close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

332.Вестник Томского государственного университета. История №2 2009

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
ВЕСТНИК
ТОМСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО
УНИВЕРСИТЕТА
ИСТОРИЯ
Научный журнал
2009
№ 2 (6)
Свидетельство о регистрации
ПИ № ФС77-29498 от 27 сентября 2007 г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НАУЧНО-РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ
ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Майер Г.В., д-р физ.-мат. наук, проф. (председатель); Дунаевский Г.Е., д-р
техн. наук, проф. (зам. председателя); Ревушкин А.С., д-р биол. наук, проф.
(зам. председателя); Катунин Д.А., канд. филол. наук, доц. (отв. секр.); Аванесов С.С., д-р филос. наук, проф.; Берцун В.Н., канд. физ.-мат. наук, доц.;
Гага В.А., д-р экон. наук, проф.; Галажинский Э.В., д-р психол. наук, проф.;
Глазунов А.А., д-р техн. наук, проф.; Голиков В.И., канд. ист. наук, доц.;
Горцев А.М., д-р техн. наук, проф.; Гураль С.К., канд. филол. наук, проф.;
Демешкина Т.А., д-р филол. наук, проф.; Демин В.В., канд. физ.-мат. наук,
доц.; Ершов Ю.М., канд. филол. наук, доц.; Зиновьев В.П., д-р ист. наук,
проф.; Канов В.И., д-р экон. наук, проф.; Кривова Н.А., д-р биол. наук,
проф.; Кузнецов В.М., канд. физ.-мат. наук, доц.; Кулижский С.П., д-р биол.
наук, проф.; Парначев В.П., д-р геол.-минерал. наук, проф.; Петров Ю.В., д-р
филос. наук, проф.; Портнова Т.С., канд. физ.-мат. наук, доц., директор Издательства научно-технической литературы; Потекаев А.И., д-р физ.-мат. наук,
проф.; Прозументов Л.М., д-р юрид. наук, проф.; Прозументова Г.Н., д-р пед.
наук, проф.; Савицкий В.К., зав. редакционно-издательским отделом; Сахарова З.Е., канд. экон. наук, доц.; Слижов Ю.Г., канд. хим. наук, доц.; Сумарокова В.С., директор Издательства ТГУ; Сущенко С.П., д-р техн. наук, проф.; Тарасенко Ф.П., д-р техн. наук, проф.; Татьянин Г.М., канд. геол.-минерал. наук,
доц.; Унгер Ф.Г., д-р хим. наук, проф.; Уткин В.А., д-р юрид. наук, проф.;
Шилько В.Г., д-р пед. наук, проф.; Шрагер Э.Р., д-р техн. наук, доц.
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ ЖУРНАЛА
«ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА.
ИСТОРИЯ»
Зиновьев В.П., д-р ист. наук, проф., зав. кафедрой отечественной истории,
декан исторического факультета (председатель); Литвинов А.В., канд. ист.
наук, доц. (отв. секр.); В.М. Кулемзин, д-р ист. наук, проф.; Н.С. Ларьков, д-р
ист. наук, проф., зав. кафедрой истории и документоведения; Могильницкий Б.Г., д-р ист. наук, проф., зав. кафедрой древнего мира, средних веков и
методологии истории; Топчий А.Т., д-р ист. наук, проф., зав. кафедрой археологии и исторического краеведения; Тимошенко А.Г., канд. ист. наук,
доц., зав. кафедрой мировой политики; Фоминых С.Ф., д-р ист. наук, проф.,
зав. кафедрой современной отечественной истории; Харусь О.А., д-р ист.
наук, проф.; Черняк Э.И., д-р ист. наук, проф., зав. кафедрой музеологии;
Чиндина Л.А., д-р ист. наук, проф.
© Томский государственный университет, 2009
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
МАТЕРИАЛЫ ВСЕРОССИЙСКОЙ НАУЧНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ
«МАКРО- И МИКРОИСТОРИЧЕСКИЕ СРЕЗЫ ИССЛЕДОВАНИЯ:
МЕТОДОЛОГИЯ И ИСТОРИОГРАФИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА»
Николаева И.Ю. Судьба ученого и Учителя на перекрестии микро- и макроистории ............... 7
Могильницкий Б.Г. Макро- и микроподходы в историческом исследовании
(историографический ракурс) .................................................................................................. 14
Николаева И.Ю. Компенсаторные функции теории в условиях дефицита
источникового знания .............................................................................................................. 22
I. МАКРО- И МИКРОПОДХОДЫ В ИСТОРИЧЕСКОМ ИССЛЕДОВАНИИ:
ПРОБЛЕМЫ ТЕОРИИ
Ивонина О.И. Современность как текст и контекст глобальной истории ..................................
