, только он не приобретает
время, исследуя, он тратит время своей жизни, и эту
разницу может понять и учесть только психолог.
Описанное выше размышление позволяет разработать процедуру феноменологического исследования,
отличающуюся от принятой процедуры феноменологического анализа, предложенной А. Ван-Каамом и
А. Джорджи меньшей громоздкостью [2] и более широким диапазоном материала. В некоторых исследо-
вательских контекстах она может оказаться более
адекватной. Подводя итог, еще раз воспроизведем
идею, ради воплощения которой делалась эта работа:
психологическое исследование, двигающееся от конечных времен к временным истокам создает новую
позицию исследования и новое качество жизни, обеспечивает условия для нового кредита будущего, выполнением временных обязанностей и временных
обязательств, создает возможность ждать.
Исследование, кроме всего прочего, должно поддерживать живость будущего, живые свойства времени, живую необратимость, живую неопределенность,
живую относительность.
ЛИТЕРАТУРА
1. Розеншток-Хюсси. Избранное: Язык рода человеческого. М.; СПб: Университетская книга, 2000. 608 с.
2. Олишевский С.Е. Гуманистическая психология и феноменологический подход // Психология с человеческим лицом: гуманистическая
перспектива в постсоветской психологии / Под ред. Д.А. Леонтьева, В.Г. Щур. М.: Смысл, 1997. 336 с.
3. Левин К. Динамическая психология: Избранные труды. М.: Смысл, 2001. 572 с.
4. Гансвид И.Н. Необратимость. – Институт исследований природы времени: http://www.chronos.msu.ru/relectropublications.html
5. Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. СПб.: Ювента, Наука, 1999. 606 с.
6. Мадди С.Р. Теории личности: сравнительный анализ. СПб.: Изд-во «Речь», 2002. 539 с.
Статья представлена кафедрой социальной и гуманистической психологии факультета психологии Томского государственного университета, поступила в научную редакцию «Психология» 24 декабря 2004 г.
32
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 159.955
И.Я. Стоянова
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ К ПРОБЛЕМЕ ИЗУЧЕНИЯ
ПРАЛОГИЧНОСТИ В МЕНТАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ БОЛЬНЫХ
С НЕПСИХОТИЧЕСКИМИ РАССТРОЙСТВАМИ
В статье рассматриваются базовые методологические подходы к изучению категории пралогического как сложного, полифункционального феномена, являющегося элементом ментального пространства личности и включающего характеристики
психологической защиты, совладания.
Признание ментального пространства личности одной из метафор, выводящих
психологическое познание к многомерному миру человека, есть неизбежный
шаг на пути преодоления дихотомии субъекта и объекта в психологии, шаг на
пути выхода к человеку как особой пространственно-временной организации,
хронотопу, пространственную характеристику которого определенным образом
фиксирует понятие «ментальное пространство». Оно «схватывает» процесс детерминации многомерного мира человека конкретной культурой и способа выхода к ней, принятыми в обществе.
В.Е. Клочко
Проблема изучения пралогической составляющей
ментального пространства у больного человека по
сравнению со здоровыми людьми обусловлена поисками методологических оснований, адекватных предмету исследования, существующей понятийной путаницей, неопределенностью психологического содержания. В то же время феномен пралогического в виде
верований, суеверий, проявлений анимизма (одушевление природных явлений), обычаев, ритуалов и табу,
сформированных в первобытной культуре далекого
прошлого, неоднозначно представлен в многомерном
мире современного человека.
Степень разработанности проблемы. Психологическое содержание понятий «ментальность», «пралогическое мышление», их проявления в континууме
здоровье – болезнь остается недостаточно изученным
и по многим позициям дискуссионным, несмотря на
значительный интерес исследователей к проблеме.
Обилие модификаций данных понятий обусловлено различиями концепций, целей и исследовательских
задач, сформулированных в рамках различных дисциплин (психологии, культурологии, антропологии, этнографии), недостаточной разработанностью понятийного аппарата, отсутствием критериев проявления
данного феномена в аспектах психического здоровья
и болезни, а также методологическими трудностями,
связанными с психодиагностикой.
Недостаточность психологической информации о
проявлениях феномена пралогичности у людей без
психических нарушений обуславливает необходимость проведения сравнительного изучения данных
характеристик в нормативной группе и среди пациентов. Поэтому основным принципом нашего исследования является патопсихологический, разработанный
в отечественной психологии. По определению Б.В.
Зейгарник (1984), закономерности нарушений психической деятельности и свойств личности у больных
необходимо изучать в сопоставлении с закономерностями формирования и протекания психических процессов в норме.
Положения, приведенные выше, определяют необходимость поисков методологических подходов для
проведения исследования пространства особенностей
пралогичности у пациентов с непсихотическими на-
рушениями в сравнении с данными проявлениями у
здоровых людей.
Как отмечает В.Е. Клочко (2002), «когда заявляется понятие «ментальное пространство личности», то
возникает вопрос о том, является ли оно очередной
мифологемой, которая никакой психологической
сущности, тем более пространственно определенной,
за собой не имеет, или это уже научная метафора, намекающая на нечто вполне конкретное, способное постепенно стать предметом психологического исследования».
Мы полагаем, что исследование пралогичности
как элемента ментального пространства человека, с
учетом его ценностно-смысловой представленности,
становится возможным, основываясь на концептуальных подходах представителей Томской психологической школы.
Методология настоящего исследования базируется
на концепции ментального пространства личности
В.И. Кабрина, теории психологических систем (ТПС)
В.Е. Клочко, а также типологии ригидности Г.В. Залевского.
Понятие «ментальность» употребляется в разных
сферах гуманитарных направлений как термин, содержание которого меняется в зависимости от контекста изложения [1]. Г.В. Акопов [2] приводит одну
из формулировок ментальности, претендующую на
полноту и объективность: «Ментальность – это характерная для конкретной культуры (суб-культуры) специфика психической жизни представляющих данную
культуру людей, детерминированная в историческом
аспекте экополитическими условиями жизни. При
описании менталитета В.И. Кабрин [1] подчеркивает,
что менталитет не идентичен общественному сознанию, а характеризует лишь его специфику. При определении сущности понятия «ментальность» и «ментальное пространство личности» В.И. Кабрин обращает внимание на многомерность его психологического содержания, включая характеристики смысловой наполненности, значимости и ценности.
Понятие «менталитет» определяется как характерная для данной культуры специфика психической
жизни представляющих ее людей, детерминированная
экономическими и политическими условиями жизни в
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
историческом контексте. Содержание менталитета
определяется знаниями, которыми владеет изучаемая
общность. Совместно с верованиями знания составляют представления об окружающем мире, которые
являются базой менталитета, задавая вместе с доминирующими потребностями и архетипами коллективного бессознательного иерархию ценностей, характеризующих данную общность [1].
О.М. Краснорядцева [3] обращает внимание на то,
что категории «менталитет» и «ментальность» часто
используются как «рядоположенные» и синонимичные, тогда как ментальность в большей степени характеризует социальную сторону явления, а менталитет – глубинные основания личностных и общественных отношений. В собственно психологических исследованиях менталитет определяется как «специфика
психологической жизни людей, которая проявляется
через систему взглядов, оценок, норм, умонастроений, которые основываются на имеющихся в данном
обществе знаниях и верованиях. Последние наряду с
доминирующими потребностями и архетипами коллективного бессознательного задают иерархию ценностей и характерные убеждения, идеалы, установки» [4].
В определении данного понятия уже намечается
выделение содержательного аспекта пралогического
как составной части менталитета. В нашем исследовании феномен пралогического рассматривается как
элемент многомерного ментального пространства
(ментальности) человека.
Теория психологических систем позволяет изучать
человека как открытую систему с учетом роли культуры в становлении многомерного мира человека, его
ценностно-смыслового поля, а также порождения им
собственного мира как открытого пространства жизни
[5]. Базируясь на этих подходах, мы полагаем, что при
сравнительном психологическом анализе ментального
пространства здоровых людей и пациентов с непсихотическими нарушениями в настоящем исследовании в
большей степени применимо понятие «потенциально
открытая система». В этом случае открывается возможность выделить факторы, способствующие формированию здоровья, факторы, порождающие «открытость» системы, а также факторы, нарушающие
взаимодействия человека с миром и способствующие
формированию заболевания.
Вслед за В.И. Кабриным и В.Е. Клочко мы также
полагаем, что уникальность ментального пространства конкретного человека открывается только при рассмотрении его в одной системе с другими людьми.
Только выявив тождественное, общее, характерное
для всей системы (интегральное или системное качество), можно говорить о ментальности как общем
признаке системы и о ментальности конкретного человека.
Следуя логике системного подхода, мы также полагаем, что применение в исследовании понятия
«ментальное пространство человека» означает
«взять» материальное и духовное в одной системе координат и рассмотреть в их взаимодействии и взаимопереходе порождение новой, собственно психологической, особой реальности, возникновение и усложнение которой составляет сущность процесса че34
ловекообразования. Здесь субъективное и объективное выступает не в абстрактном философском «единстве» или «методологическом слипании», а взаимопереходах, порождая такие качества мира человека, которые обеспечивают избирательность, предметность,
реальность бытия человека в мире, а также его действительность для человека. Поэтому ментальное пространство человека не объективно и не субъективно,
оно транссубъективно и формируется с помощью
транскоммуникаций. Транскоммуникации включают
межличностные взаимодействия и взаимодействия
человека с культурой, в которых формируется транссубъективное пространство человека.
В рамках метасистемного анализа предполагается
изучение явления пралогичности в качестве необходимого элемента реальной функциональной системы,
имеющей свою особую качественную определенность. Применительно к предмету нашего исследования содержание пралогического является элементом
ментального пространства человека. В такой системе
элемент понимается и как целостное явление, и как
явление, детерминированное включающей его системой.
В.Е. Клочко акцентирует внимание на возможностях использования системного уровневого анализа
при изучении ментального пространства с выделением следующих составляющих:
- уровень социума, то есть всего сообщества, проживающего в данной стране;
- общественный уровень, представленный группами, которые различаются между собой различными, в
том числе профессиональными признаками;
- индивидуальным уровнем, проявляющимся на
уровне конкретной личности.
В нашем исследовании при изучении ментального
пространства человека и проявлений пралогического
в качестве элемента его системы осуществляется анализ специфики пралогического с учетом возрастных,
гендерных и профессиональных различий людей,
проживающих в городской и сельской местностях, а
также в разных сибирских регионах.
В метасистемном мышлении порождаются сверхчувственные качества, на основе которых система
способна к самоорганизации. При этом «ментальное
пространство» отличается от «среды» тем, что для
описания последнего понятия достаточно четырех координат – трех пространственных и времени. Ментальное пространство включает в себя еще три субъективных координаты – значение, смысл и ценность.
Значит, оно пронизано эмоциями, посредством которых предметы, носители этих сверхчувственных качеств, становятся доступными сознанию.
Сущность первобытного, или пралогического
мышления (в отечественной и зарубежной психологии традиционно закрепилось именно такое понятие),
заключается в совокупности верований и чувств, образующих единую систему и основывающихся на
коллективных представлениях.
Феномен пралогического мышления занимает соотвествующее положение в широком спектре наук,
включая психологию, антропологию, этнокультурологию, социологию, историю и др. При этом психологическое содержание данной категории трактуется
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сообразно установкам исследователей. Границы данного понятия остаются размытыми и неопределенными. При выделении дефиниции в зависимости от направления исследований в качестве синонимов используются термины «дологическое», «архаическое»,
«магическое» или «мистическое» мышление, отличительные признаки которых игнорируются (Карагодина Е.Г., 1997). Большинство авторов в содержании
данного понятия подчеркивают архаичность, несостоятельность по сравнению с причинно-следственным, логическим мышлением, получившим свою
приоритетную представленность как способ познания
в западной культуре. Как отмечается в последнем издании энциклопедического словаря «Психологический лексикон», пралогическое мышление – это ранний этап развития (в процессе филогенеза), на котором формирование его основных логических законов
еще не завершено. Существование причинно-следственных связей уже осознанно, но сущность их выступает в мистифицированной форме, При данном
способе мышления природные и социальные ситуации осознаются как процессы, происходящие под покровительством и при содействии незримых сил. Порождением пралогического мышления является магия
как общераспространенная в первобытном обществе
попытка влиять на окружающий мир, исходя из сопричастности явлений (Брудный А.А., 2005).
В данном подходе акцентируется роль пралогического мышления как «недостаточной», «зачаточной»,
архаичной формы более совершенного, логического
способа познания мира. Между тем один из первых
исследователей культуры первобытных народов, антрополог и представитель французской социологической школы Л. Леви-Брюль, в большей степени анализировал не мышление как процесс познавательной
деятельности, а именно ментальность, понимаемую
как совокупность эмоционально окрашенных социальных представлений.
Данный термин – калька с французского «mentalie» – означает не только мышление, но и умонастроение, и мыслительную установку, и воображение,
и склад ума. Основываясь на теории психологических
систем, мы выделяем феномен пралогического в качестве элемента ментального пространства в потенциально открытой системе, который может способствовать открытости человека в его взаимодействии с
культурой и другими людьми или нарушать эти взаимодействия, способствуя проявлениям несоответствия. Таким образом, предметом нашего исследования
является именно пралогическая ментальность человека (а не пралогическое мышление) в ее ценностносмысловой представленности у людей без нарушений
психического здоровья и пациентов с невротическими, психосоматическими и аддиктивными нарушениями.
К содержательным характеристикам феномена
пралогического относятся:
1) эмоциональная интенсивность переживания;
2) неразделимость объективного и субъективного;
3) закон партиципации (сопричастности);
4) магический настрой (вера в существование,
действие незримых сил);
5) проявления анимизма, т.е. одушевление природы в качестве универсального верования – архетипа,
приписывание неодушевленным предметам человеческих качеств.
В проблемном поле нашего исследования предполагается изучение взаимодействий человека с культурой. Поэтому одна из задач исследования обусловлена изучением того, насколько пралогическое проявляется в контексте культурного пространства человека,
обретая символическое значение, или продолжает оставаться объектом идолопоклонничества, некритичного следования традициям и обычаям, вызывая тревогу и страх при невыполнении определенных ритуалов, что проявляется в фиксированных формах поведения.
Нарушению взаимодействий в потенциально открытой психологической системе и порождению болезни способствует психическая ригидность, закрепленная в фиксированных формах поведения, которая
проявляется и в преморбиде, и в особенностях реагирования личности на травму и низком уровне поисковой активности [6]. Содержание психического феномена в форме ригидности проявляется в неспособности личности изменить свое поведение в связи с изменениями ситуации, приверженность к однотипному
образу действий, негибкость. Поэтому выраженность
психической ригидности становится фактором, способствующим неэффективным транскоммуникациям,
которые снижают возможности потенциально открытой системы и порождают несоответствие в межличностных и культуральных взаимодействиях. Так, ригидное следование традициям, созданным в глубокой
древности, усугубляет нарушения транскоммуникаций и снижает уровень открытости в психологической
системе. Например, младший брат становится боевиком не по собственным убеждениям или желанию, а
вследствие наказов старшего брата, жестким (ригидным) семейным установкам и стереотипам, противоречащим современной реальности.
Ригидность предполагает застреваемость аффекта,
фиксацию на однотипных объектах и неизменность
их эмоциональной и ценностно-смысловой значимости. Так данное качество становится фактором, нарушающим транскоммуникации. В качестве пускового
механизма (причины) усиления психической ригидности во внешнесистемных взаимодействиях могут
выступать фрустрация, тревога, страх, шок. Мы рассматриваем ригидность как фактор риска, порождающий закрытость психологической системы и снижающий эффективность транскоммуникаций. При
этом психическая ригидность является составляющей
патопсихологического симптомокомплекса и, кроме
того, также способствует нарушению взаимодействий
в норме.
Таким образом, методологические основания исследования пралогичности как элемента ментального
пространства человека включают концепции, позволяющие изучить психологический контекст пралогического в координатах значимости и ценностносмысловой представленности у пациентов с непсихотическими расстройствами, а также людей без нарушений психического здоровья. При этом человек изучается с позиций потенциально открытой психологи35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ческой системы, уровень открытости которой определяется проявлениями психической ригидности. Эти
подходы представлены на следующем рисунке. Здесь
показано, что степень открытости психологической
системы, порождающей ценностно-смысловой аспект
взаимодействий человека с миром, обусловлена выраженностью психической ригидности, а также межличностными и культурными транскоммуникациями.
Ригидность
Культура
Социум
Ценностно-смысловое поле
транскоммуникаций
Содержание пралогического, являясь элементом
ментального пространства, обладает всеми его качествами. В рамках открытой системы оно порождает
новую реальность и способствует ее творческому переосмыслению. В открытой системе пралогическая
ментальность человека порождает собственный мир
как открытое пространство жизни на основе принципа
соответствия, проявляющегося в системных взаимодействиях. При этом соответствие может порождать
новые смыслы взаимодействия человека с реальностью, Кроме того, принцип соответствия ограничивает взаимодействия, становясь фактором, формирующим миропорядок и устраняющий хаос в открытых
системах.
То, что порождается взаимодействиями элементов
открытой системы, становится внутренним ее содержанием, делает систему более сложно организованной. В связи с этим новые элементы «безразличной
среды» становятся соответствующими системе, обусловливая возможность взаимодействия ее с ними, то
есть превращаются в условия и предпосылки дальнейшего движения системы.
Закон ограничения взаимодействия, полагает
В.Е. Клочко, наиболее ярко проявляется в живых
(психологических) системах, по отношению к которым можно выделить противоположности – собственно систему и окружающую среду, из которой избирательно вычерпывается то, что системе необходимо для удержания собственной целостности. Поэтому
способом существования открытых систем является
развитие, понимаемое как закономерное усложнение
их системной организации. Применительно к контексту исследования обретение символической функции
пралогического мышления, отношение к нему как к
составляющей культуры порождает развитие личности. Стремление буквально следовать наказам предков без учета реальности, что обусловлено повышенной психической ригидностью, способствует неэф36
фективности транскоммуникаций и нарушению личностного развития.
Важным аспектом изучения феномена пралогического становится ценностно-смысловой контекст его
реализации. Понятие ценностно-смысловой структуры ситуации рассматривается [3, 5] как особое психологическое пространство, в котором осуществляется
взаимный переход внешнего и внутреннего, объективного и субъективного. Установлено, что любое
изменение субъективного плана вызывает изменение
в ценностно-смысловой структуре ситуации, представленное динамикой смыслов, которые отражаются
эмоциями. При этом ценностно-смысловая структура
ситуации сама может быть источником психологических новообразований.
Потенциальными ресурсами (источниками) взаимодействий с пралогической культурой являются этнос, семья, профессиональные группы, социальное
окружение, географические условия проживания. На
то, как будут использованы данные источники пралогического, в значительной степени влияет векторная
направленность базовых ценностей и смыслов. Так, в
одних случаях содержание пралогического становится опорой позитивных транскоммуникаций, направленных на развитие, в других – проявляются деструктивные тенденции.
По нашему представлению, у пациентов с непсихотическими расстройствами принцип соответствия
взаимодействий, характерный для открытых психологических систем, проявляется в меньшей степени по
сравнению со здоровыми. При этом снижается эффективность взаимодействия, что порождает иную ценностно-смысловую направленность. Неэффективные
транскоммуникации пациентов порождают неудовлетворенность жизнью и формируют смысловую притягательность болезни с постепенным усилением ее
ценности и значимости. Так координаты значимости,
ценности и смысла включаются в формирование болезни.
Мы полагаем, что при нарушении принципа соответствия и невозможности эффективного взаимодействия на различных уровнях усиливается ценностносмысловой аспект болезни. Смысловая привлекательность болезни, впервые выявленная психоаналитически ориентированными исследователями в рамках
психологических моделей психосоматики, свидетельствует о том, что любая болезнь имеет определенный
смысл у страдающего. Она осознанно или неосознанно преднамеренна.
Базируясь на методологии, описанной выше, мы
полагаем, что в системе транскоммуникаций одним из
полифункциональных проявлений заболевания является его защитная функция. Болезнь является способом
избегания непонятного, невыносимого и тревожного.
Исследователями установлено, что при формировании нарушений здоровья центральной проблемой
является реакция личности на психологический
стресс, под которым понимается воздействие на человека фрустрирующих, психотравмирующих событий с
формированием расстройств на психическом и соматическом уровнях (Селье Г., Александровский Ю.А.,
Тарабрина, Василюк Ф.Е., Анциферова, Семке В.Я., и
др.). При этом значимыми являются способы форми-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рования расстройств, выбор невротического, психосоматического или аддиктивного пути синдромогенеза, а также преморбидных индивидуально-психологических особенностей, способствующих или препятствующих проявлению нарушений (Семке В.Я., Залевский Г.В., Братусь Б.С., Менделевич В.Д., Тхостов,
Соколова Е.Т., Николаева Н.Н. и др.).
Мы полагаем, что человек как потенциально открытая психологическая система даже в условиях
воздействия психической травмы и в процессе ее переработки, способен к самоорганизации, развитию
социальной успешности и здоровья. Другие варианты
«личностного выбора» – заболеть неврозом, психосоматическим или аддиктивным расстройством в качестве патологического защитного механизма в большей степени характерны при недостаточных либо нарушенных системных взаимодействиях.
При этом у пациентов нарушения внешних и внутрисистемных взаимодействий усиливают друг друга,
порождая тревогу, дезорганизацию. Так переживания,
сопровождающие деструктивные, патогенные психологические реакции (внешние взаимодействия), оказывают разрушающее действие на структуры организма через гормональную, иммунную и нервную
системы (внутрисистемные взаимодействия).
Таким образом, к основным факторам, порождающим степень открытости человека как психологической системы, относятся ценностно-смысловая направленность взаимодействия, соответствие транскоммуникаций, уровень психической ригидности.
К факторам, определяющим степень открытости
психологической системы, относятся также конституциональная предрасположенность, неосознаваемый
конфликт, предшествующий стресс.
Мы полагаем, что выраженность психической ригидности во многом определяет особенности самоорганизации личности в психотравмирующих взаимодействиях. В этом случае человек как психологическая система становится более закрытым, в его ментальном пространстве теряются ценности мира и
смысловое многообразие реальности. Он сконцентрирован только на собственной ригидной смысловой установке. При этом фиксированные формы поведения
приближаются к уровню автоматизмов. Эти особенности могут проявляться и в некритичном использовании обычаев («Пусть мир погибнет, но ты должен
выполнить семейный завет»), и в использовании оберегов и амулетов (даже, когда они не помогают), и
фиксированности на приметах, свидетельствующих о
неблагополучном развитии событий или предвещающих болезнь.
Эти особенности могут проявляться в напряженности психологической защиты, либо в совладании с
ситуацией, либо способствовать личностному росту,
то есть реализовываться в системных взаимодействиях на различных уровнях. Эти уровни могут способствовать разрешению ситуации или формированию
заболевания.
Таким образом, неэффективные транскоммуникации, реализующиеся в ментальном пространстве личности в различных системных уровнях, обуславливают полифакторную природу заболевания.
Как отмечают исследователи, ментальность человека включает понятие потребности. Оно интерпретируется как состояние, создаваемое испытываемой нуждой в объектах, необходимых для существования и
развития, и выступающее источником активности,
благодаря которому осуществляется регулирование
поведения, определяется направленность мышления,
чувств и воли человека (Петровский А.В., 2005).
Мы полагаем, что при описании феномена пралогического мышления с учетом потребностной сферы
личности в качестве дополнительного объяснительного принципа возможно применение концепции
Э. Фромма «социальная личность» [7].
С позиций этой теории личность является продуктом динамического взаимодействия между врожденными потребностями и действующими социальными нормами и предписаниями. В структуре данной
личности аспект соотношения сознания и бессознательного представлен в виде частично осознаваемой
системы идей, верований, установок чувств. В представлениях Фромма, в природе человека заложены
уникальные экзистенциальные потребности. Личностный конфликт между стремлением к свободе и
стремлением к безопасности представляет мощную
мотивационную силу жизнедеятельности. При этом
дихотомия «свобода – безопасность» базируется на
пяти основных экзистенциальных потребностях.
Первая из них заключается в установлении личностью связей с миром и преодолении изоляции посредством «продуктивной любви». Участие в другом человеке позволяет сохранить собственную индивидуальность. При неудовлетворении данной потребности
у человека проявляется направленность на собственные эгоистические интересы, неспособность в выражении доверия другим. В культурно-историческом
аспекте данная потребность реализовалась в передаче
потомкам пралогического опыта в виде заповеди, поверья, мифа, сказки, обряда и т.п..
Следующая потребность проявляется в преодолении своей пассивной природы: (быть активным), направленным на творчество и созидательность. В представлениях Фромма, проявления творчества возможны
в любом направлении жизнедеятельности (воспитание
детей, формирование новых идей, занятия искусством
или создание материальных ценностей), позволяет людям достигать чувства свободы и собственной значимости. Невозможность удовлетворения этой потребности является причиной деструктивности личности.
Потребность в идентичности как внутренняя потребность тождества с самим собой, чувствование и
осознание своей непохожести на других также относится к базовым потребностям личности, в представлении Э. Фромма. Он полагает, что копирование чьего-либо поведения, иногда доходящее до степени слепой конформности, не дает возможности человеку
достичь подлинного чувства идентичности. В этом
смысле утрированное следование повериям, ритуалам, сформированным в древности, не позволяет человеку ориентироваться на собственные ценности,
делать самостоятельный выбор.
Существует также потребность в корнях, в чувстве стабильности и прочности, ощущении безопасности, сходной с тем, что давала связь с матерью в
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
раннем детстве. На протяжении всей жизни люди испытывают данную потребность в корнях, основах.
Однако те, для кого характерны симбиотические связи с родителями, домом, родом или сообществом как
удовлетворение потребности в корнях, не могут ощущать личностную целостность и свободу в настоящем
(то есть не могут быть здоровыми и зрелыми личностно, что может приводить к деструкции, дезадаптации, болезни).
Следующая потребность – в опорной ориентации
и преданности идее. Согласно Фромму, людям необходима стабильность для объяснения сложной картины мира. Такая ориентация представляет собой совокупность убеждений, позволяющих воспринимать и
постигать реальность. В данной потребности подчеркивается значимость для человека сформированности
объективного и рационального подхода в представлениях о мире как способе сохранения высокой самооценки и сохранения физического и психического
здоровья. Мы полагаем, что пралогическое мышление
дополняет данную потребность и участвует в восприятии полифоничной картины мира.
Таким образом, через ментальное пространство
пралогического реализуются экзистенциальные потребности человека.
Кроме того, проявления пралогичности в функциональном плане (уровень взаимодействия) могут
выполнять защитную функцию, как и способы психологической защиты, изученные психоаналитически
ориентированными исследователями в различном социальном контексте: оно способствует сохранению
благоприятных представлений личности о себе, гармонизирует самооценку, позволяет снизить эмоциональное перенапряжение и тревогу. Кроме того, пралогичность может проявляться в качестве совладания
и способствовать самоорганизации. При этом и психологическая защита, и совладание при эффективных
транскоммуникациях соответствуют средовым взаимодействиям и способствуют личностному развитию.
Между уровнями психологической защиты и совладания сохраняются определенные гомеостатические
связи, позволяющие человеку находиться в равновесии со средой и продуктивно взаимодействовать.
На уровне неэффективных транскоммуникаций,
включающих характеристики несоответствия взаимодействий, архаичности, ригидности, низкой самоорганизации преобладает пралогическая психологическая
защита, которая проявляется в фиксированных формах поведения. Поэтому соотношение психологической защиты и способов совладания у больных и здоровых будут различными.
Предлагая определение категории пралогического,
мы выделяем следующие его психологические характеристики:
Содержание пралогического основывается на вере
в существование незримых сил, обладающих магическими защитными свойствами.
Данный феномен формировался на ранних стадиях
филогенеза в форме коллективных представлений и
архетипов в условиях первобытной культуры.
Пралогичность проявляется в неразделенной совокупности верований, обычаев, обрядов, ритуалов,
38
чувства религиозности и переживаний по отношению
к ним.
Пралогичность реализуется в особых ситуациях,
имеющих высокую значимость и ценностносмысловую наполненность.
Таким образом, пралогическая ментальность человека – это особая психическая реальность, которую
нельзя свести ни к субъективному, ни к объективному, но которая имеет свою представленность в данных категориях.
Категория веры имеет следующее определение:
это особое состояние психики, заключающееся в полном и безоговорочном принятии человеком фактов
внутреннего и внешнего существования живого, истинного откровения (Карпенко Л.А., 2005).
Термин «переживание» содержит несколько вариантов определений: а) эмоционально окрашенное состояние, непосредственно представленное в сознании
и выступающее для субъекта как событие собственной жизни; б) наличие стремлений и желаний, представляющих в индивидуальном сознании процесс выбора мотивов и целей деятельности, что способствует
осознанию отношения личности к происходящим событиям; в) форма активности, возникающая при невозможности достижения субъектом ведущих мотивов его жизни, крушении идеалов и ценностей, что
проявляется в преобразовании его психологического
мира, направленном на переосмысление своего существования. Это позволяет человеку в критической
жизненной ситуации перенести тяжелые события, обрести осмысленность существования [8].
Развитие понятия о коллективных представлениях,
присущих каждому индивиду, а также категории, составляющей структурный уровень человеческой психики и содержащей наследственные элементы, реализовано К. Юнгом (1926). Он полагал, что эти формы,
связанные с ментальностью человека, имеют древнее
происхождение и совершенствование в процессе филогенеза.
Архетип – это унаследованная возможность различать и переживать типичные или почти универсальные
ситуации или модели поведения. Они остаются скрытыми, пока не узнаны и неосознанны, несут сильный
заряд энергии, которому личности трудно сопротивляться. Архетипы пробуждают чувства, затемняют
реалии и овладевают волей [1].
При исследовании особенностей пралогичности
мы рассматриваем категории коллективного бессознательного и архетипов как базовых понятий, структурных составляющих этого феномена.
Как мы уже отмечали, термин «дологическое»
раскрывает познавательную характеристику мышления, хотя в данном исследовании мы изучаем ментальные аспекты пралогического. Характеристика магического содержания пралогического как веры в
присутствие незримых сил, которые либо помогают,
либо вредят человеку, отражает лишь одну из сторон
пралогической ментальности человека. Термин «архаическое», синонимом которого является старое, отжившее, не соответствующее современным условиям,
также не в полной мере соответствует пространству
первобытного, которое может проявляться не только
в архаически окрашенных транскоммуникациях, но и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в творческих взаимодействиях с реальностью. Кроме
того, понятие пралогического интерпретировано в
контексте исследования в качестве архаических (специфических) форм психологической защиты (термин
введен З. Фрейдом). Поэтому с целью устранения
терминологической путаницы мы исключаем определение «архаическое», хотя на первых этапах исследования использовали его в качестве синонима первобытному [9].
Считая эмоциональную насыщенность, интенсивность коллективных представлений главной особенностью пралогического мышления (или пралогической ментальности), Л.Брюль отмечает, что они «заражают» эмоциями каждого индивида, в душе которого перемежается страх, надежда, религиозный ужас,
пламенное желание и острая потребность слиться воедино с общим началом [9. С. 28]. Именно интенсивность переживаний и «сплавленность» эмоций и
представлений, на наш взгляд, способствует интериоризации пралогического феномена на личностный
уровень.
В качестве другой важной особенности первобытного мышления выделяется нечувствительность к логическим противоречиям, отсутствие опоры на причинно-следственные связи при восприятии того или
иного явления. Поэтому неудача при выполнении ритуала заклинания злых духов, чтобы те не мешали
вырастить хороший урожай, не является убедительным доказательством отсутствия магических сил.
Процесс познания в современном мире не сводится
только к коллективным представлениям. Кроме них
человек использует причинно-следственное, мышление, основная характеристика которого – здравый
смысл. В отличие от коллективных представлений
здравый смысл опирается на логику. Логическое совершенствование операций мышления в ходе исторического развития общества заключается в освобождении мышления индивида от коллективных представлений, в расширении сферы применения здравого
смысла, непосредственно переходящего в научное
мышление [10].
Следующей особенностью первобытного мышления является неразделимость в представлениях объективного (реальности существования явления) и субъективного (отношения к явлению). Другими словами,
в коллективных представлениях предметы, явления,
существа могут быть одновременно и самими собой,
и чем-то иным. Они могут одновременно находиться
здесь и быть в другом месте. Леви-Брюль и ЛевиСтросс приводят доказательства того, что для первобытных людей сон столь же реален, как и явь. Они не
различают предметы и их изображения, человека и
его имя, ставя между ними знак равенства или рассматривая, например, посягательство на тень человека
как на него самого.
Формулируя законы пралогического мышления,
Л. Леви-Брюль прежде всего останавливается на законе партиципации. Т.Г. Стефаненко [11], рассматривая этот термин, подчеркивает, что он является калькой с французкого и в переводе на русский язык «затуманивает» значение, для которого более точным и
уместным является понятие «сопричастность». Это
потребность в сопричастности своей социальной
группе, а с позиций современной терминологии – в
идентификации с ней. Во-первых, она заключается в
магическом содержании коллективных представлений, защищающих человека от любых невзгод. При
этом магическое или мистическое (с позиций современных исследователей, эти понятия несут одинаковую смысловую нагрузку) понимается как вера в таинственные силы и общение с ними.
Именно мистическая сопричастность заставляет
члена тотемического общества отождествлять свою
социальную группу с животным или растением, имя
которого они носят, или верить в духовную связь между общественной и крокодильей группой [12].
Во-вторых, через феномен сопричастности реализуется коммуникативная функция пралогического
мышления. Вслед за Л.Леви-Брюлем,, З. Фрейдом,
Л.С. Выготским, А.Г. Асмоловым и др., мы полагаем,
что у людей во все времена остается потребность в
непосредственном общении с окружающим миром на
основе сопричастности. Наиболее отчетливо данная
потребность проявляется в религии, а также в сфере
морали, ценностей и обычаев, где преобладают именно коллективные представления и интенсивные переживания [7, 13, 14]. Таким образом, феномен сопричастности создает востребованность пралогичности в
аспекте коммуникации, которая реализуется в нескольких направлениях: «Это на меня направлено
внимание незримых сил. Это я взаимодействую с духами с помощью магии». Это невидимые существа
помогают (или мешают) мне выздороветь, стать сильнее, успешнее».
Наличие в первобытном мышлении функции защиты Леви-Брюль связывает с такими его характеристиками как реалистический символизм, образность,
антиципация, замена. При этом он интерпретирует
наблюдение Брайана (1905) на следующем примере.
Когда в стране зулусов разражается эпидемия, со всей
местности собираются матери, несущие на спинах детей. Они с пением отправляются на берег реки, где
имеется песчаная отмель. Там они выкапывают ямы и
в каждую сажают по ребенку, засыпая его песком по
самую шею. Затем они стенают и причитают, что характерно для обряда погребения. Предполагается, что
этими действиями совершается умилостивление когото, о ком туземцы еще не знают, но таким образом
надеются положить конец эпидемии. Леви-Брюль
комментирует данный обряд следующим образом:
осуществляя в символической форме несчастье, которое считается близким и неизбежным, первобытные
люди реализуют его буквально. По их представлениям, теперь не следует бояться того, что несчастье действительно произойдет. Его сила, его негативное воздействие сведено к нулю, исчерпано антиципацией,
т.е. действиями, предотвращающими негативное развитие событий. В данном обряде исследователь отмечает категорию замены, проявляющуюся в том, что
матери, инсценируя погребение своих детей, делают
это для того, чтобы спасти их от угрожающей смерти
[9. С. 553].
Обобщая психологические характеристики подобных обрядов, Леви-Брюль отмечает наличие аффективной категории сверхъестественного в восприятии
человека первобытной культуры, т.е. имеющeй эмо39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
циональную природу. C этими проявлениями он связывает как сходство восприятия возможных несчастий (зловещих предзнаменований, колдовства), так и
операций, способов защиты от угрожающих событий.
Таким образом, первобытные представления о возможной угрозе обуславливают проявление защитной
реакции, действий в форме предписаний, табу, очистительных обрядов, ограничений, жертвоприношений, замен и т.д. в форме, унаследованной от предков
и сохраненной обычаями и традициями.
Уточняя характеристики первобытного мышления
в контексте понятия психологической защиты, можно
отметить, что механизмы психологической защиты
включаются в действие, когда человек испытывает
тревогу, беспокойство, психологическое напряжение.
Применяя приемы и «техники» в форме пралогической защиты, человек достигает внутренней сбалансированности и снижения повышенного уровня тревожности. Таким образом, одним из аспектов пралогического является выполнение функций психологической защиты. А приписывание природным силам,
неодушевленным предметам или таинственным невидимым существам человеческих характеристик способствует наполнению коллективных представлений
содержанием анимизма. Мы полагаем, что в феномене «одушевления» неживой природы также реализуется функция психологической защиты: неодушевленные предметы становятся как бы более близкими и
понятными, «очеловеченными», что снижает тревогу
и перенапряжение.
Остановимся на проблеме соотношения феномена
пралогического и культурно-историческго контекста.
В представлениях В.Е. Клочко [5] ментальное пространство личности «схватывает» процесс детерминации многомерного мира человека конкретной культурой и способами выхода к ней, принятыми в обществе. В процессе фило- и онтогенеза «параметры мира
культуры формируют и развивают культурные качества человека, а человек, становясь культурой, способен не терять себя в ней, но оставаться по отношению
к ней и самому себе интерпретирующим и самосозидающим текстом культуры»,
В.М. Видгоф [15] выделяет три варианта «языка,
знаков культуры»: иконический (идеографический),
инвариантно-символический и метафорический, которые фиксируют разную степень условности смыслов и значений от предметной наглядности до предельной условности. Так, идеографический знак – это
язык фактов, буквальность содержания, для которого
присущ чувственно-наглядный уровень при восприятии картины мира. Это первичный, сигнальный и потому элементарный уровень мышления человека, характерный для первобытного и детского мышления,
когда последнее развивается по принципу подобия,
подражания, мимезиса [10]. «Языки первобытных сообществ всегда выражают представления о предметах
и действиях в том виде, в каком предметы и действия
представляются глазам и ушам» [12. С. 57].
Мы уже отмечали ранее, что содержание пралогического включает уровень мифологического мышления, когда теряется грань между предметом и его
символом. На этом основаны верования.
40
Развиваясь в культурно-историческом контексте,
знаковая система, язык культуры все более обретают
символическую функцию, а личность в процессе
транскоммуникаций осваивает культуру прошлого,
которая обретает символическое значение.
В отношении понятия «психологическая защита»
мы разделяем представления исследователей о том,
что функциональное назначение и цель психологической защиты заключается в ослаблении внутриличностного конфликта (напряжения, беспокойства), обусловленного противоречием между инстинктивными
импульсами бессознательного и интериоризованными
требованиями внешней среды, возникающими в результате социального взаимодействия. Ослабляя этот
конфликт, защита регулирует поведение человека,
повышая его приспособляемость и уравновешивая
психику [16, 17].
По мнению многих современных исследователей,
защитные механизмы имеют следующие общие свойства: они действуют в подсознании, отрицая, искажая
или фальсифицируя действительность в ситуации
стресса, конфликта, фрустрации, психотравмы. Психологические защитные механизмы рассматриваются
в качестве процессов интрапсихической адаптации за
счет подсознательной переработки поступающей информации. В этих процессах принимают участие все
психические функции: восприятие, память, внимание,
воображение, мышление, эмоции, но всякий раз основную работу по преодолению негативных переживаний выполняет одна из них.
По нашему представлению, пралогическая ментальность, являясь целостным многофункциональным
феноменом, порождает защитную функцию и обладает свойствами, присущими психологической защите,
выделенной в рамках психоанализа.
Среди психодинамически ориентированных исследователей сформировалось представление о том,
что некоторые защиты являются более примитивными по сравнению с другими, более зрелыми. К защитам, относящимся к «низшему уровню», принадлежат
те, которые направлены на сохранение границы между собственным «Я» и внешним миром. Защиты
«высшего порядка» направлены на преодоление внутриличностных противоречий (Мак Уильямс Нэнси,
2002). Критериями примитивных (архаических) форм
психологической защиты являются:
обусловленность довербальной стадией развития:
недостаточная связь с реальностью (искажение
представлений о реальности);
отсутствие достаточного учета определенности и
константности объектов, находящихся вне собственного «Я» (отсутствие причинно-следственных отношений);
действие общим недифференцированным полем
(сплав представлений, эмоций, чувств).
Анализируя содержание и функциональную направленность архаической защиты, выделенной в
рамках психоанализа и сравнивая ее с феноменом
пралогического мышления в качестве психологической защиты, мы выделяем сходные и отличительные
особенности этих категорий.
Обозначенные признаки, отражающие сходство и
различие архаической и пралогической психологиче-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ской защиты, показывают более широкую направленность первобытной ментальности, которая может порождать защиты более высокого, интрапсихического,
личностного уровня. При этом в системе транскоммуникаций могут быть востребованы разные формы
психологической защиты, включая выявленные в
рамках психоанализа, а также первобытной психологической защиты.
Мы полагаем, также, что пралогическое мышление
в ценностно-смысловом контексте ситуации может
проявляться не только как способ психологической
защиты, но и совладания с трудными (проблемными)
ситуациями, то есть, быть копинг-стратегией. В системе взаимодействий пралогическое может быть
представлено широким спектром уровней самоорганизации, включая психологические защиты, стратегии
совладания, личностное развитие.
Таким образом, пралогическое ментальное пространство человека – многомерный и полифункциональный феномен, который проявляется в различных
психологических характеристиках, реализующихся в
транскоммуникациях.
ЛИТЕРАТУРА
1. Кабрин В.И., Янцен К.И. Социально-психологические особенности ментальности университетской молодежи (суб-культурное исследование) // Личность в парадигмах и метафорах / Под ред. В.И. Кабрина. Томск, 2002. С. 161 – 181.
2. Акопов Г.В., Иванова Т.В. Феномен ментальности как проблема сознания // Психологический журнал. 2003. Т. 24. № 1. С. 47 – 54.
3. Краснорядцева О.М. Реконструкция ценностно-смысловой структуры ситуации деятельности как метод исследования особенностей
ментального пространства личности // Личность в парадигмах и метафорах / Под ред. В.И. Кабрина. Томск, 2002. С. 140 – 149.
4. Дубров И.Г. Феномен менталитета: психологический анализ // Вопросы психологии. 1993. № 5. С. 20 – 29.
5. Клочко В.Е. Ментальное пространство личности как предмет профессионально-психологического осмысления // Личность в парадигмах
и метафорах / Под ред. В.И. Кабрина. Томск, 2002. С. 30 – 43.
6. Залевский Г.В. Психическая ригидность в норме и патологии. – Томск, 1993.
7. Фромм Э. Забытый язык: смысл снов, сказок, мифов // Тайны сознания и бессознательного / Сост. К.В. Сельченок. Минск, 1998. С. 364
– 397.
8. Асмолов А.Г. Категория переживания // Психологический лексикон / Под ред. А.В. Петровского. М.; СПб., 2005. С. 164.
9. Стоянова И.Я., Семке В.Я. Архаическое мышление и особенности психологической защиты // Очерки этнопсихологии и этнопсихиатрии. Томск, 1999. С. 94 – 113.
10. Выготский Л.С. Собрание сочинений в шести томах. М., 1984.
11. Стефаненко Т.Г. Этнопсихология: Учебник для вузов. 3-е изд. М.: Аспект Пресс, 2003. 368 с.
12. Леви-Брюль Люсьен. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М.: Педагогика-Пресс, 1999. 602 с.
13. Фрейд З. Психоанализ. Религия. Культура. М., 1992.
14. Василюк Ф.Е. Жизненный мир и кризис: типологический анализ кризисных ситуаций // Психол. журнал. – 1995. – № 3. – № 5.
15. Видгоф В.М. Метафорическое мышление в культуре и эстетическое воспитание личности // Личность в парадигмах и метафорах / Под
ред. В.И. Кабрина. Томск, 2002. С. 53 – 72.
16. Фрейд А. Психология «Я» и защитные механизмы личности. М., 1993.
17. Соколова Е.Т. Сохранение физического Я-образа и самооценки // Самосознание и защитные механизмы личности. Хрестоматия. Самара, 2003. С. 109 – 132.
18. Анцыферова Л.И. Личность в трудных жизненных условиях: переосмысливание, преобразование ситуаций и психологическая защита //
Психол. журн. 1994. Т. 15. № 1. С. 3 – 19.
19. Клочко В.Е. Саморегуляция мышления и ее формирование. Караганда, 1987.
Статья представлена кафедрой психотерапии и психологического консультирования факультета психологии Томского государственного
университета, поступила в научную редакцию «Психология» 16 февраля 2004 г.
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 286
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Март
2005
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
УДК 159.922
Т.Г. Бохан, Э.В. Галажинский, Э.И. Мещерякова
РОДИТЕЛЬСКИЕ НАСТАВЛЕНИЯ КАК ОДИН ИЗ ФАКТОРОВ ФОРМИРОВАНИЯ
КОПИНГ-СТРАТЕГИЙ ЮНОШЕСТВА НАРОДОВ СИБИРИ
Рассматривается связь родительских наставлений с особенностями представлений о трудных ситуациях, характером совладающего поведения и личностными копинг-ресурами юношей (старшеклассников и студентов) различных этносов Сибири
(алтайцев, хакасов, русских, шорцев, бурят, татар). Выявлено, что родительские наставления как экспликация семейных
ценностей являются одним из факторов формирования копинг-стратегий и личностных ресурсов подростов и юношества
народов Сибири. При этом обнаруживается две тенденции в интериоризации совладающего поведения.
Семейные отношения и семейные ценности являются важным фактором развития личности во всех
этносах. Личность, описываемая как этнокультурный
конструкт, созидается в процессе социализации ребенка в микрокультурном контексте семьи, отражающем макрокультуру этноса. Семья учит ребенка овладевать жизненным пространством, разрешать проблемы и справляться с трудностями – все эти когнитивные и социокультурные факторы формируют социально-психологические особенности этноса, национальный характер. В возрастном периоде взросления
воздействие семьи, системы семейных ценностей и
связанных с ними родительских наставлений усиливается, они олицетворяют для становящейся личности
характер понимания и принятия семьей внешнего мира, организуют собственное отношение подростков к
миру, себе, другим, являются средством усвоения ими
эталонов поведения [2].
В современной цивилизации усиливается процесс
размывания традиционных устоев жизни, что приводит к определенной духовной незащищенности малочисленных народов. C другой стороны, исторически
определенная замкнутость и обособленность жизнедеятельности этносов приводит к единению родственных связей и приоритету семейно-родственных
ценностей над индивидуальными [1]. Эти две современные тенденции могут порождать трудные жизненные ситуации у представителей этнических групп,
особенно на этапе личностного становления, где проблема эффективного совладания с трудностями позволяет удерживать баланс сохранения этнической
самобытности и развития в условиях динамики общества.
В представляемом фрагменте исследования проверялась гипотеза о cвязи родительских наставлений c
особенностями совладающего поведения и личностными копинг-ресурсами юношей (старшеклассников
и студентов) народов Сибири. В исследовании принимали участие 471 человек – старшеклассники и
студенты национальных школ, лицеев и вузов Томской области, Республики Алтай, Республики Бурятии, Республики Хакасии, г. Междуреченска. Гипотеза проверялась на основании феноменологического
42
анализа высказываний респондентов различных этносов (алтайцев, хакасов, русских, шорцев, бурят, татар)
на вопросы авторских анкет ( 1 и 2) о трудных ситуациях и стратегиях совладающего поведения, а также
данных адаптированных методик диагностики базовых копинг-стратегий (Амирхан) и копинг-стратегий
в различных психических сферах (Хайм), опросника
социально-психологической адаптации (Даймонд,
Роджерс), Томского опросника ригидности (Г.В. Залевский).
Первым этапом феноменологического анализа высказываний по заданной тематике был компьютерный
частотный анализ лексики ответов на анкеты, затем
фиксировались ассоциативные поля понятий, словоформы и словосочетания, где они встречаются. В последующем методом контент-анализа в сочетании с
герменевтическим были определены содержательные
психологические категории высказываний, т.е. высокочастотные понятия были объединены в смысловые
категории, означающие типы трудных ситуаций, способов совладания и типы родительских установок на
способ преодоления трудной ситуации [3].
В результате количественного и качественного
анализа совокупности данных психодиагностической
программы исследования были определены смысловые категории трудных ситуаций, представлена классификация трудных ситуаций по сферам жизнедеятельности, дан феноменологический анализ встречаемости трудных ситуаций в целом по выборке и по национальным группам, проанализированы представления о совладающем поведении у представителей этнических групп на основе собственных описаний и
данных, полученных с помощью методик. Эти результаты сравнивались с данными контент-анализа
родительских установок в отношении совладания с
трудными ситуациями. Достоверность полученных
данных определялась методами математического анализа:
На основе ответов респондентов на первый вопрос
анкеты № 1: «Трудная ситуация для меня – это» были
выделены следующие типы (условно названные) определений трудной ситуации: «Беспомощность» –
респонденты, ответы которых вошли в данную груп-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пу, характеризуют трудную ситуацию как ситуацию
полной беспомощности, когда невозможно что-либо
сделать. («когда мои действия не могут воздействовать на дальнейшие события», «когда я не могу воздействовать на события», «когда что-нибудь не сделал не смог»); «Непонимание» – данная группа определений трудной ситуации респондентами показывает, что основной чертой трудной ситуации является
ситуация непонимания, касающаяся как общения со
сверстниками, так и общения с родителями и учителями («когда не понимают», «непонимание близких,
конфликты с некоторыми учителями», «когда я не могу найти общий язык с друзьями»); «Нет денег» –
здесь главным являются ситуации материального неблагополучия, главной трудностью в представлениях
респондентов является отсутствие или недостаток денег; «Нет выхода» – раскрывается с точки зрения переживания респондентами ощущения безвыходности
ситуации («ситуация, из которой трудно найти выход»); «Принять решение» – затрагивает мотивационно – волевую сферу личности, когда главной трудностью становится ситуация, вынуждающая к принятию
решения, совершению выбора («проблема, которую
надо срочно решить», «когда я не могу решить какуюлибо проблему, «не знаю, как правильно поступить»,
«когда весь в сомнениях», «когда я не знаю, что мне
делать», «когда я ничего не могу что-либо сделать
или решить»); «Учеба, семья» – данный тип объединил в себе представления о трудной ситуации, сложностей как в семье, так и в учебе. Сюда вошли ответы,
касающиеся трудностей общения с учителями, родителями, плохих оценок, переживание сдачи экзаменов
(«начало сессии», «проблемы с учебой», «зачеты экзамены», «ссоры с родными», «проблемы в семье и в
учебе»); «Преодоление» – раскрывает понимание
трудной ситуации как проблемы, некоего препятствия, которое нужно преодолеть («испытание», «прежде всего жизненный барьер, с которым нужно справляться», «какие-либо препятствия на моём пути, которые трудно преодолевать», «проблемы»); «Неловкая ситуация» – трудная ситуация как угроза статусу,
самооценке («неловкие ситуации», «когда я чувствую
себя неловко», «это неловкое положение в обществе»); «Стресс» – «трудная ситуация – это стресс»;
«Новые знакомства» – ситуация необходимости знакомства с новыми людьми, которая нередко сопровождается у респондентов такими эмоциями, как стыд,
ощущение неловкости; «Нет поддержки» – ситуация
одиночества, когда респонденты чувствуют себя покинутыми и одинокими.
Анализ этих определений трудной ситуации позволил заметить, что феномен трудной ситуации реально представлен в самосознании юношей. Трудности связаны с переживанием невозможности реализации собственных усилий, задуманного; сложности и
ответственности собственного выбора, непонимания
окружающих, правильности самостоятельного принятия решений, напряжения и проблем в учебной деятельности, семейных конфликтов, принятия трудностей как естественных препятствий и испытаний на
жизненном пути, угрозы самооценке, одиночества.
Таким образом, смыслы, которые придают юноши
трудным ситуациям связаны с такими потребностями,
как потребность в самореализации, реализации своих
возможностей, самоутверждении, в понимании, принятии, поддержке со стороны окружающих, успешности или «легкости-не напряжения» в учебной деятельности. На наш взгляд, эти потребности отражают
разные этапы личностного становления, когда более
актуальными для юношей становятся процессы, связанные с собственным внутренним миром, а не только
отношения с окружающими, что более характерно для
подросткового возраста. Эти данные позволяют нам
предположить, что трудные ситуации порождаются
самим ходом психического развития, их содержание
отражает уровень личностного становления.
С целью выявления сфер жизнедеятельности, которым юноши придают значение как трудным, был
проведен анализ ответов респондентов на вопрос:
«Перечислите, какие трудные ситуации возникали и
возникают в Вашей собственной жизни?». В результате были выделены следующие сферы трудных ситуаций: общение в семье («ссоры с родителями», «постоянные ссоры с родителями», «непонимание родителей», «конфликты дома» и др.) и с друзьями («потеря друга, подруги», «не могу общаться со сверстниками», «ссоры с друзьями», «возникают проблемы во
взаимоотношениях со сверстниками, связанные с разным восприятием жизни и жизненных проблем»); материальные сфера («нехватка денег», «нет средств»,
«материальные трудности»); учебная деятельность
(«проблемы в учебе», «проблемы в школьной жизни»,
«незнание, непонимание чего-либо», «не сделал уроки», «трудные ситуации в вузе»); собственное будущее («поступление в учебное заведение», «выбор
профессии», «кем быть после окончания школы»,
«куда трудоустроиться», «найти работу»); отсутствие
трудных ситуации – ответы респондентов, считающих, что они не попадали в трудные ситуации. Последний тип ответов (они немногочисленны) возможно у некоторых юношей рассматривать как психологическую защиту, что подтверждалось данными методик оценки копинг-стратегий, в другом варианте –
как проявление недостаточно развитого уровня рефлексивных возможностей респондентов.
В целом сферы, где возникают трудности, больше
связаны с удовлетворением/неудовлетворением потребностей (в понимании, признании, материальном
обеспечении и т.д.) – это общение с семьей и друзьями, материальная сфера и учебная деятельность.
Лишь у незначительного количества юношей трудности связаны с мыслями о своем будущем, с задачей
реализации своих возможностей. Сравнивая данные
анализа смысловых категорий трудных ситуаций и
сфер жизнедеятельности, где эти трудности проявляются, мы, ссылаясь на концепцию становления многомерного мира в онтогенезе, разрабатываемую в теории психологических систем В.Е. Клочко, интерпретируем «разрыв» в открывающихся для юношей
внутренних смыслах трудных ситуаций и «трудных»
сферах жизнедеятельности как противоречие между
образом мира и образом жизни, который рассматривается как механизм развития. Таким образом, можем
констатировать, что представители данной выборки
респондентов находятся на различных этапах личностного становления, в том числе большинство из них
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
– в кризисном переходном этапе, определяющемся
противоречием между новыми возможностями и
прежней социальной ситуацией развития, образом
жизни.
В связи с этим важным было, на наш взгляд, изучить, как входят ребята в новый образ жизни, какие
новые неожиданные и трудные ситуации они для себя
«открывают». Были определены следующие типы новых неожиданных ситуаций, оказавшихся трудными
для респондентов: «Учеба» – в данной группе объединены ответы о неожиданных ситуациях, главным
образом связанных со сдачей экзаменов, что для
большинства респондентов оказалось новым и стрессогенным фактором («договориться с преподавателем», «поступление в гимназию и продолжение учёбы
для меня были трудные», «ЕГЭ», «поступление в
вуз», «экзамен», «учёба в старших классах» и др);
«Переживания» – сюда вошли различные ответы респондентов, касающиеся переживаний конкретных ситуаций («когда бросают», «переживание разочарования», «одиночество – всегда сижу дома», «непонимание», «разрыв отношений с девушкой, чувствовал
сильный дискомфорт», «встретил девушку практически своей мечты и не смог с ней познакомиться, потому что знаю, она не посмотрит на меня», «было
очень стыдно, обидно за самого себя», «когда делал
глупость и нельзя было исправить», переживание
воспоминаний: «служба в армии», «в детстве я потерялась, меня нашли, но я сильно испугалась» и т.п.);
«Нехватка материальных благ» – здесь также отражены сложности, возникающие с материальным положением респондентов; «Семья» – в основном в данную группу ответов вошли ответы, касающиеся трудностей в общении с родителями («непонимание со
стороны родителей», «для меня было трудно, когда я
приходила домой после 21:00, и мама начинала читать
лекцию», «это когда болеют родные люди» и др.);
«Ссора» – ссора («с родителями, друзьями, сестрами»,
«когда с кем-то ругаешься»); «Выбор профессии» –
главной трудностью оказалось столкновение с необходимостью выбора кем быть; «Нет таких» – данный
тип ответов обозначил таких респондентов, в жизни
которых, по их мнению, трудных ситуаций не было.
Среди новых ситуаций действительно появились
типы ситуаций, наполненные новым смысловым содержанием, – собственные внутренние переживания,
ссоры, а также несколько изменилось содержание ситуаций, связанных с учебой и семьей. Трудные ситуации с учебой больше связаны с конкретными ответственными и важными для жизни юношей задачами. В
семейных отношениях появляется ответственность и
переживание за близких, а также переживание вмешательства родителей в самостоятельную жизнь детей и
непонимания их желания самостоятельности. Вхождение в новый период личностного становления, вероятно, проходит для юношей достаточно напряженно, поэтому мы видим появление такого типа трудных
ситуаций, как «ссора». В некоторых ответах респондентов достаточно остро и болезненно поднималась
проблема трудностей внутренних переживаний и необходимости поиска их разрешения.
Учитывая, что на территории Сибирского региона
представители разных национальностей проживают
44
достаточно плотно, а учащиеся имеют возможность
получать образование как в национальных школах и
лицеях, так и в образовательных учреждениях, где
учатся представители различных национальностей, в
поле исследовательского интереса было включено
изучение трудных ситуаций и способов совладания с
ними с позиции восприятия сверстников других национальностей. Анализ ответов на вопрос анкеты, какие трудные ситуации, по вашему мнению, встречаются в жизни старшеклассников и молодежи других
национальностей, позволил обозначить следующие
типы: «Такие же, как у всех» – респонденты, ответы
которых вошли в данную группу, не видят большой
разницы в трудных ситуациях у молодежи разных национальностей и считают, что трудные ситуации не
зависят от национальности и пути выхода из них у
всех сходны; «Национализм, расизм» – проблемы,
связанные с национальной дискриминацией или
трудности в общении, возникающие из-за принадлежности к другой нации («расизм», «нацизм», «люди
одних национальностей унижают других», «наезды
из-за расизма», «могут побить» и т.п.); «Учеба» – респонденты считают, что молодежь других национальностей также сталкивается с проблемами в учебе: успеваемость, экзамены, поступление; «Драки, ссора» –
здесь объединены представления о том, что главной
трудностью у старшеклассников другой национальности являются ссоры между собой, ссоры с родителями
и ровесниками; «Семья» – здесь главным образом,
преобладает представление о конфликтах в семье, непонимание родителей; «Пьянство, наркотики» – курение, наркомания, алкоголь – главные проблемы в
представлении респондентов, с которыми сталкиваются молодые люди других национальностей; «Переживания» – здесь заключены ответы респондентов,
трудно поддающиеся определенной классификации;
«Нехватка материальных благ» – финансовые, материальные проблемы; «Профессия, работа» – здесь
объединены представления респондентов о том, что
основная трудность их ровесников других национальностей заключается в выборе профессии, поиске работы; «Нет таких» – респонденты считают, что у молодых людей других национальностей нет трудных
ситуаций в жизни.
Как видно из представленных выше типов, трудности сверстников других национальностей юноши
идентифицируют со своими трудностями, однако появляются и принципиально новая категория – асоциальное поведение, которое испытывают в отношении
себя сверстники других национальностей, по мнению
респондентов. К этим трудностям асоциального характера относятся проблемы, связанные с национальной нетерпимостью, драки, пьянство и наркотики.
Чтобы более основательно понять полученные данные в отношении национальных ауто- и гетеростереотипов юношей народов Сибири, необходимо дальнейшее исследование этой проблемы. Предварительно, опираясь на данные литературы, можно предположить, что таким образом выраженное негативное,
агрессивное отношение может являться формой психологической защиты как следствие невозможности
эффективно разрешать свои трудности или результа-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
том сложившихся стереотипов в ожидании угрозы
немногочисленным нациям (В.Ф. Петренко).
В результате проведения феноменологического
анализа трудных ситуаций по национальным группам
было выявлено, что в каждой группе вес частоты
встречаемости определенного типа трудной ситуации
различный. Юноши разных этнических групп придают в большей или в меньшей степени различного рода
ситуациям смысл трудностей. Вопрос о национальной
идентичности у юношей-хакасов является фрустрирующим, признающимся в качестве «трудного»; указание категории «ссоры» как наименее встречающейся отмечается хакасами. Учеба и принятие решений
являются для юношей-алтайцев наиболее проблемными; в то же время они не считают трудными ситуации стресса, новых знакомств, выбора профессии, нехватки материальных благ и ссор. Получены свидетельства о начале формирования у русских юношей
типичного русского национального самосознания (с
трудностями принятия решений и подменой реальных
действий переживаниями по их поводу). Только у
шорцев на первом месте по встречаемости стоит категория «семья», у русских – «переживание». Наиболее
фрустрирующими у юношей-бурят являются переживания беспомощности, связанные с учебой.
Одной из исследовательских задач являлось изучение стратегий совладающего поведения у юношей
(старшеклассников и студентов) народов Сибири. Феноменологический анализ ответов анкеты № 2 позволил получить представление о характере стратегий
совладания с трудными ситуациями по выборке и по
национальным группам. По всей выборке в преодолении ситуаций наиболее часто встречающимися стратегиями совладания, в представлениях юношей, являются «анализ ситуации», «совет», «решение проблемы», «успокоиться», «мудрость, ум», «сила», «самостоятельное решение». Минимальными по всречаемости в преодолении ситуации являются «избегание», «труд и умения», «терпение», «не скрывать»,
«помощь», «магия», «упорство», «все само решится».
В национальных группах было выявлено, что в
представлениях юношей-хакасов преобладают способы конструктивного преодоления проблемы. У подростков-алтайцев трудные ситуации преодолеваются
за счет успокоения, анализа ситуации и совета со стороны. Трудные ситуации преодолеваются в представлениях старшеклассников-татар через анализ ситуации, решение проблемы, мудрость, ум. Русские понимают, что в решении проблемных ситуаций нужно,
прежде всего, освобождаться от избытка эмоциональности. Но в дополнение к собственной релаксации
при преодолении проблемных ситуаций они пассивны, ждут совета со стороны. Шорцы в преодолении
проблемной ситуации зависимы, надеются на окружающих, на советы со стороны, силу и трудолюбие.
Юноши-буряты в трудных ситуациях субъективно
приписывают себе стратегию успокоения и решения
проблемы за счет советов со стороны. Таким образом,
в представлениях юношей с трудными ситуациями
можно справляться посредством конструктивных
стратегий, направленных на проблему, через анализ и
принятие решения; саморегуляции эмоционального
состояния; поиска поддержки со стороны, учета мне-
ния и совета окружающих, существующих национальных традиций в решении возникающих трудностей; пассивного выжидания разрешения ситуации.
Наблюдаемая специфика предпочтений определенных
стратегий у национальных групп, как мы предполагаем, опираясь на результаты наших бесед с представителями этноса и этнографические данные, может определяться и этнической ментальностью.
Феноменологический анализ встречаемости стратегий совладания в национальных группах показал,
что «анализ ситуации» – в наибольшей степени
предъявляется татарами и хакасами, затем – алтайцами, шорцами и бурятами, в наименьшей степени –
русскими; «совет» в наибольшей степени склонны
спрашивать шорцы и буряты, затем – алтайцы и русские, в наименьшей степени – хакасы и татары; «успокоиться» – этот способ в большом количестве случаев выбирается алтайцами, шорцами, русскими и бурятами, в малом – хакасами и татарами; «самостоятельное решение» – только у хакасов; «труд, умения»
– специфичен только для шорцев; «решать проблему»
– настроены все подростки, кроме шорцев и алтайцев,
«ум и мудрость» – этот способ в большом количестве
случаев выбирается алтайцами, бурятами, хакасами и
татарами. Минимальный выбор у всех групп приходится на такие стратегии, как «действие», «алкоголь»,
«курение», «упорство», «хитрость», «магия», «сила»,
«храбрость», «не скрывать», «избегание», «все решится само», «терпение».
Анализ психодиагностических данных по копингстратегиям, полученным с помощью Опросника базовых копинг-стратегий» Амирхана показал, что в целом по выборке преобладающее число подростков
использует конструктивные копинг-стратегии, в
меньшей степени прибегают к стратегии защиты. В
отношении национальных групп эти данные распределились следующим образом. «Социальная поддержка» – наиболее выражена у шорцев (сближаются
с показателями «конструктивной стратегии»), наименее – у хакасов. «Конструктивная стратегия» – является преобладающей по всей группе подростков, наибольшие показатели – у бурят, наименьшие – у татар.
Стратегия «Защита» – наименее характерная стратегия по всей выборке, но у юношей-татар – наибольшие показатели по этой стратегии по сравнению с
другими этническими группами. Эти данные позволяют предположить, что наиболее способными оказать социальную поддержку и руководствоваться ей в
трудных ситуациях будут юноши-шорцы. Более изолированы в социальных контактах в случае трудностей – хакасы. Преобладание конструктивной стратегии у респондентов свидетельствует о возрастной динамике, которая отражается в снижении зависимости
от родителей, от конкретных лиц и обстоятельств,
приобретении собственных рефлексивных возможностей. В то же время у бурят более выраженное стремление руководствоваться конструктивной стратегией,
у татар она проявляется в меньшей степени. Вероятно, у последних в силу еще не сформировавшейся на
должном уровне рефлексии (в исследовании принимали участие только старшеклассники) отмечаются
высокие показатели стратегии защиты. В этой связи
мы отмечаем, что ребята-татары указывали в качестве
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
трудных ситуаций проблемы с языком. Трудности с
русским языком как средством мышления затрудняют
развитие рефлексивных процессов, что порождает напряжение как социальное так и психическое, которое
может, в свою очередь, находить отражение в стратегиях защиты и слабо представленной конструктивной
стратегии.
По результатам методики оценки копингстратегий в когнитивной, эмоциональной и поведенческих сферах (Э.Хайм) выявлено, что преобладающее число выборки юношей-татар в эмоциональной
сфере руководствуются адаптивной стратегией «оптимизм» и неадаптивной стратегией «подавление
эмоций», среди когнитивных стратегий доминируют
адаптивная стратегия «сохранение апломба» и полуадаптивная «придание смысла».
Преобладающее число русских подростков и
юношей также прибегают к стратегии «оптимизм» в
эмоциональной сфере, среди когнитивных более часто по сравнению с другими представлена адаптивная
стратегия «проблемный анализ», в поведенческой
сфере они достоверно чаще по сравнению с другими
стратегиями используют «сотрудничество» и «обращение». Предпочтение таких стратегий поведенческой сферы может быть связано с психологическим
свойством русской нации – соборностью, чувством
коллективизма
Шорцы в эмоциональном совладании с трудными ситуациями чаще используют адаптивную стратегию
«оптимизм», в когнитивных стратегиях у них преобладают адаптивная стратегия «проблемный анализ» и
полуадаптивная – «придание смысла», в поведенческой сфере руководствуются больше неадаптивной
стратегией «отвлечение».
Для юношей-бурят также характерен «оптимизм»
как стратегия совладания, в эмоциональной сфере, в
совладании с трудностями буряты также часто прибегают к неадаптивной стратегии «подавление эмоций».
В когнитивной сфере им более свойственно опираться
на адаптивные стратегии «сохранение апломба»,
«проблемный анализ», «установление собственной
цены» и полуадаптивную стратегию «придание смысла». Среди поведенческих стратегий чаще представлены адаптивные стратегии «пассивная кооперация»,
«сотрудничество» и «обращение», неадаптивная стратегия «отвлечение». Частота представленности разнообразных стратегий у бурят может свидетельствовать
об их более вариативных возможностях совладания с
проблемными ситуациями.
Общий анализ представленности копинг-стратегий
в различных психических сферах у респондентов национальных групп свидетельствует, что «игнорирование» как характеристика неадаптивной стратегии когнитивной сферы в незначительном проявлении свойственна только юношам-шорцам; «смирение» – как
характеристика неадаптивной стратегии когнитивной
сферы не характерна для всей выборки, в незначительном проявлении специфична только для группы
алтайцев; «диссимиляция» – как характеристика неадаптивной стратегии когнитивной сферы встречается
по всем национальным группам, кроме русских, у которых она вообще отсутствует, а в наибольшей степени свойственна хакасам. Копинг-стратегии «сохране46
ние апломба» и «проблемный анализ» как характеристики адаптивной стратегии когнитивной сферы
встречаются во всех национальных группах юношества.
Полуадаптивная стратегия когнитивной сферы
«относительность» не характерна для всей выборки, в
незначительном количестве специфична лишь для
русских; «религиозность», «растерянность» – не характерны также для всей выборки, что может указывать на возрастную специфику неприемлемости использования этих копинг-стратегий. «Придание
смысла» – как полуадаптивная стратегия когнитивной
сферы наиболее характерна для бурят и татар, наименее – для русских и хакасов, отсутствует у алтайцев;
«установка собственной цены» как адаптивная стратегия когнитивной сферы в небольшой степени характерны для хакасов, алтайцев и бурят.
Что касается копинг-стратегий в эмоциональной
сфере, то «протест» как адаптивная стратегия эмоциональной сферы в незначительной степени встречается только в группе русских подростков, «эмоциональная разгрузка» как полуадаптивная стратегия
эмоциональной сферы не характерна для всей выборки, что может указывать на возрастную специфику
неиспользования этой стратегии в совладании с трудностями; «подавление эмоций» как неадаптивная
стратегия эмоциональной сферы встречается по всей
выборке, наиболее характерна – для бурят и хакасов,
наименее – для русских и шорцев; «оптимизм» как
категория адаптивной стратегии эмоциональной сферы выражена во всех национальных группах, что,
очевидно, является характерной стратегией совладания с трудностями в юношеском возрасте. «Пассивная
кооперация» как полуадаптивная стратегия эмоциональной сферы наиболее выражена у бурят и татар,
наименее – у русских. Неадаптивная стратегия эмоциональной сферы «покорность» не характерна для
всей выборки, что может указывать на возрастную
особенность игнорирования данной стратегии в совладании с трудностями у юношества. «Самообвинение» как категория неадаптивной стратегии эмоциональной сферы в незначительной степени встречается
только у бурят и алтайцев. Такая неадаптивная стратегия эмоциональной сферы как «агрессивность» в
незначительной степени встречается только в русской
группе подростков. Это, на наш взгляд, опровергает
данные исследователей возрастной психологии об агрессивности как доминанте поведения подростков в
выходе из проблемных ситуаций.
В поведенческой сфере «отвлечение» как неадаптивная стратегия поведенческой сферы наиболее
представлена у шорцев и бурят, наименее – у алтайцев. Адаптивная стратегия поведенческой сферы
«альтруизм» незначительно представлена у всех
групп респондентов, больше по сравнению с другими
выражена у бурят и татар. Неадаптивная стратегия в
поведении «активное избегание» не характерна для
всей выборки, что может указывать на возрастную
особенность игнорирования этой копинг-стратегии
юношеством. Стратегия «компенсация» также не характерна для исследуемой выборки юношеского возраста. «Отступление» в большей степени может использоваться в совладающем поведение у алтайцев.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Адаптивная стратегия поведенческой сферы «сотрудничество» представлена наиболее у бурят и русских,
наименее – у шорцев; адаптивная стратегия «обращение» равномерно выражена у подростков всей выборки; наименьшие показатели – у шорцев.
Как видно из приведенных данных, в меньшей
степени юношам свойственны такие копинг-стратегии, как «эмоциональная разгрузка», «покорность»,
«агрессивность», «религиозность». Неадаптивные копинг-стратегии связаны по всей выборке подростков с
эмоциональной и поведенческой сферой, адаптивные
– с когнитивной сферой, полуадаптивные стратегии
могут встречаться в любой сфере.
На наш взгляд, характер стратегий когнитивной
сферы свидетельствует об использовании таких возможностей юношества как формально-логическое
мышление. Поэтому становятся используемыми в решении возникающих проблем следующие стратегии:
проблемный анализ, выбор альтернатив, планирование, обдумывание и т.д. Активное становление самосознания, вероятно, определяет частоту использования такой стратегии, как «придание собственного
смысла» и «установка собственной цены». Неадаптивные стратегии эмоциональной и поведенческой
сферы, а также полуадаптивные стратегии во всех
сферах могут отражать как возрастную так и индивидуальную психологическую специфику: неравномерность развития, эмоциональную амбивалентность
чувств и поступков юношества, остроту переживаний
процесса отделения и становления собственной идентичности; проблемы в личностном развитии, этническую ментальность. В данной статье мы ограничимся
вышеприведенными данными. Раскрытие этнопсихологических особенностей совладающего поведения
юношей – представителей народов Сибири – требует
более глубокого психологического анализа в соотношении с этнокультурными и историческими данными,
что представляет собой новую исследовательскую задачу и требует ее отражения в следующих публикациях.
Личностные копинг-ресурсы изучались с помощью методики оценки социально-психологической
адаптации Даймонда – Роджерса, где показатель
адаптивности свидетельствует о социально-психологическом благополучии. В нашем исследовании он
использовался как критерий оценки копинг-ресурсов.
В результате корреляционного анализа были выявлены копинг-ресурсы, характерные для представителей
этнических групп и их связи с вышеприведенными
изучаемыми характеристиками трудных ситуаций и
способов совладания.
Для алтайцев личностными характеристиками,
связанными с адаптивностью, являются: приятие себя
(+0,75), приятие других (+0,72), внутренний контроль
(+0,60), ведомость (как возможность быть вместе с
другими), невыраженность ярких лидерских качеств
(+0,49), что, вероятно, порождает у них эмоциональный комфорт (+0,68) и способствует адаптивности.
Готовность принять социальную поддержку и открыто делиться своими переживаниями, а не копить негативные эмоции в качестве стратегии совладания с
проблемными ситуациями имеет для подростков и
юношей-алтайцев смысл, связанный с социальной
эффективностью в их личностном становлении.
Что касается русских юношей, то наиболее определяющими характеристиками, связанными с социальной адаптивностью, будут являться: приятие других (+0,51), конструктивная активность (+0,59) и эмоциональный комфорт (+0,46). Именно русской подвыборке в плане социальной адаптации важно быть
положительно настроенным к другим, быть активными, но конструктивно, а не деструктивно, при этом
принимать себя и испытывать эмоциональный комфорт. Эти личностные ресурсы русских подростков и
юношей способствуют использованию таких социально эффективных стратегий, как способность воспринимать инструментальную поддержку, преодолевать преграды на своем жизненном пути посредством
волевых усилий, а не импульсивного поведения;
идентифицировать себя с молодежью других национальностей и, как следствие, проявлять эмпатию и толерантность по отношению к ним; оптимизм, притязание на признание (сохранение апломба) в сочетании
с проблемным анализом и гибким поведением.
Шорцы для того, чтобы быть адаптивными (социально и эмоционально благополучными) должны испытывать эмоциональный комфорт (+0,46), уметь заявлять и отстаивать свою позицию (+0,43), но при положительном приятии других (+0,70) и регулировании своих эмоций (+0,44), ориентироваться на внутренний контроль (+0,89) в происходящем с ними. Такие ресурсы шорцев связаны со следующими копингстратегиями: конструктивной активностью, сохранением апломба; приданием собственного смысла и
пассивной кооперацией. Эти стратегии имеют для них
личностный смысл и успешны в контексте задач личностного становления и сохранения этнической идентичности.
Адаптивность хакасов связана с приятием себя
(+0,60) и других (+0,45), внутренним контролем
(+0,51), отсутствием эмоционального дискомфорта
(+0,75). Эти психологические характеристики хакасов
могут выступать внутренними условиями для появления смыслов, детерминирующих использование таких
социально эффективных стратегий совладания, как
оптимизм, с мудрым отношением к жизни, конструктивной стратегии разрешения проблем и пассивной
кооперации. В то же время мы полагаем, что эти ресурсы могут появляться и в результате процесса совладания, когда используются социально и личностно
эффективные этнически обусловленные копинг- стратегии.
Для татар характеристиками, определяющими
адаптивность, являются неагрессивность (-0,46), не
использование адаптивной стратегии установления
собственной цены (-0,54), использование неадаптивной стратегии диссимиляции (+0,46). Можно заметить, что у татар адаптивность достигается не за счет
новых личностных возможностей-ресурсов и эффективных копинг-стратегий как результатов психического развития и становления личности, а за счет приспособления, защитных паттернов поведения. Как показал анализ корреляционных плеяд, для их адаптивности значимыми являются спокойствие, зависимость
от кого-либо, отстраненный взгляд на свои проблемы.
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
По сравнению со всеми национальными группами у
татар показатель адаптивности самый низкий (но в
пределах представленной в методике нормы).
У бурят достоверной корреляционной связи адаптивности с какими либо параметрами не выявлено. В
качестве конструктивных социальных стратегий они
используют ориентацию прежде всего на анализ самой проблемы, своей позиции в этой проблеме и принятие собственной ответственности за ее разрешение.
Родительские установки на формирование характера совладающего поведения у детей изучались с
помощью феноменологического анализа родительских наставлений в отношении преодоления трудностей, описанных их детьми-юношами в анкете № 2
исследовательской программы. Методом контентанализа были выявлены следующие типы родительских установок стратегий совладания: «Не скрывать»
– данная смысловая группа ответов раскрывает основную установку, закладываемую родителями при
решении трудных ситуаций, заключающуюся в ориентации своих детей на открытое общение с родителями, обращение к ним за советом («если что-то случилось нужно обращаться к ним», «всегда говорить о
своих проблемах», «нужно рассказать, что случилось», «не скрывать», «советоваться с родителями, со
старшими, людьми, которые подскажут и помогут»);
«Избегать проблем» – на вырабатывание умения не
попадать в проблемные ситуации, соблюдать некоторую бдительность («стараться не попадать в проблемную ситуацию», «не нахвататься этих проблем», «не
знакомиться со многими людьми», «не вмешиваться в
чужие дела»); «Обдумать ситуацию» – на обдумывание ситуации, а затем совершения каких-либо действий («найти выход», «необходимо подумать, почему
это произошло, и после предпринимать какие-то действия», «анализировать», «находить правильное решение», «хорошо все обдумывать», «решать проблемы, всё обдумывая»); «Контролировать эмоциональное состояние» – на сохранение спокойствия, умение
управлять своими эмоциями («думать, не паниковать», «не сходить с ума», «лучше лишний раз промолчи, сдерживай свои эмоции», «не беспокоиться»,
«трезво мыслить, не делать глупости», «успокоиться»); «Все само решится» – здесь проявляется такая
родительская установка, как придерживаться пассивной позиции, бездействия, лучше пустить все на самотек, все разрешиться само собой без затраты сил и
энергии («все пройдет, утихнет, надо все легко преодолевать», «все делается к лучшему»); «Не теряться»
– на основе ответов данной группы можно говорить о
такой тенденции, как оказание поддержки с позиции
«друга», нежели дача советов с позиции «наставника»
(«не унывать», «везде есть выход» «не навредить себе», «быть оптимистом», «мягко говорить», «резко не
выражаться», «обосновывать каждое действие», «не
сдаваться», «не паниковать, не избегать трудности, а
преодолевать их»); «Решать проблемы, действовать»
– проявляется ориентация родителями своих детей на
принятие конкретных действий в направлении решения возникшей проблемы («надо сразу все решать»,
«папа: бей между глаз – полетят искры, мама: разговором избегай насилия»); «Терпение» – главное в
трудной ситуации – это проявить терпение.
48
Данные типы родительских наставлений направлены на формирование конструктивных копингстратегий, копинг-стратегий саморегуляции, социальной поддержки, избегания трудностей, умения их
прогнозировать и «уходить» от них, встречать трудности как вызов и смело действовать, терпеливо к
ним относиться, не проявлять активности в разрешении трудностей, занимать пассивную позицию, быть
оптимистом и довериться случаю.
Для выявления связи родительских наставлений с
особенностями трудных ситуаций, способов совладания и копинг-ресурсов у юношей (в силу числовой
представленности качественных показателей) был использован непараметрический корреляционный анализ по Спирмену. В результате были выявлены достоверные корреляционные связи, которые позволили
получить некоторые представления о влиянии родительских наставлений на характер совладания с трудными ситуациями у юношей.
Так, юноши-татары, которые ссылаются на родительское наставление «успокоиться» в качестве стратегии совладания с проблемными ситуациями, достоверно чаще сталкиваются с переживанием трудной
ситуации «непонимания» (+0,54) и внутренних «переживаний» (+0,46). Ситуации непонимания возникают при сниженном оптимизме (-0,74), невозможности заявить свою позицию (-0,43), выраженной покорности (+0,50), ведомости (+0,59), стратегии самообвинения (+0,44), связаны с неприятием себя (+0,46),
со снижением использования копинг-стратегий сотрудничества (-0,41), обращения (-0,44), конструктивных стратегий (-0,44) и наиболее частым упоминанием стратегий отвлечения (+0,59), использования алкоголя и курения (+0,46), а также религиозности (+0,45).
Родительские наставления в трудных ситуациях
«обратиться за советом к родителям» (+0,45), «все обдумать» (+0,54) у юношей-татар значимо связаны с
возникновением таких трудных ситуаций, как «невозможность воздействовать на события, людей» и в
связи с этим переживание трудной ситуации как «безвыходности». Такие ситуации не порождают эмоционального дискомфорта (-0,48), в них ребята пытаются
найти и принять решение (+0,54). Однако у юношей с
альтруистическими стратегиями ситуации трудностей
принятия решения могут вызывать стресс (+0,42) и
снижение чувства уверенности (-0,61), в силу чего
юноши могут прибегать к использованию стратегии
защиты (+0,42).
Родительское наставление «обратиться за советом
к родителям» в трудных ситуациях у татар достоверно
связано со стратегией агрессии (+0,42), желанием доминировать (+0,48), с приведением в пример героев
народного эпоса, добивающихся успехов силой
(+0,68) и храбростью (+0,68). Вероятно, такое поведение можно рассматривать как требование самостоятельности в совладании со своими проблемами. Наставление родителей на «решение трудностей, проблемы» связано с такими стратегиями у испытуемых,
как «анализ проблемы» (+0,51), «пассивная кооперация» (+0,52), «самостоятельное решение» (+0,42),
приятие себя (+0,68).
У хакасов же родительское наставление на «решение проблем» связано с меньшим использованием по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
корности (-0,42). Вероятно, это наставление на необходимость решения проблем позволяет в будущем не
быть рабом обстоятельств, а рассматривать трудные
ситуации как возможности проявить себя, реализовать свои способности и приобрести для себя нечто
новое в плане личностного становления.
Родители шорцев учили их справляться с проблемами, не теряясь и не пасуя перед трудностями. У таких ребят-шорцев меньше выражен уход от проблем
(-0,43) и меньше встречается трудных ситуаций непонимания (-0,41). В случаях родительских наставлений
«обдумать ситуацию, обратиться за советом» у шорцев в трудных ситуациях непонимания порождается
эмоциональный дискомфорт, который снимается отвлечением, уходом от проблем, но не сопровождается
проявлениями дезадаптации. Отсутствие родительских установок на избегание трудных ситуаций (-0,51)
способствует приятию себя их детьми, что в свою
очередь связано у шорцев с уверенностью в себе
(+0,43), с наличием трудных ситуаций внутреннего
переживания (+0,43), с меньшими жалобами на материальные проблемы (-0,45).
У русских ребят наставление родителей «обращение за советом к родителям» связано с возникновением безвыходных ситуаций (+0,46), когда не получается воздействовать на события, людей, себя; с неприятием себя (+0,60) и других (+0,54), самообвинением
(+0,43). При этом возникает желание спокойствия
(+0,80), т.е. ничего не хочется предпринимать, а получить готовое разрешение ситуации.
Алтайцы, указывая на такое родительское наставление, как «терпение», отражают его связь со снижением оптимизма (-0,42) и увеличением стрессовых
ситуаций (+0,44). Такая предлагаемая родителями
стратегия, как «не скрывать проблему, спрашивать
совета», связана с переживаниями трудных ситуаций
отсутствия помощи со стороны (+0,42), упоминанием
о магии (+0,54) из народного эпоса. Родительское наставление в трудных ситуациях «думать, прежде чем
действовать» возникает у юношей, которые считают
для себя трудными отношения в семье. Возможно, это
отражает ситуацию отделения от родительской опеки,
изживания глубинной эмоциональной зависимости от
родителей в связи с становлением собственного самосознания.
Таким образом, родительские наставления как
экспликация семейных ценностей могут являться одним из факторов формирования копинг-стратегий и
личностных ресурсов подростов и юношества народов Сибири. При этом обнаруживается две тенденции:
1) Если совладание с проблемными ситуациями
представляет собой процесс самоорганизации в направлении личностного становления, когда происходит выход на новые ценностно-смысловые параметры
развития, то это свидетельствует о том, что традиционные для этноса способы совладания, полученные от
родителей, трансформируются через собственную
ценностностно-смысловую сферу юношества в более
гибкое, а значит и в более эффективное совладание с
трудностями.
2) Если родительские наставления интериоризируются, не преломляясь в контексте собственных
ценностей юношей, и прежде всего ценностей самореализации, а усваиваются через защитные стратегии,
которые позволяют снять напряжение, получить определенный эмоциональный комфорт, то выход на
новые уровни развития затруднен. Неадаптивные по
своей сути стратегии в контексте трудной ситуации
приобретают адаптивный смысл с последующей ригидной фиксацией смысла и формы стратегии, что
может привести к проблемам личностного становления.
ЛИТЕРАТУРА
1. Кошелева Е.Ю. Деятельность ассоциации коренных малочисленных народов Севера Томской области «Колта-Куп» // Материалы межрегиональной научно-практической конференции «Развитие межнациональных отношений и национального движения в Сибири: опыт,
перспективы». Томск: Изд-во Том. ун-та, 2002. С. 63 – 74.
2. Бохан Т.Г. Онтогенетический подход к проблеме преодоления критических ситуаций в отечественных и зарубежных исследованиях //
Сибирский психологический журнал. 1999. Вып. 10. С. 40 – 45.
3. Мещерякова Э.И. Текст в психодиагностике и консультировании. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2001. 93 с.
4. Петренко В.Ф., Митина О.В. Психосемантический анализ динамики общественного сознания. М.: Изд-во МГУ, 1997.
Статья предоставлена кафедрой генетической и клинической психологии факультета психологии Томского государственного университета,
поступила в научную редакцию «Психология» 24 декабря 2004 г.
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 159.922
Т.Г. Бохан, Г.В. Залевский, Э.И. Мещерякова
ГЕНДЕРНЫЕ И ВОЗРАСТНЫЕ РАЗЛИЧИЯ
В КОПИНГ-СТРАТЕГИЯХ ЮНОШЕЙ НАРОДОВ СИБИРИ
В данной статье приводятся результаты анализа исследования гендерных различий в копинг-стратегиях подростков и
юношей различных национальностей Сибири (алтайцев, хакасов, татаров, бурят, шорцев, русских) с учетом возрастного
фактора. Исследовательская модель предполагала два этапа анализа информации: по гендерному критерию на первом этапе анализировалась общая выборка подростков и юношей (количество респондентов – 471), на втором этапе был проведен
сравнительный анализ подростков и юношей различных национальностей Сибири по возрастному и гендерному критерию.
В исследовании были получены доказательства о существовании реальных гендерных и возрастных различий как по использованию базовых копинг-стратегий, так и по характеристикам когнитивной, эмоциональной и поведенческой сфер в
копинг-стратегиях, хотя в представлениях о трудных ситуациях и способах совладания у юношей и девушек обнаружилась
одновекторная интенциональность.
80-е и 90-е годы 20-го века в общественных науках
выдвинули подходы, согласно которым все аспекты
человеческого общества, культуры и взаимоотношений могут быть отнесены к гендерным. В отечественной психологии становится все более значимым гендерный фокус рассмотрения проблем. По Women's
Studies Encyclopedia (1991), «гендер» присутствует,
конструируется и воспроизводится во всех социальнопсихологических процессах и присутствует при обсуждении социальных, культурных и психологических аспектов норм, стереотипов, ролей, считающихся типичными и желаемыми для тех, кого общество
определяет как женщин или мужчин [1]. О.А. Воронина (1997, 2000), базируясь на исследованиях К. Уэста и Д. Зиммермана (1997), постулирует, что гендер
конструируется посредством социализации, разделения труда, системой гендерных ролей, семьей, средствами массовой информации; строится и самими индивидами на уровне их сознания (гендерная идентификация), принятия заданных обществом норм и подстраивания под них (в одежде, внешности, манере поведения и т.д.) [2 – 4].