Шерстова Л. И. Ментальность и этногенез: методологические подходы ..................................
Фоменко С. В. Об «историчности» социологии и «теоретичности» истории ............................
Кругова Н.И. Отношение к прошлому как код цивилизации ......................................................
Решетникова Л.С. Востоковедные исследования в контексте ряда закономерностей,
принятых в естественных науках (вариант прочтения) .........................................................
Коньков Д.С. Микроанализ как метод верификации макроисторической
концепции: возможности применения ....................................................................................
27
30
34
37
40
44
II. ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ ОПЫТ И ПРАКТИКИ
НА ПЕРЕКРЕСТКЕ МАКРО- И МИКРОИСТОРИИ
Рамазанов С.П. Принципы исторического познания в XIX–XX вв.: тенденция к оптимизации 47
Гаман Л.А. Проблема «перспективизма» в историко-религиозном исследовании:
Ф.А. Степун о Советской России ............................................................................................ 50
Ионов И.Н. Роль постколониального дискурса во взаимодействии макроистории
и микроистории ........................................................................................................................ 54
Рудковская И.Е. Ретроспективный взгляд на предысторию макроисторических
исследований в отечественной историографии (XIX–начало XX в.) ................................... 57
Кирсанова Е.С. Современные методологические поиски в исторической науке
и исторический опыт национальных историографий ............................................................ 60
Трубникова Н.В. Между глобальной историей и забвением: история-расследование
жизни «маленького человека» (на примере книги Алена Корбена
«Обнаруженный мир Луи-Франсуа Пинаго. По следам незнакомца, 1798–1876») ............ 63
Бадаев Е.В. Влияние дальневосточной философской традиции на мировоззрение
востоковеда Н.И. Конрада ....................................................................................................... 67
Полухин А.Н. К проблеме истоков макро- и микроанализа в исторической
концепции П.Н. Савицкого (1895–1968) ................................................................................ 70
Ерохин В.Н. Проблемы использования завещаний как источника в изучении
религиозности англичан эпохи Реформации в современной британской историографии . 73
Юшников А.В. Проблема закономерности Великой Французской революции
во взглядах А. Токвиля и их оценка в русской публицистике 1860–1870-х гг.:
особенности макроисторического подхода ............................................................................ 76
III. МАКРО- И МИКРОИСТОРИЯ В АЛГОРИТМАХ ПОЛИДИСЦИПЛИНАРНОСТИ
Мухин О.Н. Иван Грозный и Петр I: к вопросу о роли личности правителя
в процессах модернизации ....................................................................................................... 80
Карначук Н.В. Преступление и наказание в английской площадной литературе
XVI–XVII вв.: индивидуальное переживание и ожидания общества .................................. 84
Котов А.С. Дело Георга фон Вирсберга, или О том, что можно и чего нельзя
правящей элите ......................................................................................................................... 88
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Зайцева Т.И. Сабина Баварская: формирование новой гендерной идентичности
(к вопросу о специфике национально-исторического кода) ................................................. 92
Зорина Н. С. Свадьба Нерона со Спором: девиантный казус или деформация традиции? ....... 96
Садыков Г.И. «Иметь или быть»? Кризис социально-психологической
идентичности как ответ на вызовы нового уклада .............................................................. 101
Вершинин А.С. Гриммельгаузен и нажива: традиция и ее ментальные мутации
на германской почве кануна Нового времени ...................................................................... 105
Харитонова Н.Г. Судьбы национально-культурной идентичности реформатора:
от «Философуса» к «Виттенбергскому папе» ...................................................................... 109
Хребтова Н.В. Ганс Сакс и ценностные ориентации труда и наживы немецкого
бюргерства XVI в. (срезы ренессансного дискурса в свете макроисторической
специфики национального менталитета) .............................................................................. 112
Музалев А.В. От конунга-варвара к раннесредневековому государю: феномен
Альфреда Великого в ряду историко-психологических мутаций идентичности
правителя ранней эпохи ......................................................................................................... 116
Пилипив А.А. Применение теории Э. Эриксона в историческом исследовании
(опыт психологической интерпретации биографии Ауробиндо Гхоша) ........................... 120
IV. ПРОБЛЕМЫ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ В ФОКУСЕ
МАКРО- И МИКРОИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ СТРАТЕГИЙ
Мучник В.М. Казус бабы Маши. Некоторые исторические стереотипы взаимоотношений
российской власти с народонаселением в пространстве медиа ..........................................
Бочаров А.В. Модель изучения региональных электронных архивов СМИ в контексте
соотношения макро- и микроистории ...................................................................................