Таким образом, категория гендера включена в анализ практик социальных изменений, и в психологии с
ней связаны следующие понятия: 1) гендерные стереотипы (широко распространенные мнения о различиях между мужчинами и женщинами); 2) гендерные
роли (нормы приемлемого поведения для мужчин и
женщин в данном обществе в данное время); 3) гендерные различия (различия в поведении, качествах и
позициях мужчин и женщин). Гендер проявляется, в
том числе, на межличностном уровне как контекст
интеракций, часть Я-концепции [5 – 8].
Хотя введение категории «гендер» существенно
обогатило теоретический дискурс психологической
науки, внесло плодотворные изменения в научные
психологические исследования и психотерапевтическую практику, однако в настоящее время в психологии чрезвычайно мало работ, где гендерный критерий
применяется в исследовании онтогенетических феноменов на этнопсихологическом материале. Между тем
Б. Г. Ананьев (1980), больше других занимавшийся
проблемой половых различий в онтогенезе, не отрицал влияния окружения, воспитания, стереотипов,
формирующих ожидания и поведение, т.е. гендерных
различий [9]. Вкладом в проблему гендера/пола явилось признание динамики и неразрывности категории
пола и возраста. Спецификой отечественной гендер50
ной практики являлась педагогическая система и половое просвещение, в котором, например, осуществлялся тренинг по поляризации мужских и женских»
качеств, основанный на натурализации гендерных
различий [10 – 14].
Наиболее приемлемой в социально-психологических исследованиях является теория социального
конструирования гендера; в которой понятие «гендер» отражает сложный социокультурный процесс
конструирования обществом различий в мужских и
женских ролях, поведении, ментальных и эмоциональных характеристиках. В данном исследовании
гендер рассматривается в качестве когнитивной категории, через которую путем формирования ассоциативной сети на основе пола воспринимается вся окружающая действительность и конструируется процесс познания. Полотипизация как процесс приобретения соответствующих полу предпочтений, навыков,
личностных установок, поведения, Я-концепции происходит в результате процесса гендерной схематизации – обобщенной когнитивной готовности личности
кодировать и организовывать информацию о себе и о
других соответственно культурным установлениям.
В данной статье приводятся результаты исследования более 400 подростков и юношей различных национальностей Сибири (алтайцев, хакасов, татар, бурят, шорцев, русских) с целью установления гендерных различий в копинг-стратегиях с учетом возрастного фактора. Исследовательская модель предполагала два этапа сбора и анализа информации: по гендерному критерию на первом этапе анализировалась
общая выборка подростков и юношей, на втором этапе был проведен сравнительный анализ подростков и
юношей различных национальностей Сибири по возрастному и гендерному критерию.
В исследовании были использованы следующие
методики: «Индикатор стратегии преодоления стресса» (Д.Амирхан, 1990), шкала социально-психологической адаптации (К.Роджерс, Р. Даймонд); Томский
опросник ригидности (Г.В.Залевский); анализ текста
по этническому самосознанию (Э.И. Мещерякова).
Феноменология копинг-стратегий в совладающем поведении подростков и юношества народов Сибири
была получена через анализ мини-текстов подростков
и юношей, заполняющих анкету на эту тему. Записанные респондентом письменные высказывания относятся к жанру биографического интервью, хотя в
анкете объем высказываний сведен к минимуму. По-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лученные феноменологические данные были обработаны методом контент-анализа. Математическая обработка (с помощью метода описательной статистики,
параметрического корреляционного анализа по Пирсону, факторного анализа без вращения, t-критерия
Стьюдента, для расчета статистических показателей
использовалась Statistica v.6.0.) результатов контентанализа самоописания представлений о стратегиях
совладания с трудными ситуациями (Анкета 2), диагностики базовых копинг-стратегий, выявления копинг-стратегий в различных психических сферах
(когнитивной, эмоциональной, поведенческой) позволили установить достоверные различия юношей и девушек как в использовании базовых копингстратегий, так и в характеристиках проявлений когнитивной, эмоциональной и поведенческой сфер в копинг-стратегиях [9].
Базовая копинг-стратегия социальной поддержки
более выражена у девушек, чем у юношей в (21,87 и
23,54 при р=0,00), а к конструктивным стратегиям в
проблемных ситуациях чаще всего прибегают юноши
(26,80 и 25,55 при р=0,02). Таким образом, девушки в
преодолении проблемных ситуаций склонны обращаться за советом, помощью и поддержкой к другим,
а также сами способны оказывать социальную поддержку окружающим. Юношам более свойственно
руководствоваться конструктивной стратегией: самим
обдумывать, взвешивать, планировать, принимать
решения. Таким образом проявляются гендерные различия в базовых стратегиях преодоления проблемных
ситуаций.
Получены также достоверные данные по всей выборке подростков в отношении копинг-стратегий в
когнитивной, эмоциональной и поведенческой сферах. Юноши не пасуют перед трудными ситуациями,
готовы принимать их с вызовом, с чувством уверенности и собственного достоинства; они настроены
справляться с ними. Они могут придавать проблемным ситуациям свой собственный смысл, тем самым
снижая или усугубляя остроту переживания возникшей ситуации. Юноши – энергичны, активны, способны выносить возникающее в проблемных ситуациях напряжение, и им не требуется эмоциональной
разгрузки, чтобы его снять. Юношам более свойственно не проявлять явно своих эмоций, а подавлять
их, сохраняя апломб в процессе преодоления возникающих проблемных ситуаций. Девушки не пренебрегают эмоциональной разгрузкой, так как более впечатлительны и эмоциональны, выносят свои эмоции
вовне. Вероятно, поведенческая стратегия отвлечения
позволяет канализировать юношам накопленное напряжение (в силу подавления эмоций и не использования эмоциональной разгрузки) через отвлечение на
другую деятельность. Таким образом, обучая юношей
техникам и видам эмоциональной разгрузки, адекватным и социально приемлемым способам выражения
эмоций, развивая способности свободного выражения
чувств, можно способствовать снижению у них отрицательной психоэмоциональной напряженности.
Обращают на себя внимание показатели социальной адаптированности, характеристик внутреннего и
внешнего контроля и ведомости, которые достоверно
различаются у девушек и юношей. Сочетание этих
показателей дает возможность предположить, что
чрезмерно низкий показатель внешнего контроля, когда юноши ориентируются больше на себя и не подвергают свои действия внешнему контролю, свидетельствует о высокой потребности и напряженности в
требовании своей самостоятельности у юношей, что
определенно является гендерным возрастным признаком. Впрочем, может существовать и другой, альтернативный вариант объяснения этого факта: сочетание
вышеуказанных признаков является результатом использования вышеописанных копинг-стратегий. Как
гендерная характеристика может рассматриваться
«ведомость» у девушек (при наличии адекватно выраженного внутреннего и внешнего контроля), которая находится в зоне нормативных показателей, но
выше, чем у юношей.
На втором этапе анализа результатов исследования
был проведен сравнительный анализ по критерию
гендерных различий подростков и юношей различных
национальностей Сибири. Выявились следующие закономерности. У юношей шорцев, хакасов, русских,
алтайцев более выраженной является базовая стратегия конструктивного решения, у юношей-татар –
стратегия защиты. На основании этих данных можно
говорить, что юноши татары в трудных ситуациях более склонны руководствоваться стратегией защиты.
Следовательно, предполагается наличие риска возникновения психической напряженности и социально-психологических проблем (скрытых или явных).
Из беседы с директором школы одного из сел Томского района выявилось, что у выпускников школы –
татар существует проблема расширения социальных
контактов – их социальное пространство ограничено
татарскими селами (три села в округе). Часто возникают родственные браки.
Второе место по частоте встречаемости у юношей
всех этнических групп, кроме русских, занимает стратегия социальной поддержки. У русских юношей она
выражена несколько ниже по сравнению со стратегией конструктивного решения и защиты. Можно предположить, что русским юношам проще прибегать к
стратегии защиты, чем использовать социальную
поддержку в проблемных ситуациях. Исследование на
выборке русских учащихся проводилось в смешанных
классах и студенческих группах, где также учатся
представители национальностей Сибири. Юноши исследуемых этнических групп, кроме русских, более
склонны использовать социальную поддержку в
трудных ситуациях, по всей вероятности, в силу своей
национальной немногочисленности и плотного проживания на своей территории.
У девушек всех национальностей показатели базовых стратегий практически не различаются: на первом месте по частоте использования стоит конструктивная стратегия, средними по сравнению с двумя
другими базовыми стратегиями являются показатели
социальной поддержки, свидетельствующие о том,
что в проблемных ситуациях девушки способны поделиться с другими, принять их совет, а также сами
способны оказывать социальную поддержку людям в
сложных жизненных ситуациях. Стратегия защиты
выражена у девушек во всех этнических группах
меньше других базовых копинг-стратегий, что, на
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
наш взгляд, связано с появлением психических новообразований как возможности самоорганизованного и
самоуправляемого поведения.
О старших подростках и юношах с выраженной
базовой стратегией конструктивного разрешения
трудных ситуации следует сказать, что у них проявляется общая тенденция возрастного развития – ориентация на собственные возможности, позволяющая самостоятельно справиться с возникающими трудностями, снижена ориентация на помощь других людей
при разрешении трудной ситуации, а также на использование стратегий защиты, как неэффективных и
более ранних по уровню образования в онтогенезе
способов совладания с трудностями.
По характеру когнитивной, эмоциональной, поведенческой сфер в копинг-стратегиях можно говорить
о гендерной специфике совладания с проблемными
ситуациям в изучаемых этнических группах. У юношей всех этнических групп, кроме шорцев, наиболее
выраженной когнитивной стратегией является адаптивная стратегия «сохранения апломба», т.е. в совладании с проблемными ситуациями помогает поддержание собственного достоинства и уверенность в себе. Более всего эта копинг-стратегия выражена у
юношей татар и хакасов. У шорцев в когнитивной
сфере более высокий показатель приходится на неадаптивную копинг-стратегию игнорирования, неадаптивную стратегию диссимиляции. В когнитивной
сфере для всех групп характерны такие стратегии
совладания, как адаптивная – проблемный анализ, полуадаптивная – придание смысла; неадаптиная стратегия диссимиляции встречается у юношей всех этнических групп, кроме русских; татары прибегают также к неадаптивной стратегии – смирению. Такая же
тенденция в отношении копинг-стратегии диссимиляции обнаружена и в женской выборке. Таким образом,
эти данные свидетельствуют о том, что неадаптивная
стратегия совладания с трудными ситуациями «диссимиляция» может являться специфической стратегией для старших подростков и юношей малочисленных
народов Сибири в отличие от русских сверстников.
Для девушек всех этнических групп свойственно
использовать в когнитивной сфере адаптивную копинг-стратегию проблемного анализа, сохранение апломба, встречается также полуадаптивная стратегия
придания смысла. У всех, кроме русских девушек, наблюдается использование неадаптивной копингстратегии диссимиляции. Русские девушки прибегают, в отличие от других, в трудных ситуациях к стратегии относительности, а татарские – к неадаптивной
стратегии игнорирования.
В эмоциональной сфере у представителей всех этнических групп стратегия оптимизма оказалась наиболее часто используемой стратегией в проблемных
ситуациях. При этом самыми оптимистичными оказались юноши-буряты и девушки – шорки и бурятки.
Менее оптимистичными по сравнению с другими
группами явились русские юноши и девушки, а также
девушки-татарки. Наряду с выраженной адаптивной
стратегией оптимизма у юношей – бурят, татар, алтайцев и хакасов – часто встречается неадаптивная
стратегия подавления эмоций, несколько меньше она
представлена у русских и шорцев. В то же время ко52
пинг-стратегия «пассивная кооперация» больше выражена у юношей шорцев, татар и бурят. Таким ребятам в трудных ситуациях легче пассивно присоединиться к мнению, предложению других, принять сочувствие, чем проявлять собственную инициативу и
активность. У русских юношей встречается, в отличие
от других, адаптивная копинг-стратегия протеста.
Для девушек также характерно использование
стратегии оптимизма; наиболее выражена стратегия
подавления эмоций у представительниц бурят, шорцев, хакасов, алтайцев, а стратегия пассивной кооперации – у девушек-татарок. Встречается копингстратегия покорности у девушек-шорок, агрессии – у
бурят. В трудных ситуациях неконструктивное подавление эмоций может находить выход в агрессивном
поведении у представительниц бурят, татарские девушки в таких случаях легко присоединяются к другим, и тогда их поведение будет зависеть от поведения, мнения, состояния других, шорки более склонны
быть покорными обстоятельствам.
В поведенческой сфере у юношей неадаптивная
стратегия отвлечения представлена у бурят, хакасов,
шорцев, алтайцев; у юношей русских и татар выбор
этой стратегии отсутствует. У русских юношей более
выраженной по сравнению с другими стратегиями является полуадаптивная стратегия компенсации, у татар – адаптивная стратегия обращения, альтруизма и
сотрудничества. К полуадаптивной стратегии компенсации в сложных для себя ситуациях прибегают юноши-шорцы; алтайцы склонны руководствоваться
стратегией обращения, сотрудничества и отступления. На основании этих результатов мы можем предположить, что с трудными ситуациями юношам бурятам, хакасам проще справляться, отвлекаясь от них.
Тогда в целях профилактики и коррекции необходимо, с одной стороны, повышать чувство уверенности
в собственных возможностях справляться с трудностями, обучать эффективным конструктивным стратегиям совладания, с другой – создавать условия для
социально приемлемых способов отвлечения: организация спортивной, досуговой деятельности с учетом
возрастных потребностей и задач развития.
Русские юноши в трудных ситуациях склонны
компенсировать возникающее у них психоэмоциональное напряжение, тем самым снижая остроту переживания проблемы. В целях развития у них психологических ресурсов для эффективного преодоления
необходимо обсуждать социально эффективные и социально опасные способы компенсации психоэмоциональной напряженности, связанной со стрессовыми ситуациями, а также развивать личностные ресурсы совладания и конструктивные стратегии преодоления проблем, в том числе и стратегию социальной
поддержки, которая у русских юношей по сравнению
с двумя другими базовыми стратегиями представлена
в меньшей степени. Те же рекомендации можно отнести и к психологической работе с юношами-шорцами,
использующими стратегии отвлечения и компенсации. Алтайцам важно усилить уверенность в собственной возможности самостоятельно справляться с
трудными ситуациями, не бояться трудностей, развивать навыки конструктивного решения трудных ситуаций, социальную гибкость.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Для девушек (буряток, русских, хакасок, алтаек)
наиболее часто выбираемыми стратегиями оказались
адаптивные стратегии обращения и сотрудничества.
Встречается, но реже чем вышеуказанные, адаптивная
стратегия альтруизма у бурят, шорцев, татар и хакасов. Наряду с адаптивными стратегиями у девушек
(шорок, русских, татарок) отмечаются неадаптивная
стратегия отвлечения, у алтаек – неадаптивная стратегия отступления. Эти стратегии в поведенческой сфере отражают, на наш взгляд, гендерные особенности.
Изучая проблему совладания с трудными ситуациями с методологических позиций системного подхода, мы изучили личностные копинг-ресурсы и смысловые категории самих трудных ситуаций. К личностным копинг-ресурсам были отнесены показатели
континуума ригидность – флексибильность и социально-психологические характеристики: приятие себя, приятие других, социальное и эмоциональное благополучие, ответственность. В результате количественного и качественного анализа были получены следующие данные. Средние показатели установочной
ригидности у юношей и девушек всех групп умеренные, что свидетельствует о гибкости в отношении к
себе, в собственной самооценке, в уровне притязаний,
системе ценностей и привычек, приобретении нового
опыта. Что касается ригидности как состояния, то, как
показали результаты исследования, в ситуациях волнения, напряжения, усталости, тревоги, болезни более
склонны к негибкому поведению девушки – алтайки,
татарки, русские и юноши-шорцы. В этих состояниях
существует риск использования и закрепления вышеобозначенных неадаптивных стратегий.
Выявление степени адаптированности-дезадаптированности в межличностных отношениях, представленной в таких характеристиках, как самоприятие,
приятие других, эмоциональный комфорт/дискомфорт, зависимость/независимость от других, стремление к доминированию, позволило получить следующие результаты. Для девушек и юношей всех исследуемых этнических групп в среднем характерен нормативный уровень адаптивности и дезадаптивности.
Представители всех этнических групп положительно
принимают как себя, так и других. Самокритично могут относиться к себе юноши шорцы и хакасы, а также девушки бурятки, русские, татарки, алтайки, хакаски. Чрезмерно низкая степень выраженности неприятия себя, свидетельствующая, возможно, об эгоизме,
инфантильной позиции или защите, выражена у юношей бурят, русских, татар, алтайцев и у девушекшорцев. Некритическое отношение к себе и эгоизм
могут служить источниками возникновения стрессовых ситуаций, связанных с угрозой самооценке и при
трудностях совладания приводить к росту психоэмоциональной напряженности, которая может находить
выход в нарушениях поведения и здоровья.
В то же время девушки-шорки и юноши-алтайцы
показали низкие результаты неприятия других. Это
характеризует их как чрезмерно доверчивых и открытых контактам, что может приводить к развитию соглашательной позиции, пассивной кооперации, подавлению собственных эмоций. У юношей бурят, русских, татар и алтайцев чрезвычайно низкие показатели внешнего контроля, у юношей-хакасов этот пока-
затель на нижней границе нормы. На наш взгляд,
свою позицию, мнение они не желают соотносить с
внешними (социальными) требованиями, обстоятельствами, для них более актуально и значимо собственное мнение и собственный контроль ситуации, что
также может порождать проблемы в межличностных
отношениях. У остальных – показатели внутреннего и
внешнего контроля в норме, что отражает возможности ориентироваться на собственное мнение и учитывать позиции окружающих. Средние показатели доминирования, ведомости и эскапизма у исследуемых
юношей и девушек нормативны, хотя между группами существуют некоторые различия в степени выраженности этих показателей.
Поскольку в исследовании принимали участие две
возрастные группы: старшие подростки и юноши,
важным оказался анализ возрастной специфики изучаемой проблемы. В результате сравнительного анализа показателей изучаемых параметров юношества и
подростничества были получены данные о том, что у
хакасов-юношей больше, по сравнению с подростками, переживается как трудная ситуация «материального неблагополучия» и «нехватки денег». Алтайцы с
возрастом меньше используют стратегию обращения.
Это может свидетельствовать о росте самостоятельности и собственных возможностей в процессе самоопределения. У юношества шорцев в отличие от
старших подростков больше проявляется интерес к
профессии, будущей работе. Эти ситуации выбора
будущего являются на данный момент трудными для
них, что свидетельствует, на наш взгляд, о положительных тенденциях их личностного становления. В
то же время у юношества более выражена стратегия
обращения за советом к родителям, что также может
отражать характер процесса отделения от родителей и
приобретения собственной идентичности: если это не
чрезмерная зависимость от родителей, а лояльное отношение и совместное обсуждение планов на будущее, то процесс отделения идет благополучно.
В меньшей степени юношество в отличие от подростков приводит пример «хитрости» как стратегии
совладания с проблемными ситуациями, которая прямо связана с проблемами с друзьями и семьей. Следовательно, с возрастом частота проблемных ситуаций с
друзьями и семьей у шорцев снижается. На наш
взгляд, это может говорить о развитии психических
возможностей и, следовательно, расширении репертуара стратегий совладания, что способствует как изменениям смысловых содержаний трудностей, так и
позволяет более эффективно справляться с ними.
Русские девушки и юноши проявляют более высокую степень приятия себя и демонстрируют увеличение показателей неприятия других, что может также
отражать закономерности развития в этом возрасте,
связанные с отстаиванием границ своей формирующейся идентичности. При этом, как и положено для
юности, при нормативных показателях внутреннего
контроля увеличивается ориентация на внешний контроль, что не свойственно для особенностей подросткового возраста, где актуальным становится ориентация на собственную самооценку, собственную рефлексию происходящего как главного условия социальной ситуации развития. Юношество соотносит се53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
бя с нормами и требованиями общества,. тем самым
вырабатывая собственное мировоззрение, формируя
собственные ценности в контексте общечеловеческих
ценностей.
В отличие от подростков, которые протестуют
против норм, требований, мнений взрослых, русские
юноши и девушки, отражая нормативную тенденцию
развития, более лояльно настроены на советы родителей, способны быть в определенной степени ведомыми, так как возрастает ценность личностных отношений, значимость друга в обретении и укреплении собственной идентичности. Несмотря на то, что у юношества отмечаются трудные ситуации, связанные с
учебой, семьей, переменная «безвыходность в силу
невозможности воздействовать на события, людей» в
целом у них, по сравнению с подростками, повышена,
что может свидетельствовать об усложнении их психической организации и, как следствие, более эффективных стратегиях совладания с трудными ситуациями.
Переживание безвыходности ситуации связано с
бездействием, ожиданием совета в случаях непринятия себя и других, самообвинения. Трудности разрешения таких ситуаций связаны с тенденцией меньшего использования базовой конструктивной копингстратегии. Такое поведение, наш взгляд, может свидетельствовать о нарушениях в развитии и несформированности новообразований юношеского возраста как
личностных копинг-ресурсов, позволяющих справляться с трудными для них ситуациями и выходить на
новые параметры собственного развития.
В юношеском возрасте у бурят отмечается больше
ситуаций, связанных с «преградой на жизненном пути, которую нужно преодолеть». В их представлениях
появляется жизненная перспектива и понимание того,
что проблемы, трудности связаны с реализацией жизненного замысла, жизненной стратегии и их нужно
преодолевать для осуществления своего жизненного
пути. Вероятно, в качестве способа преодоления
трудностей жизненного пути они выбирают проблемный анализ, который выражен у юношей-бурят больше, чем у подростков.
У юношества часто, по сравнению со старшими
подростками, встречается представление о том, что
молодежь других национальностей может совладать с
трудными ситуациями посредством алкоголя и наркотиков. Действительно, эта острая проблема актуальна
для современной молодежи и буряты не остаются к
ней равнодушны, осознавая возможные истоки наркомании и пьянства молодежи в сложностях преодоления трудностей.
Представители татар с возрастом все больше отрицают у себя наличие трудных ситуаций и не проявляют интереса, есть ли такие ситуации у других. Отрицание трудных ситуаций у себя и безразличие к
другим может отражать, возможно, защиту как результат поглощенности своими проблемами либо
узость ценностно-смысловой сферы сознания.
По сравнению с подростковым возрастом увеличивается количество трудных ситуаций, связанных с
учебой (выпускные классы, первые сессии). При этом
54
с возрастом увеличивается степень неприятия других,
более критического к ним отношения. Юноши чаще,
чем подростки, используют следующие стратегии в
трудных ситуациях: спокойствие; изменение отношения к ситуации через придание ей собственного
смысла; обращение; меньше прибегают к проблемному анализу и отвлечению. Они чаще, чем подростки,
упоминают о родительском наставлении «терпении»
как способе совладания с проблемными ситуациями.
Подводя итог сказанному, можно констатировать
следующее.
1) В исследовании были получены доказательства
существования реальных гендерных и возрастных
различий как по использованию базовых копингстратегий, так и по характеристикам когнитивной,
эмоциональной и поведенческой сфер в копингстратегиях, хотя в представлениях о трудных ситуациях и способах совладания у юношей и девушек обнаружилась одновекторная интенциональность.
2) Этап исследования характеристик, различающих подростков и юношей по гендерному признаку
методом мета-анализа (анализ анализа), обнаружил
разницу в проявлениях факторов ригидности и адаптированности/дезадаптированности.
3) Гендер в проведенном исследовании как набор
поведенческих и личностных качеств проявляется в
копинг-феноменах ситуативно, нередко независимо
от пола; множественность, ситуативность, неиерархическая конфигурация гендера позволяют растущей
личности избежать многих патологий, связанных с
прессом ригидных этнических стереотипов, в дальнейшем принимать и реализовать себя на уровне любой человеческой деятельности и индивидуальности.
4) Имеющиеся возрастные различия в представлениях о трудных ситуациях и способах совладания с
ними отражают процесс личностного становления. На
наш взгляд, это необходимо учитывать в психокоррекционной и развивающей работе с подростками,
юношами и девушками, когда ориентация на возрастные новообразования является положительной основой для образования копинг-ресурсов и копингстратегий, позволяющих выходить на новые параметры развития.
5) Широко распространенные стереотипы о половых различиях в доминировании, ведомости и эскапизме у исследуемых юношей и девушек не подтверждены исследованиями, по нашей выборке эти данные находятся в пределах нормы и не различаются.
Можно предположить, что юноши находятся под
меньшим давлением гендерных норм, т. е. они не выглядят в исследовании ни доминантными, ни лидерствующими, ни уклоняющимися от решения проблем,
что подтверждается результатами исследования анкетного материала.
6) Современная гендерная образовательная политика в этносах должна быть направлена на формирование тех маскулинных/феминных качеств в отношении овладевающего поведения, которые за счет своеобразного социально-психологического прессинга и
современных общественных условий пока еще слабо
развиты у подростков и юношества.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЛИТЕРАТУРА
1. Women's Studies Encyclopedia. New York, 1991. P. 153.
2. Bopoнина O.A. Bвeдeниe B гeндepныe иccлeдoвaния // Maтepиaлы Пepвoй Poccийcкoй лeтнeй школы пo женским и гeндepным исследованиям «Baлдaй-96». M., 1997.
3. Воронина О.А. Социокультурные детерминанты развития гендерной теории в России и на Западе // Общественные науки и современность. 2000. № 4. С. 11 – 13.
4. Уэст К., Зиммерман Д. Создание гендера // Гендерные тетради. Bып. I. Tруды Санкт-Петербургского филиала Института социологии
РАН. СПб., 1997.
5. Хубер Д. Теория гендерной стратификации // Антология гендерной теории. Минск: Пропилеи, 2000. С. 77 – 98.
6. Burn Sh.M. The Social Psychology of Gender. McGraw-Hill, 1996.
7. Ходырева Н.В. Гендер в психологии: история, подходы, проблемы // Вестник Санктпетерб. ун-та. Сер. 6. Вып. 2. С. 74 – 82.
8. Радина Н.К. Об использовании гендерного анализа в психологических исследованиях // Вопросы психологии. 1999. № 2. С. 22 – 28.
9. Aнaньeв Б.Г. Избранные психологические труды. M., 1980; Горошко Е.И. Особенности мужского и женского вербального поведения
(Психолингвистический анализ): Автореф. дис. ... канд. филол. наук. Ин-т языкознания РАН, 1996. 27 с.
10. Грошев И.В. Гендерные корреляты непосредственного поведения процесса общения // Журнал прикладной психологии. 2000. № 5.
С. 34 – 40.
11. Джонсон Р.А. ОН: глубинные аспекты мужской психологии. М., 1996. 124 с.
12. Вейнингер О. Пол и характер. Мужчина и женщина в мире страстей и эротики. М.: Форум ХIХ-ХХ-ХХI, 1991.
13. Волкова Э.Н. Природные и культурные факторы формирования гендерных различий // Семья, гендер, культура. Материалы Международных конференций 1994 и 1995 гг. М., 1997. С. 330 – 337.
14. Гeндерные исследования в России: проблемы взаимодействия и перспективы развития. Материалы конференции МЦГИ, 24 – 25 января
1996 г. M., 1996.
Статья предоставлена кафедрой генетической и клинической психологии факультета психологии Томского государственного университета,
поступила в научную редакцию «Психология» 24 декабря 2004 г.
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 159.9 : 316.77
Р.В. Гумерова
ТВОРЧЕСТВО КАК СПОСОБ БЫТИЯ
Творчество – это не отдельное свойство, это целостная характеристика человека, способ бытия. В изучении творчества необходимо взглянуть не только на психологическую сторону явления, но и на культурологические, философские аспекты,
чтобы получить более объемную картину этого замечательного феномена. Современные исследователи говорят, что творчество – это неадаптивная активность, жизнетворчество, эстетическое отношение к миру, это транскоммуникация, индивидуация, выбор свободного бытия, это «смелость быть», подлинность, трансценденция, это путь, в который ты уверовал.
В последние десятилетия мир меняется настолько
быстро, что появился «социальный заказ» на человека
мобильного, гибкого, способного быстро ориентироваться в мире. Современные преподаватели, философы, психологи говорят о том, что нет необходимости
и возможности! заучивать огромные тома информации, ибо она устаревает быстрее, чем мы ее запоминаем. Назрела потребность в человеке, способном генерировать идеи и действовать самостоятельно в ситуации неопределенности, какой является современная
жизнь. А это и есть то, что мы называем творчеством.
В разговорах о творчестве чаще всего подразумеваются особые способности, которые позволяют делать что-то интересно, оригинально, не как все. При
этом рассуждают о наследственности, о среде воспитания, об особом складе характера. Мы же осмелимся
утверждать, что эти параметры только вершина айсберга, который позволяет нам сделать предположения
о чем-то, что есть в основании этого загадочного явления. Мы склоняемся к идее, что творчество – это не
отдельное свойство, это целостная характеристика человека, это способ бытия. В изучении творчества недостаточно рассмотреть его как психический процесс
и недостаточно постигнуть психологию творца. Необходимо еще взглянуть на культурологические, философские стороны этого явления, чтобы получить более или менее объемную картину этого феномена.
Сейчас уже, пожалуй, найдется мало мыслителей,
которые считают, что творческие способности можно
унаследовать [1]. Многие ученые пишут, что примеры
многих выдающихся писателей, актеров, художников,
композиторов, родители которых не обнаруживали
никаких признаков огромной художественной одаренности своих потомков, оспаривают фактор прямого наследования художественного дарования. Похоже, природа лепит выдающихся художников из слишком дорого материала, чтобы позволить автоматически передавать его по наследству [2].
А.Н. Лук [3] приводит такие интересные расчеты.
У человека двое родителей, дедушек и бабушек четверо. Всего 2n предков, где n – число поколений. Если
принять, что смена поколений проходит в среднем
через 25 лет, то за 10 веков сменилось 40 поколений.
Следовательно, каждый из наших современников
имел в то время 240, или примерно тысячу миллиардов
предков. Но тысячу лет тому назад на Земле было
всего несколько миллионов людей. Выходит, что все
люди состоят друг с другом в родстве и постоянно
происходит смешение генов. Отсюда понятно, почему
исследователи гениев находили в их генеалогическом
древе немало великих людей. Но они не проводили
контрольные измерения – сколько гениальных родственников у простых людей. Да простые люди и не ин56
тересуются, зачастую, своими генеалогическими корнями.
В. Франкл также возражает против идеи наследования великих способностей: наследственность не более чем материал, из которого человек строит сам себя, «не более чем камни, которые могут быть использованы, а могут быть отвергнуты строителем. Но сам
строитель не из камней» [4].
Что касается индивидуальных дарований, то их
разнообразие так велико, они столь независимо наследуются, что в силу генетической рекомбинации
почти каждому человеку достается в удел какой-то
набор способностей. Относительно малая доля людей
оказывается вовсе обойденной ими. Некоторые психологи и культурологи считают, что решающее значение приобретает наличие или отсутствие стимула
для развития и реализации индивидуального набора
дарований, т.е. социальных условий. Среди этих условий одним из важнейших является социальная преемственность, избирательно воспринимаемая, а также
общественная потребность, социальный спрос, социальный заказ на выдающиеся достижения. Cреди многочисленных факторов, которые подтверждают немалую роль социума, есть и такие: повышенное внимание к способностям ребенка со стороны его воспитателей, ситуация, когда его талант становится организующим началом в семье; с другой стороны – нерегламентированная среда с демократическими отношениями, где мал внешний контроль за поведением, где
есть творческие члены в его значимом окружении и
поощряется нестереотипное поведение [5].
Все дети – экспериментаторы, ориентированные
на творчество. Но к тому времени, когда дети в нормальном порядке превзойдут науки и накопят умения,
их любознательность, как правило, исчезает. Отчасти
потому, что их стремления к познанию и умению разбиваются не только о занятость взрослых, но и о собственную непременную бездарность в большинстве
тех занятий, в которые они вовлекаются броуновским
движением естественной потребности к самопроявлению. Ребенок, начинающий напевать при отсутствии
музыкальности, рисующий при цветовой бездарности,
неуклюже бегающий наперегонки или танцующий,
спорящий с гораздо более языкатым дразнилкой, плохо заучивающий иностранный язык, обретает комплекс неполноценности, который помешает ему обнаружить в себе незаурядный математический, конструкторский, поэтический или любой другой талант.
Позволю себе привести один интересный пример
из жизни замечательных людей: необычайно талантливый, деловитый, знающий и работоспособный
В. Суворов, видя, что его сын мал и хил, решает, что
военная служба для него не годится. Но своими за-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
стольными рассказами он настолько воодушевил сына
любовью к военному делу, что тот начинает поглощать все книги о войне из большой библиотеки отца.
Случайно заговоривший с ним «арап» Ганнибал убеждается в глубоких знаниях мальчика и уговаривает
отца дать возможность сыну стать военным, несмотря
на уже упущенные 13 лет фиктивной «стажировки». К
счастью, в этом случае мы твердо знаем, что обязаны
Ганнибалу в какой-то мере появлением не только
А.С. Пушкина, но и другого гения – А.В. Суворова.
Но сколько таких обстоятельств от нас скрыто? Поскольку у огромного большинства людей детство
проходит в условиях, не оптимальных для развития
индивидуальных дарований, то человечество на этом
теряет огромное количество гениев потенциальных,
но не развившихся из-за несоответствия социальной
среды и их дарований [6].
Вместе с тем А.А. Мелик–Пашаев пишет, что любая объективная данность – будь то обстоятельства
воспитания, окружения или наследственности – являются «лишь условием, а не причиной и не источником становления и развития человека, его психологического опыта, личностной неповторимости его
Я» [7].
В.П. Эфроимсон рассматривает социальный фактор в более широком контексте: «Гении и замечательные таланты почти всегда появлялись вспышками,
группами, но именно в те периоды, когда им представлялись оптимальные возможности развития и
реализации. Одной из таких оптимальных эпох был
век Перикла, у которого за столом собирались гении
мирового ранга: Анаксагор, Зенон, Протагор, Софокл,
Сократ, Фидий – почти все коренные граждане Афин,
выделенные из ее свободного населения, едва ли из
50 000 граждан» [6].
Творчество музыкальных гениев древних Афин не
дошло до нас, гении естественно-научные, математические и технические не могли ни развиться, ни реализоваться, а почитались полководцы, политики, ораторы, драматурги, философы и скульпторы, потому
что только на них был социальный заказ. Отсюда ясно, что в эту эпоху в Афинах могла развиваться и реализоваться едва ли пятая доля свободнорожденных
потенциальных гениев. Почти все гении Древних
Афин сформировались на месте, в результате социальной преемственности, общения друг с другом, благодаря тому, что понимание и «спрос» их творчество
встречало не только в кругу ценителей, но и со стороны народа. Но никакие генетические данные не позволяют думать, что афиняне наследственно превосходили окружающие их современные народы. Секрет
весь заключался именно в стимулирующей среде. А
если это однажды произошло, следовательно, воспроизводимо.
В истории, вероятно, трудно найти такую эпоху
взламывания кастовых, классовых, политических и
иных ограничений, которая не сопровождалась бы
появлением множества талантливейших людей в самых разных областях. Это мы можем подтвердить,
вспомнив 60-е годы прошлого столетия, когда в нашей стране появляется новое кино, литература, новые
явления в культуре, например бардовская песня. В
промежутках между такими освобождающими пути
развития и реализации социальными сдвигами то тут,
то там возникают микроноосферы с критическими
массами.
А как часто потенциальный гений оказывался неспособным реализовать себя? В одном из рассказов
Марка Твена некто, попавший в загробный мир, просит указать ему величайшего полководца всех времен
и народов. В показанном ему человеке он с возмущением узнает умершего сапожника, жившего на соседней улице. Но все правильно, сапожник действительно был величайшим военным гением, но ему не довелось командовать даже ротой. А великие победители
мировой истории были, по «гамбургскому счету», по
подлинной иерархии, не особенно замечательными.
Насколько мощны социальные преграды, рассказывал, например, Эндикс [6]. В ХIХ веке австрийскому правительству предлагали свои замечательные
изобретения многие выдающиеся техники. Все они не
были пущены в дело – ни автомобиль с электромагнитным зажиганием и четырехтактным мотором, ни
первая швейная машина, ни первая печатная машинка
(сделанная, правда, не из металла, а из дерева), ни велосипед, ни подводная лодка, ни пароходный винт.
Но, пожалуй, всего разительнее история ружья, заряжаемого не через дуло, а посредством затвора. Очередной высококомпетентный гофкригсрат отклонил
изобретение, потому что вооруженные таким ружьем
солдаты «будут слишком быстро расстреливать патроны». Отвергнутое Австрией изобретение приняла
Пруссия, а австрийской армии во время австропрусской войны против Дании (1864 г), наглядно убедившейся в быстроте прусской стрельбы, пришлось
расплачиваться в 1866 г., когда австрийская армия
была наголову разбита. Так из-за глупости «эксперта»
могущественная австрийская монархия была побеждена, вынуждена была уступить руководство всей
Германией Пруссии. Но глупцы оказываются экспертами и вершителями судеб не совсем случайно, а социально закономерно!
Гении всегда и везде были и есть, но Вена, к примеру, ценила гениев музыкальных, технические гении
и изобретатели были и там, но не ценились. Вена стала музыкальной столицей мира, но Австрия – технически отсталой страной. Чудеса германской и англоамериканской промышленности второй половины
ХIХ и начала ХХ веков объясняются массовым развитием технических училищ, неутомимым, настойчивым спросом, высокой престижностью изобретений.
Немногие, но яркие результаты глупости или бессилия позволяют методом контрастов подчеркнуть социальное значение негативного или позитивного личностного фактора. За каждым неверным, неполноценным решением крупного вопроса или проблемы, за
каждым отсутствующим решением срочной дилеммы
стоит конкретная личность. Более того, совершенная
глупость или совершенная ошибка указывают на существование какого-то недоразвившегося, недореализовавшегося таланта, гения, решительного человека
дела, которому не дано было выправить положение, в
силу ли «закона Паркинсона», либо «принципа Питера», а чаще всего из-за того, что и на гораздо более
низких уровнях, у рычага, у «кнопки», оказались некомпетентные личности.
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Н. Лук [3] пишет, что одним из «самых узких
мест в процессе творческих нововведений» является
недостаточная готовность коллег признать чужую заслугу и чужую идею, если она не подкреплена академическим или административным авторитетом. И в
науке и искусстве зачастую бывает так, что уже известный ученый или художник привлекает непропорционально большое внимание в ущерб молодым, но
пока неизвестным творцам, даже если работы их
имеют большую научную или эстетическую ценность.
А в наше время большую роль играет социальный
престиж профессии, уважение, которое ей оказывает
общественное мнение, СМИ. Немаловажны также материальное обеспечение, перспективы научного и художественного роста.
Итак, психологи и культурологи сходятся на том,
что социальные переменные на разных уровнях
влияют на бытие и ребенка и взрослого. Это и микросреда (семья, «случайный доброжелатель»…); социальный заказ профессионального сообщества, государства (или отсутствие оного); социальные барьеры
в виде недальновидного «могущественного эксперта»,
«недостаточной готовности коллег признать чужую
идею»; а также социальный престиж профессии, общественное мнение. Отсюда можно сделать вывод,
что призвание – понятие весьма социальное, которое
складывается не только из врожденных задатков, но
также условий воспитания и потребностей общества.
Тем сложнее обозначенная нами проблема: является ли конкретно этот человек творцом, имеют ли
его труды (и/или будут ли иметь) значение для общества (а кто в силах оценить сегодня кто будет востребован завтра?) и по востребованности ли судить нам о
силе, смелости и умениях конкретной личности?
Очень важным представляется нам следующий
феномен: в повышенной творческой отдаче играет
роль вовсе не сверхнормальное дарование, а повышенное стремление к реализации имеющегося, очень
сильная установка, ведущая к непрерывным поискам
самого себя. Гении нередко долго не находят ту область, в которой они наиболее одарены. Ж.Б. Мольер,
весьма посредственный драматург и драматический
артист, сравнительно поздно становится автором гениальных комедий и переходит на комические роли.
Неплохим примером того, как человек именно методом проб и ошибок добирается до своего истинного
призвания, может послужить Жан-Жак. Руссо. Образованнейший, начитаннейший, болезненно самолюбивый, без малого помешанный на справедливости,
он десятилетие с лишним пишет оперы – «Галантные
музы», «Нарцисс», «Военнопленные», «Письма о
французской музыке»; пишет и стихи, причем все это
на хорошем профессиональном уровне (хотя, кажется,
его оперы ни при нем, ни посмертно никогда не ставились). К своим неудачам на музыкальном поприще
он относился серьезно, даже трагически, и только немолодым он, наконец, пишет то, что делает его имя
бессмертным, а влияние – огромным.
Г.Х. Андерсен пробует множество ложных путей,
прежде чем становится величайшим сказочником.
О. Бальзак пишет среднекачественные драмы, прежде
чем приходит к «Человеческой комедии».
58
Но во всех случаях гений – прежде всего экстремальное напряжение индивидуально свойственных
дарований, это величайший, непрекращающийся
труд, рассчитанный на века, вопреки непризнанию,
безразличию, презрению, нищете, которых вдоволь
вкусили Х. Рембрандт, Л. Бетховен, О. Бальзак и многие другие.
«Гуляка праздный» А. Моцарт на самом деле не
знал, что такое отдых, работал бешено, но, создав в
уме музыкальное произведение (он их оставил более
650!), записывать созданное он мог, болтая с друзьями, откуда легенда о легкости его творчества. Он материально процветал только благодаря своему «импресарио», своему отцу, талантливейшему скрипачу,
но как только отец умер, А. Моцарт, именно благодаря своей творческой одержимости, быстро дошел до
нищеты, до неотапливаемой комнаты, до недоедания.
А. Миронов, например, тоже не обладал хорошим
музыкальным слухом и танцевальностью. А его прекрасные легкие танцевальные па и песни на экране
давались ему, по его рассказам, большим трудом.
Совершенно необыкновенной кажется история балерины ХIХ в. М. Тильони: девочка была плохо непропорционально сложена, ее руки чрезмерно длинны, а ноги представляли собой анатомический курьез,
талия была короткой, а спина несколько сгорбленной.
И с такими-то данными под насмешки хорошеньких, с
фигурами юных нимф учениц, она стала учиться балетному искусству. Девочка плакала, долгие часы занятий порой заканчивались обмороком, стертые в
кровь пальцы ног не успевали зажить, как она снова
вставала к станку. Почему она не возненавидела балет? Ее отец Филиппо, темпераментный уроженец
Милана, заразил дочь своей верой. И первое же появление юной балерины на сцене заставило зал тихо ахнуть. И с первого же выступления начался триумф
М.Тильони. Ей была подвластна виртуозная сложность приемов, необходимая для создания поэтических образов. Это был новый, революционный балет,
она изобрела необыкновенно красивые движения, которые теперь стали классикой балета.
Все это только частные иллюстрации свойственной гениям способности к экстремальной самомобилизации, исключительной творческой целеустремленности, которая у многих, по IQ вероятно, не менее
одаренных, расходуется на добывание мелких благ,
карьерных достижений, престижности, почестей, денег, удовлетворения инстинкта господства или просто
распыляется на бессмысленные трудности либо соблазны, которыми жизнь всегда была достаточно богата.
Так что же это такое творчество, творческое бытие, что же его отличает от «нормального», конвенциального? И почему творцы нас так восхищают и/или
возмущают, и все же немногие отваживаются встать
на этот путь?
Ф. Ницше высказывает мысль, что ценности жизни человека никогда не осуществляются автоматически. Он пишет: «Человек может лишиться своего бытия в силу своего выбора… Подтверждение человеком своего бытия придает ценность его жизни… Ценность и достоинство являются не предоставленными
нам природой как данность, а …данными или отве-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
денными нам в качестве задачи, которую мы сами
должны решить» (цитируется Р. Мэйем) [8], и творческая позиция как раз заключается в поиске этого своего, неповторимого решения.
Н. Бердяев [9, 10] считает, что дух человеческий в
плену. Плен этот он называет мировой данностью,
необходимостью. И истинный путь человека, по мнению Н. Бердяева, это путь духовного освобождения
от мира, освобождение духа человеческого из плена
необходимости. Истинный путь – это движение в духе, а не в мире. Свобода от приспособлений к миру
есть великое завоевание духа. Изначальный грех человека, по Н. Бердяеву, – это рабство, несвобода духа,
подчинение дьявольской необходимости, бессилие
определить себя свободным творцом. «Путь освобождения от мира для творчества новой жизни и есть путь
освобождения от греха, преодоление зла, собирание
сил духа для жизни божественной. Рабство у мира, у
необходимости и данности есть не только несвобода,
но и узаконение и закрепление нелюбовного, разодранного, некосмического состояния мира» [9] – так
категорично пишет Н. Бердяев. Он призывает решительно и мужественно освободить дух и творчество,
что потребует от человека решимости освободиться
от ложных, призрачных наслоений культуры и ее накипи.
Творческий акт, пишет Н. Бердяев, это всегда освобождение и преодоление, это всегда переживание
силы. Личная трагедия, судьба, кризис переживаются
творцом как мировые трагедии, кризис, судьба. Человек создан творцом гениальным (не непременно гением) и гениальность должен раскрыть в себе творческой активностью, победить все лично-эгоистическое
и лично-самолюбивое, всякий страх собственной гибели, всякую оглядку на других. «Только освобождение человека от себя приводит человека в себя. Путь
творческий жертвенный и страдательный, но он всегда есть освобождение от всякой подавленности» [9].
Источник развития человека Н. Лосский [11] понимает в «целестремительности» внутреннего мира
человека. Он вводит такой термин, как «самодавлеющее стремление» – стремление человека к чему-то самоценному, что не является средством для чего бы то
ни было и что характеризует его как индивидуальность. Н. Лосский составил вертикально ориентированную классификацию людей: тех, кто обслуживает
свои физические потребности (чувственный тип); тех,
кто захвачен преимущественно самоутверждением в
разнообразных формах (эгоцентричный тип); и тех,
для кого наибольшую ценность представляет то, что
выходит за пределы его физической индивидуальности и его эго (сверхличный тип). К последнему типу
он относит религиозных подвижников, великих художников и теоретиков, которым открываются действительные связи явлений. Н. Лосский тонко замечает,
что у выдающихся художников, ученых, общественных деятелей самолюбие, честолюбие и другие качества эгоцентрического типа могут быть чудовищно
развиты, но все же они обладают высокой способностью стушевываться перед сверхиндивидуальным,
делаться носителем его. Сверхличный уровень ярко
выступает в жизни и творчестве великих людей, но и
«самые обыкновенные деятельности заключают в се-
бе на каждом шагу сверхличные элементы»: это всякое непреднамеренное и бескорыстное проявление
любви к делу, к другому человеку. Таким образом,
Н. Лосский обозначает «вертикаль», иерархию уровней развития, на верхнюю, «сверхличную» ступень
которой поднимается человек любого психологического типа, когда он раскрывается как творческая
личность.
Стремление к поиску и реализации человеком
смысла своей жизни В. Франкл [4] считает врожденной мотивационной тенденцией, присущей всем людям и являющейся основным двигателем развития
личности. Отсутствие смысла порождает у человека
экзистенциальный вакуум. Нахождение смысла своей
жизни – это вопрос призвания. «Не человек ставит
вопрос о смысле своей жизни – жизнь ставит этот вопрос перед ним, и человеку приходится ежедневно и
ежечасно отвечать на него – не словами, а действиями. Смысл не субъективен, человек не изобретает его,
а находит в мире, в объективной действительности,
именно поэтому он выступает для человека как императив, требующий своей реализации» [4]. В. Франкл
выделяет особое «ноэтическое измерение», в котором
локализованы смыслы. Это измерение несводимо к
измерениям биологического и психологического существования человека. В. Франкл утверждает уникальность и неповторимость смысла жизни каждого.
Творческий поиск своего пути и следование ему – в
этом и есть смысл жизни.
К.Г. Юнг называет осуществление целостности
нашего существа индивидуацией. И никто не развивает личность только потому, что это полезно. Только
какая-то причина заставляет шевелиться человеческую природу. «Без нужды ничего не изменяется, и
менее всего человеческая личность. Она чудовищно
консервативна… Только острейшая нужда в состоянии вспугнуть ее» [12]. Так и развитие личности, пишет К.Г. Юнг, повинуется не простому желанию, а
необходимости внешней или внутренней. «Много
званых, но мало избранных» – означает, что развитие
личности от исходных задатков до вершин личностного мастерства – это харизма и одновременно проклятие. Первое следствие этого развития есть сознательное и неминуемое обособление человека из неразличимости и бессознательности стада. Это – одиночество. И вставшего на этот путь не избавят ни успешное приспособление, ни подлаживание под существующее окружение, ни семья, ни общество, ни положение. Однако развитие личности означает, прежде
всего, верность своему закону. Верность своему закону – это установка наподобие той, которую верующий
должен иметь по отношению к Богу. И личность никогда не сможет развернуться, если человек не выберет сознательно собственный путь. То есть не только
внешняя причина, но и собственный выбор дают толчок к личностному развитию. «Однако решиться на
собственный путь можно только в том случае, если он
представляется наилучшим выходом» [12]. Если человек лучшим находит какой-нибудь другой путь, например, конвенции моральные, социальные, политические, философские, то он идет по нему и развивает
не самого себя, а нечто коллективное.
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«На самом деле акция личностного развития – это,
на взгляд постороннего, непопулярное предприятие,
малосимпатичное избегание широкого и прямого пути, отшельническое оригинальничание. Поэтому не
удивительно, что издавна немногие додумывались до
столь странной авантюры» [12]. Величие творческой
личности никогда не состояло в ее подчинении конвенции, а, напротив, в свободе от конвенции, в смелости идти по собственной тропинке. Заурядных людей
всегда удивляло, что кто-то выбирает дороги необщие, ведущие в неизвестность.
Что же побуждает человека избрать собственный
путь? Это то, что называется предназначением. Творческая личность всегда имеет предназначение и верит
в него, это предназначение как божественный закон,
от которого невозможно уклониться. И тот факт, что
не все доходят до цели, что многие погибают на собственном пути и канут в безвестность, ничего не значит для того, кто чувствует предназначение. «Кто
имеет предназначение, кто слышит голос глубин, тот
обречен» [13].
О. Ранк [14] подразделяет людей на три психологических типа: нормальных, невротичных и творческих. Нормальными он называет тех, кто отказался от
своей воли и принял волю группы; невротиком того,
кто, с одной стороны, не может принять волю группы,
а с другой – недостаточно свободен для того, чтобы
сформулировать свою волю; последнее способна совершить лишь творческая личность. Ей нет нужды
следовать воле авторитетов, ибо она сама устанавливает для себя закон, и поэтому ее энергия и ее идеалы
гармонизированы. У творческого человека формируется не компромисс, а вновь воссозданное целое,
сильная личность со своей автономной волей, которая
выражает высшую интеграцию духа. Творчество – это
единственная подлинная стихия свободы, это путь,
достойный героя, считает О. Ранк.
А. Маслоу [15,16] описывает метамотивированных
людей – тех, кто вовлечен в какое-либо дело, внешнее
по отношению к ним. Метамотивированые, трансцендеры преданы чему-то для них очень ценному – своему призванию, своей судьбе. Все они посвящают
свою жизнь поиску бытийных ценностей. Это высшие
предельные ценности, которые не могут быть сведены
к каким-либо другим. Трансцендер умеет отдаться
своим переживаниям полностью, живо, самозабвенно,
целиком сосредотачиваясь на них и не боясь быть поглощенным ими. Именно в такой момент человек
полностью раскрывает человеческую сущность.
Трансцендер отваживается быть не таким, как другие,
не быть конформистом, не стремится нравиться другим. Трансцендер стремиться делать свое дело настолько хорошо, насколько может.
Причем, А. Маслоу пишет о двух видах самоактуализации. К первому виду относятся люди практичные, реалистичные, мирские, умелые, светские, живущие «здесь и теперь», в мире дефицитарных потребностей и дефицитарного познания. Такие люди
осуществляют себя в мире, овладевают им, ведут его
за собой, используют его ради хороших целей. Эти
люди предпочитают действие размышлению и созерцанию, эффективность и прагматизм – эстетике, познание действительности – эмоциям и переживаниям.
60
О людях другого типа можно сказать, что они знакомы с реальностью бытия; с жизнью на уровне бытия; с конечными целями, с внутренними ценностями.
Они умеет все в мире воспринять с точки зрения вечности. Они гораздо более осознанно и намеренно метамотивированы. Это значит, что ценности бытия –
совершенство, истина, красота, добро, единство, наслаждение бытием – их главные и важнейшие мотивы. Они более чувствительны к красоте, они вносят
красоту во все, быстрее откликаются на прекрасное.
Они более целостны в своем отношении к миру, чем
просто здоровые или практичные самоактуализирующиеся люди. Они каким-то образом узнают друг друга почти мгновенно, уже при первой встрече достигают близости и взаимопонимания. Трансцендеры не
только возбуждают к себе любовь, как и большинство
самоактуализирующихся людей, но и вызывают чувство благоговения, почтения. Трансцендеры более
склонны быть новаторами, открывать нечто новое. Их
трансцендентный опыт и озарения позволяют видеть
бытийные ценности, идеал, совершенство, то, что
могло бы быть и к чему стоит стремиться. Они склонны испытывать космическую или бытийную грусть
из-за глупости людей, вреда, причиняемого им самим
себе, их слепоты, их жестокости по отношению друг к
другу, их близорукости. Для трансцендеров тайна
притягательна, для них в тайне и благоговении награда. Трансцендеры более склонны к глубокой религиозности и духовности.
Наивысшее из всех видов мужества – это мужество творчества, заявляет Р. Мэй [8]. Если нравственное
мужество способствует уничтожению зла, то мужество творчества, наоборот, направлено на создание новых форм, новых символов, новых принципов. Все мы
стремимся приспособиться к этому безумному миру и
безумной жизни. Мы отчуждаемся от собственных
глубоких, истинных чувств, а если вдруг испытываем
эти чувства, мы стремимся скрыть их. Другое дело
художник. Он имеет мужество встречи с миром, когда
нет гарантий, подпорок, дзен называет это состояние
шагом в пропасть.
Р. Мэй считает, что творить – это значит бросить
вызов богам. Творчество вызывает зависть богов, поэтому истинное творчество требует истинной отваги.
Э. Дега как-то заметил: «Художник пишет картину с
тем же чувством, с каким преступник совершает преступление». Если обратиться к первообразам, к древним мифам и легендам, то мы встретим этот мотив.
Например, в иудео-христианской традиции: миф об
Адаме и Еве. Вкушение яблока с древа познания добра и зла символизирует зарождение человеческого
сознания. Финал истории: Бог разгневался и Адам и
Ева были изгнаны из рая. Иудео-христианский миф
представляют рождение сознания и творчества как
бунт против всемогущей силы Бога.
Потому творчество – это мужественный выбор:
мужество восстания против авторитета, мужество
иметь мнение, взгляд, образ совершенно иной, чем
традиционный в обществе. И здесь заключается следующий парадокс: в результате будет вознагражден
не тот, кто придерживался строгих канонов религиозных, социальных, а награды удостаивается бунтарь.
Сократ был бунтарем, и за это его приговорили к
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
смерти, Иисус был бунтарем, и за это его распяли,
Д. Бруно имел собственный взгляд на природу вещей
и за это его сожгли. Эти люди, как и сотни других,
подверглись остракизму своих современников, но последующие поколения их уважали и почитали тот
творческий вклад, который они принесли в развитие
культуры. И то, что творцы не всегда казнятся, не меняет дела: их наказывают боги болезнями, нищетой,
отчуждением людским, не даром же мы считаем что
гений и безумие – предметы очень близкие.
Г.С. Батищев [5], Я.А. Пономарев [17] считают, что
творчество и целенаправленная деятельность – противоположные формы человеческой активности. Для
творческого акта характерно рассогласование цели и
результата. Творческая активность, в отличие от целенаправленной деятельности, может возникать в
процессе её осуществления, но связана она с порождением «побочного продукта», не соответствующего
цели деятельности, который и является в итоге творческим результатом. Его суть как психического свойства сводится, таким образом, к чувствительности к
побочным результатам своей деятельности. Для нетворческого человека важны результаты по достижению цели, для творческого – наибольшую ценность
представляют побочные результаты деятельности, нечто новое и необычное. На наш взгляд, здесь кроется
зерно подлинности – что же, если не способность услышать зов собственных чувств заставляет нас следовать чему-то непонятному, неопределенному, чему
может быть еще нет названия? В нашем понимании,
подлинность – это и есть не стремление соответствовать внешним задачам, социальному заказу, а это соответствие себе, своей интуиции – это выбор своего
пути, в любой, даже «мелкой» задаче.
В.А. Петровский, считает, что в творчестве (неадаптивности, надситуативной активности) – человек
производит себя как личность. Выход за пределы заданной ситуации, за пределы первоначальных целей –
это акт свободного проявления человека. «Свободное
принятие на себя ответственности за непредрешенный
заранее исход действования и есть для нас показатель
самопорождения человека как субъекта активности» [18]. Это ответственный выбор свободы, это то,
что делает человека человеком в подлинном смысле
этого слова, это действительная его самотрансценденция.
А.Г. Асмолов [19] утверждает, что в адаптивных,
предсказуемых, целесообразных, прагматических
формах поведения человека общество сохраняет и утверждает свои традиции, то, что уже достигнуто эволюцией человечества, общества и науки. А в проявлениях нецелесообразных, непрактичных, неконформных, парадоксальных – какими являются гениальные
творения – заложены новые пути развития науки,
культуры и искусства. И люди с «неадаптивной активностью», как их называет А.Г. Асмолов, отстаивающие свою индивидуальность, право на собственное бытие, должны обладать большим мужеством,
чтобы выбирать те дела, успех которых не обеспечен
прошлым опытом. Неадаптивные, кажущиеся избыточными для адаптивного функционирования социальной общности акты – это обязательное условие ис-
торической изменяемости этой общности, его эволюции.
Д.Б. Богоявленская предлагает рассматривать в
качестве единицы исследования творчества интеллектуальную активность. «Мерой интеллектуальной активности, ее наиболее интимной качественной характеристикой может служить интеллектуальная инициатива как преодоление мыслительной деятельности за
пределами ситуативной заданности, не обусловленной ни практическими нуждами, ни внешней … оценкой работы» [20,21]. Творчество предполагает совпадение мотива и цели, т.е. увлеченность самим предметом, поглощенность деятельностью. В этом случае
деятельность не приостанавливается даже тогда, когда выполнена исходная задача, реализована первоначальная цель. То, что человек делает с любовью, он
постоянно совершенствует, реализует новые замыслы,
рожденные в процессе. И результат значительно превышает первоначальную цель. В этом случае можно
говорить о развитие деятельности по инициативе самой личности. Условно говоря, творчество – это способность не просто к высокому уровню выполнения
деятельности, а к ее преобразованию и развитию.
А.А. Мелик-Пашаев ищет источник творчества в
особой позиции человека к миру. Это отношение он
назвал эстетической позицией личности к миру. Развитое эстетическое отношение можно определить
следующим образом: «это такое отношение к миру,
когда повседневный опыт художника, объективно тождественный, казалось бы, опыту других людей, преобразуется в художественные замыслы и побуждает
человека стремиться к их воплощению средствами
искусства» [7]. И речь в данном случае идет о глубоких целостных переживаниях, которые нельзя до конца понять чисто рациональным путем: для этого требуется собственный опыт, аналогичный тому, который стремишься постичь.
Первым признаком развитого эстетического отношения можно назвать «осознанное переживание онтологического единства с миром»: в эстетической позиции внешний мир не противостоит человеку, как
что-то отчужденно объективное, живущее по своим,
безразличным к человеку законам, а открывается нам
как мир человека, родственный и понятный ему, обладающий внутренней жизнью, с которой он глубочайшим образом связан. Человек непосредственно
переживает свою сопричастность миру, самого себя
осознает как его неотъемлемую частицу. Снимается
противостояние субъекта и объекта, внутреннего и
внешнего (подобное описание мы встречаем и у
М. Бубера [22]).
Творческая уникальность человека достигает наибольшего проявления, когда человек сознательно выбирает ценность творческого бытия, – заявляют
С.Ю. Степанов и Е.П. Варламова [23]. Они выделяют
две противоположные жизненные позиции: это отношение к жизни как к поставленной уже кем-то жизненной задаче; и вторая позиция заключается в отношении к жизни «как к открытой, то есть творческой
задаче, в которой человек должен сам осознанно выбрать ценности и цели своего бытия, самостоятельно
найти ресурсы их достижения» [23].
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Основные предпосылки их идей состоят в следующих постулатах: 1) источник развития человека
авторы видят в принципиальной незавершенности человеческой личности, в увеличении ее возможностей
по мере решения все более сложных задач; 2) высшая
интеграция человека как неповторимой целостной
индивидуальности
происходит
в
творчестве;
3) неповторимость подлинной личности состоит
именно в том, что она по-своему открывает нечто новое для всех.
Е.П. Варламова и С.Ю. Степанов, рассматривая
жизненный путь человека как творческую задачу выделили три жизненные стратегии, три способа самоопределения человека в своей жизни: жизнеисчерпание, жизнепорождение и жизнетворчество. Жизнеисчерпание – это жизненная стратегия, определяемая
репродуктивной активностью человека, отсутствием
рефлексивно-творческих усилий по преодолению
проблемных, конфликтных ситуаций в своей жизни.
Это отсутствие в жизни человека механизмов роста и
развития творческой уникальности. Жизнепорождение – это жизненная стратегия, определяемая самим
человеком, способным в рефлексивно-творческом
усилии приумножать свои ресурсы и возможности
для реализации своих целей и желаний. Центростремительные психические силы человека позволяют ему
вовлекать в свою жизнь достаточно внешних возможностей, ресурсов и развивать внутренние. Центробежные силы позволяют распространять результаты
своего творчества вовне. Жизнетворчество направлено на постоянную реализацию и развитие духовных
потребностей человека. Устремленность к духовным
ценностям дает человеку бескрайний простор для
жизнетворчества. Творческая уникальность человека
является и необходимым условием и результатом
жизнетворчества, в котором каждое мгновение его
жизни становится творческим актом и чревато инновацией социокультурного масштаба.
Разгадку тайны одаренной и талантливой личности авторы теории рефлексивно-гуманистической
психологии видят в ценностях самого человека, в его
внутренних усилиях по культивированию в себе творческой потенции. В результате своих творческих усилий, утверждают названные авторы, человек может
подчинить своей воле, своим целям и планам собственную психическую организацию. Высший тип человека – это культурный феномен. «Человек, становясь культурным феноменом, обретает качество феноменальности, то есть принципиальной психологической необъяснимости и концептуальной неописываемости» [23]. Когда человек находит свой путь, не
замыкающийся на его личности, открывает свою
звезду, он приобретает качество духовного мецената,
становится на путь исторической миссии, становится
феноменом и субъектом культуры.
К.А. Абульханова-Славская считает, что «жизненные цели, мечты, надежды приобретают форму и статус социальной реальности только на основе стратегического плана жизни» [24]. Стратегия жизни – это
«способность к самостоятельному построению своей
жизни, к принципиальному, осмысленному ее регулированию в соответствии с кардинальным направлением». Она выделяет три основных этапа стратегии
62
жизни человека: первый – это выбор основного направления, способа жизни, определение ее главных
целей, этапов их достижения. Второй этап – это реализация замыслов, разрешение противоречий между
требованиями жизни и намерениями человека. Способы решения противоречий и желание их решать, или
уход от них – это особые качества личности. Третий
признак «состоит в творчестве, в созидании ценностей своей жизни, в соединении своих потребностей
со своей жизнью. Ценность жизни, состоящая в интересе, увлеченности, удовлетворенности и новом поиске, и есть продукт определенного способа жизни, когда они определяются самим человеком» [24].
Важна для нас точка зрения К.А. Абульхановой–
Славской на проблему индивидуальности – всеобщности: «общество, складывающееся из индивидуальностей, не обязательно должно быть обществом только
индивидуалистов, которые используют общественные
интересы в личных целях и тем самым разрушают целое. Модель общества, складывающегося из взаимодополняющего многообразия индивидуальностей, а
не унифицированных индивидов, является по сравнению с безличным, отрицающим индивидуальность
обществом прогрессивной и продуктивной».
Самая большая сложность в проблеме личной
жизни состоит в том, считает К.А. АбульхановаСлавская, чтобы не следовать событиям жизни слепо,
как они складываются, а строить свою жизнь осознанно. Еще одна сложность заключается в том, что за
жизненными фактами и явлениями не всегда проглядывает их истинный смысл и сущность, что значение
событий зачастую скрыты и от самого «хозяина жизни». А потому жизнь личности никогда нельзя оценивать по одним лишь фактам, равно как и намерениям.
В.И. Кабрин [25] рассматривает личность в разномасштабном транскоммуникативном мире. Человек
как полисистемное существо живет как организм, индивид, субъект и личность. Если уровни жизни человека представить более коммуникабельно, то он предстанет одновременно и как «дикарь», и как «обыватель», и как «функционер», и как «мудрец» соответственно. Согласно этим уровням жизни человека
можно говорить об «аффективном» (импульсивном),
«нормативном» (стереотипном, привычном), «функциональном» (ролевом, интеллектуальном) и «духовном» (творческом, рефлексивном) бытии. Каждый несет в себе, утверждает В.И. Кабрин, искру мудреца и
моменты прозрения, но часто опускается на уровень
неуправляемого «дикаря», дремлющего «обывателя»
и еще чаще самодовольного, преуспевающего «функционера». И этот сложный транскоммуникативный
мир требует от человека контроля над своей стихией,
рефлексии. И только в этом случае личность способна
«поддерживать гибкое единство, последовательность,
цельность и открытость в отношениях с собой и с
другими людьми, может учиться владеть ситуацией,
может отваживаться на самореализацию и саморазвитие с точки зрения идеалов и проектов своего «Ямудреца», стремящегося постигнуть свое призвание,
предназначение, смысл жизни» [25].
Зрелая личность способна творчески освоить множество ролей и позиций, что делает ее гибкой, открытой, способной преодолеть страх неопределенности и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
открытости. Зрелая личность, таким образом, развивается в направлении к открытию своего предназначения и призвания, к свободе творчества и радости
озарения.
Б.С. Братусь [26] пишет о двух плоскостях человеческого развития: о горизонтальной и вертикальной.
Горизонтальная – это движение деятельности и времени, деятельности во времени. Вертикальная – смысловая ось отношений к миру, пронизывающая время
и действие. Личностное пространство бытия человека
свершается, прежде всего, в вертикальном измерении,
утверждает Б.С. Братусь. У человека должно быть наличие «живого образа должного пути, с которым будет установлена личная обратная связь». Не всякая
самореализация есть благо. Путь может быть уверован и принят, когда ответишь на вопрос «КТО есть
истина». Б.С. Братусь выделяет проблему предельных
целей, исходов развития личности, которые только
могут и должны стать вертикальной осью развития
человека.
Таким образом, современные ученые считают, что
творчество не зависит от наследственности, мало зависит от социальных факторов (человек, выбравший
творческое бытие, «опускает» эти факторы), это личностное свойство человека, характеризующее его бы-
тие. Психологи и философы описывают такие особенности творческого бытия как сильная установка,
ведущая к непрерывным поискам самого себя; непрекращающийся труд вопреки непризнанию, безразличию, презрению; способность к экстремальной самомобилизации; сознательный выбор собственного пути
и свободы от конвенций; установление своих законов,
которые выражают высшую интеграцию духа; стремление к бытийным ценностям – совершенству, истине, красоте, добру. Российские ученые, характеризуя
творчество как всеобъемлющее качество личности,
как способ его бытия в мире, называют это неадаптивностью, ответственным выбором свободы; поглощенностью, увлеченностью своей деятельностью; переживанием онтологического единства с миром.
Творческое бытие – это собственное созидание ценностей своей жизни; это гибкое единство, последовательность, цельность и открытость в отношениях с
собой и другими; это жизнетворчество, духовное меценатство; сопоставление себя с «живым образом
должного пути». И философы, и культурологи, и психологи утверждают, и мы с ними полностью согласны, что творческое бытие требует мужества, «смелости быть», преодоления и жертвенности.
ЛИТЕРАТУРА
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
19.
20.
21.
22.
23.
24.
25.
26.
Кречмер Э. Гениальные люди. СПб.: Гумманитарное агенство «Академический проект», 1999. 303 с.
Художественный тип человека. М., 1994. 229 с.
Лук А.Н. Мышление и творчество. М.: Политиздат, 1976. 144 с.
Франкл В. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990. 368 с.
Дружинин В.Н. Психология общих способностей. СПб.: Издательство «Питер», 1999. 368 с.
Эфроимсон В.П. Гениальность и генетика. М.: Информационно издательское агентство «Русский мир», 1998. 544 с.
Мелик-Пашаев А.А. Мир художника. М.: Прогресс-традиция, 2000. 271 с.
Мэй Р. Мужество творить: Очерк психологии творчества. Львов: Инициатива; М.: ИОИ, 2001. 128 с.
Бердяев Н.А. Смысл творчества. – Интернет-публикация: http://e-k.viv.ru/cont/theseno1/1.html
Бердяев Н.А. Проблема человека (К построению христианской антропологии). – Интернет-публикация: http://e-k.viv.ru/cont/theseno1/
1.html
Лосский Н.О. Основные учения психологии с точки зрения волюнтаризма. СПб., 1903.
Юнг К.Г. О становлении личности // Юнг К.Г. Бог и бессознательное. М.: Олимп, ООО «Издательство АСТ-ЛТД», 1998. 480 с.
Юнг К.Г. Конфликты детской души. М.: Канон, 1995. 334 с.
Ранк О. Миф о рождении героя. М.: «Рефл-бук»; К.: «Ваклер», 1997. 252 с.
Маслоу А. Новые рубежи человеческой природы. М.: Смысл, 1999. 425 с.
Маслоу А. Мотивация и личность. СПб.: Евразия, 1999. 478 с.
Пономарев Я.А. Психология творчества // Тенденции развития психологической науки. М.: Наука, 1988. С. 21 – 25.
Петровский В.А. Психология неадаптивной активности. Российский открытый университет. М.: ТОО «Горбунок», 1992. 224 с.
Асмолов А.Г. Психология личности: Принципы общепсихологического анализа. М.: Смысл, ИЦ «Академия», 2002. 416 с.
Богоявленская Д.Б. Интеллектуальная активность как проблематика творчества. Ростов: Изд-во Ростовск. ун-та, 1983. 176 с.
Богоявленская Д.Б. Субъект деятельности в проблематике творчества // Вопросы психологии. 1999. № 2. С. 35 – 41.
Бубер М. Два образа веры. М., 1995.
Варламова Е.П., Степанов С.Ю. Психология творческой уникальности. М.: Институт психологии РАН, 2002. 256 с.
Абульханова-Славская К.А. Стратегия жизни. М.: Мысль, 1991. 299 с.
Кабрин В.И. Транскоммуникация и личностное развитие: Психология коммуникативного развития человека как личности. Томск: Издво Том. ун-та, 1992. 256 с.
Братусь Б.С. Психология личности. В 2-х т. Самара: Изд. дом «Бахрах», 1999. С. 385 – 456.
Статья представлена кафедрой связей с общественностью факультета психологии Томского государственного университета, поступила в
научную редакцию «Психология» 9 февраля 2005 г.
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 159.9.018.7
Г.В. Залевский, В.Г. Залевский
ФИКСИРОВАННЫЕ ФОРМЫ ЭКОНОМИЧЕСКОГО ПОВЕДЕНИЯ
В КОНТЕКСТЕ ТЕОРИИ ИЗБЫТОЧНОЙ УСТОЙЧИВОСТИ
ИНДИВИДУАЛЬНЫХ И ГРУППОВЫХ СИСТЕМ
В качестве фиксированных форм экономического поведения (ФФЭП) в статье рассматриваются многочисленные стереотипы экономического поведения людей, являющиеся неадекватными в ситуациях изменения социально-экономического
состояния общества. Сущность и природа ФФЭП анализируется с позиции систематизированных авторами теорий фиксированных форм поведения вообще.
Мой бедный отец беден не потому, что он столько
зарабатывает (а зарабатывает он немало), а потому,
что он так думает и действует.
Р.Т. Кийосава «Богатый папа, бедный папа»
Так случилось, что один из авторов данного текста
в связи со служебной командировкой оказался в далекие 70-е годы уже прошлого столетия в капиталистической Западной Германии. Самолет из Москвы перенес
его за два часа в другой мир, в другие социальноэкономические условия жизни, где требовались во
многом другие формы поведения, в том числе и экономического, о чем он только смутно догадывался. Демонстрация фиксированных форм экономического поведения, на бытовом, не на профессиональном уровне,
началась в первые же дни пребывания автора в Западной Германии в г. Штутгарте, когда ему потребовалось
купить обычный кусок туалетного мыла. Он зашел в
маленький магазинчик на одной из улиц города, поскольку его несколько пугало посещение магазина
большого – супермаркета, и купил мыло. Каково же
велико было его удивление, когда он все же зашел в
супермаркет и увидел, что точно такой же кусок мыла
стоит не просто дешевле, а значительно дешевле. Его
опыт, ставший стереотипом, – цена одного и того же
товара не зависит от величины магазина, географии и
т.д., – вдруг оказался не соответствующим действительности, разумеется, западногерманской действительности. Оказалось, что подобных стереотипов экономического поведения (включая когнитивный, эмотивный и собственно поведенческий – моторный компоненты) в запасе обычного советского человека было
большое количество. Но надо не забывать, что «западный человек», оказавшись в те же времена в социалистической стране, в том же, например, Советском Союзе испытывал подобные же трудности.
Массовое проявление фиксированных форм поведения, в том числе и экономического поведения, имело место в нашем обществе во все времена перестройки, немалое число наших граждан, особенно
представителей старшего поколения, испытывают и
сегодня большие трудности адаптации к новым социально-экономическим условиям нынешней нашей
жизни, трудности расставания с привычками, стереотипами, которые упорно проявляются помимо воли
людей, а некоторые вполне сознательно за них держатся и никак не хотят с ними расставаться, демонстрируя вновь и вновь фиксированные формы экономического поведения.
Когда-то классик марксизма В.И. Ленин, характеризуя психологические проблемы перехода от капитализма к социализму, писал, что когда мы сбросили
капиталистические учреждения, оказалось, что есть
еще она сила, на которой держался капитализм, – это
64
сила привычки. Учреждение можно при удаче разбить
сразу, привычку никогда, ни при какой удаче разбить
сразу нельзя. Эта мысль оказалась совершенно справедливой в отношении обратного нашего хода – из
социализма в капитализм.
Что же мы понимаем под фиксированными формами поведения вообще и фиксированными экономического поведения в частности?
Фиксированные формы поведения мы определяем
как продолжающиеся или повторяющиеся формы поведения и в ситуациях, которые объективно требуют
их прекращения и\или изменения; при этом степень
их произвольности, уровни осознания, понимания
этой необходимости и готовности ее принять (знаю –
не знаю, понимаю – не понимаю, принимаю – не принимаю, реализую – не реализую новые формы поведения) индивидуальны [1].
Прежде чем определить, в чем состоит суть фиксированных форм экономического поведения, обратимся
к экономическому поведению как таковому. Большинство из имеющихся на сегодняшний день определений
экономической психологии объединяются вокруг понятия экономическое поведение, под которым «подразумевают разные внешне проявляющиеся формы активности индивидуального и группового субъекта по
отношению к различным экономическим объектам» [2.
С. 53]. Вряд ли можно считать такое определение экономического поведения (как и вообще поведения)
удовлетворительным, тем более, исчерпывающим, поскольку оно отрывает «внешнее» от «внутреннего» –
экономическое поведение от экономического сознания
(и экономического бессознательного). В этой же работе
А.Л. Журавлев и соавторы уточняют свое понимание
их отношения: во-первых, экономическое сознание,
хотя прямо и не определяет, но во многом регулирует
экономическое поведение и, во-вторых, именно через
включенность в экономическое поведение и через его
результаты экономическое сознание корректируется,
изменяется, формируется и т.п. Более того, одним из
методологических принципов экономической психологии они считают, что «принцип диалектического единства (а не тождества) сознания и поведения экономических субъектов предполагает возможность не только
сходства, согласованности, но и различий, противоречий между экономическим сознанием и поведением…»
[2. С. 59]. Близкое этой позиции и мнение А.Д. Карнышева, который считает, что «экономическое сознание
детерминирует экономическое поведение» [3. С. 108].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Мы тоже склонны рассматривать их отношения
как отношения единства, что, например, очень ярко
демонстрируют такие феномены сознания и поведения, в том числе и экономического, как социальные
установки, традиции, привычки, стереотипы, становящиеся в определенных условиях фиксированными
формами поведения.
Следует согласиться также с мнением, что рассматривать и интегрировать феномены психики (сознания) и поведения (деятельности) экономических
субъектов в их взаимосвязи и взаимной обусловленности позволяет категория субъекта [2, 4 – 6].
В специальной литературе большое число упоминаний о разных видах экономического поведения,
ориентированных, главным образом, на сферы экономической жизни: «В наиболее общем виде экономическая или хозяйственная жизнедеятельность определяется экономистами и социологами как система социальных процессов производства, обмена, распределения и потребления материальных и духовных благ,
а также тех связей и отношений, в которые вступают
субъекты хозяйственной деятельности» [2. С. 50]. В
качестве же субъектов хозяйствования в экономике
традиционно рассматриваются и отдельные индивиды, и малые группы (семья, фирма), и большие социальные общности (организация, этнос, государство).
Предлагается структурировать направления и задачи
экономической психологии по ряду оснований, в том
числе «по видам экономического поведения (производственное, потребительское, предпринимательское,
сберегающее и т.д.) и типам «субъектов экономической активности (индивид, малые и большие общности людей)» [2. С. 51]. К другим видам экономического поведения относят «денежное поведение» [7], экономическое поведение в сфере рекламы, маркетинга и
торговли. Более того, А.Л. Журавлев и др. считают,
что «предметом экономической психологии являются
психологические закономерности экономического поведения и взаимодействия индивидуальных и групповых субъектов, взаимосвязь и взаимное влияние экономических и психологических явлений» [2. С. 58]. В
этом случае вопрос ставится так: в какой степени и
каким образом человеческая психика, поведение и
взаимодействие между людьми определяются экономическими факторами?
Несомненно, что особенно актуальной проблема
фиксированных форм экономического поведения
предстает в условиях радикальных социально-экономических изменений (революций, перестроек, реформ
и т.п.). В то же время, как справедливо отмечают
А.Л.Журавлев и др. [2. С. 57], как в западной, так и в
отечественной социальной психологии до последнего
времени практически отсутствовали эмпирические
исследования, специально посвященные анализу динамики социально-психологических феноменов в условиях радикальных социально-экономических изменений, которые затрагивали бы такие базисные экономические отношения, как изменение форм собственности». Следует отметить в качестве исключения
исследования, выполненные под руководством
А.Л. Журавлева М [8 – 10] и А.Д. Карнышева [11], а
также докторскую диссертацию В.П.Познякова [12].
Наиболее близкими идее фиксированных форм
экономического поведения являются исследования
стереотипов экономического сознания и поведения. В
этой связи А.Д.Карнышев и Т.Д. Бурменко [5. С. 106 –
116] пишут, что «социальные установки, позиции,
идеи, верования как конкретные проявления мировоззрения нередко принимают для личности характер
стереотипных суждений – относительно устойчивых
схематичных образов социальных реалий (индивида,
группы и групповых отношений, происходящих в
обществе событий и т.д.), функционирующих в конкретных больших и малых группах (в данном случае в
конкретном этносе)». Здесь же они справедливо отмечают, что стереотипы могут касаться различных сторон действительности, что они жизненно необходимы, поскольку облегчают усвоение многих реалий окружающего мира, способствуют систематизации и
классификации знаний и памяти человека, соответствуют стремлению человека экономить жизненную
энергию и т.д. Деление же ими стереотипов вообще и
экономических в частности на позитивные и негативные нам представляется, условным, поскольку любой
стереотип, независимо от знака как системное явление нередко, в силу разных причин, о которых речь
пойдет ниже, проявляется в фиксированных формах
экономического поведения в виде неадаптивных традиций, вредных привычек, предрассудков, «финансового мышления бедняка» (Кийосаки и Лектер), «выученная беспомощность» (Селингмен) и т.д. Иначе
говоря, с нашей точки зрения, стереотипы экономического поведения, являясь потенциальными фиксированными формами поведения, при определенных условиях и под воздействием определенных экономических факторов могут трансформироваться в фиксированные формы поведения. А.Д.Карнышев с соавторами связывает это с тем, что, хотя «стереотипы в некоторой степени могут модифицироваться и трансформироваться в зависимости от экономических, социальных и политических изменений, процесс этот происходит крайне медленно, хотя на первый взгляд –
быстро» [3. С. 115 – 116]. Мы допускаем, что объяснение такой трансформации, хотя и не исчерпывающе, могут дать предложенные нами модели фиксированных форм поведения вообще [1, 6].
На основании собственных многолетних исследований проблемы фиксированных форм поведения
(ФФП) и систематизации литературных данных [13 –
16] представляется возможным констатировать существование на сегодняшний день ряда объяснительных
схем (концепций) – от линейных до системных – природы ФФП, их сущности и роли в жизнедеятельности
людей, а именно: нейродинамической, энергетической, филогенетической, личностно-средовой, диспозиционной, стрессогенной, патогенетической, психодинамической, научения (бихевиоральной и когнитивной), акционально-структурно-уровневой и системной.
1. Нейродинамическая концепция ФФП связывает их природу и причины проявления с инертностью нервных процессов, особенно с ее ростом в связи с утомлением, нервным истощением, мозговыми
нарушениями и т.д. Но выявленные много-многозначные связи между особенностями нервных процессов и психологическими \ личностными особенностями человека (А.Р. Лурия, В.С. Мерлин, В.М. Русалов) позволяют говорить лишь о большем или мень65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
шем опосредствовании и непрямых корреляциях. Так,
например, при персеверациях как одной из ФФП наличие выраженной или патологической инертности
нервных процессов, как правило, опосредствуется ослаблением или расстройством функции произвольного внимания и «представления о цели действия» [9].
2. Энергетическая концепция ФФП, которая
встречается уже в работах В.М.Бехтерева, исходит из
общего принципа экономии энергии. Ссылки на
принцип экономии имеют место и в работах грузинской школы психологии установки Д.Н.Узнадзе. Установка, получив соответствующую объективным обстоятельствам организацию и возможности, включает
в себя готовые, приобретенные опытом схемы и, соблюдая принцип экономии, обеспечивает удовлетворение потребности. Но, как известно, фиксированная
установка, соблюдая тот же принцип экономии, не
приводит к удовлетворению потребности. А.А. Ухтомский, разработавший учение о доминанте, очень
ярко демонстрирует примерами из науки, как принцип экономии, заложенный в самой сути доминанты,
хорошо работающий в условиях стереотипных, привычных, обусловливает фиксированные формы поведения в условиях новых, «не совпадающих с доминантой». «Я считаю своим долгом – писал А.А. Ухтомский – говорить о том, что многие доктрины и
теории в своих выводах и исканиях заранее предопределены тем, что установлены на покой и на наименьшее действие с самого начала (выделено мной
– Г.З.); действительность заранее усекается ради прекрасных глаз теории» [17. С. 390].
3. Филогенетическая схема ФФП в чем-то, несомненно, близка «энергетической». Наблюдения этологов и эксперименты зоопсихологов свидетельствуют о
том, что фиксированные формы поведения проявляют
и животные. И чем ниже на филогенетической лестнице находятся живые существа, тем вероятнее проявление ими таких форм поведения. Инстинкт, направляющий поведение животного, приспособлен к жизни организма в постоянной и неизменной среде и функционирует в этих условиях исправно. А если вдруг условия
жизни животного изменяются? Почему так внезапно
вымерли динозавры? Дело в том, что инстинкты – это
потенциальные фиксированные формы поведения.
Убедительные иллюстрации этого мы встречаем у Лоренца, Тинбергена и у других этологов [18].
4. ФФП как «нарушение личностно-средовой
взаимосвязи». Эта объяснительная схема восходит к
русскому физиологу и психологу И.М.Сеченову, который еще более 100 лет назад писал следующее:
«Всегда и везде жизнь слагается из кооперации двух
факторов – определенной, но изменяющейся организации и воздействий извне. Притом все равно, смотреть ли на жизнь со стороны ее конечной цели – сохранения индивидуума, как на нечто развивающееся,
потому что и сохранение в каждый отдельный момент
существования достигается путем непрерывных превращений. ... Последнее вытекает из того факта, что
во всех организмах сохранение целости тела и жизни
достигается не неподвижностью раз сформированного, а постоянным частичным разрушением и восстановлением элементов тела» [19. С. 288 – 289]. Из высказывания Сеченова, а также из концепций, выдвинутых значительно позже Бернаром («о постоянстве
66
внутренней среды»), Кэнноном («о гомеостазисе»),
Павловым («об уравновешивании») проводится
мысль, во-первых, о гармонии внутренних состояний
и внешних воздействий и, во-вторых, о том, что эта
гармония обеспечивается лишь в том случае, если
жизнедеятельность и поведение человека детерминированы внешним постоянно изменяющимся воздействием среды. В случае фиксированных форм поведения имеет место нарушение этой гармонии вследствие
того, что поведение детерминируется только внутренним состоянием без учета объективных требований внешней ситуации. Особенно ослабляется и даже
полностью исчезает детерминация психической деятельности и поведения человека внешним миром, по
мнению целого ряда авторов, при нервно-психических расстройствах. Так, еще В. Гризингер писал, что
«существенный процесс сумасшествия, составляющий действительно болезненное состояние, заключается главным образом в том, что известное настроение, чувства, волнения, суждения, решения возникают
изнутри вследствие болезни душевного органа, тогда
как в здоровом состоянии наши волнения, решения
вызываются только достаточными внешними побуждениями (выделено мной – Г.З.) и потому находятся в
некоторой связи с внешним миром» [20. С. 64]. «Стереотипии – это полностью отделившиеся от общей
ситуации виды поведения и ... не соответствующие
какому-либо объекту окружения» [21]. Иначе говоря,
при психических расстройствах «опыт оказывается
сведенным к чисто субъективному» (Рей), свидетельством чего, на мой взгляд, и являются фиксированные
формы поведения. Близки этой схеме попытки объяснения ФФП через «нарушение механизма обратной
связи» (П.К.Анохин, А.Р.Лурия) и «потерю, выхолащивание значения и смысла» («Lehrlaufreaktionen»Баж, Лоренц; «laps of meaning» – Якубовиц, Лемберт).
«Психически больной человек утратил контакт с миром; он ушел в себя; он не может переживать реальность – физическую или человеческую – такой, как
она есть, а только такой, какой ее формируют его собственный внутренние процессы. Он либо не реагирует
на внешний мир, либо если реагирует, то не в его понятиях, а только в понятиях своих собственных процессов мышления и чувств» [22. С. 29].
5. Диспозиционная схема ФФП. Как известно, в
основу диспозиционного направления в изучении
личности положена идея о том, что «личность – это
то, что лежит за конкретными поступками внутри самого индивидуума», что «черта личности является
движущим или, по крайней мере, определяющим элементом поведения» [23]. В целом ряде исследований
показано, что определяющим личностным элементом
фиксированных форм поведения является психическая ригидность. Cattell [24] даже выделил особый ее
вид – «диспозиционную ригидность». И в наших исследованиях [1, 6] также была выявлена связь между
местом личности на континууме ригидностьфлексибильность и характеристиками интенсивности
и экстенсивности фиксированных форм поведения.
Более того, различная пространственная представленность психической ригидности в личности – парциально, тотально и в качестве типообразующей черты,
позволила выделить «ригидный тип личности» и его
варианты ( «астенический», «стенический»).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
6. Стрессогенная концепция ФФП. Психологи
разных направлений отмечают, что причиной фиксированных форм поведения могут быть связанные с
тревогой, страхом, фрустрацией, шоком напряжения
(стрессы), вызванные сильно и кратко либо слабо и
длительно действующими стрессорами. Последние
оказываются теми особыми причинами, под влиянием
которых привычное, известное, так бережно и упорно
охраняется, что к новому, к изменениям проявляется
недоброжелательность [14]. Некоторые исследователи
считают возможным рассматривать психическую ригидность в качестве состояния и выступающим в этом
качестве диспозиционным фактором фиксированных
форм поведения. По мнению Wolpert [26], «этот синдром может быть вызван у любого индивида». В наших исследованиях [1, 6] мы экспериментальным путем также выявили наличие связи между действием
стрессоров и ФФП, выделив наряду с trait-rigidity и
state-rigidity, проявляющихся в отдельности или в синергетической связи, что особенно часто отмечается
при нервно-психической патологии.