Корнева Л.Н. Проблема вины и ответственности немцев за преступления нацизма
через призму взаимодействия макро- и микроисторических исследований .....................
Пиков Г.Г. О соотношении «Возрождения», «Реформации» и «Просвещения»
в истории Европы ...................................................................................................................
Хазанов О.В. «Тора, выраженная словами…»: текст в исторической судьбе
еврейского народа ..................................................................................................................
Кокуев А.Н. Образ идеального героя в героическом эпосе Месопотамии и германской
культуры. Опыт сравнительного анализа .............................................................................
Портных В.Л. Базовые идеи трактата «О проповеди святого креста» Гумберта из Романса .
124
131
136
139
143
147
151
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ ......................................................................................................... 154
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ ........................................................ 157
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
CONTENTS
MICRO AND MACRO APPROACHES IN HISTORICAL RESEARCH:
METHODOLOGY AND HISTORIOGRAPHY PRACTICE
Nikolaeva I.Yu. The scientist’s and Teacher’s Destiny on the crossroad of microand macrohistory .......................................................................................................................... 7
Mogilnitsky B.G. Macro and micro approaches in the historical research
(a historiography perspective) ..................................................................................................... 14
Nikolaeva I.Yu. Compensatory functions of theory in situation of historical information’s deficit.... 22
I. MICRO- AND MACROAPPROACHES IN HISTORICAL RESEARCH:
THEORETICAL PROBLEMS
Ivonina O.I. Modernity as the text and context of the global history ................................................. 27
Sherstova L.I. Mentality and ethnogeny: methodology ..................................................................... 30
Fomenko S.V. About the theory in the historical studies and the historical method in sociology ....... 34
Krugova N.I. Attitude to the past as a civilizations` code .................................................................. 37
Reschetnicova L.S. The historical oriental studies in context of the some scientific
principals. Reading...................................................................................................................... 40
Konkov D.S. Case study as the method of the verification of macrohistorical concepts:
capabilities of use ....................................................................................................................... 44
II. HISTORIOGRAPHY EXPERIENCE AND PRACTICES
ON THE CROSSROADS OF MICRO- AND MACROHISTORY
Ramasanov S.P. Principles of Historical Cognition in the XIX–X Centuries: Tendency
towards Optimization ................................................................................................................. 47
Gaman L.A. The problem of «Perspectivism» in historical-religious
investigation: F.A. Stepun about Soviet Russia .......................................................................... 50
Ionov I.N. Postcolonial discourse in the Interaction of Macro- and Microhistory .............................. 54
Rudkovskaya I.E. Retrospective gaze to the prehistory of microhistory
researches in the native historiography (XIX– beginning of the XX c.) ...................................... 57
Кirsanova E.S. The modern methodoloqical researches in the historical
science and experience of the national historioqraphies ............................................................. 60
Trubnikova N.V. Between a global history and oblivion: History – investigation
of «the small person» life (on an example of Alain Corbin's book ? the Found world
of Louis-François Pinagot. On traces of the stranger, 1798–1876) ............................................. 63
Badaev E.V. The influence of the Far East philosophical tradition
on the outlook of orientalist N.I. Konrad ................................................................................... 67
Polukhin A.N. On the problem of the origines of macro- and microviews
in P.N. Savitsky’s concept of history (1895–1968) .................................................................... 70
Yerokhin V.N. The Problems of Use of Wills as a Source for the Study of Religiousness
in England in the Reformation Period in Contemporary British Historiography ........................ 73
Yushnikov A.V. Unavoidability of French Revolution in
A. Tocqueville’s system of views, evaluation of these views by Russian journalistic genre
of 1860–1870: characteristic features of macro-historical approach ........................................... 76
III. MICRO AND MACRO HISTORY IN THE ALGORITHMS
OF POLYDISCIPLINARY HISTORY
Mukhin O.N. Ivan The Terrible and Peter I: to the question about ruler
person role in modernization processes ...................................................................................... 80
Karnachuk N.V. Crime and punishment in English broadsides
of XVI–XVII cent.: individual experience and society’s expectations . ...................................... 84
Kotov A.S. A case of Georg von Wirsberg or what is allowed and forbidden
to the Power Elite ....................................................................................................................... 88
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Zaytseva T.I. Sabine Bavarian: formation of a new gender identity
(about the question of the specificity of a national-historical code) ............................................ 92
Zorina N.S. Wedding emperor Neron with Spor: deviating incident or deformation
of tradition? ................................................................................................................................ 96
Sadykov G.I. «To possess or to be?» Crises of social and psychological
identity as response to challenges of new life-style .................................................................. 101
Vershinin A.S. Grimmelshausen and the profit tradition and its
mental mutation at the German ground of the Early Modern European history ....................... 105
Kharitonova N.G. Fates of national-cultural reformer’s identity:
from Philosophus to Wittenberg’s pope .................................................................................. 109
Hrebtova N.V. Hans Sachs and the values of Work orientation and the profit
of the German burghers in the XVI century (Slices of Renaissance discourse in the light
of the macrohistorical specifics of the national mentality) ....................................................... 112
Muzalev A.V. From Sea King-Barbarian to Early Medieval Monarch
Phenomenon of Alfred the Great in the Row Historical-Psychological Mutations
of Ruler’s Early Epoch Identity ................................................................................................ 116
Pilipiv A.A. Application of Ericsson’s theory in historical research
(psychological interpretation experiment of Aurobindo Ghosha’s biography) ......................... 120
IV. WORLD HISTORY PROBLEMS IN THE FOCUS
OF MICRO AND MACRO STRATEGIES OF RESEARCH
Muchnik V.M. The case of «baba Masha». Some historical stereotypes of relations
between Russian authorities and people, presented by media ...................................................