7. Патогенетическая схема ФФП. Клиническая
практика и многочисленные патопсихологические исследования, в том числе и наши собственные [6], позволяют считать правомерным выделение и «патогенетической» концепции фиксированных форм поведения. Некоторая ее глобальность может быть конкретизирована за счет более частных объяснительных
схем: например, психодинамической, научения – бихевиорально-когнитивной и др. Дело в том, что фиксированные формы поведения, во-первых, заметно
нарастают по параметрам интенсивности и экстенсивности в направлении от нормы к нервнопсихической патологии и, во-вторых, это нарастание
наблюдается и далее при качественном своеобразии, в
направлении от легких форм нервно-психических
расстройств (например неврозов) к более тяжелым их
формам (например шизофрении).
1) Психодинамические схемы ФФП. Чаще всего в
рамках этих схем фиксированные формы поведения
выступают при неврозах как проявление защитных
механизмов. «Невротик защищается, – писал Freud
[30. С. 376], – формируя фиксированные привычки,
ведущие к предпочтению определенных способов решения личных проблем». Согласно Adler [27], невротик, защищаясь, формирует ригидный стиль жизни с
ложной ее схемой. Murphy [28] также считал, что
«любая схематизация, любая стереотипизация есть
невротическое средство защиты».
2) Научения (бихевиорально-когнитивная схема
ФФП). Сторонники этого подхода придерживаются
того мнения, что фиксированные формы поведения
(философия должествования и иррациональные мысли, неадекватные когнитивные схемы и ошибочные
суждения, неадекватные установки, плохие и вредные
привычки, страхи и депрессии, выученная беспомощность и т.п.) – есть результат «неправильного научения\воспитания», в том числе и социального, хотя
конкретные механизмы этого научения могут быть
самыми разными (Вольпе, Лазарус, Бандура, Эллис,
Бек, Селигмен и др.).
8. Акциональная структурно-уровневая концепции ФФП. Многолетние экспериментально-психологические исследования личности в норме и пато-
логии позволили нам предложить [1, 6] оригинальную
психологическую концепцию фиксированных форм
поведения, интегрирующую, как нам кажется, и некоторые другие подходы. Она была обозначена нами как
акциональная структурно-уровневая концепция. Идеи
данного подхода к ФФП восходят, прежде всего, к
трудам П. Жане [29] и М.С. Роговина [31, 32].
Основными составляющими предлагаемой концепции являются положения: а) о структурно-уровневой организации личности и поведения (деятельности,
действия или акции – от action), в котором личность
проявляясь «становится действительной» (Гегель);
б) о пространственной (структурно-уровневой) ригидизации личности, обусловливающей особенности
проявления фиксированных форм поведения; в) о нарушении, в случае фиксированных форм поведения,
отношений внутри структуры такого поведения – между высшим акциональным уровнем цели и низшим
акциональным уровнем средств. Возможны, главным
образом, два варианта таких нарушений, когда фиксирогенной является средство (средства) и когда фиксирогенной является цель действия (поведения). В
первом случае неадекватное средство (как материальное, так и идеальное) сливается\сращивается с целью,
делая акцию неадаптивной, а личность функционирующей на более низком акциональном уровне. Во
втором – неадекватная цель становится самоцелью,
сращиваясь со средством, делает акцию тоже неадекватной, а личность функционирующей также на более
низком акциональном уровне.
9. Системная (субъектная) модель ФФП. Фиксированные формы поведения могут проявляться как
на уровне индивида, личности, т.е. индивидуальных
систем, так и на уровне микро- и макрогрупп людей
(семьи, производственных и общественных организаций, этноса, общества и государства в целом), т.е. на
уровне групповых систем. Их влияние наблюдается в
разных сферах жизнедеятельности человека: в образовании (в закрытости образовательных систем, в
трудностях инновационных процессов), что было обнаружено и в наших исследованиях [33], науке (в неоправданном отстаивании своих идей и «излюбленных» теорий, а также нередко в неприятие идей,
предложенных коллегами или «другими» школами),
культуре (в устаревших традициях, этноцентризме,
проявляющегося, нередко, в ригидных этнических
стереотипах и предубеждениях), что особенно заметно в межкультурных отношениях [34]. Определяя любую систему как «комплекс элементов, находящихся
во взаимодействии», еще L. von Bertalanffy [35] различал «открытые» и «закрытые» системы: в первых
возможен лишь обмен энергией, а во вторых – обмен
энергией и веществом. Интересна в обсуждаемом
контексте и его мысль о том, что «необходимым условием устойчивости органических систем является
постоянное обновление их элементов», что согласуется с приведенным выше мнением И.М.Сеченова.
Можно предположить, что в «закрытых системах», не
только органических, но и социальных, скорее всего,
отсутствует это «постоянное обновление элементов»
как внутри них, так и во взаимодействии с другими
системами. Это происходит, на наш взгляд, потому,
что любая система, стремясь к устойчивости, в силу
нарушения, прежде всего, обратной связи, «проскаки67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вает» оптимально необходимую меру устойчивости и
устремляется к гиперустойчивости (становится избыточно устойчивой), иначе говоря, ригидизируется
(коснеет, застывает), становится закрытой, о чем свидетельствует нарастание числа фиксированных форм
поведения и рост их интенсивности. С позиции теории субъекта, этот процесс – ригидизацию индивидуальной и групповой системы – можно рассматривать
как ослабление или утрату ими «субъектности» [14].
На наш взгляд, субъект – индивидуальный и групповой – выступает в качестве системообразующего фактора, обеспечивающего любую систему, наряду с другими свойствами, и такими, как «открытостьзакрытость, устойчивость-изменчивость» [8. С. 79].
Это, видимо, имел в виду и Rokeach [36], когда писал
об «открытом и закрытом сознании» («the open and closed mind»). Это относится и к групповой системе, что
демонстрируют такие малые группы, как, например,
определенный тип семей, религиозные секты, мафиозные образования и даже большие социальные группы –
целые государства, например, известные в истории
диктаторские и тоталитарные режимы. В. Сатир [37]
совершенно справедливо считала, основываясь на своем богатом опыте психотерапевтической работы с
семьей, что в закрытой системе люди не могут процветать. В лучшем случае они могут только существовать,
но людям нужно значительно больше.
Разумеется, что описанные нами объяснительные
схемы фиксированных форм поведения не исключают
а, скорее, дополняют друг друга, находясь в структурно-уровневых отношениях, свидетельствуя, что, в
конечном итоге, стремление любой системы к избыточной устойчивости мультидетерминированно.
В завершении мы хотим подчеркнуть еще раз актуальность проблемы фиксированных форм экономического поведения, особенно для сегодняшней России, где остро стоят вопросы экономико-психологической адаптации населения к рынку, богатству и
бедности, инфляции, безработицы и т.д., а также вопросы прогноза экономических изменений.
ЛИТЕРАТУРА
1. Залевский Г.В. Фиксированные формы поведения индивидуальных и групповых систем. Москва – Томск, 2004.
2. Журавлев А.Л., Позняков В.П. Экономическая психология: теоретические проблемы и направления эмпирических исследований // Психология. Журнал высшей школы экономики. 2004. Т. 1. № 3. С. 46 – 64
3. Карнышев А.Д., Бурменко Т.Д. Собственность: психолого-экономический анализ. Иркутск, 2003.
4. Брушлинский А.В. Проблемы психологии субъекта. М.: ИП РАН, 1994.
5. Брушлинский А.В. (ред.) Психология индивидуального и группового субъекта. М.: ИП РАН, 2002.
6. Залевский Г.В. Теория субъекта и фиксированные формы поведения // Психологический журнал. 2003. Т. 24. № 3. С. 32 – 36.
7. Дейнека О.С. Динамика макроэкономического образа денег в обыденном сознании // Психологический журнал. 2002. Т. 23. № 2. С. 36 –
46.
8. Журавлев А.Л. Динамика социально-экономических явлений в изменяющемся обществе. М., 1996.
9. Журавлев А.Л. Социально-психологическая динамика в изменяющихся экономических условиях // Психологический журнал. 1998.
Т. 19. № 3. С. 3 – 16.
10. Журавлев А.Л. Социальная психология экономического поведения. М., 1999.
11. Карнышев А.Д. К вопросу о месте и роли экономической психологии в системе психологических дисциплин // Там же. С. 12 – 18.
12. Позняков В.П. Психологические отношения субъектов в условиях изменения форм собственности: Автореф. дис. ... докт. психол. наук.
М., 2002.
13. Залевский Г.В. Фиксированные формы поведения. Иркутск: Вост.-Сиб. изд-во, 1976.
14. Залевский Г.В. Психическая ригидность в норме и патологии. Томск: ТГУ, 1993.
15. Залевский Г.В. Открытые и закрытые образовательные системы // Экспертиза инновационных процессов в образовании. Томск: ТГУ,
1999. С. 33 – 46.
16. Залевский Г.В. Этнические стереотипы и предубеждения как фиксированные формы поведения // Россия и Китай на дальневосточных
рубежах. Благовещенск: АМГУ, 2002. С. 413 – 418.
17. Ухтомский А.А. Письма // Пути в незнаемое. М., 1973. С. 371 – 435.
18. Знаков В.В. Понимание в познании и общении. Самара: СамГПУ, 2000.
19. Сеченов И.М. Избранные произведения. М., 1959.
20. Гризингер В. Душевные болезни. СПб., 1881.
21. Левитов Н.Д. Психология характера. М., 1969.
22. Bash K. Lehrbuch der allgemeinen Psychopathologie. Stuttgart, 1955.
23. Фромм Э. Искусство любить. СПб.: Азбука, 2001.
24. Allport G.W. The nature of prejudice. Cambridge: Addison-Wesly, 1954.
25. Cattell R. Personality and Social Psychology. San Diego, 1964.
26. Wolpert E. A new view of rigidity // J.of Abnorm (soc) Psychol. 1955. V. 51.
27. Adler A. Über den nervösen Charakter. Frankfurt\Main, 1975.
28. Murphy G. Personality: a biosocial approach to origin and structure. N.Y., 1947.
29. Жане П. Неврозы и фиксированные идеи. СПб., 1903.
30. Freud S. Gesammelte Werke. Bd. XI. London, 1948.
31. Роговин М.С. Структурно-уровневые теории в психологии: методологические основы. Ярославль: ЯрГУ, 1981.
32. Роговин М.С., Залевский Г.В. Теоретические основания психологического и психопатологического исследования. Томск: ТГУ, 1988.
33. Журавлев А.Л. Психология коллективного субъекта // Психология индивидуального и группового субъекта / Под ред. А.В. Брушлинского. М.: ИП РАН, 2002. С. 51 – 81; Знаков В.В. Когнитивная психология субъекта // Там же. С. 144 – 160.
34. Карнышев А.Д. Теоретические и методологические вопросы экономической психологии // Экономическая психология: актуальные теоретические и прикладные проблемы: Материалы Четвертой Международной конференции 29 – 30 июня 2003 года. Иркутск: Изд-во
БГУЭП, 2003. С. 8 – 12.
35. Bertalanffy L. von General System Theory. N.Y.: Braziller, 1968.
36. Rokeach M. The open and closed mind. New York, 1960.
37. Сатир В. Как строить себя и свою семью. М., 1992.
Статья представлена кафедрой генетической и клинической психологии факультета психологии Томского государственного университета,
поступила в научную редакцию «Психология» 24 февраля 2005 г.
68
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 159.922
В.И. Кабрин, Я.Б. Частоколенко, Л.В. Шабанов, П.Н. Савин
ИССЛЕДОВАНИЕ И РАЗВИТИЕ ОПРЕДЕЛЕННЫХ КАЧЕСТВ ТОЛЕРАНТНОСТИ
В ТРЕНИНГОВЫХ ГРУППАХ С РАЗЛИЧНОЙ СТЕПЕНЬЮ ДИРЕКТИВНОСТИ
В этой статье мы представляем концепцию специализации кафедры социальной психологии Томского государственного
университета, выраженную в объединении недирективных и креативных подходов в активных тренинговых группах, а также в понимании и принятии инаковости себя и друг друга, т.е. в развитии толерантности личности и актуализации таких
отношений.
Создавая кафедру социальной и гуманистической
психологии в качестве выпускающей, я (В.И. Кабрин)
формировал концепцию такой специализации через
объединение недирективных и креативных подходов
в активных тренинговых группах разных уровней
глубины и сложности. Можно начинать с простейших
вариантов «мозгового штурма» уже на первом курсе
вплоть до активной профессиональной групповой супервизии в группах профессионального и личностного роста (развитие принципов балинтовской группы).
Между ними располагается комплекс тренингов коммуникативной компетентности, свободного творчества, социально-ролевых и деловых игр, психодрамы,
групп встреч (групп свободного общения), групп экзистенциального опыта, ноэтического практикума,
раскрепощающего креативность эйдосов, мыслеформ
на основе управляемого воображения, обучение консультированию, переговорам, практика психосинтеза.
Постепенно становилось ясным, что «чистой» недирективности достичь невозможно и может быть и
не нужно. Хорошо, когда каждый тип групповой работы характеризуется своеобразным, специфическим
сочетанием директивности и недирективности. Возможный путь сохранения личностного, индивидуационного (К.Юнг) подхода – это создавать условия для
актуализации в группах таких ориентиров, принципов
и ценностей, которые бы вели к свободным, аутентичным проявлениям креативности участников, пониманию и принятию инаковости себя и друг друга,
т.е. развитию толерантности личности и актуализации
метаценности толерантных отношений.
Соответственно опытные и молодые сотрудники
нашей кафедры, в частности авторы представленной
статьи, пережив в духе принятых ценностей этап свободного индивидуального плавания в «собственном
соку», начинают решаться на неожиданные комплексные исследования и акции. И здесь я попытался
задать общий экзистенциально-смысловой контекст
(на основе своего группового опыта) для сопоставления опыта трех молодых ученых:
- опыт групп «первичного творчества» (Я. Б. Частоколенко),
- группа тренинга умений и ролевая игра (Шабанов Л.В., Савин П.Н.).
ОПЫТ ГРУПП «ПЕРВИЧНОГО ТВОРЧЕСТВА»
В 2000 – 2003 г. на факультете психологии ТГУ
проводилась апробация нескольких моделей тренингов креативности. В результате работы были получены интересные данные, касающиеся двух подходов к
толерантности в ситуациях неопределенности [1].
Первый подход строился на осознанном поиске ком-
промиссов. Во втором подходе – наблюдалось явление, которое мы назвали «бессознательная толерантность». Казалось бы, наиболее успешными должны
быть группы, осознающие необходимость поиска общего, изначально настроенные на компромисс. Тем не
менее, получилось все наоборот: наиболее эффективной была совместная работа в группах, в которых
сложилась бессознательная толерантность. О том же
свидетельствуют субъективные оценки участников
тренинга: гораздо большую удовлетворенность и состоянием группы, и атмосферой, и результатами высказали группы «бессознательной толерантности»
[1, 2]. Всего в эксперименте участвовало 6 групп, 2 из
которых искали компромисс, а 4 оказались в состоянии бессознательной толерантности.
Этот опыт позволяет посмотреть на проблему толерантности несколько в иной плоскости, чем принято в современной литературе, посвященной данной
проблематике. В нашем эксперименте ядром были
тренинги креативности. «Бессознательная толерантность» наиболее ярко выявилась на тренинге, в котором в качестве основной формы деятельности была
предложена творческая игра со способами первичного
художественного творчества. Первичное художественное творчество не связано с канонами изобразительного искусства, оно основано на естественной эстетике и строится по законам цвето- и формообразования в природе. Личность, соприкасающаяся с первичным художественным творчеством не подражает
природе, не копирует природные формы и цвет, а
творит по тем же самым законам. С одной стороны
«не Я творю, а через МЕНЯ творится», а с другой –
личность прикасается к создаваемому творческому
миру рукою Творца, творящего наш Большой Мир.
Толерантность на тренинге проявлялась как своеобразная проекция в социально-психологическое пространство тренинга творческого потенциала каждой
отдельной личности, точнее индивидуальной готовности принять новое, готовности погрузиться в личную творческую свободу. Готовность к творческой
свободе выступала главным водоразделом между
группами «компромисса» и «бессознательными»:
первые, прежде чем начать работать, пытались создать некую карту ближайшего будущего в тренинге и
выработать правила для этого будущего поведения.
Вот здесь и оказалась самая большая ловушка: тренинг весь построен на ситуациях неопределенности, в
которых ничего «изначально» предположить не удается. Тем не менее, группы выработали виртуальные
правила, которые постоянно не совпадали с реальностью и вообще никак не отражали развитие ситуации.
Отказ от исходно выработанных правил сопровождался попытками как-то на ходу создать еще какие-то
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«мобильные» правила. К тем участникам тренинга,
кто не желал подчиняться вырабатываемым правилам,
применялся жесткий прессинг. В итоге группа пыталась загнать себя в русло некой «принудительной толерантности», так как правила, увы, не работали.
Принудительная толерантность также не сработала, в
итоге часть группы с увлечением кинулась создавать
некую «мегамодель», которая, по их мнению, порождала бы правила поведения для любой ситуации неопределенности. Кстати, очень интересно, что эта
часть группы оставляла за собой свободу создания
правил, свободу распорядителя, требуя от другой части группы подчинения этим правилам: «ну вы же всетаки разумные люди, вы должны понимать, что по
правилам работать будет удобнее». Вторая часть
группы, плюнув на всю эту «правильную» канитель, с
легким скандалом обосновалась в другом углу аудитории и принялась пытаться работать в ситуации неопределенности без выработки правил, полагаясь на
интуицию. Появились «мы» и «они», естественно абсолютно не принимающие не только позицию друг
друга, но и перешедшие «на личности». Даже разойдясь по разным углам аудитории, участники тренинга
продолжали вяло переругиваться, после чего группа
вообще рассыпалась и участники работали индивидуально. Несколько человек разругались на тренинге
надолго. Другая группа, тоже начавшая с поиска компромисса, переживала несколько «приступов» объединения и размежевания и, в конце концов, остановилась на индивидуальной работе, пережив в самом
конце занятия запоздалое чувство объединения под
влиянием сильного эмоционального всплеска, вызванного творчеством одной из сложившихся малых
групп, – участники нарисовали очень интересную
картину, буквально захватившую всю группу, которая
в итоге объединилась вокруг этой малой группы как
ядра, но не для совместного творческого действия, а
просто для обсуждения. Группы «бессознательной
толерантности» отличались тем, что приняли свободу
игры, свободу ситуации неопределенности. Они не
пытались создать упреждающий коллапс неопределенности, перечертив ее сеткой правил, а просто погрузились в свою собственную свободу, которая оказалась благодатной почвой для допущения, принятия
свободы другого. Это не было компромиссом типа
«ну ладно, я допускаю, что ты будешь делать так, а
ты за это допустишь, чтобы я вот эдак». Стремление
личности к самопреодолению, расширению собственных границ и в то же самое время стремление к сохранению устойчивости, сохранению себя выступило
как первичное творческое противоречие, пережитое
через цепочку транскоммуникативных микрособытий.
Принятие свободы переживания первичного творческого противоречия открывает первичную коммуникабельность миру, бегство от этой свободы создает
блокировки и деформации первичной коммуникабельности. «Свобода распорядителя», создающего
правила поведения для другого, на наш взгляд, одна
из самых серьезных «деформационных» проблем. Оставляя за собой эту свободу, личность на самом деле
отказывается от свободы творчества: ее страх перед
бездной свободы творчества сразу выплескивается на
социальный уровень. Личность не просто самое себя
70
загоняет в искусственные рамки виртуальных правил,
а еще и пытается организовать микросоциум, как некий буфер между собой и ситуацией неопределенности. В одной из наших экспериментальных групп неформальный лидер группы как раз и обладал такой
«свободой распорядителя» в сочетании с нетерпимостью к творческой свободе другого, в итоге блокировавший почти всю группу.
Характерная черта 4-х групп «бессознательной толерантности» – отсутствие выраженного лидера. Сначала группы рассыпались на несколько малых групп,
тогда как «компромиссные» изначально пытались работать все вместе. В стихийной самоорганизации
групп «бессознательной толерантности» четко выделялись четыре этапа.
1. Материально-техническая взаимопомощь в одном из способов первичного художественного творчества [3]. Первым объединяющим моментом было
достижение «художественных» эффектов по принципу технической взаимопомощи: «я тебе помогу, а ты
точно так же поможешь мне». Это был этап творчества индивидуального, но получаемого как результат
совместных действий. Немаловажный аспект: снималась индивидуальная конкурентность за материальные ресурсы для творческой деятельности: внешнее
распределение материалов отсутствовало и свобода
доступа к бумаге и краскам вылилась в активноагрессивный захват по принципу «всего и побольше».
При стихийном объединении в малые группы конкуренция за ресурсы с индивидуальной перешла в конкуренцию между малыми группами. Отстаивать коллективно бумагу и краски легче – пока двое-трое заняты рисованием, кто-то «стоит на страже», охраняя
объединенные запасы.
2. Далее наблюдался эффект «катализатора»: действие одного из участников малой группы «взаимопомощи» становилось отправной точкой для возникновения новых неожиданных идей у других участников. Действие следующего участника порождало не
просто «механическое продолжение» работы, а обеспечивало качественное изменение характера действий. На этом этапе началось активное обсуждение и
результатов, и стратегии дальнейших действий в
группах, после чего эти «стратегии» слаженно осуществлялись, хотя результат осуществления стратегий
не имел ничего общего с изначальным предположением. В отличие от групп, искавших компромисс, такой «провал планов» эти группы не только не расстраивал, а наоборот веселил и раззадоривал на новые
эксперименты уже совсем без правил и стратегий.
3. Следующий этап был самым интересным и неожиданным: группы слаженно работали молча, практически не обмениваясь «вербальными сигналами».
Такое впечатление, что участники инстинктивно нащупали «кратчайший путь» к взаимопониманию во
время коллективных действий. Такой эффект «молчаливого творческого взаимодействия» наблюдался во
всех четырех студенческих группах, но только на самом первом занятии с использованием способа первичного художественного творчества «водяная печать», которое было «оформлено» целым рядом особенностей, не воспроизводимых в дальнейшей работе
с теми же группами: во-первых, участники впервые
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
узнали о существовании «водяной печати» и впервые
попробовали работу с ней. Во-вторых, работа велась в
условиях конкурентной борьбы за материальнотехническое обеспечение «игрушки». В-третьих, время на игру было ограничено, и у участников не было
никаких гарантий, что им еще удастся так «поотрываться». Вдохновленные собственной «гениальностью» участники перешли на «внеаналитический»
уровень: и самоорганизация групп, и их динамика
строились на инстинктивных действиях, ведущих к
наибольшей эффективности (как качественной, так и
количественной) в наименьшее количество времени.
4. Последний этап во всех четырех группах был
одинаковым и проходил на волне радостного эмоционального подъема: малые группы взаимопомощи
вдруг теряли свою актуальность, происходило слияние группы в единое целое.
Не менее интересно развивались события после
тренинга с первичным художественным творчеством.
По ходу экспериментальной работы участники тренинговых групп много раз объединялись в малые
группы (и до и после «водяной печати»). Деление на
малые группы в основном происходило в форме «лотерей», «закрытых глаз» и тому подобных способов,
обеспечивающих случайный подбор членов малой
группы. Блок занятий был построен через «директивное» распределение по малым группам. На нескольких занятиях участники делились произвольно, по
своему сознательному выбору партнеров для взаимодействия в малых группах. На этом фоне события
тренинга с «водяной печатью» стоят особняком: в исходных условиях не было никакого требования «совместной работы», были просто предложены несколько увлекательных способов «около художественной»
игры. Особенность малых групп на «водяной печати»
– их стихийное, необдуманное, «не директивное» возникновение. В самом конце всего цикла тренинговых
занятий была запланирована итоговая презентация
всех полученных творческих коллекций. Эти коллекции получались самыми разными способами: наряду с
«водяной печатью» использовались еще четыре способа первичного художественного творчества, в том
числе работа с объемом, было и «традиционное» рисование. Презентация проходила в свободной форме,
можно было делать ее как индивидуально, так и объединиться во временный коллектив. Когда участники
сознательно объединялись на итоговую презентацию
творческих коллекций, то половина (11 малых групп
из 22, сформировавшихся на «водяной печати», – это
46 участников тренинга из 90) объединились именно
так, как они стихийно соединились на «водяной печати», хотя у них был опыт взаимодействия в малых
группах, которые формировались иначе, в том числе
по «личным предпочтениям». Факт, обращающий на
себя внимание. «Водяная печать» концентрировала
малые группы и не «случайным» и не «сознательным»
образом. Это было стихийное «инстинктивное» объединение, приводящее к высокоэффективной совместной деятельности. Мы опасаемся в категорической
форме делать какие-то «далеко идущие выводы», но,
тем не менее, случайно получился своеобразный
«эксперимент», который показал на примере четырех
групп любопытную тенденцию оптимальной самоор-
ганизации малых творческих групп: ведь на итоговую
презентацию студенты объединялись сознательно,
опираясь на полученный опыт работы в малых группах, объединяемых разными способами. Среди всех
способов, в том числе «сознательного выбора партнеров», больше половины студентов оценили самоорганизацию на «водяной печати» как наиболее подходящую и результативную.
Что же все-таки происходит, почему в одних и тех
же условиях часть участников тренинга выходит на
уровень принятия партнеров и эффективное творческое взаимодействие, а другая часть, сознательно, целенаправленно ищущая компромисс, не только не находит его, а добивается помимо своего желания прямо
противоположного эффекта.
Допущение-недопущение инакового, толерантность хоть сознательная, хоть бессознательная – это
нюанс. Проблема гораздо глубже – она в готовности
личности к принятию творческой свободы, причем в
самую первую очередь своей собственной свободы. В
нашем эксперименте личность была просто обречена
на свободу, так как в ходе тренинга создавались ситуации полной неопределенности, для которых в
принципе не существует стереотипа поведения. Распоряжение этой свободой было тоже свободным: свобода уничтожения свободы путем выработки «упреждающих правил», свобода как вседозволенность, свобода принятия себя, свобода принятия себя как части
группы… Полученные в ходе эксперимента данные
отнюдь не говорят о том, что поиск компромиссов не
нужен. Наши данные получены в совершенно конкретной модели тренинга креативности, в которой
просто не было времени и возможности на «осознание». Способность к бессознательной толерантности
оказывалась необходимым условием выживания
группы как целостного эффективно взаимодействующего и бесконфликтного сообщества. Однако эта тренинговая модель открыла такой пласт основ толерантного отношения к другому, который, видимо, активно работает в реальной жизни, но не учитывается,
так как на поверхности лежат вроде бы очевидные
причины: «отсутствие осознания», «недостаточный
поиск компромиссов». Далеко не всегда такой поиск
нужен, а необходим как раз навык бессознательной
толерантности, основанной на взаимном принятии
творческой свободы. Слишком уж много ситуаций
неопределенности предоставляет в наше распоряжение реальная жизнь. Принятие свободы творческого
поиска теснейшим образом связано с поисковой активностью, готовностью принимать новое, раскрытием творческого потенциала личности. Бессознательная толерантность в рамках нашего тренинга может
трактоваться как одна из форм реализации творческого потенциала личности. Чем выше творческий потенциал, чем больше он актуализирован, тем больше
личность готова к принятию нового, к контакту с неизвестностью.
Если сравнить направленности личности «ищущей
компромисс» и «бессознательно толерантной», мы
видим два вектора. Первый направлен на другую личность, настроен на межличностную коммуникацию.
Второй направлен на себя и через себя на контакт с
неизвестностью. В психологии эволюция представле71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ний о коммуникациях шла от узкого понимания:
«коммуникация состоит в обмене информации между
общающимися индивидами», до широкого: «коммуникация – это связь, в ходе которой осуществляется
обмен информацией между системами в живой и неживой природе» [4. С. 84]. Мы рискнули ввести еще
одно представление о коммуникации, определив
творчество как коммуникацию «человек – неизвестность». Очень важный момент: «неизвестность» не
означает «ничто». Неизвестность – это непознанное,
сущее, вместилище смыслов. Неизвестность не является чем-то исключительно пассивным, на что направлено активное познавательное действие человека.
Неизвестность выступает как партнер в коммуникации. Неизвестность задает надсистему. Личность
«расширяет» себя в надсистеме. Такое творчество заключается в восприятии и оформлении смыслов,
идущих от неизвестности к человеку. Человек ощущает влияние неизвестности и открывает себя для
восприятия сущего в неизвестности.
Мы полагаем, что ядро творчества допустимо определить как контакт с неизвестностью. Мы не будем
пытаться дать исчерпывающее определение неизвестности – это большой философский вопрос. Попробуем лишь «оконтурить» горизонты понятия «неизвестность» с точки зрения социальной психологии и остановимся на следующем: неизвестность – реальность,
данная личности в ощущениях и не представленная в
чувственном, эмоциональном опыте или в символьных знаниях (знаковой системе) личности.
Если бросить взгляд на пространство, в котором
происходит контакт с неизвестностью, то становится
очевидным, что неизвестность примыкает к двум областям:
Область первая – объекты. Она «восходит» из
различных предметных сфер, предметных областей.
(«Объектом» может быть все, что угодно – букашка
для биолога, космический объект для астронома.).
Неизвестность задает широкую палитру неопределенных свойств объекта, возможно неопределенность и
самого объекта. В нашем тренинге неизвестным объектом был мир первичного художественного творчества.
Область вторая – взаимодействия. Она восходит
к многоуровневому коммуникативному миру [5 – 7].
Неизвестность создает поле свободного выбора, в котором личность обречена на свободу. Каким бы ни
было принятое решение – вплоть до бегства, отказа от
свободы – все равно в данном случае это будет результат свободного выбора [8].
Выстраивая в рамках тренинга творческую коммуникацию сразу по двум областям контакта с неизвестностью – «объекты» и «взаимодействия» – мы получаем широчайшее пространство творческой свободы,
в котором личность сама определяет процентное соотношение «объектной» и «коммуникативной» частей
в собственном творчестве. Идея тренинга – организация в реальных группах открытых творческих ситуаций, складывающихся из транскоммуникативных
микро-событий, в которые может свободно включаться личность как она есть. Цель – переживание творческих состояний. Структуру тренинга составляют четыре слоя: свободное взаимодействие со средствами и
72
способами первичного художественного творчества,
свободное соединение в малые группы (либо индивидуальная работа), поведенческая свобода, свобода
спонтанных высказываний и самопрезентаций. Неизвестность, свобода, спонтанность – три «кита», на которых держится тренинг. Содержание и динамика
тренинга ориентирована на взаимопрождающие события – переживания. Самое интересное то, что в ходе совместной работы в рамках тренинга мы наблюдаем не общение по поводу решаемой творческой задачи, а само общение является творчеством. Это во
многом объясняется тем, что тренинг не подразумевает решения некой извне поставленной творческой задачи, имеющий «правильный» ответ. Задачи могут
порождаться в самом тренинге, но такие понятия как
«правильное» и «неправильное решение» не применимы.
Модель тренинга креативности, построенная на
активном взаимодействии с неизвестностью, способна
порождать, развивать и закреплять явление бессознательной толерантности. Этот эффект чрезвычайно
важен для ориентирования и эффективного «выживания» в ситуациях неопределенности. Расширяя свои
возможности в «зоне контактов» с неизвестностью,
личность раскрывает свой творческий потенциал, развивает творческие способности. Естественное следствие – готовность принять новое, расширение собственного творческого веера возможностей. Конечно,
необходимы дальнейшие исследования относительно
пролонгированности актуализации таких качеств и их
связи с тенденциями личностного роста.
ГРУППЫ ТРЕНИНГА УМЕНИЙ
И РОЛЕВАЯ ИГРА
Группы тренинга умений, называемые также группами жизненных умений, основываются в большей
степени на принципах психологии поведения. Поэтому их целью является обучение приспособительным
умениям, полезным при столкновениях со сложными
жизненными ситуациями. Для этих групп тренингов
характерна высокая степень структурированности и
систематизированности. Одним из преимуществ поведенчески ориентированных групп является постоянное использование текущих исследовательских
оценок, так как они в своем арсенале имеют такие понятия, как сосредоточенность на наблюдаемом поведении и учебная модель решения проблемы, основанная на усвоении важных для развития участников
группы принципов.
Ролевая игра является неотъемлемой частью коллективной работы участников внутри группового поля. Многие социальные противоречия и нестабильность нашего общества могут вызывать у нас чувства
замешательства, недоверия и бессилия. Таким образом, опыт, приобретаемый в специальных группах,
призван оказывать противодействие отчуждению и
помогать решению проблем, возникающих при межличностном взаимодействии. Группа оказывается
микрокосмом, обществом в миниатюре, отражающим
внешний мир и добавляющим специфику нашего реализма в искусственно созданном взаимодействии. Интенсивность переживаний усиливается использовани-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ем разнообразных психодраматических приемов, которые облегчают выражение чувств и эмоций. Социальная драматургия, которую можно представить и
как «индивидуальное творчество в коллективе», и как
«коллективное творчество, формирующее индивидуальность», используется в разных подходах (гештальттерапия, поведенческая терапия) для совершенствования адаптивного поведения, а сценарий и постановка являются результатом работы самого участника процесса.
В рамках этого тренинга участникам была предъявлена тема: «Воспитание толерантности по отношению к себе и другим». Первая часть тренинга имела
форму командной ролевой игры. Каждая команда
действовала в соответствии с инструкцией от тренера,
суть которой заключалась в том, чтобы достичь своей
цели, используя только два вида действий: агрессивные и конструктивные. Команды активно использовали обе тактики. Применив конструктивную тактику и
не встретив ответной поддержки, команды прибегали
к агрессивным действиям. Эта тенденция была характерна для обеих команд и прослеживалась в течение
всего хода игры.
Действия не носили стратегического характера, а
совершались ради единичной выгоды. Отсюда мотивы членов команд не были подчинены единой цели, а
были разноплановыми:
- быть независимым от ситуации;
- продержаться как можно дольше;
- принести себя в жертву команде;
- поразить как можно больше соперников.
Было предложено упражнение «Альтернатива».
Эта чрезвычайно интересная игра из обоймы тех
средств, которые используют психологи для развития
участников тренинга умений понимать друг друга,
эффективно взаимодействовать, сделать шаг навстречу партнеру. Эта игра обладает, кроме того, еще и
мощным дидактическим потенциалом, что позволяет
рассматривать ее как полигон для испытания нравственных установок и способности к прорыву на более
высокий уровень самосознания. Широко известен вариант этой игры под названием «Дилемма узника».
Н.И. Козлов (1997) описывает ее модификацию
«Красное и черное». Вариант игры в парах имеет свои
недостатки. Один из них состоит в том, что ведущий
не в состоянии отследить поведение всех игроков, и
те могут договариваться с партнерами о своих дальнейших действиях. Избежать этого можно с помощью
командной игры.
Итак, «Встреча двух цивилизаций», группа делится на две команды (способы деления – самые разнообразные) и жребием определяется, какая команда
будет состоять из землян, а какая – из инопланетян.
Однако для усложнения задания мы решили не определять «землян», а зачитать для обеих команд одинаковую вводную.
В принципе, еще остается возможность мирно договориться. Но между кораблями нет связи, и чтобы
высказать свои предложения, необходимо покинуть
корабль и выйти наружу. Это риск: соперники могут
не сделать такого же шага, а просто уничтожить конкурентов. В этой игре вам придется решать, как поступить, совершив десять ходов.
Внутри упражнения получилась интересная
трансформация:
1. Планета, из-за которой и возник конфликт, стала
называться не иначе как «Земля»;
2. Проблемы «аборигенного» населения полностью игнорировались – рассматривались варианты
уничтожения планеты, «чтобы не обострять межгалактического экономико-политического конфликта»;
3. Лидеры старались выпустить на переговоры
«под огонь» сначала своих конкурентов, затем тех,
кто не хотел солидарно голосовать за принятое решение.
Общности в командах не наблюдалось, что было
отмечено в итоговых рефлексиях. Мы считаем возможным определить процесс взаимодействия участников как совершение действия ради действия.
Описывая эмоциональное состояние участников,
можно заметить, что изменились показатели по шкале
агрессивность – дружелюбие: агрессивность до игры
0,03, после игры – 0,04; дружелюбие до игры 0,06, после – 0,03. Дистанцированность участников от внешнего мира после тренингового процесса увеличилась с
0,13 до 0,16. Семантический анализ рефлексивных
письменных текстов показал, что многие участники
чувствовали себя опустошенными, не видели смысла
в своих действиях, ощущали неудовлетворенность и
раздраженность, что подтверждают следующие изменения показателей: активность уменьшилась (с 0,26
до 0,22), увеличилась закрытость с 0,06 до 0,11. В заключительной части занятия тренером была поставлена задача: выявить интересующую и значимую для
всех проблему, обсуждением которой все участники
будут заниматься на следующем тренинге. Процесс
определения групповой проблемы был интересен тем,
что вначале каждый участник заявил о своей позиции
и был на ней сосредоточен, проявляя настойчивость в
отстаивании её приоритетности для всех. А затем,
уловив схожесть своих взглядов с позициями других,
участники пошли на сближение, о чем свидетельствуют следующие изменения показателей: направленность во вне – с 0,11 до 0,16, негатив – с 0,08 до 0,06,
открытость – с 0,01 до 0,08, пассивность – с 0,22 до
0,1.
Таким образом, можно предположить, что феномен толерантности, выявленный нами в данной ситуации, приобрел черты, которые мы можем охарактеризовать как коммуникативная некомпетентность
(Л.А. Петровская, по интерпретации Муравьевой О.И.
[3]), что de facto является парадоксом. В группе визуально наблюдалась, что и зафиксировано в протоколах, неспособность построить стратегию переговорного процесса и уход от контакта – «закукливание».
Группа экспертов образно охарактеризовала этот эффект феноменом проявления «некомпетентной толерантности», в основе такого необычного термина лежит определение, представленное в статье «Принципы наивного реализма и их роль в возникновении непонимания между людьми» (Росс Л. Уорд Э. [2]). Мы,
в свою очередь, предложили более приемлемый термин: «псевдотолерантность», который складывается
как своеобразный отклик личности на когнитивный
диссонанс между синергичными феноменами: социальной индифферентностью, характерной для масс73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
единицы постиндустриального общества и наивным
реализмом личности, находящейся в ситуации маргинального отчуждения в условиях распада конвенциональной группы.
Для более детального изучения этого феномена,
мы предложили вариант, рассчитанный на большую
группу (36 человек), «Фламандская доска». Это упражнение является модификацией известного цикла
тренинговых упражнений И. Вачкова «Шахматы» [4].
Смысл игр данного типа – удобный переход от разогревающих, поверхностных упражнений к более длительным и глубоким психологическим упражнениям,
особенно если группа уже сложилась и тематический
контекст, в котором находятся участники принципиально не изменяется. Задачи, поставленные перед игроками, далеко не просты. С одной стороны, вроде бы
проходит командное соревнование, а с другой – ни
один из участников вначале не знает членов своей
команды – необходимо узнать своих «соседей» по полю и дать исчерпывающую информацию о себе. Основной целью представленной ролевой игры было
развитие умений и навыков социальной перцепции, в
частности, умение замечать и интерпретировать (расшифровывать) как привычные невербальные средства
общения, так и малозаметные мимические движения.
Чрезвычайно интересно наблюдать за тем, какие
способы изобретаются игроками для разрешения ситуации и общения с партнерами. Очень важным на
наш взгляд стал момент преодоления коммуникативных барьеров в группе. Мы наблюдаем, что участниками движет определенный конкретный интерес, и
обычно они готовы до поры следовать некоторым
принятым в таких ситуациях нормам. Мы заметили,
что, оказавшись в одинаковых условиях, когда оказалось невозможно «задавить оппонента горлом», многие участники, представляющие себя в роли неформальных лидеров, растерялись, а затем даже пошли
«на поводу» у конформно настроенных членов группы (Higgins P., Butler R. [9]), которые, в свою очередь,
быстро взяли инициативу в свои руки и сразу же попытались договориться между собой.
На первом этапе, сразу же после распределения
ролей, в команде началась неразбериха, получившие
карточки «слон, черная клетка» или «конь, белая
клетка», обозначив друг друга, сделали вывод, что
они находятся в зоопарке и довольно долгое время
вносили сумятицу в общий процесс. Интересным оказались обозначения фигур на втором этапе, когда каждый пытался через самопрезентацию найти свое место в группе. Королем по жребию оказалась девушка,
и она пыталась «самопрезентовать» себя словами
«King-She», ей вторил юноша, взявший карту «Ферзь»
– «Queen-He»; интересно обозначили себя пешки:
«Лохос», что сильно запутало дело. На третьем этапе
в процессе проведения игры, где роли были заданы
извне, а свою позицию и отношение к процессу каждый участник определял сам, задача игроков заключалась в том, чтобы найти общие пути взаимодействия и средства общения. Наблюдая за поведением
участников, мы отметили, что позиции были статичны на протяжении всего группового процесса. Участники сразу произвольно разделились на две группи74
ровки по принципу легкости нахождения и установления коммуникативных связей.
1. Участники, вышедшие на взаимодействие, –
(70%).
2. Участники, отстранившиеся от процесса игры, –
(30%).
У первых наблюдался эмоциональный подъём, они
свободно выражали свои чувства, вели себя раскованно, что доказывают следующие данные: повышенный
уровень активности, открытости, дружелюбия. Вторые в последующей рефлексии говорили об отчужденности, непонимании, пассивности, нежелании участвовать в общем процессе. Повысилась закрытость с
0,09 до 0,2 и пассивность с 0,10 до 0,12.
Можно сделать вывод: большая часть игроков
смогла выстроить и структурировать коммуникативное пространство, подобрав необходимые средства
для выработки общего решения, сохранив при этом
свою личностную позицию – создав в жестко ограниченные сроки конвенциональную группу и руководствуясь в своем поведении определенными правилами оформившегося взаимного интереса. Резюмируя
вышеописанные события, мы снова наблюдали феномен толерантности, который теперь стал носить четко
обозначенный референтный характер.
После того как стала очевидной проблема двойственности в отношениях между участниками эксперимента, мы предложили ролевую игру – «Страшненький суд». Вообще тема суда является чрезвычайно
благодатной на тренинговых занятиях, поскольку дает
возможность участникам давать обратную связь чуть
в более широких границах, чем позволяет обычное
требование безоценочности, что воспринимается участниками без особых болезненных эффектов.
Во-первых, нам хотелось снизить эффект эмоционально насыщенного восприятия апокалипсических
картин, атрибутика которых отчасти используется в
игре, и придать ей легкий юмористический оттенок.
Ну и, во-вторых, упражнение относится к классу игр
на получение обратной связи, а нам необходимо было
вызвать ощущения консонансного восприятия внутренних качеств своего «Я» и внешней среды (К. Левин, Л. Фестингер, Т. Шибутани [10]).
Структура командного тренинга определяется пятью характеристиками, которые не просто влияют, но
и формируют весь последующий сценарий событий.
1. Разогрев и определение пространства действия.
2. Чёткое определение ролей как двух полярностей. То есть, «хорошие», обладающие эмоционально
притягательными характеристиками, вербующие на
свою сторону тех, кто оказался «между», и «плохие»,
обладающие эмоционально отторгаемыми характеристиками, также вербующие, но уже на свою сторону.
Третьими были участники, имеющие слабо привязанную к созданному пространству роль, – они были ограничены лишь тем, что их делали предметом спора и
обсуждения. Позиции выбирались, исходя из собственных интересов.
3. Система поощрения/наказания имеющих роль.
Тот, кто исполнял роль «на совесть» поднимался
вверх по иерархической лестнице (фактор, работающий на ролевую принадлежность).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
4. В ходе процесса условно обозначились три категории участников – «спутанные», «определившиеся»
и «живые». Для первых характерно спутанное восприятие ситуации, бессмысленность совершаемых
действий и безответственность, связанная с отказом
от преобразования пространства в соответствии с
подлинно их интересами, неосознаваемыми или осознанными. Это 50% участников. В рамках ранее выделенных нами шкал заметна пассивность, закрытость,
направленность на себя и негативизм.
Для «определившихся» характерно исполнять роль
ради роли, не ставя при этом вопроса – «зачем?». Всего их 25%. Им свойственна активность, открытость,
позитивизм, направленность, как на себя, так и вовне.
Ещё 25% участников показали высокий уровень
сознательной активности, осознали необязательность
выбора между двумя предлагаемыми альтернативами
и возможность другого, своего пути.
5. Индуцированный фактор.
По мере прохождения этапов тренинга у членов
группы появилось осознание той конфликтной зоны, с
которой им хочется работать, которая для них актуальна: при высоком принятии «непохожести» Другого, для среднего участника коммуникативного про-
цесса характерна высокая интолерантность к «себепохожим» (мотив конкурентного противостояния) и высокой индеферентности к «непохожим» (мотив приспособления через максимизацию выигрыша «непохожего», ради минимизации выигрыша «себеподобного»).
Появился опыт участия в дебатах, как аргументированного представления своего мнения и внимательного отношения к аргументации оппозиции. Были
осознаны и отработаны способы установления коммуникативных связей. Обозначилась важность сознательной активности, наличия «другого» в коммуникативном поле. Активировалась потребность в своём,
отличающимся от предлагаемого, пути. Вполне логичен вывод, что с помощью данной программы можно
создать условия для принятия толерантности по отношению к себе и другим в различных социальных
группах.
Все рассмотренные способы организации тренинговых процессов с точки зрения разного соотношения
сфер директивности – недирективности задают разные конфигурации креативных и толерантных отношений. В этом плане есть широкое поле перспективного эксперементирования.
ЛИТЕРАТУРА
1. Кабрин В.И. Транскоммуникация и личностное развитие. Томск: ТГУ, 1992. 257 с.
2. Росс Л., Уорд Э. Принципы наивного реализма и их роль в возникновении непонимания между людьми // Психологический журнал.
2000. Т. 21. № 6. С. 24 – 37.
3. Муравьева О.И. Тренинг коммуникативной компетентности: специфика этапов // Профориентация и психологическая поддержка. Теория и практика: Материалы V региональной научно-практической конференции. Томск: Томск. гос. ун-т систем управления и радиоэлектроники, 2003. С. 148 – 152.
4. Андреева Г.М. Социальная психология. М.: Аспект-Пресс, 2001. 377 с.
5. Большаков В.Ю. Психотренинг: социодинамика, упражнения, игры. СПб., 1996. 382 с.
6. Вачков И.В. Основы технологии группового тренинга. Психотехники. М.: «Ось-89», 2000. 223 с.
7. Кабрин В.И. Коммуникативный подход в психологии и многомерная метрическая модель общения // Психолого-педагогические вопросы организации учебно-воспитательного процесса. – Томск, ТГУ, 1885. – С.3 – 23
8. Кабрин В.И. Личность как встреча // Личность в парадигмах и метафорах: ментальность-коммуникация-толерантность. Томск: ТГУ,
2002. С. 73 – 103.
9. Higgins P., Butler R. Understanding Deviance. Mc Graw – Hill Book Company, 1982. 500 p.
10. Шибутани Т. Социальная психология. М.: Прогресс, 1969. 535 с.
11. Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2000. 672 с.
12. Частоколенко Я.Б. Динамика первичного творчества в коммуникативном процессе тренинга креативности: Дисс. … канд. психол. наук.
Томск, 2004.
13. Частоколенко Я.Б. Монотипия. Томск, 1999. 42 с.
14. Частоколенко Я.Б. Протонойя – транскоммуникативная колыбель первичного творчества // Мы. Научно-публицистический альманах.
Томск, 2003. С. 68 – 87.
15. Шабанов Л.В., Савин П.Н. Комплексная программа тренинговых упражнений формирования толерантных качеств личности коммуникаторов: Учебно-методическое пособие. Томск: КЦ «Позитив», 2004. 46 с.
Статья представлена кафедрой социальной и гуманистической психологии факультета психологии Томского государственного университета, поступила в научную редакцию «Психология» 24 декабря 2004 г.
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 316.472
Т.Н. Карпунькина, Н.В. Алафировская
СОЦИОТЕРАПЕВТИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО В ОБРАЗОВАНИИ
Ну откуда, скажи, такие странные дети
С этим волчьим свинцом в глазах?
Из песни А.Макаревича
«Я так устал на войне»
ПРОБЛЕМА ПОТЕРЯННОСТИ ВО ВРЕМЕНИ
Рождение образовательного времени – основное
предназначение социотерапевтического (по О.В. Лукьянову) пространства. Много лет идет спор о том,
что и как нужно «дать» детям, и мало кто догадывается спросить, что хотят «взять» дети. Современный
прогресс жестко обозначил безысходность образовательной системы: есть пространство реализации образовательных программ и отсутствует пространство
образования детей. Дети стали заложниками самореализации как родителей, так и педагогов. (Не)успешность усвоения чужой детям, педагогам и родителям
образовательной программы воспринимается как социальная (не)состоятельность. Абсурдно возлагать
надежду на рождение образовательного времени в таких условиях. В лучшем случае это трата времени на
получение «форма»льного разрешения участия в
«форма»льной социокультурной жизни. Право жить
подлинной жизнью завоевывается вне образовательных учреждений и вопреки им. Тенденция постоянных ре«форм» в образовательной системе свидетельствует о поиске новых средств и методов. Однако
проблема, на наш взгляд, кроется не в «форме» образования, а в его смысле. Реальное образование – это
динамический процесс, и его смысл постоянно рождается. Если смысл зафиксировать, зафиксируется
время, оно станет константным, жестким, мертвым.
Живое время умирает и рождается каждое мгновение.
Удержание прошлого – запрет на будущее. Настоящее
время – одномоментное присутствие жизни и смерти.
Время умирает, чтобы родиться вновь. Управление
временем собственной жизни возможно только при
условии осознанного рождения времени.
В современной системе образования отсутствует
место для спонтанного живого опыта рождения знаний. Даже инновационные программы не продвинулись глубже мотивационной сферы и идентификации,
путая цель и смысл. Цель – это «Чего хочу?», смысл –
«Зачем это именно мне именно сейчас? Чего мне это
стоит? Стоит ли?» Цель устремлена из прошлого в
будущее, а смысл – рождается каждое настоящее
мгновение. Когда рождаются смыслы, множество целей оказывается фикцией и отпадает как шелуха. Отсутствие смысла – отсутствие мужества жить, отказ от
личной воли и свободы. Самоопределение невозможно без смыслотворчества, так как успех – это способность «успеть» удовлетвориться жизнью, то есть не
только достичь цели, но и вовремя найти основание,
свое глубокое «Ради чего?»
Образовательный опыт, на наш взгляд, самый
важный для человека, как для него самого, так и для
развития человечества в целом. В основе его лежат
76
древнейшие инстинкты (самосохранения, продолжения рода…), но главное, что детерминирует образовательную деятельность современного человека, – это
духовно-психологическое пространство, в котором
она разворачивается. Психологические конструкты
самого человека и культурно-исторические условия
социума, где он живет, составляют некое поле, требующее от человека какого-то присутствия. Степень
присутствия определяет подлинность и аутентичность
бытия. С этой точки зрения образовательная деятельность является не только формирующей и развивающей. Фактически образовательный опыт – это опыт
жизни, опыт присутствия. Непонимание этого ведет
за собой целый ряд проблем как у тех, которые по роду своей профессиональной деятельности занимаются
образованием (хотя чаще всего это только так называется), так и у тех, которые «получают» образование (в
виде знаний, умений, навыков) вместо образовательного опыта.
Если же рассматривать образовательную деятельность как способ приобретения образовательного
опыта, имеет смысл определить границы такого опыта. Прежде всего, следует отметить невозможность
его повторения. То есть прожить дважды один и тот
же момент нельзя: даже если все внешние условия сохранить, внутреннее состояние повторить невозможно. Следовательно, главное в образовательном опыте
– осознание и признание уникальности каждого мгновения жизни и каждого живущего. Такой контекст изначально призывает к ответственному отношению к
пространству и времени опыта.
В основании любой деятельности лежит мировосприятие человека, его метаустановки. Деятельность
всегда является средством выражения метаустановок.
Даже не осознавая этого, человек организовывает
свое бытие в мире соответственно своему внутреннему миропониманию. В обыденной жизни человек
редко занимается «ревизией» собственных ценностей.
Чаще всего ценности «работают» автоматически, на
уровне подсознания. Словно внутри есть «компас»,
направляющий к наиболее естественному для нас
действию. До тех пор, пока человек не натыкается на
задачу с взаимно исключающими условиями, «компас» уверенно замещает осознанное принятие решения по тому или иному поводу. Акт действия происходит словно сам по себе, без осознанного участия
воли человека. В тот момент, когда конфликтуют метаустановоки, происходит преобразование ценностного пространства. «Ревизия» становится неизбежна и
именно этот момент человек часто воспринимает как
насилие над собой. Чем дольше и сильнее человек сопротивляется развитию, тем болезненнее происходит
перенастройка «компаса».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Социальное влияние на развитие метаустановок
человека очевидно.
Социальный опыт человека с первых мгновений его
жизни обусловливает его личностное формирование.
Однако такое детерминирование собственных желаний
внешними мотивами приводит к потере смысла жизни
и очень сильным переживаниям собственной неполноценности, к ощущению, что «жизнь чужая».
Живя рядом, невозможно не влиять друг на друга.
Поэтому гуманистические принципы о безусловном
принятии и невмешательстве в жизнь ближнего в
этом смысле утопические, противоречащие реальности. На наш взгляд, важно осознание и взятие на себя
ответственности за оказываемое воздействие, ясное
определение формы и размера психологической «платы». Феномен «платы» – главная составляющая любого образовательного акта в психологическом развитии. Психологическая «платежеспособность» дает силу творить свою жизнь. Образовательный эффект, а
иначе факт преобразования духовно-психологического поля, проявляется именно через повышение
«платежеспособности». Другими словами, человек
берет на себя ответственность за свое воздействие на
других, а также и собственное подчинение воздействию других воспринимает как собственный выбор.
Следовательно, фатальное пространство невозможности влияния на свою судьбу уменьшается, обретается
личный, собственный смысл существования. Таким
образом, метаустановки человека без личностного ответственного осознания не имеют смысла. То есть если человек формально демонстрирует одни ценности,
а его действия противоречат им, то метаустановки
этого человека не являются частью его личности, скорее это социоустановки, и «платить» за них человек
не готов.
Современные образовательные технологии призваны интегрировать жизненный опыт в опыт познания, развития спонтанности реагирования, подлинного присутствия в каждый момент жизни как залог успешности и жизнестойкости.
Особенность нашего исследования в том, что мы
стремимся понять не столько формально содержательную, сколько смысловую, контекстную сущность
образовательной деятельности. Необходимость понимания смысловой составляющей образовательного
опыта очевидна. Решения, действия, из которых складывается деятельность, раскрывают его человеческую
сущность, дают возможность осознать и понять, кто
он. Специфика образовательной деятельности предполагает взаимодействие нескольких субъектов образовательного процесса. Однако это взаимодействие
исследовалось до сих пор, с нашей точки зрения,
формально-логически, не затрагивая феномены подлинных встреч учителя и ученика, родителя и учителя, ученика и родителя. Мы хотим постичь сущность
образовательного опыта, его истинные возможности и
значение для психологического взросления человека.
По мнению П.Г. Щедровицкого, «если мы смотрим с точки зрения развития, то нам надо исходить из
того, что гораздо правильнее давать задания в зоне
некомпетенции. Потому что это развивает качества,
которых у человека нет, а следовательно, делает его
сильнее на следующем шаге. Но весь вопрос в том,
где мы можем этим рисковать. В рабочей ситуации –
не можем. Поэтому надо создавать то самое пробное
пространство, о котором все время говорит Эльконин,
и это красной нитью проходит сквозь всю его философию развития. Это пробное, защищенное пространство, в котором человек имеет право на ошибку, на
пробу новых функций и, тем самым, на развитие1. Но
сегодня речь идет не только о формировании нового
типа мышления. Прежде всего, пробное пространство
необходимо для испытания своей духовности, душевности, человечности.
Образовательная деятельность имеет огромное
значение в развитии государства. Современная реформа системы образования иллюстрирует культуральные особенности построения образовательного
процесса. Взаимообусловленность культуры и образования позволяет нам осознать возможности образовательной деятельности в решении социальных проблем. В помощи нуждаются сегодня не только и не
столько отдельные люди, сколько общество, социум в
целом. Можно предположить, что одна из наиболее
явных проблем сегодняшнего дня – зависимость, заложена в культурных ценностях. Время встреч подменено временем столкновений (точек зрения, языков, смыслов). Следовательно, для решения проблемы
необходимы средства социокультурного преобразования.
Почему, на наш взгляд, организация социотерапевтического пространства актуальна именно для
старшеклассников (реальные возрастные границы: 13
– 17 лет)? Можно отвечать на этот вопрос с точки
зрения возрастных особенностей, объясняя и обозначая важность данного возрастного периода в жизни
человека. Но в нашем случае все гораздо проще –
старшеклассники сами сделали запрос на пространство, где «можно чувствовать себя живыми».
Потребность получения опыта подлинной жизни в
подростковом и юношеском возрасте вызвана, на наш
взгляд, отсутствием реального образовательного пространства в образовательных учреждениях. Пробуя
организовать такое пространство, мы столкнулись с
несколькими вопросами этического характера:
1. Определение заказчика. Чей запрос необходимо
выполнять, когда формируется группа подростков:
Родителей, оплачивающих работу? Администрации
школы, разрешающей встречаться с родителями и
детьми своей школы? Или подростков, непосредственно пришедших в группу? Очень часто, совпадая в
формальных словах (например, запрос на самоопределение подростка), реально все три категории заинтересованных лиц хотят совершенно противоположных вещей. Обязательное условие добровольности
участия в группе не всегда является достаточным для
обеспечения безопасности, так как психологическое
манипулирование часто носит скрытый характер.
Этический кодекс требует работать только с теми, кто
хочет. А как быть с теми, кто разрешает? Можно ли
работать с подростком, если родители или педагоги
отказываются от образования?
1
П.Г. Щедровицкий. Игра, пространство игры, постановка задачи
по оргпроектированию... // Архив ШКП – http://www.shkp.ru/lib/
archive/humanitarian/2000/4.
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
2. Отбор участников. Кто должен решать, будет ли
полезным участие в группе именно этому подростку?
Каковы должны быть критерии отбора? Кому можно,
а кому вредно быть «образованным»?
3. Роль ведущего. Заявляя формирование подлинного образовательного пространства, мы предполагаем передачу ответственности участникам группы за
смысл и содержание работы группы и личную динамику. Значит ли это, что ведущий «ни в чем не виноват»? Что он – один из… и делит ответственность на
равных с другими участниками? «Ведет» ли он на самом деле?
Как ни хотелось нам найти однозначные, понятные ответы на эти вопросы, чтобы чувствовать себя
уверенными и защищенными, мы вынуждены признаться, что нам это не удалось. В каждый момент
времени, с каждым новым участником отвечать на
них приходиться заново с неослабевающим напряжением. Иллюзорность этических законов очевидна.
Они не только сами по себе не защищают от насилия,
они еще и лгут, что это возможно. Поэтому опираться
можно только на те законы, которые рождаются внутри группы в момент рождения образовательного времени.
Таким образом, организация социотерапевтического пространства для старшеклассников преследует, как минимум, три цели:
Научную:
- транспективное исследование экзистенциальных
оснований смыслотворчества в контексте личной
идентичности и социального самоопределения старшеклассников.
Социотерапевтические:
- формирование сообщества старшеклассников,
ориентированного на развитие, смыслотворчество,
социальную инициативу и ответственность перед
временем жизни.
- расширение социокультурного опыта старшеклассников в контексте индивидуальной траектории
достижения социального успеха.
В связи с этим социотерапевтическое пространство должно решать следующие задачи.
I. Формирование альтернативных условий для
проявления инициативы и реализации творческого
потенциала старшеклассников:
1. Освоение навыков ответственного поведения.
2. Развивать:
- стремления старшеклассников к самоактуализации, выражающейся в повышении эмоциональной,
познавательной и творческой активности,
- мотивации на сотрудничество, поиск компромисса в конфликтной ситуации,
- способности организации коллективного дела,
- предприимчивость, гибкость и спонтанность как
основные составляющие профессиональной успешности в современных условиях.
3. Овладение методами анализа, обобщения и моделирования опыта, прогнозирования развития ситуации.
4. Исследование культурологических оснований в
контексте социальных отношений.
II. Улучшение качества жизни старшеклассников и
обретение новых социальных навыков:
78
1. Создание условий для обретения опыта позитивного культурного общения в разновозрастных
группах.
2. Расширение сферы познавательной активности.
3. Развитие толерантности в отношениях.
4. Формирование пространства для возникновения
инициативных сообществ с целью проведения коллективных творческих мероприятий.
5. Освоение способов саморегуляции и самопомощи в стрессовой ситуации.
ПРИНЦИПЫ ОРГАНИЗАЦИИ
СОЦИОТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО
ПРОСТРАНСТВА
Принцип со-ответствия
Как уже говорилось выше, государственная система образования построена на «обязательности». Социотерапевтическое пространство изначально предполагает добровольность, а значит предлагает взять
ответственность уже за присутствие. Следовательно,
содержание, форма взаимодействия должны соответствовать запросу каждого из присутствующих и ответственность за это лежит на всех одновременно. В
таких условиях невозможно избежать необходимости
согласования и сопричастности.
Принцип со-бытия
Жизнь – цепь событий. Они создают иллюзию потока времени. Внимание к событиям, осознание конкретного времени, конкретных смыслов переводит с
абстрактно-философского разговора о жизни непосредственно к жизни. Переход в плоскость действий
превращает события в со-бытиё. Совместное преодоление трудностей порождает сотрудничество.
Принцип со-творчества
Подлинно образовательное время способно родиться только в спонтанности, в открытости опыту.
Желание всегда быть уверенным, т.е. решать задачи с
заведомо известным правильным ответом, избегание
тревоги в ситуации неопределенности, формирует
внутренний запрет на творчество. Доверие себе, миру
пробуждает инициативу, силу и желание жить. Смыслотворчество – одновременно и процесс, и плод, и основание группового сотворчества.
Принцип со-временности
Уважение к себе начинается с уважения своего
времени. Признание важности времени, его ограниченности и многогранности позволяет надеяться на
существование ориентиров «своего» времени. Соотнесение «своего» времени с временами других людей,
с культурой и обществом в целом, раздвигает горизонты смыслотворчества и позволяет жить подлинной, аутентичной жизнью. Своевременность – залог
удовлетворенности жизнью. Именно это ощущение
порождает чувство нужности и важности, преодолевая бессмысленность, временность жизни. Проявление современности отражается на качестве речи, сло-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
во становится живым, дорого стоящим. В таком диалоге рождается единоречие – вовремя рожденное слово. Трансспективное исследование помогает обрести
новый взгляд не только на настоящее, происходящее
прямо сейчас в группе, но и связывает, соединяет
времена разных поколений. «Трансспектива – это не
ретроспектива (взгляд из настоящего, обращенный в
прошлое), не перспектива (проектирование будущего
из настоящего). Это такой взгляд, благодаря которому
каждая точка на пути развития человечества (неуклонно прогрессивного становления человеческого в
человеке) понимается как место сосуществования
времен, их взаимопроникновения и взаимоперехода, в
котором реализует себя тенденция усложнения человека как системной организации. Каждое такое место
интересно тем, что оно располагается в жизненном
пространстве конкретных людей, живших в разные
эпохи» [1].
Наши решения, действия, из которых складывается деятельность, раскрывают нашу человеческую
сущность, дают возможность осознать и понять кто
мы. Подлинное «Я» возможно постичь только в опыте
подлинных встреч с другими людьми. Формальное
общение обогащает лишь информативно, оно не способно образовать подлинное «Мы», когда главным
становится не содержание (разговора, дела…), а осознание одновременного духовно-психологического
присутствия двух «Я». Факт этой встречи неоспорим
для нас – мы пребываем в особом состоянии подлинности, мы ощущаем изменения и понимаем свою
«инаковость»: и мир, и мы приобретаем другое значение. Именно такие встречи образовывают нас, творчески обогащают наше духовно-психологическое пространство. Подлинность начинается с момента осознания ответственности перед временем жизни – его
необратимостью, неповторимостью и конечностью.
Ощущение себя по-настоящему живым проявляется в
постижении экзистенциального смысла свободы – неизбежность платы и активность как форма познания
мира, себя, личной свободы.
Образование здоровьесозидающей культуры, обретение опыта самосотворения – вот что, таким образом, составляет смысл образовательной деятельности.
Человек никогда не бывает статичен, он всегда находится в процессе становления. Таким образом, как
свободное существо человек ответствен за реализацию как можно большего числа возможностей, он
живет по-настоящему подлинной жизнью, только если выполняет это условие. Следовательно, с экзистенциально-гуманистической точки зрения поиск
подлинного существования требует чего-то большего,
чем удовлетворение биологических потребностей и
сексуальных или агрессивных побуждений. Люди, отказывающиеся от становления, отказываются расти;
они отрицают, что в них заложены возможности полноценного человеческого существования. Тот, кто отказывается принять вызов и создать достойную
жизнь, полную смысла, совершает то, что экзистенциалисты называют предательством. Тот, кто предал
свою человеческую сущность, не в состоянии решить
основные вопросы своего существования. Кто я? Моя
жизнь имеет смысл или она абсурдна? Как я могу
реализовать мою человеческую природу, даже если я
навеки один в этом мире? Вместо этого он видит
смысл своей жизни в слепом подчинении ожиданиям
общества, и о нем говорят, что он живет неподлинной
жизнью (он неаутентичен).
Единственная «реальность», известная кому-либо,
это реальность субъективная, или личная, но не объективная. Такой взгляд можно охарактеризовать в
сжатом виде как феноменологическое, или «здесь-исейчас» направление. Теоретические построения и
внешнее поведение являются вторичными по отношению к непосредственному опыту и его уникальному
опыту и его уникальному значению для того, кто его
переживает. Так, Маслоу напоминал нам: «Ничто не
заменит опыт, совершенно ничто» [2].
Особое значение имеет опыт переживания и преодоления критических ситуаций. Сознательный уход
от свободы в подростковом возрасте обусловлен,
прежде всего, мотивацией избегания неудач. Отказ от
социальной активности позволяет вытеснить экзистенциальное чувство вины за отвергнутую возможность. Критические ситуации бросают вызов нашим
возможностям, заставая нас врасплох, заставляя тем
самым искать новые основания жизни, разрушая стереотипное поведение. Таким образом, образование
человека как опыт подлинного становления невозможно без разрывов духовно-психологических связей,
поиска, смятения, потери, отчуждения от прошлого
опыта, доверия будущему, себе и миру.
Качество жизни человека (его здоровье, активность, успешность, увлеченность…) напрямую зависит от качества процесса самостановления. Расширение внешнего социокультурного пространства влечет
за собой неизбежные внутренние изменения. Таким
образом, процессы самопознания, самопонимания,
самоопределения запускают внутренние, естественные механизмы самосохранения и самосовершенствования, выполняя тем самым развивающую, профилактическую и реабилитационную функции.
ОПИСАНИЕ ТЕХНОЛОГИИ
ЛИЧНОСТНОГО ВКЛЮЧЕНИЯ
В ОБРАЗОВАТЕЛЬНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
Понимая опыт любого человека как уникальный,
невозможный к повторению, следует пояснить что мы
имеем в виду под социально-психологической технологией. Технологизация образовательного процесса в
обычном смысле ведет к деиндивидуализации, стандартизации и позволяет охватывать большие массы
людей. Главным критерием оценки эффективности
такой технологии являются количественные показатели формальных, стандартизированных проявлений.
Трансляция любого опыта лишает его уникальности, если он не подвергается личностному переосмыслению и преобразованию. Передать опыт невозможно, но встретиться с чужим опытом не только
можно, но и неизбежно. Таким образом, технология
личностного включения в образовательную деятельность – не статический набор методов и приемов, ведущих к определенной цели, а содержательное осмысление творческого поиска: как, с помощью чего
возможно в каждой конкретной ситуации, с каждым
конкретным человеком найти путь к подлинной пре79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
образующей встрече. Главное предназначение данной
технологии – способствовать повышению социальной
активности, творческой инициативы и выработке
гражданской позиции учащихся.
ОСНОВНЫЕ СОЦИАЛЬНОПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА
Встреча. Потенциальные возможности встречи
как социально-псхологического средства личностного
включения в образовательную деятельность трудно
переоценить. У каждого в жизни случаются судьбоносные встречи, наполняющие нашу жизнь новым
смыслом. В контексте использования встречи как
средства в границах экзистенциального опыта следует
уточнить, что подлинную встречу невозможно запланировать или смоделировать. Для подлинной встречи
необходимы прежде всего добровольное согласие на
риск встретиться, доверие и открытость опыту и
спонтанный творческий поиск средств. Встреча всегда именно случается. Гарантировать ее невозможно.
Вероятность встречи повышается, когда встречающиеся способны вести разговор «на одном языке».
Выработка единого языка общения значительно облегчает понимание, но увеличивает риск формализации общения. Поэтому важно удержание личностного
ценностного контекста.
Жизнь. Жизнь – это процесс осмысленного преобразования ситуации. Быть человеком – значит быть
в пути. Ценность жизни невозможно постичь, размышляя о ней. Необходимо непосредственное включение человека со своими задатками и способностями, чувствами и желаниями в реальную жизненную
ситуацию, творческое отношение к ней, обогащая себя и окружающий мир, принимая и отдавая. Смысл –
это своеобразный контракт с жизнью, согласно которому человек душой и телом посвящает себя тому,
что для него важно. Жизнь всегда открыта для изменений, и мы всегда находимся в ожидании. Жизнь
предоставляет нам свободу решать, как к ней относиться: пассивно ожидая от нее подарков и случайного исполнения своих желаний или активно преобразовывая.
Кризис. Культурно-исторически сложилось стремление человека избегать кризисы. Сопротивление настолько велико, что порой единственной целью жизни
является сохранение стабильности, покоя, комфорта.
Однако без кризисов невозможно преобразование. В
подростковом возрасте естественная потребность в
развитии достигает особенно большой активности.
Обыденность жизни воспринимается остро негативно.
Повышается конфликтность. В связи с этим, подросток будто нарочно провоцирует кризисы в своей жизни, характеризующиеся эмоциональным напряжением, растерянностью, рассогласованием ранее стабильных установок и приоритетов. Актуализация конфликтов, не вытеснение, а позитивное преобразование
ситуации дает нам возможность разрешения внутренних конфликтов, увеличивает эмоциональную устойчивость человека перед непредсказуемостью жизни.
Открытость опыту способствует развитию. Хотеть
развиваться, изменяться – значит хотеть жить.
80
Выбор. Человек вынужден каждое мгновение
жизни делать выбор из имеющихся у него возможностей. Не осознавая этого, кажется, что жизнь решает
за нас. При создании пространства неизбежности выбора в социокультурных рамках возникает необходимость принятия ответственности. Осознание психологической платы за выбор расширяет потенциальные
возможности человека. Платежеспособность значительно раздвигает личные границы, позволяет управлять собственной жизнью.
Любая деятельность осознанно или неосознанно
совершается человеком в пределах его духовнопсихологического пространства, детерминированного
культурными особенностями социума. В результате
образовательной деятельности должен обретаться образовательный опыт, представляющий собой опыт
преобразования духовно-психологического пространства посредством подлинных встреч с другими людьми. Попробуем наглядно представить, как выглядит
духовно-психологическое пространство человека.
МОДЕЛЬ ДУХОВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО
ПРОСТРАНСТВА
Рассмотрим феномен «бытия в мире», являющийся
центральным в экзистенциальной теории, в контексте
духовно-психологического пространства. С нашей
точки зрения, именно он позволяет нам понять феноменальную целостность человека.
Исследуя мироощущение разных людей, мы
столкнулись с тем, что взаимоотношения человека с
миром обусловлены, прежде всего, его опытом столкновения противоположных по эмоциональному восприятию (приятно – неприятно) наиболее значимых
базисных составляющих духовно-психологического
пространства, а именно доверия и страха (психологическая составляющая), прошлого и будущего (духовная составляющая).
Описывая свои переживания, люди однозначно говорят об одновременности переживания доверия или
страха относительно себя и мира. Невозможно доверять миру и не доверять себе или бояться себя и не
бояться мира. Переживание доверия и страха являются архитипическими, уходящими в очень глубокое
коллективное подсознательное. Крайняя степень доверия описывается как умиротворение, слияние с
природой, единение, растворение до небытия. Крайняя степень страха противоположна по оценке – это
паника, безысходность, угроза разрушения, неизбежность смерти.
Время в духовно-психологическом пространстве
предстает как ценностное переосмысление опыта переживания. Доверие и страх преломляются через восприятие времени, и формируется особое пространство, в котором опыт трансформируется в конкретные
ценностно-аффективные константы. Будущее и прошлое мы воспринимаем не формально-хронологически, а как направленность духовно-психологических
действий относительно прошлого и будущего.
Доверие и страх представляют собой противоположности и в точке пересечения этих переживаний
неизбежно столкновение, характеризующееся напряжением, растерянностью, рассогласованием ранее
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
стабильных установок и приоритетов. Именно этот
процесс (а переживание, как уже говорилось ранее,
мы понимаем именно как динамический процесс, разворачивающийся во времени, а не как застывшее,
схваченное состояние) соответствует ясному осознанию себя в настоящем. Прошлое и будущее как бы
исчезают из внимания человека, и он полностью поглощен переживанием и одновременно осмыслением
внешних обстоятельств, сопровождающих его. По
словам людей, это похоже на неожиданное пробуждение в незнакомом месте, когда отсутствует какоелибо понимание «как?», «с какой целью?» и «куда?»
тебя занесло. Ощущение себя слепым котенком, впервые открывшим глаза, словно старый мир («мир, где
были только запахи») умер, а новый еще окутан туманом неизвестности. Однако отчетливо осознается неизбежность трансформации, качественного преобразования духовно-психологического пространства,
смысловой составляющей «бытия в мире».
Наиболее часто люди, переживающие столкновение
доверия и страха, для обозначения момента столкновения используют слово «кризис». Мы решили также использовать этот термин, тем более, что в трактовке
Ф.Василюка описание этого термина соответствует
нашему пониманию происходящего с людьми.
Условно духовно-психологическое пространство
делится на четыре сектора: доверие к будущему представляет собой пространство веры, доверие к прошлому – уверенности, страх будущего – неуверенности, страх прошлого – безверие (рис. 1)
Будущее
Вера
Неуверенность
Доверие
Страх
Кризис
Уверенность
Безверие
Прошлое
Рис. 1
Очевидно, что секторы между собой также вступают в попарно-противоположные отношения. Каждый
из секторов имеет особое значение для любой деятельности человека. Например, сектор уверенности – это
сектор накопления и сохранения опыта в виде убеждений, знаний, умений, навыков, пространство культурных традиций, апробированных во времени.
Противоположный по диагонали сектор – сектор
неуверенности – проверка убеждений на прочность,
сомнения, тревожное ожидание.
Сектор веры – это пространство формирования
идеалов, устремлений к совершенству, отрыв от реалистичной прагматичности, мечты и идеи.
Сектор безверия характеризуется переживанием
разочарования, пессимистическим отношением к себе
и миру, отсутствием устремлений и желаний, депрессивным эмоциональным фоном.
«Застревание» в любом из этих секторов влечет за
собой неадекватное восприятие действительности и
формирование особого невротического типа личности. Человек, «застрявший» в секторе уверенности,
стремится всеми силами избежать ситуаций, подвергающих сомнению их опыт. Он воспринимает процесс
взаимодействия с миром как предсказуемый, уложенный в жесткую систему. У такого человека низкая толерантность к неожиданностям. Любое несоответствие внешнего мира его ранее сложившимся установкам вызывает сильное переживание, поэтому в структуре личности присутствует система защит, слом которой ведет к срыву.
«Застревание» в секторе веры делает человека фанатом, живущим в иллюзорном мире, поклоняющимся идеализированным, оторванным от действительности образам. Идолопоклонство в любом виде разрушает в структуре личности восприимчивость к происходящему. Значимыми делаются воображаемые образы, которые не всегда имеют земное воплощение.
«Застревание» в секторе неуверенности ведет к постоянным сомнениям, невозможности сделать выбор,
неоднозначности и конфликтности внутренних установок. Везде и во всем видятся противоречия, несоответствия. Пародоксальность мира воспринимается болезненно и принятие ответственности невозможно.
В секторе безверия человек «застревает» во время
глубокой депрессии. Смысл существования человека
разрушается. Именно этот сектор наиболее опасен
суицидальным исходом.
Опыт показывает, что люди чувствуют маятниковые, пульсирующие перемещения из одного сектора в
другой. При этом «застревание» в одном из секторов
сравнивают с образом растянутой резинки. Чем
больше амплитуда и время натяжения, тем больнее и
резче происходит перемещение в диаметральнопротивоположный сектор.
Однако существует еще одна крайность. «Застревание» в точке кризиса. В таком случае пульсация
прекращается, а пространство настоящего вытесняет
поле «жизни» и, образно говоря, набухает. Повисает
ситуация неопределенности, растерянности (рис. 2)
Культурно-исторически сложилось стремление
человека избегать кризисы. Сопротивление настолько
велико, что порой жизнь приобретает единственное
значение – сохранить стабильность, покой, комфорт.
Для такого человека развитие становится невозможным. На всех осях можно отметить точку, за которой
наступает духовно-психологическая «смерть», т.е. отсутствие стремления к каким-либо изменениям. Это
значит, что в духовно-психологическом пространстве
присутствует поле ригидности – еще одна разновидность невротизации. Построение внутреннего барьера,
целью которого является неосознанное стремление вытеснения кризиса из сознания, проявляется в невозможности человека описать свои чувства в ситуации
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Будущее
Вера
Неуверенность
из одного сектора в другой, с обязательным возращением в точку кризиса для выхода на новый виток развития. Чем меньше сопротивление человека перед кризисом, тем менее болезненно он протекает и тем больше возможностей открывается для человека. (рис. 4).
Кризис
Будущее
Доверие
Вера
Страх
Неуверенность
Доверие
Уверенность
Страх
Безверие
Прошлое
Рис. 2
«здесь и сейчас». У него как бы отсутствует настоящее. Перемещение из одного сектора в другой в таком
случае происходит по внешнему кругу. Убеждения из
сектора уверенности могут преобразовываться в
идеалы, затем подвергаться сомнениям и заменяться
другими, однако это происходит как бы «само собой»,
без волевого участия человека и не воспринимается
им как изменения. Человек словно застывает в духовно-психологическом плане. Его восприятие себя и
мира кажется ему неизменным, хотя эмоциональный
фон имеет очень большую насыщенность и противоречивость. Он шарахается из крайности в крайность,
не задумываясь о причинах. При этом, чем сильнее он
стремится сохранить стабильность, тем сильнее внутренняя тревога и беспокойство (рис. 3)
Будущее
Доверие
Страх
Уверенность
Безверие
Прошлое
Рис. 4
ВИДЫ СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ
ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ, В
РАМКАХ СОЦИОТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО
ПРОСТРАНСТВА
Рефлексия (осознание ситуативного контекста,
социокультурных связей, собственной перспективы),
Идентификация (соотнесение внутренних и
внешних проявлений себя, поиск имени, формирование образа себя и мира),
Исследование (анализ и обобщение опыта),
Проектная деятельность (самовыражение в каком-либо личностно значимом деле),
Смыслотворчество (ранжирование ценностей,
образование и постижение новых смыслов деятельности и жизни),
Самоуправление (самостоятельный выбор траектории, средств, путей достижения цели, ответственность за свой выбор).
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
По
ле р и дно сти
ги
Прошлое
Рис. 3
Таким образом, духовно-психологическое пространство здорового человека, способного к развитию, представляет собой пульсирующее перемещение
82
«Современное образование нуждается не только в
формальных и существенных основаниях. Необходимы основания экзистенциальные (экзистенция –
жизнь в момент ее обновления, возникновения; жизнь
как процесс; конкретная жизнь, порождающая живое
существо). Экзистенциальные основания позволяют
понять смысл, знание, действительность в терминах
«моей» жизни, позволяют присутствовать не просто в
бытии, а в «здесь бытии» [3]. Социотерапевтическое
пространство – это место и время рождения образовательного опыта в экзистенциальном понимании. Это
время транспективного исследования; духовного, душевного, человеческого исцеления; исцеления про-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
цесса жизни как отдельно взятого человека, так и сообщества в целом.
Есть ли необходимость искать ответы на вопросы
с заведомо непостоянным ответом? На наш взгляд,
есть. Но только при одном условии – когда деятельность человека построена на любви. На любви к людям, к миру, к Богу. Любовь – энергия, дающая силы
доверять и верить, понимать, прощать, вдохновлять,
…жить. Любовь – это безусловность, бескорыстие,
спонтанность. По Ап. Павлу, любовь есть совокупность совершенств: милосердия, благости, смиренномудрия, кротости, долготерпения, прощения, дружелюбия. «Бог есть любовь». А. Алексейчик возможность любовного отношения к человеку видит «через
познание личности, признание его уникальности, искры Божией в нем, образа Божьего, через сочувствие,
заботу; прощая и ища прощения, примиряясь… И чудесным образом, в любви особенно, мы получаем то
же, что даем сверх того… Не требуя…Начинаем жить
многими жизнями…И становимся милосердными
(вместо равнодушными), смиренномудрыми, кроткими, (вместо гордыни и озлобления)» [4].
Любовь – это мировосприятие, способ жизни, отношение к себе и миру, возможность примирения с
непредсказуемостью жизни. Только любви подвластно превращение страха в трепет, только она способна
побуждать творить.
Деятельность – способ, средство выражения любви. Чувство любви, преобразованное в конкретные
действия, становится осязаемым, осознаваемым, поддающимся описанию. Образовательная деятельность
– средство формирования образа жизни. Отсутствие
такого образа делает жизнь хаосом, «без-образием».
Естественным путем мы подошли к самому главному основанию наших действий – к смыслу жизни.
Великое таинство человеческого предназначения
приоткрывается в момент рождения образовательного
опыта, когда присутствуют три главных характеристики человека, ставящие его на одну ступень с Творцом: духовность, свобода и ответственность.
Интересно, что в Библии притча о первом грехе
человека связана с плодом дерева познания добра и
зла. Наши размышления приводят к тому, что появление нравственных категорий связано с желанием оценивать, судить себя или других. В этом смысле нравственность вступает в противоборство с духовностью
человека, т.е. его стремлением любить. Социальные и
нравственные нормы поведения человека ограничивают его свободу и, как это не парадоксально, ответственность. Чем более человек вынужден подчиняться общепринятым правилам «хорошего» поведения,
тем менее он индивидуален, тем меньше его возмож-
ность раскрываться, познавать себя и мир, и тем
сильнее проявляются тенденции к деструктивному
поведению как способу обретения себя, отстаиванию
своего права быть самим собой, права на свободный
выбор способа жизни и ответственности за этот выбор. Истинная духовность, безусловная любовь – это,
однако, не отрицание нравственности вообще, а вера в
позитивное начало каждого человека, понимание
субъективности нравственных категорий, ведь понятия «добра» и «зла» относительны. Одно и то же событие может быть одновременно добром и злом. Как
бы человек не старался быть объективным в своих
нравственных оценках, неоднозначность происходящего, многогранность человека и окружающего мира,
постоянное развитие жизни и ценностных ориентаций
делает нравственные категории динамичными, зависящими от времени. Следовательно, чем более консервативен человек, воспитанный в авторитарном,
подчиняющем режиме, привыкший воспринимать
нравственные категории как нерушимые, святые догмы, тем менее способен он к собственному росту и
тем более он будет препятствовать росту других. Отношение же к нравственным установкам, как к части
собственного Я, а следовательно, как к установкам,
способным развиваться и видоизменяться, способствует, на наш взгляд, большей свободе человека, искренности самовосприятия и стремлению к самосовершенствованию, взятию на себя ответственности за
свою жизнь и право на уникальность.
С нашей точки зрения, ощущение целостности
возможно только тогда, когда одномоментно происходит осознание, «схватывание» своего переживания
через тело, эмоции, коммуникации, мысли; постижение причинно-следственных связей и себя как части
эко-системы; свои принципы, идеалы, верования; собственную ответственность и свободу. «Все это – Я,
Мое бытие в Мире». Отторжение чего-либо в себе или
в окружающем мире разрушает ощущение целостности, заменяет его ощущением инородности, чуждости,
ненужности, бессмысленности. Так, например, разобщение с телом, игнорирование, вытеснение из сознания сигналов в виде вибраций, неприятных ощущений, боли, не дает человеку возможности вовремя перестроить свое отношение к происходящему, принять
ответственность, осознать саморазрушительную тактику реагирования и избежать заболевания. Целостное
восприятие, в основе которого лежит безусловное принятие, любовь к себе и окружающему миру, дает возможность жить подлинной жизнью, жизнью без предательства по отношению к себе самому. Потерянность
сменяется осмысленностью, творчеством, зарождением
живого времени, времени конкретной жизни.
ЛИТЕРАТУРА
1.
2.
3.
4.
5.
Клочко. Щит Персея и круг Хомы: психоисторический этюд // Сибирский психологический журнал. 2004. № 19. С. 11 – 18.
Маслоу А. Новые рубежи человеческой природы. М.: Смысл, 1999. 435 с.
Лукьянов О.В. Можно не скучать. Введение в экзистенциальное образование // Сибирь. Философия. Образование. 2002. № 6. С. 74.
Алексейчик А. Интенсивная терапевтическая жизнь // НПЖ. 1999. № 1, 2.
Бьюдженталь Д. Наука быть живым: Диалоги между терапевтом и пациентами в гуманистической терапии: Пер. с англ. А.Б. Фенько.
М.: Независимая фирма «Класс», 1998. 336 с.
6. Василюк Ф.Е. Психология переживаний (анализ преодоления критических ситуаций). М.: Изд-во МГУ, 1984. 221 с.
7. Лэнгле А. Жизнь, наполненная смыслом. Прикладная логотерапия. М.: Генезис, 2003. 128 с.
Статья представлена кафедрой социальной и гуманистической психологии факультета психологии Томского государственного университета, поступила в научную редакцию «Психология» 24 декабря 2004 г.
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 165/168
И.П. Кужелева-Саган
АКТУАЛЬНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ ВЕРИФИКАЦИИ ФЕНОМЕНА
ПАБЛИК РИЛЕЙШНЗ (PR)
В статье обосновывается необходимость соотнесения основных PR-категорий, и PR-проблематики в целом, с соответствующими концептами и парадигмами классической и неклассической философии. Социально-философское осмысление
феномена паблик рилейшнз позволяет находить «ответы» на самые дискуссионные «вопросы» теории и практики PR. Эффективность такой работы показана на примере обращения к концепциям М. Вебера.
Необходимо сразу уточнить понятие «верификация». В данном конкретном случае его смысл заключается в соотнесении основных PR-категорий и в целом всей теоретической и эмпирической PR-проблематики с соответствующими концептами и парадигмами социальной философии в ее «классической» и
«неклассической» проекциях.
Налицо парадокс: с одной стороны словосочетание
«PR-философия» является весьма распространенным
термином как в литературе, посвященной паблик рилейшнз, так и профессиональной PR-практике. Еще
более популярно понятие «философия организации»,
обозначающее корпоративную идеологию, в разработке которой самое активное участие принимают
PR-специалисты. С другой стороны, на сегодняшний
день не существует философии PR, т.е. феномен паблик рилейшнз фактически никак не отрефлексирован
с философских позиций.
Более того, может возникнуть вопрос: а нужна ли
философия «пиару»? Такая постановка проблемы в
известной степени правомерна, если речь идет о простейших PR-технологиях, например написании дежурных пресс-релизов или формировании пресскитов. Сотрудники многих отечественных предприятий и организаций делали это хорошо задолго до того, как в российском лексиконе впервые появился
англоязычный термин паблик рилейшнз (public relations). Здесь невольно напрашивается сравнение с ситуацией, описанной Мольером в пьесе «Мещанин во
дворянстве»: господин Журден удивляется, что он,
оказывается, всю жизнь говорил прозой, не ведая этого. Так и наши соотечественники, готовя сообщения
для средств массовой информации, долгие годы даже
и не подозревали о том, что на самом деле они занимаются связями с общественностью, т.е. «пиаром».