Bocharov A.V. Model of studying of regional electronic archives
of mass-media in a context of a parity micro- and macrohistories ............................................
Korneva L.N. The problems of guilt and responsibility of the Germans
for National Socialism crimes through the prism of macro- and micro-historical researches ...
Khazanov O.V. «Тоrаh, expressed in a word...»: the text in historical
destiny of Jewish people ...........................................................................................................
Kokuev A.N. Тhe Image of the ideal hero in the heroic epos of Mesopotamia
and in the German culture. (сomparative analysis) ...................................................................
Portnykh V.L. The basic ideas of the treatise of Humbert of Romans
«De praedicatione sanctae crucis» ............................................................................................
124
131
136
143
147
151
INFORMATION ABOUT THE AUTHORS .................................................................... 154
ABSTRACTS .................................................................................................................... 157
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
МАТЕРИАЛЫ ВСЕРОССИЙСКОЙ НАУЧНОЙ
КОНФЕРЕНЦИИ «МАКРО- И МИКРОИСТОРИЧЕСКИЕ
СРЕЗЫ ИССЛЕДОВАНИЯ: МЕТОДОЛОГИЯ
И ИСТОРИОГРАФИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА»
УДК. 930.1
И.Ю. Николаева
СУДЬБА УЧЕНОГО И УЧИТЕЛЯ
НА ПЕРЕКРЕСТИИ МИКРО- И МАКРОИСТОРИИ
Посвящается анализу идентичности и научной судьбы Б.Г. Могильницкого
в контексте макроистории российского и, в частности, томского интеллектуального сообщества.
Ключевые слова: идентичность, интеллектуальное сообщество, макро- и микроистория.
В научной и преподавательской судьбе Бориса Георгиевича преломилась
не одна эпоха отечественной истории. Казалось бы, банальное для историка
утверждение в данном случае содержит, на мой взгляд, некий парадокс.
Профессионал с большой буквы Борис Георгиевич любит цитировать Валлерстайна, характеризовавшего русский путь как путь «обычной для России
ухабистой истории». Но его судьба раскрывалась и раскрывается наособицу,
и, я бы сказала, самым счастливым образом, как бы подтверждая наличие
разных альтернатив в самодвижении этого пути.
Поэтому, даже без оглядки на юбилейный формат данного события, невольно задаешься вопросом, вопросом, особо актуализированным нашим
временем – временем неуверенности, шараханий, сгущенной неопределенности каких-либо перспектив: Как ему удалось взрастить, как говорили
древние германцы, свою удачу, свою судьбу? Как удалось добиться того
равновесного состояния духа, который и ответствен за образ, как сказал бы
Конфуций, благородного мужа, который мы привыкли воспринимать во всей
органичности и гармонии проявлений его натуры? Как удалось сохранить и
развить школу, пережившую не одно поколение исследований? Ища ответ на
этот вопрос, мы, его ученики и коллеги, предприняли свое микроисторическое исследование, как нам кажется, вписывающееся в формат большой истории нашего общества и науки.
Его история берет свое начало не в столице, он родился не в среде партийной или академической элиты, а в той, которую принято называть простой. Родители принадлежали к той части советской интеллигенции, которую назовут интеллигенцией в первом поколении (его отец Георгий Николаевич Могильницкий, служивший инженером, и мать, Берта Борисовна
Столпер, бывшая врачом, были первыми в своих семьях, получившими высшее образование). Родители, люди труда, заложили в сына те ценности, которые, строго говоря, не имеют исторически координационной привязки,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
И.Ю. Николаева
а являются теми, что во все времена обеспечивают сохранение общества и
культуры. Первейшая и главная, формообразующая, как скажет психолог,
идентичность – потребность в труде. Хочу подчеркнуть – именно потребность. Знаменитое «ни дня без строчки» – эти сакраментальные слова раскрывают повседневную ткань того, из чего ткалась его судьба.