Отсюда можно предположить, что паблик рилейшнз, понимаемый как «расширенный круг секретарских обязанностей», и не нуждается в каком-либо
особом философском осмыслении. Но он наверняка
нуждается в таковом, понимаемый как самостоятельный предмет изучения в рамках государственной университетской программы по специальности «Связи с
общественностью» (350400), получившей официальную «прописку» более чем в ста вузах России. Специальности уже более 10 лет, между тем относительно
недавно заведующий кафедрой экономической журналистики и рекламы МГУ профессор Владимир Горохов в одном из интервью констатировал: «Если в
философии понятие PR не осмысляется, то это не значит, что «пиар» – это только набор манипулятивных
методик, позволяющих управлять общественным сознанием» [1]. Иначе говоря, PR – это, как минимум,
«набор манипулятивных методик», а как максимум,
84
его никто пока не интерпретировал. Стоит ли удивляться, что обыденное сознание до сих пор довольствуется этим минимумом, если научное, философское
сознание в этом смысле ненамного его опередило?
Здесь необходимо кое-что уточнить. Нельзя однозначно констатировать полное отсутствие интереса к
идентификации PR со стороны философии. Точнее
было бы сказать, что до сих пор паблик рилейшнз не
был самостоятельным объектом отечественной философской и культурологической рефлексии, но являлся одним из компонентов предметной сферы нескольких исследований и отдельных публикаций социально-философской направленности, посвященных
проблемам социальных и массовых коммуникаций.
«Пиару» в этом смысле особенно «повезло» в диссертации барнаульского философа Михаила Гундарина
«Теоретико-методологические основания анализа роли массово-коммуникационных процессов в современном социокультурном развитии»[2]. Здесь ему
(правда, вместе с рекламой) уделяется один из параграфов. В какой-то степени проблематика PR рассматривается в философских книгах Валерия Березина, Ирины Мальковской, Валерия Терина [3 – 5]. Однако в целом «философский и культурологический
дискурс существует на периферии PR-профессии» [6].
Итак, если философия нужна «пиару», то для чего
она ему нужна? Только ли для того, чтобы способствовать приданию статуса легитимности паблик рилейшнз как специальности, не случайно появившейся
в отечественных университетах? Надо признать, что
такая проблема действительно существует. Не секрет,
что многие представители университетского сообщества (и особенно те из них, которые занимаются фундаментальными науками, классическими дисциплинами) до сих пор «не признают» специальность «Связи с общественностью» и считают интерес к ней преходящим, конъюнктурным.
Вполне возможно, что вежливое внимание со стороны философов к PR помогло бы хоть в какой-то
степени прикрыть «беспородность» новой специальности. Но сейчас не хотелось бы глубоко уходить в
эту проблему. Она заслуживает отдельной публикации. Обратимся к другим причинам необходимости
философского осмысления PR, которые представляются не менее, но даже более важными. Первая – это
то реальное место, которое занимает паблик рилейшнз в жизни современного социума. Спектр оценок общественностью возможностей и ресурсов PR,
его роли в социальных процессах очень широк: от
крайнего скептицизма до абсолютной веры во всесильность PR-технологий. Но как бы люди не относились к паблик рилейшнз, это явление существует, и
оно действительно представляет собой эффективный
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
способ влияния на массовое сознание. Достаточно
привести в качестве примеров последние выборы в
США и на Украине. Террорист «№1» в мире «внезапно» напомнил о себе американским избирателям за
три дня до выборов, и тем самым результаты голосования были, фактически, предрешены. По крайней
мере, это было ясно для PR-профессионалов. На Украине PR показал себя во всей своей «эстетике»: Киев
стал «оранжевым», т.е. была сделана ставка на цвет.
Без этого мощь оппозиции не была бы столь очевидна
как для самих участников политического процесса,
так и для телезрителей стран, наблюдавших за украинскими выборами.
Паблик рилейшнз многолик и полифункционален,
он может разрушать и созидать, преуспевая и в том и
в другом, и уже поэтому заслуживает серьезного отношения со стороны социальных наук, социальной
философии. Общество не должно ограничиваться поверхностными суждениями и оценками по поводу PR,
оно должно располагать различными научными и философскими концепциями, раскрывающими сущность
обозначенного феномена. Но не меньше в философии
нуждается и сам паблик рилейшнз как развивающаяся
отрасль знаний. Без соответствующей философской
рефлексии многие проблемы теории и практики PR,
на наш взгляд, просто не поддаются каким-либо решениям. Например, одной из таких «неразрешимых»
ситуаций является различное отношение членов PRсообщества к «классическим» определениям паблик
рилейшнз. Имеются в виду, прежде всего, определения Сэма Блэка и Люсьена Матра. С. Блэк, как известно, дефиницирует PR-деятельность следующим
образом: «…– это искусство и наука достижения гармонии с внешним окружением посредством взаимопонимания, основанного на достоверной и полной
информации» [7]. Л. Матра: «Паблик рилейшнз являются, во-первых, манерой поведения, а во-вторых,
способом информирования и коммуникации, направленным на установление и поддержание доверительных взаимоотношений, основанных на взаимном знании и взаимопонимании между группой, рассматриваемой в ее разных функциях и видах деятельности, и
аудиториями, которые она затрагивает» [8].
В статье «Классические определения паблик рилейшнз: за и против» [9] нами проведен достаточно
подробный анализ отношений отечественных исследователей к классическим PR-дефинициям. Здесь же
мы ограничимся констатацией наличия трех основных
подходов. Первый – это точка зрения, согласно которой определения классиков «слишком альтруистичны,
наивны, приглажены, неоперациональны. Такой подход можно назвать «критическим» или «прагматическим». Второй демонстрирует более толерантное отношение к классическим определениям («компромиссный подход»). Его приверженцы также не считают определения С. Блэка и Л. Матра функциональными, «рабочими», но допускают их существование в
качестве «мировоззренческих». Наконец, третий подход – это пример однозначно позитивного отношения
к классическим PR-дефинициям. Его представителей
можно условно разделить на две неравные в количественном отношении группы. К первой (менее многочисленной) относятся авторы, которые пытаются
обосновать необходимость альтруистической направленности паблик рилейшнз и ее бескомпромиссный
характер, но при этом они осознают разрыв между
желаемым и действительным. Вторую группу составляют авторы, для которых классические PRдефиниции являются «рабочими» (операциональными) априори. Их не смущает «абстрактность» альтруистических категорий, на которых базируются
данные определения. Эти исследователи оперируют
классическими определениями PR (равно как и собственными «вариациями» на «классическую» тему) таким образом, как будто данные определения и заключенные в них этические категории (правдивость, полная информированность и т.д.) уже отражают не
только зарубежную, но и реальную российскую PRпрактику или способны отражать ее в недалеком
будущем.
На какой подход из всех указанных должны ориентироваться в своей реальной профессиональной
практике будущие PR-специалисты? Дискуссия по
этому вопросу не прекращается на страницах профессиональных журналов, на конференциях и семинарах.
И надо сказать, что чаще в ней побеждают прагматики, призывающие «не пудрить мозги» студентам
«сэмблэковщиной», а готовить их к реалиям нашей
жизни. Их главный аргумент: «PR-альтруисты работодателям не нужны. В условиях жесточайшей политической и экономической конкуренции этичный PR
остается не востребованным». Имеют место и более
гибкие (конформистские) советы: «Классиков репрессировать нельзя: и в PR должны быть свои «святые».
Поэтому, пока студенты учатся, пусть вызубривают
классические определения, когда же станут работать,
то сама жизнь определит для них, что такое PR».
В первом случае университетская подготовка превращается в своеобразный «бойцовский клуб», в котором готовят будущих макиавелли под девизом
«Цель оправдывает средства». Во втором – изначально предполагается «двойной стандарт» в понимании
сущности PR-деятельности. Но ни жесткий прагматизм, ни сознательный конформизм («чего изволите»), ни нарочитая идеализация и «стерилизация»
представлений студентов о паблик рилейшнз, конечно
же, не соответствуют целям университетского PRобразования, направленного на формирование собственной исследовательской и профессиональной позиции на основе широких и глубоких знаний в сфере
социальных, некоторых естественных и точных наук
и, конечно же, философии.
Как разрешить это противоречие – наличие большого «зазора» между PR-идеалами, сформулированными классиками-альтруистами паблик рилейшнз, и
PR-реальностью? Все более или менее встает на свои
места, если обратиться к наследию выдающегося немецкого социального философа Макса Вебера (1864 –
1920), в частности, к его концепции идеальных типов,
появившейся в результате поиска методологии познания, более всего соответствующей наукам о культуре.
Нужно отметить, что культуру М. Вебер понимал
предельно широко, подразумевая под этим все, что
«содеяно» человеком. Науки о культуре, по Веберу,
это «…дисциплины, которые стремятся познать жизненные явления в их культурном значении» [10]. Зна85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чение это не может быть выведено только с помощью
законов и понятий, оно предполагает, прежде всего,
соотнесение изучаемого явления с идеями ценностей,
господствующими в данный момент в обществе. Таким образом, явлением культуры может быть любой
феномен, рассматриваемый через призму ценностей.
Сам Вебер допускал, что даже проституция может
быть с этой точки зрения явлением культуры. Отсюда
можно предположить, что, если бы Вебер жил в наше
время, то такая сфера профессиональной деятельности, как паблик рилейшнз, несомненно была бы отнесена им к явлениям культуры и соответственно пиарология (термин М. Шишкиной) [11] – к развивающимся наукам о культуре. Итак, если культура – это
все, что «содеяно» человеком, а PR-технологии – это
не что иное, как «содеянное» и реализуемое человеком, тогда получается, что паблик рилейшнз – это не
что иное, как культура формирования эффективного
публичного дискурса.
Наиболее адекватным инструментом познания социальных процессов и явлений культуры М. Вебер
считал идеальные типы – мыслительные конструкции
эвристического характера, необходимые для определения ценности явления. Согласно Веберу, идеальные
типы создаются посредством одностороннего усиления одной или нескольких точек зрения и соединения
множества дискретно существующих единичных явлений в единый мысленный образ. Вебер подчеркивает, что в реальной действительности этот мысленный
образ в его понятийной чистоте нигде эмпирически не
встречается – это утопия.
Вебер писал: «Какое бы содержание ни имел рационально созданный идеальный тип, конструкция
идеального типа в рамках эмпирического исследования всегда преследует только одну цель: служить
«сравнению» с эмпирической действительностью, показать, чем они отличаются друг от друга, установить
степень отклонения действительности от идеального
типа или относительное сближение с ним, для того
чтобы с помощью по возможности однозначно используемых понятий описать ее, понять ее путем каузального сведения и объяснить» [12].
Идеальные типы не заменяют собой конкретных
(операциональных) понятий, отказ от которых Вебер
считал большой ошибкой. Самую серьезную опасность, по его мнению, представляет отказ от образования четких понятий при вынесении практических
выводов экономического и социально-политического
характера. (Заметим, что разработка PR-стратегий,
как правило, связана с теми или иными практическими выводами экономического и социальнополитического характера.)
Ошибкой является неразличение идеальных типов
как необходимых, но все же утопий и конкретных понятий, отражающих эмпирическую реальность. Примером такого неразличения Вебер считал понимание
Коммунистического манифеста в «гениальнопримитивном смысле», «господствующем в сознании
дилетантов и профанов»; отношение к марксистской
теории не как к идеально-типической конструкции с
высокой степенью эвристичности, каковой она является, а как к практическому руководству.
86
Можно ли обойтись без идеальных типов, изучая
социальные процессы и явления? Вебер считал, что
нельзя. Идеальный тип как инструмент познания в известном плане связывает ценности культуры с эмпирической реальностью. Эмпирическая реальность не
стала бы предметом исследования, если бы она не
была выделена через систему различных идеальных
типов, которые только и делают эту реальность предметом познания, поскольку придают ей культурную
значимость. То есть в структуре идеального типа соединяются как аксиологические, так и чисто логические аспекты познания. Идеальные типы или утопии,
хотя и не могут быть обнаружены в эмпирической
действительности в качестве реального общественного устройства, но все-таки они вправе на это претендовать; поскольку в каждой такой утопии, согласно
Веберу, «действительно отражены известные, значимые в своем своеобразии черты нашей культуры, взятые из действительности и объединенные в идеальном образе» [13].
Вебер отличает идеальные типы, которые он называет также общими или чистыми, от генетических
типов. Они различаются степенью общности. Первые
(идеальные, общие понятия) не локализованы во времени и пространстве, тогда как вторые (генетические)
«привязаны» к конкретной эпохе и социокультурному
ареалу.
Итак, нам представляется, что веберовская методология позволяет рассматривать классические определения паблик рилейшнз как идеальные типы – своего рода «утопии», не заменяющие собой PRреальность, но способствующие ее познанию. С их
помощью можно установить степень отклонения той
или иной конкретной PR-практики от идеального
обобщенного образа паблик рилейшнз. Они служат
для выявления ценностных идей, на которые ориентируются субъекты PR-деятельности. Примером таковых ценностных ориентаций являются упомянутые
выше подходы (прагматический, компромиссный и
альтруистический). Используемые в качестве «рабочих», «операциональных», идеальные типы паблик
рилейшнз искажают результаты эмпирических PRисследований. Иначе говоря, нужно избегать понимания классических определений PR в «гениальнопримитивном смысле».
Необходимо также различать идеальные и генетические типы паблик рилейшнз. В этом плане, на наш
взгляд, неверно рассматривать 4 модели PR по
Дж. Грюнигу – пропаганду, информирование, двустороннюю асимметричную и симметричную коммуникации [14] – как некую эволюцию, т.е. как генетические типы PR, свойственные определенным историческим периодам. Это, безусловно, чистые идеальные
типы, которые будут иметь место всегда. Иначе говоря, пропаганда – это не первая стадия PR, а одна из
форм паблик рилейшнз, эволюционирующая внутри
себя – от примитивной пропаганды до пропаганды
искусной и изощренной, но не от пропаганды – до
двухсторонней симметричной коммуникации. Это
идеальный, в веберовском понимании, тип паблик рилейшнз, ориентированный на сугубо прагматические
ценности, тогда как двусторонняя симметричная
коммуникация является идеальным типом PR, сопря-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
гаемым с такими альтруистическими ценностями, как
обоюдное доверие, правдивость и полное взаимное
информирование.
Наследие М. Вебера представляет для PRспециалистов огромный интерес не только с точки
зрения методологии идеальных типов, но и других его
социально-философских концепций. В их числе несомненно нужно иметь в виду теорию социального действия: «Действием мы называем действие человека
(…), если и поскольку действующий индивид или индивиды связывают с ним субъективный смысл. «Социальным» мы называем такое действие, которое по
предполагаемому действующим лицом иди действующими лицами смыслу соотносится с действием
других людей и ориентируется на него» [15]. В соотнесении с этим высказыванием PR-деятельность можно рассматривать как проявление целерационального
типа действия, смысл которого – ожидание определенного поведения (реакции) общественности и использование этого «ожидания» для достижения своей
рационально продуманной цели. Критерием же рациональности в данном случае является успех PRдеятельности, понимаемый как максимально близкое
соответствие результата – поставленной цели. Теория
М. Вебера позволяет представить PR-коммуникацию
как обмен социальными действиями. Юрген Хабермас
впоследствии развил веберовскую концепцию в своей
теории коммуникативного действия. К сожалению,
обе они пока недостаточно востребованы отечественными исследователями в применении к проблематике
паблик рилейшнз.
Весьма актуальными для сферы PR являются и
рассуждения М. Вебера о различных типах социальных объединений («целевых союзах» и «институтах»), созданных как при добровольном согласии, так
и в результате насильственных действий. К последним Вебер относит и влияние на людей, основанное
на «ожидании согласия». Отсюда яснее просматривается роль PR в процессах институционализации (государства, правовой системы, армии и т.д.).
Наконец, еще одна веберовская типологизация, а
именно выделение им трех типов легитимного господства, объясняет глубинные причины постоянной
востребованности паблик рилейшнз со стороны властных политических структур. В частности, Вебер
был убежден в том, что политическое господство –
это двухсторонний процесс, в основе которого –
взаимозависимость властвующих и подчиняющихся.
Господство первых опирается не только на принуждение, обеспеченное соответствующими законами, но
и на убежденность подчиняющихся в оправданности
своих позиций, на их согласие подчиняться. Таким
образом, ни одна система законов не будет действенной на практике без желания и воли людей принять
ее. Но чем, как не формированием желания людей
принять ту или иную власть, занимается политический PR?
В работе «Три чистых типа легитимной власти»
Вебер пишет: «Ни одна власть не довольствуется по
доброй воле только материальными, только аффективными или только ценностно-рациональными мотивами как шансами своего длительного существования» [16]. Главная мысль Вебера в том, что опреде-
ляющим моментом отношения к власти является
«престиж образца», признаваемый социальной группой. Выдвигаются различные легенды, обосновывающие иерархию властных отношений. Вебер видит
сущность господства в том, чтобы этими легендами
представить «конкретную форму воплощения всеобщих или национальных ценностей и интересов» [16].
И снова возникает вопрос: чем занимаются политические PR-консультанты, как не разработкой легенд,
помогающих общественности поверить в легитимность притязаний того или иного субъекта на власть?
Подобное происходит и в сфере бизнес-пиара. Здесь
разработка легенд для корпораций имеет цель формирование доверия общественности к экономическому
субъекту как признания его экономической легитимности (законности, права предлагать потребителям
товары или услуги).
Рассуждения Вебера о харизматическом типе господства, основой которого он считает аффективное
действие, должны, на наш взгляд, быть частью методологии любого серьезного исследования имиджелогической направленности.
Становление М. Вебера как социального философа
вообще очень знаменательно с точки зрения паблик
рилейшнз. Вебер испытал на себе два различных, а во
многих отношениях и взаимоисключающих влияния:
с одной стороны, философии И. Канта, особенно в
юности, с другой, почти в тот же период он был
большим почитателем Н. Макиавелли, Т. Гоббса и
Ф. Ницше. Кант привлекал Вебера прежде всего своим этическим пафосом (отсюда такое повышенное
внимание к ценностному аспекту). Г. Гоббс и, особенно, Н. Макиавелли произвели на него сильное
впечатление своим политическим реализмом. Тяготение к этим двум взаимоисключающим полюсам (с одной стороны кантианскому этическому идеализму с
его пафосом «истины», с другой – политическому
реализму с установкой на «трезвость и силу») определило своеобразную раздвоенность мировоззрения М.
Вебера, характерную и для многих теоретиков PR,
пытающихся соединить светлые идеалы аутентичного
паблик рилейшнз с жестким прагматизмом PRдеятельности.
Несомненно, на формирование взглядов Вебера
повлияла и его поездка в Америку в 1904 г. Можно
предположить, что Вебер, как чуткий и глубокий исследователь социальных процессов, не мог не увидеть
того, что сегодня называется «началом становления
PR в США как профессии и научной дисциплины».
Актуальность задачи, стоявшей в то время перед американским обществом, быстро «перерабатывать»,
адаптировать массы эмигрантов к новым условиям
для эффективного управления ими подхлестнула развитие технологий массовых коммуникаций и, в частности, PR-технологий.
В 1905 г. выходит в свет программное исследование М. Вебера «Протестантская этика и дух капитализма». С точки зрения проблематики PR оно интересно тем, что, по мнению некоторых исследователей,
базовой ментальной структурой паблик рилейшнз является именно протестантская модель общества как
конгрегации (союза) множества равноправных и рациональных субъектов, полностью свободных от дав87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ления какой-либо традиции и связанных исключительно договорными отношениями.
Таким образом, несмотря на то, что сам М. Вебер
не занимался непосредственно проблемой социальных коммуникаций, тем не менее, его следует рассматривать в качестве одной из ключевых социальнофилософских «фигур», обращение к которым открывает перспективу плодотворного обсуждения вопросов, касающихся сферы паблик рилейшнз. Но тем,
кому близки принципы релятивизма и мультипарадигмальности, не следует ограничиваться обращением только к веберовскому наследию, к источникам
классической философии. В этом плане не менее плодотворным для PR-специалистов является и изучение,
так называемой, неклассической, постмодернистской
философии, равно как знакомство с некоторыми открытиями в области фундаментальных и естественных наук. В результате этого могут появиться совершенно новые модели видения феномена паблик рилейшнз. Один из вариантов такого подхода представлен нами в статье «Паблик рилейшнз как кентаврфеномен» [17].
Основной же пафос настоящей публикации заключается в следующем. До сих пор не прекращаются
дискуссии о том, что же такое PR: искусство, наука
или ремесло? Несомненно, что без философии паблик
рилейшнз навсегда останется «искусством» выдавать
ремесло за науку.
ЛИТЕРАТУРА
1. Горохов В.М. PR-мен должен знать все о немногом. – 06.04.2001 – http://www.pronline.ru/opinion/show/442.
2. Гундарин М.В. Теоретико-методологические основания анализа роли массово-коммуникационных процессов в современном социокультурном развитии: Автореф. дис. ... канд. философ. н. Барнаул, 2000.
3. Березин В.М. Сущность и реальность массовой коммуникации. М.: Изд-во РУДН, 2002. 183 с.
4. Мальковская И.А. Знак коммуникации. Дискурсивные матрицы. М.: Едиториал УРСС, 2004. 240 с.
5. Терин В.П. Массовая коммуникация: исследование опыта Запада. 2-е изд. М., 2000. 224 с.
6. Ульяновский А. PRавда России, западные мифы и кросс-культурная трансляция этики // PRnews (Информационно-аналитическая газета). 2001. № 1(5). С. 6.
7. Блэк С. Введение в паблик рилейшнз. Ростов н /Д: Феникс, 1998. С. 15.
8. Цит. по: Буари Ф.А. Паблик рилейшнз, или стратегия доверия: Пер. с фр. М.: «ИМИДЖ-Контакт»: ИНФРА-М, 2001. С. 53.
9. Кужелева-Саган И.П. «Классические» определения паблик рилейшнз: за и против // Сборник материалов «I Межрегиональная научнопрактическая конференция PR-Универсум 2004». Томск: Дельтаплан, 2004. С. 74 – 80.
10. Вебер М. Объективность познания в области социальных наук и социальной политики // Культурология ХХ век. Антология. М., 1995.
С. 566.
11. Шишкина М.А. Паблик рилейшнз в системе социального управления. СПб.: Изд-во Санктпетерб. ун-та, 1999. 444 с.
12. Вебер М. Смысл «свободы» от «оценки» в социологической и экономической науке // Вебер М. Избранное. М., 1994. С. 594.
13. Вебер М. Объективность познания в области социальных наук и социальной политики // Культурология ХХ век. Антология. М., 1995.
С. 582.
14. Grunig J. Public Relations Theory. Hillsdale (N.J.). 1989. P. 29 – 41.
15. Вебер М. Основные социологические понятия // Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 602 – 603.
16. Громов И.А., Мацкевич А.Ю., Семенов В.А. Западная социология. Учебное пособие для вузов. СПб.: Изд-во ДНК». С. 196.
17. Кужелева-Саган И.П. Паблик рилейшнз как кентавр-феномен // Сборник материалов «I Межрегиональная научно-практическая конференция PR-Универсум 2004». Томск: Дельтаплан, 2004. С. 80 – 84.
Статья представлена кафедрой связей с общественностью факультета психологии Томского государственного университета, поступила в
научную редакцию «Психология» 14 февраля 2005 г.
88
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 165/168
И.П. Кужелева-Саган, К.В. Беляева
ПРОБЛЕМА МНОГООБРАЗИЯ ПОНЯТИЙНОЙ СФЕРЫ ПАБЛИК РИЛЕЙШНЗ
В статье дается анализ современной понятийной ситуации паблик рилейшнз (PR). Ее основной характеристикой является
многообразие, т.е. неоднородность смыслов, вкладываемых в PR-дефиниции различными зарубежными и отечественными
исследователями. Автором предложено несколько оснований (принципов) для структуризации понятийного поля PR. Среди основных проблем, связанных с определением паблик рилейшнз, отмечается почти полное отсутствие в отечественной
литературе PR-дефиниций социально-философского характера.
На сегодняшний день существует огромное количество определений паблик рилейшнз (PR, ПР). Наиболее популярным для отечественных исследователей
является утверждение, что таковых имеется «более
пятисот» [1]. На самом деле это констатация того, что
имело место в середине 1970-х годов. Если говорить
точнее, то в 1975 – 1976 гг. группа зарубежных ученых под руководством известного PR-теоретика и
практика д-ра Рекса Ф. Харлоу, выполняя заказ американского Фонда PR-исследований и образования
(Foundation for Public Relations Research and
Education), попыталась собрать и обобщить все определения PR, появившиеся в печати с начала ХХ века.
Результатом стал список из 472 дефиниций [2]. С тех
пор прошло 30 лет. Ясно, что за это время – время
становления и развития информационного общества –
на Западе и в России не могли не появиться новые определения паблик рилейшнз. Косвенным подтверждением этого может служить ссылка Т. Лебедевой на
подсчеты французского профессора Ф. Лапревота, согласно которым в середине 1990-х гг. существовало
уже более тысячи определений PR [3].
Итак, понятийное поле паблик рилейшнз «вспахано» весьма основательно. Несмотря на это А. Оэкл
полагает, что «в современных языках нет ни одного
понятия, которое было бы таким же спорным, как PR»
[4]. Об этом же метафорично рассуждает Ф. А. Буари:
«Паблик рилейшнз… Эти слова использовались для
описания стольких вещей, на них извели так много
чернил и они вызвали такое количество споров, что
легко понять, почему так трудно составить о них четкое представление и почему они вызывают столько
вопросов (…). Весьма трудно избавить PR от того пестрого лоскутного одеяла арлекина, в которое их привыкла рядить плохо информированная публика» [5].
Вместе с тем, существует, на первый взгляд, достаточно простой и очевидный способ решения проблемы: «Выражение «связи с общественностью» должно
пониматься только в том смысле, какой заложен в составляющие его слова: связи с общественностью» [6].
Однако он значительно усложняется, если иметь в виду, что он был рекомендован на английском языке.
Весьма категоричен Г. Мехлер: «…Область PR до
сих пор не кодифицирована, хотя с ее помощью, по
всей видимости, можно править миром, обманывая
этот самый мир в открытую и каждый божий день по
нескольку раз» [7]. Оставим пока без комментариев
вторую часть суждения и заметим, что, констатируя
отсутствие единого «кода» PR, «пестроту», многообразие смыслов, вкладываемых в понятие «паблик рилейшнз», зарубежные и российские исследователи
редко задаются вопросом о причинах этого явления.
Те же, кто это делает, акцентирует внимание, как пра-
вило, на каком-то одном факторе. Попытаемся суммировать эти факторы:
- «Разные определения PR – это всего лишь отражение интересов различных социальных групп
(курсив здесь и далее – И. К.-С.): политтехнологов,
журналистов, ученых, педагогов, бизнесменов и представителей власти» [8].
- «В зависимости от целей использования можно
дать и самые разные определения PR» [9].
- «Обширная сфера применения вызвала и расширительное толкование сущностных характеристик
«связей с общественностью»» [10].
- PR – это «постоянно развивающаяся система, а
разнообразие ее описаний свидетельствует лишь о
возникновении или доминировании каких-либо тенденций в определенные периоды либо у определенных
групп исследователей и практиков» [11].
- «По мере приближения конца ХХ в. PR-деятельность все в меньшей степени оставалась некоторым
общим и для всех ясным понятием; здесь постоянно
выделялись все новые направления, имеющие свои
специальные названия» [12].
- «…Сложная, комплексная природа PR связана с
самыми разными видами человеческой деятельности
и отраслями научного знания и черпает оттуда элементы своего собственного понятийного аппарата.
Практически у каждого из данных элементов своя
семантическая, интерпретационная и понятийная
судьба» [13. С. 47 ].
- «Авторы едва ли не каждой крупной публикации
(…) стремятся предложить свое, оригинальное определение PR или уточнить какое-либо из существующих» [14].
- «…По отношению к паблик рилейшнз то и дело
предлагаются «исправленные и дополненные» варианты перевода на русский язык» [16].
- «Одним и тем же термином «паблик рилейшнз»
обозначаются различные сущности: соответствующая
социальная практика (PR-деятельность) и осмысление, рефлексия этой практики (PR как отрасль научных знаний)» [15].
- Множество определений PR объясняется, среди
прочего, и «…распространенностью ошибочных концепций этой дисциплины» [17].
- Конъюнктурная зависимость также «…приводит
к возможности наделять PR наиболее пригодным ad
hoc значением» [18].
Как видим, существует более десятка причин, обусловливающих многообразие толкований понятия
паблик рилейшнз. Некоторые из них частично «перекрывают» друг друга. Тем не менее, мы предпочли
изложить каждую точку зрения в авторском варианте.
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Однако есть еще одна серьезная проблема – это
довольно часто встречающаяся разнородность, противоречивость толкований понятия PR одним и тем же
автором в рамках одного и того же научного сообщения или научного проекта. Здесь не имеется в виду
ситуация, когда по мере погружения в PRпроблематику у исследователя меняются первоначальные представления о предмете изучения, о чем он
и сообщает в своих последующих публикациях. Такой
процесс мы считаем вполне естественным и закономерным. В данном же случае подразумевается нечто
другое: то, о чем говорит М. Шишкина, отмечая наличие во многих публикациях своеобразного «винегрета» или, «того хуже, слабоструктурированного набора понятий, принадлежащих к различным категориальным рядам» [19]. К сожалению, иногда присутствует и элементарная небрежность. Чтобы не быть голословными, приведем несколько примеров.
А. Бинецкий: «В наши дни термин «Паблик рилейшнз» включает в себя следующие основные направления: 1. Общественное мнение. 2. Связи с общественностью. 3. Отношения с правительственными
органами. 4. Муниципальная жизнь. 5. Промышленные отношения. 6. Финансовые отношения. 7. Международные отношения. 8. Потребительские отношения. 9. Исследования и статистика. 10. Средства массовой информации» [20].
Данное утверждение содержит несколько ошибок и
неточностей. В частности, здесь сказано, что «термин… включает в себя… направления». Но термин –
это название феномена, а не сам феномен [21]. Следовательно, он не может «включать в себя направления».
Далее А. Бинецкий, перечисляя направления паблик
рилейшнз, называет среди них «связи с общественностью». Но он же ранее перевел «паблик рилейшнз» как
«связи с общественностью» [22]. Тогда получается, что
все остальные девять направлений выходят за рамки
паблик рилейшнз, поскольку такое направление, как
связи с общественностью, полностью его исчерпывает.
Можно, конечно, предположить, что связи с общественностью понимаются автором по-разному в зависимости от контекста, но тогда должны быть соответствующие комментарии, а их нет. Названия таких направлений, как «муниципальная жизнь», «промышленные отношения», «финансовые отношения» и т.д., являются неточными формулировками, поскольку в задачи паблик рилейшнз не входит непосредственное
«воспроизводство» муниципальной жизни или вступление с кем-либо в промышленные или финансовые
отношения. Задача PR – выстроить и поддерживать отношения с любыми социальными субъектами, среди
которых могут быть муниципальные, промышленные,
финансовые и другие структуры. Иначе говоря, «финансовые отношения» и «отношения с финансовыми
структурами» – это не одно и то же.
И. Поверинов: «Как особое направление управленческой деятельности ПР участвуют в гармонизации среды с помощью различных технологий посредством использования функций связей с общественностью, маркетинга, антикризисных методов, связанных
с рекламой имиджа организаций, фирм и индивидов.
Каждый из обозначенных видов ПР-деятельности соответствует определенной ступени воздействия на
90
общественное мнение и участвует в той или иной степени в гармонизации социальной среды» [23]. Из высказывания следует, что PR не ограничивается собственными функциями, но реализует также функции
других сфер практической деятельности. Но тогда
речь должна идти уже не о PR, а о так называемых
интегрированных маркетинговых коммуникациях
(ИМК), выполняющих одновременно функции PR,
маркетинга и рекламы. Кроме того, сам по себе маркетинг, как и реклама, никак не может быть «видом
ПР-деятельности».
О. Онуфриева: «В современной системе управления паблик рилейшнз как наиболее комплексное отражение связей с общественностью занимает все более важное место» [24]. Учитывая, что словосочетание «связи с общественностью» может использоваться не только в «обычном», но и в терминологическом
значении, данное суждение может расцениваться как
логический парадокс.
О. Лаврухин: ««Паблик рилейшнз» – это убеждение (курсивы – И. К.-С.) в благотворном влиянии
фирмы на жизнь общества; поведение, обеспечивающее поддержку вашей фирмы и вашему товару» [25].
Возникает множество вопросов: о чьем убеждении и
поведении идет речь – самой фирмы или ее целевой
аудитории? Убеждение в данном случае – это процесс
или результат, или то и другое вместе? Может ли весь
PR исчерпываться только чьим-либо убеждением и
поведением и т.д.
Э. Макаревич: «Система ОС (общественных связей – И. К.-С.) и «паблик рилейшнз» как элемент
управления этой системой – это наука (курсив здесь и
дальше – И. К.-С.) о коммуникациях, обеспечивающих достижение согласия, сотрудничества, гармонии
в обществе на основе согласования интересов различных социальных групп, классов (…) в том числе и посредством политической, экономической и конкурентной борьбы» [26]. Очевидно, что ни PR как «элемент управления системой общественных связей», ни
сама система ОС наукой не являются. Наука и управление какими-либо системами – это две различные
сущности.
Примеры смешения разносущностных понятий в
рамках одного определения далеко не единичны. Но
еще более распространенное явление – это то, о котором пишет В. Емелин: «…Многие из имеющихся
публикаций, как отечественных, так и зарубежных авторов, страдают рядом недостатков, главные из которых обусловлены отсутствием четкой интерпретации
содержания понятия public relations. Так, зачастую,
процесс выявления сущности PR сводится лишь к перечислению различных точек зрения, имеющихся по
данному вопросу, причем авторы останавливают свой
выбор на том толковании, которое наиболее соответствует преследуемой ими задаче» [27].
Стремление выбрать (или разработать) то операциональное определение PR, которое наиболее применимо в рамках конкретной проблематики исследования, вполне понятно и, на наш взгляд, не может вызывать возражения. Но вместе с тем такое определение должно быть итогом некоторого анализа того или
иного ряда PR-дефиниций, вычлененного из огромного массива существующих определений паблик ри-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лейшнз не случайно, а по обозначенным автором
принципам. Иначе неизбежно ощущение поверхностности, бездоказательности конечной точки зрения исследователя относительно понимания им сущности
феномена PR. К сожалению, именно такой «немотивированный» подход является весьма распространенным.
Имеет место и прямо противоположная тенденция:
желание охватить все существующие на данный момент трактовки паблик рилейшнз и «упаковать» их в
одно компилятивное «гипер-определение», универсальное для всех частных случаев. Такой подход неоднократно апробирован в зарубежной и отечественной литературе. Так, уже упоминавшийся нами
Р. Харлоу в 1976 г. синтезировал из почти 500 дефиниций следующее определение PR: «Паблик рилейшнз – определенная функция менеджмента, которая позволяет устанавливать и поддерживать линии
коммуникации, взаимоприятия и кооперации между
организацией и ее публикой; включает в себя менеджмент проблем; помогает менеджерам сохранять
информированность в отношении общественного
мнения; определяет ответственность менеджмента в
отношении служения общественным интересам, помогает улавливать и эффективно использовать их изменения, будучи системой, позволяющей еще на ранних стадиях предсказать направление трендов PR. В
качестве основных средств использует данные исследований и различные коммуникационные техники»
[28]. Как видим, здесь ключевым понятием является
менеджмент.
Отечественные эксперименты в области компиляции PR-дефиниций чаще представляют собой несколько упрощенные варианты «многоэтажных» американских конструкций, акцентирующих организационно-управленческий аспект PR: «Паблик рилейшнз
(…) – общественные отношения, представляющие собой систему связей некоммерческого характера с общественными организациями, инструмент использования средств массовой информации для формирования общественного мнения. Это – одна из важнейших
функций менеджмента, обеспечивающая установление и развитие отношений взаимопонимания, сотрудничества между предприятием и общественностью,
необходимое предпринимательским организациям,
правительственным учреждениям, различным ассоциациям, фондам и т.д.» [29].
Такие компиляции можно квалифицировать как
развернутые контекстуальные (неявные) определения
номинативного характера, не дающие определяющего
(сущностного, субстанциального) признака феномена
PR прямо и непосредственно. Как правило, чем пространнее дефиниция, тем меньше «схватывается» ею
сущность PR и тем сложнее отличить этот определяемый объект от других. Достаточно жестко об этом
высказался Г. Мехлер: «Неприятно поражают следующие обстоятельства: почти все авторы книг по PR
корпят над определениями – и выдают лишь наполовину достоверные и слишком сложные для понимания, глупые и занудные формулировки, в результате
чего читатели получают весьма приблизительное
представление о том, что же такое PR… Даже профи
данной области деятельности, по всей видимости, не
могут дать точное определение того, чем они занимаются, а потому совершенно бесполезно… цитировать
их многословные высказывания» [30].
Видимо, не желая быть обвиненными в недостаточно мотивированном выборе какой-либо одной из
множества PR-дефиниций (или в слишком подробной
их компиляции) и брать на себя ответственность за
собственные изыскания в этой области, некоторые
предпочитают вообще не давать никаких определений. Именно так поступили авторы «Настольной энциклопедии Public Relations», написав буквально следующее: «Избегая необходимости давать точное определение (курсив – И. К.-С.) связям с общественностью, скажем лишь, что PR отвечает за формирование
общественного мнения и создание репутации. Чем активнее процесс равноправного открытого диалога с
обществом, тем стабильнее и положительнее репутация. PR в целом призван обеспечивать эффективный
диалог с обществом, формируя и поддерживая положительный образ, репутацию организации, ее услуг и
ключевых сотрудников» [31]. Д. Ольшанский также
предпочитает не тратить время на поиски наиболее
адекватных PR-дефиниций: «На данном этапе дело не
в полноте, широте или даже точности определения.
Важно очертить сферу и понять функции PR – после
этого уже можно работать. Как говорил Дэн Сяопин,
неважно, какого цвета кошка, лишь бы ловила мышей» [32]. Подобная точка зрения существует и в зарубежной литературе: «…Дефиниции остаются проблемой (…). Ну и что из этого? Кто смог дать единственное ясное определение бухгалтерии или праву?»
[33]
И все же самым распространенным способом решения проблемы дефиницирования паблик рилейшнз
является ссылка на общепризнанные авторитеты. Существует ряд определений паблик рилейшнз, чаще
других цитируемых отечественными авторами
(см. работы И. Алешиной, А. Бинецкого, А. Зверинцева, В. Емелина, Г. Иванченко, Е. Калиберда, Н. Костиной, Э. Макаревича, В. Моисеева, Д. Ольшанского,
А. Чумикова, М. Шишкиной и др.). В известном
смысле их можно назвать «классическими». К ним
относятся, прежде всего, определения С. Блэка,
Р. Харлоу, Международной ассамблеи национальных
PR-ассоциаций в Мехико, Американской ассоциации
PR (PRSA), Британского института PR (IPR), нового
международного словаря Уэбстера (Webster’s New
International Dictionary), Л. Матра, Европейской конфедерации PR (CERP). Достаточно часто упоминаются определения PR в интерпретации Э. Бернейза;
С. Катлипа, А. Сентера и Г. Брума; Т. Ханта и Дж.
Грюнига; Д. Форрестола и Р. Диленшнайдера.
В статье «Классические определения паблик рилейшнз: за и против» [34] нами проведен подробный
анализ как самих «классических» PR-дефиниций, так
и отношений к ним отечественных исследователей.
Здесь же мы ограничимся указанием на три основных
подхода. Первый – определения классиков слишком
альтруистичны, наивны, неоперациональны («критический» или «прагматический» подход). Второй подход допускает существование классических определений преимущественно в качестве мировоззренческих, но не «рабочих» («компромиссный» подход).
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Третий – демонстрирует однозначно позитивное отношение к альтруистическим определениям классиков паблик рилейшнз.
Кроме обозначенных нами четырех подходов к
проблеме дефиницирования паблик рилейшнз –
1) «случайного», немотивированного выбора PRопределений; 2) компиляции как можно большего количества существующих дефиниций; 3) избегания
четких определений; 4) ссылки на авторитеты – существует пятый, представляющий для нас наибольший
интерес. Он отражает стремление исследователей самостоятельно разобраться в проблеме, реализуемое на
различных уровнях: от попытки классифицировать
имеющиеся определения паблик рилейшнз на основании того или иного критерия – до создания аналитической стратегии, позволяющей не только изучить
уже существующие PR-дефиниции, но и сформулировать свою собственную. На наш взгляд, среди таких
исследователей нужно, прежде всего, назвать Э. Макаревича, А. Чумикова, В.Немировского и И. Петерсона, И. Поверинова, В. Королько, А. Ужанова,
М. Шишкину. Охарактеризуем кратко суть каждой из
исследовательских позиций.
Э. Макаревич считает, что ««паблик рилейшнз»
нельзя рассматривать вне таких понятий, как общественные отношения, социальное взаимодействие,
управление социальными процессами, коммуникационное взаимодействие, общественность, общественное мнение, технологии влияния на людей». Он говорит о двух возможных подходах к определению сущности паблик рилейшнз: социальном и технологическом. «Первый относится к организации социального
взаимодействия (в том числе и в форме политической
и экономической борьбы), к достижению социального
согласия; второй – к технологиям управления, воздействия на людей» [35]. Критерием отнесения PRопределений к тому или иному подходу здесь, как мы
видим, являются соответствующие цели.
Но цели PR могут быть и иного характера. В этом
случае «целевой» критерий будет определять уже
другие два подхода, о которых пишут В. Немировский и И. Петерсон: «Можно выделить два основных
подхода к определению связей с общественностью:
идеалистический и прагматический (курсив – И.К.С.). К первому относятся определения, именующие
PR способом улучшения взаимоотношений между
людьми, формирования благоприятной среды организации и т.п. Более откровенные «прагматические» определения рассматривают PR как воздействие (на
массовое сознание – И.К.-С.)» [36].
А. Чумиков классифицирует определения PR с
точки зрения того, на чьи интересы (организации или
ее общественности) более всего направлена PRактивность. В результате им выделяется три подхода:
альтруистический (преобладают интересы общественности), прагматический (интересы организации) и
компромиссный (равновесие интересов). Самому автору более всего импонирует прагматический подход,
«лишенный какого бы то ни было идеалистического
налета»: «ПР – это система информационноаналитических и процедурно-технологических действий, направленных на гармонизацию взаимоотношений внутри некоторого проекта, а также между участ92
никами проекта и его внешним окружением в целях
успешной реализации данного проекта» [37].
И. Поверинов в качестве критериев, обусловливающих подходы к определению паблик рилейшнз,
также имеет в виду типы целеполагания, но отличающиеся от предыдущих. Если автор кроме формулирования собственного определения PR ставит перед
собой цель последовательно рассмотреть эволюцию
взглядов на данный феномен, проанализировать доктрины и тенденции развития PR в различных странах
и временных периодах, то речь может идти о генетическом подходе. Если цель – раскрыть сущность и
структуру PR, специфику функционирования его моделей, его социального предназначения, то имеет место теоретический подход. Когда же целью является
преподнесение PR как инструмента реализации тех
или иных задач, то это подход технологический или
прикладной [38].
Одна из самых объемных классификаций подходов к выявлению сущности паблик рилейшнз, отразившихся в соответствующих определениях, принадлежит В. Королько. Автор пишет: «..Мы являемся
свидетелями довольно противоречивого явления: одни из существующих в настоящее время представлений способствуют совершенствованию сферы ПР, а
другие, наоборот, – порочат этот социальный институт и его место в становлении гражданского общества. Связано это с тем, какой из двух общих типов моделей ПР – симметричных или асимметричных – отдается предпочтение на практике» [39]. Таким образом, ориентация на ту или иную модель PRкоммуникации является одним из основных критериев классификации. В соответствии с этим В. Королько
выделяет большую группу «мировоззренческих» подходов к определению паблик рилейшнз и отдельно –
«вульгарно-управленческий» подход. В свою очередь,
мировоззренческие подходы подразделяются на две
подгруппы. К первой из них принадлежат прагматический, консервативный, радикальный подходы, которые, по мнению В. Королько, «являются менее конструктивными с точки зрения повышения социальной
ответственности института связей с общественностью» [Здесь и далее – указ. соч. В. Королько].
Прагматический подход рассматривает PR как
практику, ориентированную на конечный материальный результат. «…Утверждается, что ПР – это полезная деятельность, создающая «прибавочную стоимость», т.е. осуществляется… для того, чтобы реализовать цели клиента с выгодой для себя (для PRфирмы – И.К.-С.). Такой подход акцентирует внимание на коммерческой стороне практики ПР, которая,
как правило, рассматривается в единстве с целями
маркетинга… Такой подход потенциально рождает
методы и приемы обработки масс, в том числе так называемые черные ПР, которые обсуждаются общественностью, создавая дурную репутацию институту
ПР… Конечно, в условиях жесткой конкуренции
прагматический подход к ПР не может не получить
широкого распространения». Автор не приводит примеров прагматического подхода, но мы полагаем, что
в наиболее «цивилизованном» варианте этот подход
описан в исследованиях М. Шишкиной, А. Чумикова
и др.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сторонники консервативного подхода, как отмечает В. Королько, «считают, что ПР должны защищать и всячески поддерживать существующий статускво». Здесь автор ссылается на мнения нескольких зарубежных исследователей: PR выполняет функцию
«защитного политического механизма» (Р. Тедлоу);
PR призван «оправдывать и защищать привилегии
экономически господствующего класса», «пиармены,
как и политики, по существу, обязаны заниматься
апологетикой социальной системы, даже если она базируется на невыносимом неравенстве» (Дж. Пимлотт); PR – это «институт идеологической защиты»
(Л. Суссман) и др.
Радикальный подход рассматривает общество как
«систему, в которой знания и информация создают
средства и возможности, необходимые для его изменения и развития. Представители данного подхода, в
том числе, Г. Голдхабер, Х. Деннис, Г. Ричетто,
О. Вийо и др. полагают, что власть и влияние внутри
организаций теперь фактически переходят в руки
ПР-специалистов, которые обеспечивают высшее руководство стратегической информацией об окружающей социальной среде, на основе которой и принимаются ключевые решения… Несмотря на свою полярность, и консервативный, и радикальный подходы… рассматривают ПР как инструмент, который
нужно использовать в войне противостоящих друг
другу социальных групп».
Далее В. Королько описывает еще несколько мировоззренческих подходов, отличающихся от предыдущих либо «позитивностью», либо относительной «нейтральностью» в этическом смысле. Среди них – идеалистический, нейтральный и критический подходы.
Идеалистический подход базируется на том, что
«социальный институт ПР прежде всего призван служить общественным интересам, способствовать взаимопониманию между организациями и их внешними
группами общественности, создавать информационную основу для заинтересованного обсуждения проблем общества, налаживания диалога между организациями и их публикой». Представители этого подхода рассматривают общество «как производную компромисса… Они исходят из необходимости формирования демократического, гражданского общества, в
котором плюрализм точек зрения и их согласование
является источником социального прогресса… В обществе должна развиваться взаимосвязь составляющих его компонентов… Эта социальная норма дает
возможность институтам ПР осуществлять на практике симметричную модель связей с общественностью»,
являющуюся более прогрессивной с точки зрения социальной ответственности организаций.
Для представителей нейтрального подхода сфера
PR – это «нейтральный объект изучения». Данный
подход, по мнению В. Королько, характерен более
всего для социологов-позитивистов, видящих в обществе «позитивный» объект изучения и ставящих вопрос о методологии и методике верификации эффективности связей с общественностью без какой-либо
«заангажированности» и «умозрительных метафизических объяснений». Но автор считает претензии данного подхода на беспристрастность весьма уязвимыми, т.к. «философия науки сегодня в целом отклоняет
идею о том, что наблюдения и особенно их интерпретации могут оставаться нейтральными. На них неизбежно оказывают влияние мировоззрение и ценности…».
Критический подход у В. Королько представлен
«широкой гаммой критически настроенных ученых,
начиная с радикально настроенных неомарксистов и
заканчивая эмпириками, делающими обобщения на
основе анализа данных практики паблик рилейшнз…
Представители критической школы документально
доказывают нищету этики, отрицательные социальные последствия и неэффективность тех форм ПР, которые расходятся с нормативными требованиями цивилизованных связей с общественностью». Основные
идеи критического подхода, описанные В. Королько:
PR – инструмент приспособления организаций к требованиям власти, что ведет к «сужению конкурентной
среды» (М. Оласки, «консерватор»); PR помогают сохранять доминирующую структуру власти в обществе
(О. Ганди, неомарксист); PR в своей двухсторонней
симметричной модели не реализуем без радикальной
трансформации культуры и политической структуры
общества (Л. Раков). Такую позицию перечисленных
авторов В. Королько называет «позицией политической перспективы». Представители лингвистической
школы подвергают критике институт PR, основываясь
на других критериях. В частности, на критериях теории «идеальной ситуации коммуникации» Ю. Хабермаса. Именно с такой точки зрения подходят М. Смиловиц и Р. Пирсон, Г. Чини и Г. Дионисопулос к анализу социальных функций PR. Среди критиков PR
популярна и теория «идентификации в процессе убеждения» К.Бурке – «совместного достижения желаемого состояния дел с участием тех, кто убеждает, и
тех, кого убеждают».
Как уже было сказано, В. Королько отдельно выделяет вульгарно-управленческий подход, интерпретирующий PR исключительно как технологию, а не теорию. Он сожалеет, что такие «вульгаризированные
взгляды» на содержание PR можно встретить не только в популярной PR-литературе, но и в более серьезных книгах. Вульгарно-управленческий подход созвучен с так называемым узковедомственным мнением, «согласно которому ПР-модель общественного
информирования является функцией маркетинга. Так,
американские практики Ф. Котлер и А Андерсен пытаются доказать, что маркетинг – это стратегическая
деятельность, а паблик рилейшнз – нет. В данном
случае мы имеем дело с глубоким заблуждением о
том, что ПР якобы являются прикладной дисциплиной, лишь набором специальных методик и техник,
малопривлекательных для теории стратегического
менеджмента».
Все названные В. Королько подходы – это различные варианты видения социальной роли паблик рилейшнз. И хотя главным критерием их классификации
является симметричность-асимметричность коммуникативных моделей (по Дж. Грюнигу), в некоторых
подходах – нейтральном, критическом и вульгарноуправленческом – обозначенный автором критерий
четко не просматривается. Для нас классификация
В. Королько интересна, прежде всего, тем, что в ней
присутствуют ссылки на некоторые зарубежные со93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
циально-философские концепции, касающиеся сферы
массовых коммуникаций.
А. Ужанов, опираясь на логический метод множества Г. Кантора, осуществил логико-семантический
анализ дефиниций PR различных авторов. Его результатом стало выявление понятий, являющихся ключевыми по отношению к изучаемому феномену. «С одной стороны, «PR» – это наука (курсив здесь и далее –
И.К.-С.), изучающая закономерности коммуникационного взаимодействия между организацией и средой;
теория и метод достижения в обществе согласия по
поводу предназначения и деятельности организации;
конкретный перечень практических форм деятельности; функция управления процессами формирования
вокруг организации благоприятного социоорганизационного пространства; механизм и социальная технология адаптации целей и социальной идеологии организации к проходящим в обществе изменениям; искусство формирования доброжелательного общественного мнения и привлекательного социального
имиджа организации; стиль организационной и информационной деятельности органов управления по
достижению общественной поддержки организации.
С другой – совокупный ряд таких понятий, как общественные отношения, общественность, реклама,
паблисити, общественное мнение, коммуникативный
менеджмент, общение, социологические исследования» [40].
Одним из наиболее глубоко проработанных вариантов решения проблемы PR-дефиницирования является, на наш взгляд, исследовательская стратегия
М. Шишкиной [13]. Прежде всего, она отмечает, что
недостаточно дать определение PR, не раскрывая
сущности ключевых понятий, входящих в данное определение, поскольку таковые часто допускают несколько взаимоисключающих трактовок. Все существующие подходы к определению феномена PR М.
Шишкина делит на нормативные и аналитические.
Целью первых является описание тех или иных PRпрактик и PR-технологий, что определяет выбор наиболее «подходящей» PR-дефиниции из уже существующих и пользование ею как некоторой нормой. К
числу применяющих нормативный подход зарубежных и российских авторов М. Шишкина относит:
К. Ботана, В. Хазлтона, Дж. Грюнига, М. Менчера,
И. Яковлева, И. Алешину, Л. Невзлина, А. Зверинцева, И. Викентьева, Н. Арнольда, Г. Тульчинского,
И. Синяеву и др. Представители аналитического подхода – Р. Харлоу, С. Блэк, А. Векслер, Н. Григорьева,
А. Ужанов – «рассматривают не одну, а целый набор
дефиниций … и на основе такого анализа предлагают
свое понимание данного термина».
Основные принципы аналитической методологии
М. Шишкиной: 1) принцип соответствия между комплексностью феномена, обозначенного как паблик
рилейшнз, и комплексностью дефиниции соответствующего понятия; 2) принцип релятивизма, в основе
которого «лежит признание того, что на сущности и
содержании связей с общественностью неизбежно
сказываются практика социальных коммуникаций,
меняющаяся вместе с развитием системы публичных
дискурсов, и динамика технологической среды»;
3) принцип функциональности, исключающий из94
лишнюю идеологическую или эмоциональную нагрузку дефиниции и предполагающий удобство пользования рабочим определением.
Критерии выбора дефиниций PR для анализа по
М. Шишкиной: 1) легитимность, т.е. наличие у определений официального или институционального статуса, полученного в профессиональных сообществах,
на конгрессах, конференциях и т.д.; 2) каноничность
определений – их включенность в словари, энциклопедии; 3) высокий научный или профессиональный
статус определений – принадлежность признанным
авторитетам в теории и практике, авторам учебников
и университетских учебных программ; 4) репрезентативность определений основным типам взглядов на
сущность и содержание связей с общественностью,
представленных в специальной литературе.
Используя социологический подход к обработке
обширного массива документальной информации,
М. Шишкина полагает, что «если пользоваться основными принципами методологии социального познания и рассматривать связи с общественностью как социальное явление, то можно выделить их базисный
онтологический статус и ограниченное число производных от него. Такой подход позволяет сформулировать не одну, а несколько не противоречащих друг
другу дефиниций паблик рилейшнз, достигнуть согласия по поводу их субординации и снять антагонизм между ними. Кроме того, это обеспечит возможность применения операциональной дефиниции,
соответствующей конкретной ситуации» [13. С. 62].
В результате выборки определений PR в соответствии с указанными принципами и критериями и ее
анализа в качестве базисной категории, отражающей
онтологический статус PR, М. Шишкина избирает категорию деятельность. «Паблик рилейшнз, несомненно, представляет собой деятельность или существует как деятельность в форме ее специфического
вида. У PR присутствуют все атрибуты деятельности:
субъект, предмет, цель и целесообразный характер,
средства, результат и сам процесс деятельности. Некоторые другие определения, положившие в свое основание понятия, имеющие деятельностную природу,
не противоречат обозначенной базисной трактовке
паблик рилейшнз и могут рассматриваться как ее
производные» [Там же]. К таковым (производным)
автор относит науку, искусство, менеджмент, формирование общественного мнения, а также «функцию
управления» и «функцию менеджмента», интерпретируемые как «относительно предметно и функционально обособленные виды управленческой деятельности».
Но М. Шишкина категорически не согласна с тем,
что некоторые исследователи кладут в основу определения PR такие понятия, как «приемы и методы
убеждения», «теории и методы, применяемые для
урегулирования отношений», «социальная технология», «общественное мнение», «динамическая система управления», «отношения, поддерживаемые организацией с общественностью». В своем несогласии
М. Шишкина не всегда убедительна. Например, она
считает, что «PR не может рассматриваться исключительно как совокупность теорий, методов, приемов,
направленных на достижение какой-либо цели, равно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нельзя сводить это понятие только к социальной технологии. Такого рода трактовки являются «жертвами»
внешней неопределенности и дуализма связей с общественностью, а также ее рефлексии…». Далее
М.Шишкина отмечает, что «совокупность теорий, методов, технологических приемов, направленных на
оптимизацию коммуникационных взаимодействий
социального субъекта со значимой для него средой
составляют существо пиарологии, а не PR как деятельности по реализации этой цели. В то же время
нельзя отрицать, что в понимаемую широко сферу
паблик рилейшнз входят все названные выше компоненты. Но это не значит, что при формулировании
дефиниции допустима подмена понятий либо операция представления части, как целого» [Там же].
Действительно, очень часто исследователи, рассуждая о PR «вообще», т.е. в самом широком смысле
данного понятия, при определении паблик рилейшнз
указывают только на одну из многих возможных его
«ипостасей». Таким образом, происходит представление части как целого, что, конечно же, недопустимо.
Но, по нашему мнению, вполне допустимо, если автор
специально оговаривает свой «частный», «конкретный» интерес в широкой PR-проблематике, пытаясь
дать определение, например, только PR-технологии,
являющейся предметом его научных изысканий. И
здесь, как нам представляется, М. Шишкина сама допускает некоторую неточность, когда говорит о том,
что методы и технологические приемы «составляют
существо пиарологии, а не PR как деятельности». В
данном случае понятия «методы» и «технологические
приемы» неоднозначны, поскольку, с одной стороны,
существуют методы и технологические приемы и как
предмет, и как инструментарий научной деятельности, а с другой, как способы практической PR-деятельности.
Остановившись на деятельностном онто-статусе
PR и рассмотрев его основные атрибуты (предмет,
цель, субъекты, характер, содержание, средства и результат деятельности), а также охарактеризовав
«опорные» для определения PR понятия («общественность», «коммуникация», «публичная коммуникация», «дискурс» и др.), М. Шишкина формулирует
свою собственную дефиницию: «Паблик рилейшнз –
это управленческая коммуникативная рыночная деятельность (совокупность социальных практик), направленная на формирование эффективных публичных дискурсов социального субъекта, обеспечивающей оптимизацию его взаимодействий со значимыми
сегментами социальной среды (с его общественностью)» [13. С. 103]. Под рынком применительно к PR
М.А. Шишкина имеет в виду не только экономический, но и информационный и политический рынки, в
рамках которых реализуется паблик рилейшнз. Ею
вводится такая «рыночная» категория, как паблицитный капитал, понимаемая как «особый вид капитала,
которым обладает рыночный субъект, функционирующий в пространстве публичных коммуникаций».
Отсюда предметом PR-деятельности является «управление паблицитным капиталом социального субъекта».
Таким образом, мы рассмотрели пять основных
подходов к решению проблемы самоопределения в
понятийной ситуации, существующих на сегодняшний день в отечественной литературе, посвященной
паблик рилейшнз. Среди них: 1) «немотивированный»
выбор рабочего определения PR; 2) «компилятивный»
подход; 3) избегание четкого определения PR;
4) ссылка на «авторитеты»; 5) «аналитический» подход. Но на какой бы из пяти позиций не находились
исследователи, определение PR всегда дается ими
применительно к той или иной сфере (области) применения PR, количество которых у разных авторов
варьируется.
Например, Х. Харчилава в своей диссертации пишет о существовании только двух «сфер деятельности
ПР»: экономической и политической. М. Шишкина в
учебном пособии выделяет уже три «сектора общественной жизни», в которых активно реализуется паблик рилейшнз – экономику, политику и культуру, а в
монографии добавляет к ним и четвертую сферу PR –
духовно-идеологическую. При этом она отмечает, что
хотя область пересечения культурной и духовноидеологической сфер значительна, но полностью они
не совпадают. На наш взгляд, существует тенденции
увеличения количества и конкретизации областей
функционирования паблик рилейшнз.
Представив весь массив существующих дефиниций PR в виде некоего понятийного «поля», его можно достаточно легко структурировать по критерию
принадлежности каждого конкретного определения к
той или иной сфере практической реализации паблик
рилейшнз или научной сфере, с позиции которой дается определение данного феномена. Благодаря наличию соответствующей лексики в прямых и контекстуальных формулировках, «демаркационные линии»
между «политическими», «экономическими» и другими PR-дефинициями просматриваются достаточно
четко. Но этого нельзя сказать о демаркациях другого
рода. Понятийное поле PR может структурироваться
по различным основаниям, в том числе и по критерию
описания каждым конкретным определением того или
иного онто-статуса феномена паблик рилейшнз.
Например: PR как социальной практики и PR как
рефлексии этой практики (т.е. науки). И здесь можно
говорить уже не столько о лексической, сколько о
«гносеологической путанице», ведь одним и тем же
словосочетанием («паблик рилейшнз» или «связи с
общественностью») называются две различные сущности [13. С. 24]. Кроме того, не существует четких
границ между понятийными полями феноменов, принадлежащих к одному и тому же «генетическому
множеству коммуникативных практик или к «семейству» общественных коммуникаций» [41] – PR, рекламы и пропаганды.
Однако при всей специфике трактовок PR, данных
сквозь призму той или иной сферы общественной
жизни (экономической, политической, культурной);
науки (экономической теории, политологии, социологии и т.д.); того или иного онто-статуса; направленности на интересы тех или иных социальных групп и
др., можно выделить ряд категорий, чаще других
встречающихся в определениях феномена паблик рилейшнз. Мы имеем в виду, прежде всего, «коммуникацию», «управление» («менеджмент»), «влияние»,
«диалог», «общественное мнение», «публичный дис95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
курс», «согласие», «власть». В том или ином сочетании эти категории (или их производные) являются
ключевыми для подавляющего количества определений PR.
Особой проблемой является почти полное отсутствие в отечественной PR-рефлексии прямых (явных)
дефиниций PR с позиций социальной философии. Несмотря на актуальность всестороннего осмысления
феномена паблик рилейшнз, он остается пока за рам-
ками серьезного внимания со стороны социальных
философов. Таким образом, при структуризации массива дефиниций паблик рилейшнз по основанию
«сфера мыслительной деятельности, в рамках которой
дается определение», «белым пятном» на понятийном
поле PR является область, которую должны занимать
социально-философские определения данного феномена.
ЛИТЕРАТУРА
1. Морозов Ю.В., Алексунин В.А., Горбачев А.О. Паблик рилейшнз в системе маркетинга: Лекция. М.: Маркетинг; МУПК. 2001. С. 4; Ольшанский Д.В. Политический PR. СПб.: Питер, 2003. С. 403; Костина Н.А. «Паблик рилейшнз» в библиотеке: теоретические, методические и образовательные аспекты: Дис. ... канд. пед. н. Краснодар, 2001. С. 16 и др.
2. Источники информации: Катлип С.М., Сентер А.Х., Брум Г.М. Паблик рилейшнз. Теория и практика. 8-е изд.: Пер. с англ. Уч. пос. М.:
Вильямс, 2000. С. 23; Шишкина М.А. Паблик рилейшнз в системе социального управления. СПб.: Изд-во Санктпетерб. ун-та, 1999.
С. 55
3. Лебедева Т.Ю. Паблик рилейшнз. Корпоративная и политическая режиссура. М.: Изд-во МГУ, 1999. С. 31.
4. Там же. С.15.
5. Буари Ф.А. Паблик рилейшнз, или стратегия доверия: Пер. с фр. М.: ИМИДЖ-Контакт: ИНФРА-М, 2001. С. 35.
6. Харрисон Ш. Связи с общественностью. Вводный курс: Пер. с англ. СПб.: Издательский дом «Нева»; М.: ОЛМА-ПРЕСС Инвест, 2003.
С. 23.
7. Мехлер Г. Власть и магия PR: Пер. с нем. СПб.: Питер, 2004. С.1.
8. Ротштейн А.М. PR и СМИ – конкуренты или партнеры? // Public Relations – наука, образование, профессия: Тезисы докладов Международной научно-практической конференции. Санкт-Петербург, 17 апреля 2003 г. / Под ред. Л.В. Азаровой, К.А. Ивановой, А.Д. Кривоносова. СПб., 2003. С. 60 – 63.
9. Мехлер Г. Власть и магия PR: Пер. с нем. СПб.: Питер, 2004. С. 17.
10. Богданов Е., Зазыкин В. Психологические основы «Паблик рилейшнз». 2-е изд. СПб.: Питер, 2003. С. 5 – 6.
11. Чумиков А.Н., Бочаров М.П. Связи с общественностью: теория и практика: Уч. пос. М.: Дело, 2003. С. 16 – 17; Ольшанский Д.В. Политический PR. СПб.: Питер, 2003. С. 400.
12. Морозов Ю.В., Алексунин В.А., Горбачев А.О. Паблик рилейшнз в системе маркетинга: Лекция. М.: Маркетинг; МУПК, 2001. С. 8.
13. Шишкина М.А. Паблик рилейшнз в системе социального управления. СПб.: Изд-во Санктпетерб. ун-та, 1999. 444 с.
14. Там же. С. 47.
15. Там же. С. 24.
16. Иванченко Г.И. Реальность Паблик рилейшнз. М.: Смысл, 1999. С. 5.
17. Буари Ф.А. Паблик рилейшнз, или стратегия доверия: Пер. с фр. М.: «ИМИДЖ-Контакт»: ИНФРА-М, 2001. С. 53.
18. Емелин В.А. Public relations в коммуникативном пространстве информационного общества: социально-философские аспекты. http://
emeline.narod.ru/pr.htm
19. Указ. соч. М.А. Шишкиной. С. 40.
20. Бинецкий А.Э. Паблик рилейшнз: защита интересов и репутации бизнеса: Уч.-практ. пос. М.: ИКФ «ЭКСМОС», 2003. С. 27.
21. См.: Ожегов С.И. Словарь русского языка. М.: Русский язык, 1978. С. 730.
22. Указ. соч. А.Э. Бинецкого. С. 3.
23. Поверинов И.Е. Паблик рилейшнз как механизм гармонизации социальной среды: Автореф. дис. ... канд. соц. н. Саранск, 2000. С. 1.
24. Онуфриева О.С. Социально-экономические проблемы паблик рилейшнз на российских предприятиях в условиях переходной экономики: Дис. ... канд. экон. н. М., 1998. С. 8.
25. Костина Н.А. «Паблик рилейшнз» в библиотеке: теоретические, методические и образовательные аспекты. Дис. ... канд. пед. н. Краснодар, 2001. С. 18.
26. Макаревич Э.Ф. Общественные связи как инструмент социальных изменений. Дис. ... докт. соц. н. М., 1999. С. 164 – 165.
27. Емелин В.А. Public relations в коммуникативном пространстве информационного общества: социально-философские аспекты. http://
emeline.narod.ru/pr.htm.
28. HarlowP. Building a Public Relations Definitions // Public Relations Review, Winter. 1976. V. 2. No. 4. P. 17 – 38. P. 36 – Цит. по: Иванченко Г.В. Реальность Паблик рилейшнз. М.: Смысл, 1999. С. 6 – 7.
29. Бинецкий А.Э. Паблик рилейшнз: защита интересов и репутации бизнеса: Уч.-практ. пос. М.: ИКФ «ЭКСМОС», 2003. С. 23 – 24.
30. Мехлер Г. Власть и магия PR: Пер. с нем. СПб.: Питер, 2004. С. 15 – 16.
31. Игнатьев Д., Бекетов А., Сарокваша Ф. Настольная энциклопедия Public Relations. М.: Альпина Паблишер, 2002. С. 8.
32. Ольшанский Д.В. Политический PR. СПб.: Питер, 2003. С. 404.
33. Оливер С. Стратегия в паблик рилейшнз: Пер. с англ. СПб.: Издательский дом «Нева», 2003. С. 17.
34. Кужелева-Саган И.П. «Классические» определения паблик рилейшнз: за и против // Сборник материалов «I Межрегиональная научнопрактическая конференция PR-Универсум 2004». Томск: Дельтаплан, 2004. С. 74 – 80.
35. Макаревич Э.Ф. Общественные связи как инструмент социальных изменений: Дис. ... докт. соц. н. М., 1999. С. 27.
36. Немировский В.Г., Петерсон И.Р. PR как способ воздействия на массовое сознание и поведение // Public Relations – наука, образование,
профессия: Международная научно-практическая конференция. 17.04.2003. (Тезисы докладов и выступлений). СПб., 2003. С. 57 – 58.
37. Чумиков А.Н. Связи с общественностью: Уч. пособие. 2-е изд., испр. и доп. М.: Дело, 2001. С. 14.
38. Поверинов И.Е. Паблик рилейшнз как механизм гармонизации социальной среды: Автореф. дис. ... канд. соц. н. Саранск, 2000. С. 2.
39. Королько В. К вопросу о социальной роли и этике паблик рилейшнз // Социология: теория, методы, маркетинг. 2000. № 1 – http:// prometeus.nsc.ru/archives/exhibit2/pubrel.ssi-27K.
40. Ужанов А. Система «Public relations» («связей с общественностью») в Вооруженных Силах, проблемы функционирования, пути формирования: Автореф. дис. ... канд. наук. М., 1998. С. 11.
41. Комаров В.Г. Как разграничить PR и рекламу? (к курсу лекций). СПб.: СПбГУ, факультет журналистики, 1999. С. 9.
Статья представлена кафедрой связей с общественностью факультета психологии Томского государственного университета, поступила в
научную редакцию «Психология» 14 февраля 2005 г.
96
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 316.472.4
О.В. Лукьянов, Т.Н. Карпунькина
СОВРЕМЕННОСТЬ – КУЛЬТУРА ОДИНОЧЕСТВА
В статье рассматривается проблема психологического исследования в потребительской культуре после открытия принципов соответствия смысловых горизонтов, смысла жизни, этической функции времени. Рассматривается путь, пройденный
для выхода в горизонт исследования смысла жизни теоретиками и практиками психологии личности. Предлагается использование принципа трансспективности. Приводится пример трансспективного понимания случая психологического консультирования и положений о теории трансспективной революции. Принцип коммуникации предлагается заменить на
принцип совместности.
Статья написана с целю утвердить в психологическом
исследовании принцип трансспективности, потребность в
регенерации смысла жизни, уровень исследования смысловых горизонтов соответствия времен для социальных практик и принцип совместности в качестве прагматического
основания в помогающих отраслях психологии. Имеется в
виду широкое понимание возможностей организации психологической помощи в естественных социально-психологических контекстах.
ПРОБЛЕМА
ТОТАЛЬНОЙ ПОВЕРХНОСТНОСТИ
ПРИ СТРЕМЛЕНИИ В ГЛУБИНУ
Современная психология, ориентированная на
тайну сознания, неуклонно стремится к выходу в горизонты взаимодействия смысловых полей. Соответствие, сообщение, событие, содержание, сотрудничество и прочие категории, ставшие понятиями, определяющими предмет исследований, размышлений и
достижений, указывают на выход к горизонту смыслового взаимодействия, так как именно смысл и его
более сложные системы обеспечивают соединение, то
есть единство разъединенного, единичного и уникального. Но выход к смысловому горизонту не только открывает новые уровни понимания, но и выставляет новый уровень сложности и трудности доступа к
благополучию, в наше время уже не к материальному
или духовному, не к социальному или индивидуальному, информационному или техническому, а к самому важному благополучию – благополучию смыслового взаимодействия, то есть взаимодействия, наполненного смыслом. При увеличении средств связи, нарастает дефицит смысла связей. Кроме того, что углубление в горизонт взаимодействия смысловых полей отражает современный рубеж науки, потребность
в удовлетворении смыслом, оно отражает и современный смысл культуры – культуры одиночества.
Смысл одиночества меняется в различных контекстах,
концепциях, теориях и ситуациях, но культура остается построенной на одиночестве – одиночестве как
данности или как задаче, как проблеме или как парадоксе, норме или патологии. Этика и эстетика одиночества лежит в основе всех социальных практик, основой которых является речь. В связи с этим такая категория, как коммуникация, приобретает свойство недостаточности при решении исследовательских задач
на уровне взаимодействия смысловых полей. Коммуникацию необходимо уточнять в смысле совместности и современности, в уместности и своевременности. Говоря языком культуры, это означает такое
смысловое взаимодействие: этика и эстетика одиночества заземляются друг в друга и существуют в смысловом соответствии. Совместность и уместность –
эстетическая фаза одиночества заземляется в этическую функцию – своевременность и современность.
Этот уровень соответствия и реализуется в данной
работе для обоснования концепции психологического
исследования и психологических практик.
Современная культура – культура нарциссизма –
царство многоречивости, которое приводит к нарушению общения. Расширение границ, проникновение в
глубину и новизну приводит к «универсальной атомизации общества, к одиночеству, бросающейся в
глаза сконцентрированности на себе и ко все более
частым разрывам отношений. Человек уходит в себя,
чтобы спасти свое Я и то, что ему принадлежит:
«солидарность умерла». Целый ряд общественных и
культурных явлений был более или менее точно распознан как нарциссистские инсценировки. Они могут
выражаться как в растущем интересе ко всему телесному, к правильному питанию, здоровому образу
жизни, стремлению жить интенсивно, так и в терапевтической риторике о самореализации в воскресных приложениях газет….
В нашем обществе нарциссистскую культуру нельзя рассматривать независимо от зеркал, поверхностей, образов и визуальных символов. При свойственной развитому капитализму системе продаж (значимость которой превышает значимость системы производства. – Прим. автора.) подчеркиваются поверхности
вещей; кричащие оболочки скрывают основную схожесть. На самом деле мыло – это всего лишь мыло.
Это также формирует отношения между людьми и их отношения к самим себе. Норвежский писатель Кьяртан Флёгстад называет эти отношения «в
высшей степени поверхностными». Поверхностным
явлениям и «авто-представлениям» придается глубокое значение, и тело превращается в символический
рупор того, чем человек хочет быть – для других и
для себя. Потребительская культура в первую очередь основывается не на материальном, а на фантазиях и выдуманных стремлениях. В ней становится
все труднее найти что-либо конкретное, более глубокие отношения» [1. С. 132].
Каким образом исследовательское движение в
глубину смыслов и обновления приводит нас к поверхностным отношениям и так ли это на самом деле?
Да, это так.
Сосредоточенная научная деятельность все больше убеждает меня в том, что я одновременно отдаляюсь от отношений. Погружаясь в научную деятельность, удаляюсь от отношений, то есть от реальных
соответствий. И это происходит в соответствии с не
менее реальными, этическими аспектами современной культуры научной деятельности. Глубина науки
приводит к поверхностной культуре.
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Психологическое исследование, кроме всех других
важных миссий, должно быть отношением и условием
отношений. Психологическое исследование должно
быть эмоциональной поддержкой, спасением от одиночества. Исследование должно противостоять рыночному нарциссизму, «заякоривая» время жизни человека
в горизонте взаимодействия смысловых полей.
Множество перспектив, которыми отягощено сознание и общение современного человека, должны
найти центр и точку опоры, точку равновесия и центр
силы в поле трансспективности, в способности знать
себя в другом и другого в себе без проективной относительности, а в реальности времени жизни, выдержать отношения и потребности в совместности в подлиннике, выдержать встречу с душевной и социальной реальностью так, как того требует время. То есть
властвующие над эволюцией человечества и решающие для каждого человека и социума проблемы производства, рождения, воспроизводства, взросления,
наследования, возрождения, воскресения и т.д.
Именно эти проблемы в конечном итоге определяют смысл научного исследования и производства.
Именно они испытывают решающее влияние новых
открытий и концепций, именно они выражают смысл
изменения.
Трансспективное исследование противостоит поверхностности современной культуры, не разрывая с
ней смысловую связь. Стараясь не выйти на обочину
жизни, не стать очередной маргинальной единицей,
мы пытаемся, тем не менее, устоять и против естественного хода вещей. М. Хайдеггер когда-то называл
человеком того, кто устоял в захваченности присутствием. Парадокс присутствия – пребывание и исчезновение во времени – и проблема и метод решения.
Движение в глубину, но не в одном направлении, а в
нескольких: внутрь, наружу, в прошлое и в будущее.
Концептуализация опыта взаимодействия смысловых
полей, а не конструкций, предположений или теорий.
ТРАНССПЕКТИВНЫЙ АНАЛИЗ
ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОГО НАПРАВЛЕНИЯ
В ИЗУЧЕНИИ СОЦИАЛЬНЫХ ПРАКТИК
«Трансспектива – это не ретроспектива (взгляд из
настоящего, обращенный а прошлое), не перспектива
(проектирование будущего из настоящего). Это такой
взгляд, благодаря которому каждая точка на пути развития человечества (неуклонно прогрессивного становления человеческого в человеке) понимается как
место сосуществования времен, их взаимопроникновения и взаимоперехода, в котором реализует себя
тенденция усложнения человека как системной организации. Каждое такое место интересно тем, что оно
располагается в жизненном пространстве конкретных
людей, живших в разные эпохи» [2. С. 12].
Для людей, верящих не в системы, а в диалоги и
речь, это определение может быть понятным, если
понятие система наделить смыслом речевым, система
– это сосуществование, соответствие тем. Экзистенциальный подход, если вынести за скобки все ситуативное, важен для нас именно тем, что он всегда искал мета-трансспективы в жизненном пространстве
конкретных живущих во времени и эпохе людей.
98
Как представляется путь изучения проблематики
социальных практик в экзистенциальном направлении? Начнем с проблемы мотивации. Развитие общества индустриальной эпохи, дойдя до фактора личностного вклада, определило актуальность проблемы
мотивации. Почему у одного человека получается, а у
другого нет? Почему в одном случае получается, а в
другом нет? Этот вопрос был задан психологам после
того, как стало понятно, что человек и его жизнь – это
целостность бытия во времени, бытия-в-мире. Психологи, совмещающие философскую широту и практическую реалистичность, отказались от изучения личности вообще и предложили изучать мотивацию, так
как личность – абстрактная и проективная структура,
заземлялась в конкретную и реальную мотивацию.
Мотивация, по сути, явилась тогда трансспективой
изучения личности. Именно мотивация связывала в
понятное и имеющее смысл соответствие различные
времена. Самым известным теоретиком мотивации,
вероятно, был А. Маслоу [3]. И сегодня еще можно
встретить людей, с надеждой вглядывающихся в эту
точку пресечения смыслов. До сих пор можно слышать пожелания вроде «хочу хотеть» или «хочу, что
бы он хотел».
Но попытки изучить мотивацию, опираясь на экзистенциальные основания, показали необходимость
осмысления другой трансспективы – идентичности.
Ясная идентичность порождает ясную мотивацию.
Спутанная идентичность порождает спутанную противоречивую мотивацию. Понимая смысл идентификаций, концепцию идентификаций человека, понимая
способ достижения и сохранения человеком своей
идентичности, мы делаем возможным и понимание
мотивов. Э. Эриксон [4], стоящий особняком в отношении теорий личности, ориентированных на абстрактные концепты, вполне соответствовал тенденции
движения к целостности смыслового взаимодействия.
Идентичность, даже только поставленная как проблема, позволила многое понять и существенно изменила
научную социальную практику.
Идентичность, трансспективно соединив времена
субъекта и объекта, внутреннего и внешнего, Я, Ты,
Мы и Они, открыла новый горизонт взаимодействия
смысловых полей – проблему дистанции. Потребность
в психологической дистанции описал польский психолог К.Обуховский [5]. До этого немного иными словами, но в том же смысле, это открыл К.Роджерс [6].
Идентичность – это концептуализация смыслов психологической дистанции. Целостность человека требует
быть способным на достаточно близкую дистанцию с
другими и на достаточно далекую дистанцию с самим
собой. Достаточность близости и дальности представляла собой смыслы. В этом моменте большую актуальность в психологическом исследовании представлял
феноменологический подход, обещавший открывать
смыслы и обещавший психологию смысла.
Психология смысла обширна. Академический анализ проблемы изучения смысла сделан Д.А. Леонтьевым [7]. Практические аспекты психологии смысла
можно встретить в литературе по психотерапии. Но и
трансспектива смысла оказалась только временной
точкой опоры. Оказалось, что проблема смысла открывается только на основании смысла жизни. В.Франкл
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
был очень убедителен. Российские психологи очень
увлечены. Казалось, что дальше уже перспективы нет.
Смысл жизни выглядел горизонтом, который нельзя
пройти, который будет постоянно отодвигаться. Некоторые скептики даже не пытались на него смотреть,
считая более важным не задаваться этой проблематикой вообще. Но слово было сказано. Из социальных
практик стали вытесняться понятия техник, процессов,
методик. Практика терапии, обучения, тренинга стала
опираться на самоопределение, самоактуализацию, ответстветственность и прочие варианты опоры на смысл
жизни. Это, с одной стороны, продвинуло психологию
в сторону гуманистического понимания социальной
практики, с другой – обессилило в отношении конкуренции и соответствия естественным тенденциям существования общества, технократическому контексту
производства и экономики.
Испытывая много раз сомнения и растерянность,
но продолжая заниматься социальной практикой, основанной на экзистенциальной традиции, мы вышли к
новому – хорошо (то есть не на совсем) забытому старому. Мы предлагаем новый рубеж исследования оснований социальных практик – рубеж регенерации,
воспроизводства смысла жизни. Именно трансспективный анализ привел нас к точке видимости этого
горизонта и именно трансспективный анализ является
необходимой и достаточной методологической основой для действенного исследования событий этого горизонта.
Как указывалось выше, трансспективный анализ
опирается на трансспективу – место, располагающееся в жизни конкретного человека в конкретном времени. Но это место соотвествует временам истории,
развития, эволюции, революции, наследования, трансцендирвоания, роста, рождения и умирания. Рассмотрим один случай из практики психологического консультирования для того, чтобы на примере показать,
как место сосуществования времен открывает реальность воспроизводства смысла жизни. Осуществим
небольшой трансспективный анализ с целью увидеть
соответствия времен концептуального проникновения
к смысловому горизонту в истории экзистенциального исследования со временем открытия смыслового
горизонта в личностном случае. Случай представлен
Т.Н. Карпунькиной.
ФЕНОМЕН «НЕ ХОЧУ УЧИТЬСЯ!» –
ВЗГЛЯД ИЗ ГЛУБИНЫ
Встреча первая
Хочу жениться?
Здоровый красивый парень сидит напротив меня и
безразлично смотрит в окно. После того как вышла из
кабинета его мама, вся в слезах, прошло уже несколько минут. Влад хранит молчание. Я понимаю, что, согласившись поговорить со мной, юноша всю ответственность за содержание разговора переложил на меня.
– О чем ты хочешь поговорить?
– Мне все равно.
– Видишь ли, я могу говорить с тобой только, если
ты хочешь. Важно, чтобы наш разговор был нужен
тебе. Иначе не имеет смысла его начинать.
– Мне все равно. То есть я хочу, раз остался.
– Мне показалось, что ты остался, потому, что этого хотела мама, а не ты.
Влад опустил голову. Молчит.
– Так ли это? Ты действительно остался, потому
что мама своими слезами заставила тебя?
– Я не верю, что можно что-то изменить.
– Возможно, что ничего и не нужно менять. В любом случае принимать решение придется тебе самому.
Так о чем мы будем говорить? Куда «идти»?
– Я не знаю, про что с Вами обычно говорят, – в
первый раз в глазах Влада проскользнуло что-то вроде интереса.
– Каждый решает сам, что для него интересно и
важно в данный момент.
Долгая пауза. Наконец Влад не выдерживает:
– Если я не решу о чем, Вы что, так и будете молчать?
– Это твое время. Тебе решать, что мы будем делать.
– А если я решу говорить о девочках, Вы будете
рассказывать мне о сексе? – слышны явные нотки
провокации и недоверия.
– Видишь ли, мы действительно можем говорить
на любую тему. Прежде нужно определиться, зачем
тебе нужен разговор со мной. Чего ты хочешь от него.
– Ничего я не хочу. Зря только время тратим.
Влад вновь тоскливо смотрит в окно.
– Ты можешь прервать нашу встречу в любой момент.
– Я могу уйти?
– Конечно, ведь я не имею права общаться с тобой
против твоей воли.
Во взгляде промелькнула растерянность.
– Хорошо, я хочу попробовать поговорить с Вами.
Встреча третья
Я хуже всех?
Влад приходит ко мне, всегда чуть опаздывая.
Наши разговоры нельзя назвать задушевными, он всегда настороже, как будто ждет подножки.
– Я рада видеть тебя. Как твои дела.
– Как обычно. – Влад пожимает плечами.
– Я все еще плохо знаю, что в твоей жизни «обычно». Может быть, расскажешь?
– Ничего особенного. – Влад надолго замолкает.
Руки сцеплены в замок. Глаза смотрят в пол. Ощущение человека перед прыжком.
– Влад, мы встречаемся уже в третий раз, но сегодня, мне кажется, ты действительно хочешь поговорить со мной о чем-то серьезном?
Кивок головой, но молчание продолжается. Я автоматически посмотрела на часы.
– Я знаю, что время встречи ограничено. Не надо
меня торопить. Вы все равно получите свои деньги.
– Я вижу, что ты раздражен и недоволен мною. Не
мог бы ты поделиться, что именно так задело тебя.
Влад впервые явно проявил свои эмоции. Лицо
покраснело, руки с силой мнут друг друга.
– Я ничего не стою в этой жизни. Все, что я делаю,
– никому не нужно. Вы со мной разговариваете почеловечески только потому, что Вам платят деньги.
99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
– Ты хочешь сказать, что ты не достоин уважения?
– Вы все лицемерите. Достоин – не достоин – кого это волнует? Все взрослые одинаковы. У вас все
продается.
– Влад, так дело не пойдет. Пока мы будем говорить о «всех», «нас с тобой» не будет. Попробуй рассказать подробнее, почему ты заговорил со мной о
лицемерии.
Влад слегка успокоился.
– Я не знаю, как к Вам относиться. Я Вас боюсь.
Никто и никогда не был со мной так терпелив и внимателен. Я привык, что я плохой. После разговоров с
Вами я странно себя чувствую.
– Странно себя чувствуешь?
– Я не верю, что Вам действительно интересно
говорить со мной. Вы просто делаете свою работу.
– Да, я действительно работаю и получаю деньги
за встречи с тобой. Ты находишь это несправедливым?
– Нет. Вы здесь ни при чем. Это я хуже всех, наверное…
Встреча одиннадцатая
Не хочу жить?
Осторожное продвижение вперед сделало наши
встречи более доверительными. Влад стал рассказывать о событиях в своей жизни. Правда, тон не изменился. Равнодушие, а порой пренебрежение сквозило
во всех его словах.
– Сегодня мать опять орала. Я в школу не пошел.
– Почему?
– Да так. Че там делать.
– Тебе в школе скучно?
– Мне везде скучно. Каждый день одно и то же.
– Сюда ты тоже приходишь поскучать?
На миг, смутившись прямоты вопроса, Влад равнодушно произнес:
– Не знаю.
– А как чувствуешь? Тебе сейчас скучно?
– Не знаю.
– А чего сейчас хочешь?
– Ничего.
Ты ощущаешь себя живым?
– Как это?… Иногда мне кажется, что меня нет.
Я дышу, говорю, двигаюсь, но не живу. Нет ни желаний, ни чувств. Пустота.
– Ты именно так себя сейчас чувствуешь?
– Нет. Так бывает, когда кто-нибудь сильно «наезжает». Тогда я делаюсь «живым трупом».
Влад неожиданно довольно улыбается.
– Ты так прячешься, чтобы тебя не «раздавили»?
– Может быть. Это само приходит.
– Как долго ты находишься в таком состоянии?
– Когда как. Если деньги есть, пива выпью – легче
делается.
– Ты чувствовал когда-нибудь себя счастливым?
Влад задумался.
– Всего месяц назад я бы бодро сказал «да». А теперь не знаю. Лицемерить не хочется. В детстве, наверное, был. Глупый потому что был.
– Счастливыми могут быть только глупые?
100
– Да нет. Просто пока я не пошел в школу, я чувствовал себя человеком. Я не хочу учиться. Разве это
преступление?
– А чего хочешь?
– Не знаю.
– Хочешь, поделюсь своим ощущением? Мне кажется, твоя жизнь не принадлежит тебе. Ты словно
стоишь в горной реке, а твоя жизнь бурным потоком
проносится мимо. Все твои силы направлены на то,
чтобы удержаться на ногах, не плыть, не изменяться.
– Вы хотите сказать, что я сопротивляюсь жизни?
– Не знаю. Не чувствую, что хочешь жить.
Встреча двенадцатая
Не интересно?
– Сегодня ты пришел раньше, чем обычно. Что-то
случилось?
– Я торопился к Вам, – с улыбкой произнес Влад.
– Не хотел опоздать?
– Просто много хочется рассказать, – глаза Влада словно ожили. Он с нетерпением ждал, когда я
усядусь.
– Я слушаю тебя.
– Знаете, я много думал после последней вс