Секрет такой жизни и прост и сложен одновременно. В основе его – глубокий интерес к тому, чем он занимается. Многим ли выпадает такое счастье – обрести этот подлинный интерес, не хобби, не увлечение, а интерес,
смыслообразующий саму жизнь? Это вопрос. В этом смысле удачливость его
судьбы, его пути была во многом определена его встречей с Томским университетом и с его учителем – А.И. Даниловым. В этом микроисторическом
событии оказалось завязано столько линий большой истории, что лишний
раз убеждает в непреложности вывода о случае как разменной монете закономерности.
Томский университет уже тогда выделялся на фоне сибирских вузов. Новый импульс ему дала война, а точнее поколение людей войны, вернувшихся
с ее фронтов и пополнивших университетские ряды в качестве студентов и
преподавателей вуза. С ними пришло и новое ощущение свободы, самостоятельности суждений, подпитываемое тем опытом обретенной мудрости, что
дала война. Оно придало особый дух тому чувству коллективизма, общего
дела, гуманистической общежитийности, что отличали людей поколения 50–
60-х гг. Среди сокурсников и преподавателей Бориса Георгиевича в его студенческие годы оказалось немало фронтовиков, ему довелось жить и учиться, как он сам вспоминает, в неповторимой атмосфере творческой свободы,
интеллектуальной энергии, открытости ко всему интересному и новому, аналоги которой трудно найти.
Носителем этого духа отчасти был и его учитель. Приехавший в 1947 г.
в ТГУ, А.И. Данилов привлекал многих своей фронтовой биографией, своей
сильной и волевой натурой, широчайшим кругозором и глубокой культурой.
Под воздействием его профессионального магнетизма Б.Г., уже определившийся, как ему казалось, с областью своих научных интересов (его интересовала современность), сделал бесповоротный выбор в пользу медиевистики.
Лекции по западноевропейскому Средневековью, спецсеминар, который вел
Александр Иванович по раннему Средневековью, были образцом цехового
мастерства. И это неудивительно. Ученик выдающегося советского историка
А.И. Неусыхина, который, в свою очередь, прошел школу известнейшего
отечественного медиевиста Д.М. Петрушевского, воспитанного в традициях
Т.Н. Грановского и И.В. Лучицкого – гордости российской исторической
науки, Александр Иванович не мог не вызывать интереса.
Важно подчеркнуть, что это было встречное движение – не только Борис
Георгиевич тянулся к Александру Ивановичу, но и учитель выделял среди
многих увлеченность наукой, пытливый и гибкий ум приглянувшегося ему
студента, отмечая при этом его трудолюбие и ответственность. Уже в студенческие годы между ними существовала особая духовная связь. Борис Георгиевич хранит редкую фотографию. На ее обороте написано: «Дорогому
Боре на память 1 января 49 г.». Показывая ее, он прокомментировал: встреча
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Судьба ученого и Учителя на перекрестии микро- и макроистории
9
Нового года втроем – Александр Иванович, он сам и его сокурсник. Не всякий удостаивался столь близкого общения.
Именно у учителя, а точнее, прежде всего у него, Борис Георгиевич получил уроки профессионализма высочайшей пробы, в общении с ним он обрел тот культурно-исторический багаж, который определит интересы, стиль
работы, направления научного поиска сначала студента, а потом и зрелого
исследователя.
Поэтому неудивительно, что защищенная в 1958 г. кандидатская диссертация по Петрушевскому, а в 1967 г. – докторская, посвященная русской либеральной медиевистике конца XIX – начала XX в., явились, как теперь принято говорить, историографическим событием. Диссертации, как и целый
ряд статей и книг, опубликованных им в это время, заявили о появлении в
отечественной науке не просто историографа-медиевиста, но ученого с широчайшим интеллектуально-культурным диапазоном видения вещей.
И в этом опять-таки оставила свой след большая история. Что бы ни говорилось о бытовании советской исторической науки в тогдашние годы, она была
живым явлением, сохранившим в лице наиболее одаренных и чутких ее
представителей преемственность с лучшими традициями российской науки,
со свойственной ей широтой и глубиной осмысления анализируемых явлений, умением видеть их связь с культурно-историческим и социальным контекстом
Наряду с тем, что бытовало в форме открытого или неосознаваемого госзаказа, с тем, что процветало в форме безжизненного идеографизма или уплощенной редуцированной к препарированному Марксу интерпретации истории, развивалась и крепла живая альтернатива научного поиска. Не буду
говорить о разных формах научной материализации этой альтернативы,
лишь подчеркну, что одной из наиболее продуктивных и сложных ее версий
явилась методология истории, по праву называемая царицей наук. В работах
Бориса Георгиевича 60–70-х гг., как и в трудах таких известных историков,
как Барг, Гефтер, Цамутали, Шапиро, формировался ее отечественный абрис. Он свидетельствовал, что советская наука оказалась в состоянии вести
диалог с прошлым крупного формата, ставя такие нестандартные вопросы,
как понятие кризиса, кризиса не как стагнации или загнивания, но как болезненного перехода к новому, формулируя новые понятия, такие, например,
как «теории среднего уровня», в противовес истматовской теории общеисторических закономерностей, действующих в определенных пространственновременных рамках, а вслед за тем разрабатывать и проблему исторической
альтернативности.
Словом, во многих отношениях он был одним из первопроходцев в
сложных дебрях тогда еще только становящейся на почве советской науки
методологии исторического знания. Забегая вперед, оговорюсь, его особый
талант сказался в том, что в отличие от многих, поднимавших целину в этой
по сути новой для советской науки области знаний, Борис Георгиевич оказался не просто пионером, одиноким старателем, поставившим и попытавшимся решить широкий круг историографо-методологических проблем, но
тем, кто сумел увлечь и объединить широкий круг молодых единомышлен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
И.Ю. Николаева
ников и коллег, придал коллективу, стихийно сложившемуся вокруг Александра Ивановича, черты профессионально признанной школы.
Более того, в этот диалог учителя и учеников оказался вовлеченным широкий круг людей как с факультета, так и с гуманитарных кафедр ТГУ и
других вузов. Вокруг Бориса Георгиевича и руководимой им кафедры, которую В.П. Андреев назвал «интеллектуальным мотором факультета», образовалось то интеллектуально насыщенное поле, в котором, как в бродильном
котле, зрели новые идеи, появлялись новые формы профессионального общения. Одной из них явился общегородской методологический семинар, собиравший огромные аудитории томской гуманитарии самого разного профиля. Другой не менее уникальной формой явилось издание единственного пока
не только в стране, но и мире специализированного ежегодника «Методологические и историографические вопросы исторической науки» – «МИВИН».
Наконец, своеобразной визитной карточкой руководимой Борисом Георгиевичем школы стали и научные конференции, проводимые на базе кафедры.
Региональные по статусу в советское время, по географии участников, по
научному уровню они, безусловно, имели статус всесоюзных, их участниками были такие мэтры отечественной науки, как С.О. Шмидт, Д.М. Ковальченко, А.С. Шофман, Г.Е. Дунаевский, А.И. Борозняк. Традиция проведения
этих конференций сохранилась, обретя с эволюцией школы новое лицо. Неслучайно юбилейная VI сессия научных встреч на томской земле посвящена
проблемам соотношения макро- и микроистории, той проблематике, которая
находится на острие развития науки, проблематике, связанной с методологическим синтезом
Известно, что организаторы науки или учебного процесса редко бывают
крупными исследователями и наоборот. Верное во многих отношениях, это
правило имеет исключения. Судьба Бориса Георгиевича как администратора
и организатора – яркое тому свидетельство. На протяжении многих лет он
был деканом факультета (с 1968 по 1972 г. – ИФФ, с 1974 по 1980 г. – ИФ),
совмещая эту многосложную работу с руководством кафедры. В глазах многих поколений, учившихся на факультете, век его деканского правления
вошел в память как золотой век факультета. Не одно поколение студентов называет его ласково-уважительно Б.Г. И в этом проговаривается тот
неформальный и безусловный авторитет, который не зафиксируешь никакими должностями и степенями. Конечно, в обретении такого авторитета и устойчивого представления о времени его деканства как золотом веке большую роль сыграл и сам коллектив, в диалоге с которым постоянно оттачивался его талант как руководителя. Факультет в те годы находился в особом,
можно сказать пассионарном, состоянии. Множество ярких дарований, талантливых педагогов и исследователей (И.М. Разгон, А.П. Бородавкин,
М.Е. Плотникова, Н.С. Черкасов, Г.И. Пелих, А.А. Говорков – всех не перечислить) создавали ту неповторимую ауру культуры и внутренней свободы
интеллектуального сообщества, закрепивших за ТГУ славу Сибирских
Афин. И все же, в том, как сложилась судьба факультета в те годы, большая
заслуга прежде всего самого Бориса Георгиевича.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Судьба ученого и Учителя на перекрестии микро- и макроистории
11
В том, что его научно-профессиональная жизнь и биография сложились
на редкость уравновешенно-удачно, объективно значимо, короче, счастливо,
большую роль сыграло преподавание. Для кого-то это – профессиональная
рутина, не более того, для Бориса Георгиевича – студент всегда был и остается главным собеседником. В нем он всегда видел и видит коллегу, пусть
младшего по возрасту и другим параметром – но коллегу. Для встречи с ними – студентами – он всякий раз готовится как в первый раз, перед ними он
не боится ставить те проблемы, которые мучают как исследователя и его самого. Всем своим отношением к делу он задает такую планку диалога, что
никому в голову не придет не принять его дело всерьез. Отсюда и по принципу бумеранга ответное отношение студентов. Осознание того, с кем им
посчастливилось столкнуться, у кого им посчастливилось учиться в университетских стенах, приходит не post factum, что нередко бывает в случаях с
яркими преподавателями, но сразу. Вот лишь одно свидетельство: студенты
одного из недавних выпущенных курсов по окончании занятий с ним сочинили следующие строки (я не буду приводить весь текст, но в нем есть главное): мы шли копаться в пирамидах и сфинксам лапы пожимать, но дойдя до
3-го курса, наконец, прозрели, что «на туманный век персидский не променяем никогда, Борис Георгиевич Могильницкий, твои чудесные слова». Следует учитывать, что это экспромт, сочиненный в перерыве. Неудивительно,
что многие воспринимают его, я привожу здесь слова Глеба Садыкова на
одном из посвящений в студенты, что они имеют дело с классиком науки.
Было бы неверным представить профессиональный и научный путь Бориса Георгиевича как некую безмятежно-беспроблемную данность. Ему не
раз приходилась сталкиваться с вызовами времени и судьбы. Вызовами, порой сложными, но он неизменно находил адекватный ответ на них. Одним из
таковых были перестроечные годы, оказавшиеся не только индикатором
кризиса социальной или политической системы страны, но и науки.
Характерной чертой последнего явилась концептуальная растерянность,
во многом связанная с тем, что в условиях дискредитации марксистской теории образовался вакуум. Многие только тем и занимались, что громили марксистскую теорию и, не имея за душой ничего более серьезного, лихорадочно хватались за первые приглянувшиеся западные концепции, сотворяя из их
авторов новых кумиров. Третьи и вовсе разуверились в важности своего дела
и покидали Музу, в любви к которой еще недавно клялись.
Безусловно, для Бориса Георгиевича. это было время, когда он испытал
один из сложнейших кризисов профессиональной идентичности, мучительных поисков самоопределения в новых реалиях. Уже в одной из своих статей
начала 90-х гг. он писал: «Начинается, хотя и медленно, подспудно процесс
осознания того, что классическая марксистская теория недостаточна для понимания многообразия исторической действительности». Но в отличие от
многих он не сжег мосты и во многом не отказался от того наследства, что
досталось советской науке от ее предшественников, в том числе и Маркса.
Но рядом с Марксом в центре его интересов вскоре оказались Марк Блок и
Люсьен Февр, Фернан Бродель и Хейзинга, Томпсон и Ладюри и многие
другие имена, связанные с реконструкцией того, что в исторической антро-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
И.Ю. Николаева
пологии именуется живым лицом истории. Такой поворот не был данью моде или конъюнктуре. Еще в середине 70-х, когда интересы Б.Г. все более и
более сосредоточивались в области новаций в западной науке, его привлек
феномен переживавшей в то время исследовательский бум психоистории.
К этому времени за ним закрепилась репутация одного из знатоков и критиков
западной историографии. И он инициировал проект по анализу этого явления,
над которым ряд лет работали его ученики [1]. Как бы теперь ни оценивалась
критическая составляющая этого знакомства с миром другой науки, важно
одно – в ней Б.Г. сумел увидеть многое такое, что было не просто интериоризировано его научным сознанием, но творчески обжито и освоено.
Знакомство с новыми методологиями анализа человека, его чувств и
сознания, всего того, что сегодня именуется антропологической историей,
вылилось во взвешенный анализ, нашедший отражение в целом ряде исследований учителя и учеников. Назову лишь некоторые из них: «Историческая
наука и историческое сознание», «К новому пониманию человека в истории», «Историческая антропология в Германии: методологические искания и
историографическая практика», «Историческое движение “Анналов”: традиции и новации» [2]. И, конечно же, самое крупное, вылившееся уже на данном этапе в 3-томник «История исторической мысли XX века» исследование
самого Б.Г., вышедшее с подзаголовком «Курс лекций» [3]. Оно по своей
сути является научным исследованием, в котором «с высоты птичьего полета» через персоналии анализируются магистральные тенденции развития
исторической науки XX в., выявляются причины и характерные черты парадигмальной ломки науки, в авангарде которой шла школа Анналов. Трехтомник, нашедший высокую оценку специалистов. Приведу лишь одну из
них, принадлежащую В.В. Согрину, изложенную в рецензии на страницах
журнала «Новая и новейшая история».
«На мой взгляд, – пишет В.В. Согрин, – Б.Г. Могильницкий в полной мере заслуживает быть названным отечественным мэтром историографического анализа, равного которому по познанию мировой исторической науки,
широте и глубине постижения ее разных этапов и тенденций, способности
всесторонне проанализировать разнообразные ее стороны и создать сбалансированный, точно выверенный синтез, назвать сегодня трудно» [4, 99].
Умение видеть за лавиной разнонаправленных и хаотических процессов
главное, позволяющее отсекать тупиковые ветви поиска и находить те ниши работы, которые сулят открытие нового, – эти способности Бориса Георгиевича как учителя и руководителя школы помогают направлять ее развитие и сейчас. Поэтому неслучайно в рамках школы в последние годы
сформировалось направление, связанное с новой технологией исследования
ментальности. Апробация ее на практике показала, что понятие «ментальность», ставшее, по выражению Л.М. Баткина, к этому времени вульгарно
заболтанным [5, 16], может расшифровываться в достаточно строгом режиме
верификации [6].
Именно способность истории, невзирая на все сложности ее дела, давать
объективное знание является одной из главных площадок, на которых Борис
Георгиевич ведет «бои за историю» и сегодня. И в этом смысле он остается
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Судьба ученого и Учителя на перекрестии микро- и макроистории
13
верным самому себе, несмотря на все перипетии развития общества и науки.
Процитирую вслед за ним Февра, говорившего, что заниматься историей
нужно, так как «именно история и только она помогает нам жить в теперешнем мире, потерявшем последние остатки устойчивости» [7]. То, как сам Борис Георгиевич живет и творит историю в этом мире, не может не откликаться в сознании тех, кто его окружает, – студентов, учеников, коллег.
А потому многие из нас могли бы сказать про уроки, данные учителем: «Но
силу их мы чуем, их слышим благодать, и меньше мы тоскуем, и легче нам
дышать».
Литература
1. Американская буржуазная «психоистория» (критический очерк). Томск: Изд-во Том.
ун-та, 1985.
2. К новому пониманию человека в истории. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1994. 225 с.; Историческая наука и историческое сознание. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2000. 230 с.; Ким С.Г.
Историческая антропология в Германии: методологические искания и историографическая
практика. Томск, 2002. 196 с.; Трубникова Н.В. Историческое движение «Анналов»: традиции и
новации. Томск, 2007. 352 с.
3. Могильницкий Б.Г. История исторической мысли XX века. Вып. III: Историографическая революция. Томск, 2008. 553 с.
4. Согрин В.В. Современная историографическая революция // Новая и новейшая история.
2009. № 3.
5. Баткин Л.М. О том, как А.Я. Гуревич возделывал свой аллод // Одиссей. Человек в истории. Картина мира в народном и ученом сознании. 1994. М., 1994.
6. Методологический синтез: прошлое, настоящее, возможные перспективы / Под ред.
Б.Г. Могильницкого, И.Ю. Николаевой. М.: Логос, 2005. 189 с.; Николаева И.Ю. Проблема
методологического синтеза и верификации в истории в свете современных концепций бессознательного. Томск, 2005. 301 с.; Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории:
теория, историография и практика конкретных исследований / Под ред. Б.Г. Могильницкого,
И.Ю. Николаевой, Л.П. Репиной. М.: Изд-во ИВИ РАН, 2004. 168 с.; Полидисциплинарные
технологии исследования модернизационных процессов / Под ред. Б.Г. Могильницкого,
И.Ю. Николаевой. Томск, 2005. 346 с.
7. Февр Л. Бои за историю. М., 1991.
.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.01
Б.Г. Могильницкий
МАКРО- И МИКРОПОДХОДЫ В ИСТОРИЧЕСКОМ
ИССЛЕДОВАНИИ (ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ РАКУРС)
Рассматриваются отличительные черты макро- и микроподходов в изучении истории,
их достоинства и недостатки. Особое внимание уделяется антропологическому повороту в истории. В этом ракурсе характеризуется полидисциплинарная технология исторического анализа на базе методов, фокусируемых в сфере бессознательного.
Ключевые слова: методология истории, историография, историческая антропология.
При всем многообразии способов истолкования первопричин движения
истории отчетливо выделяются два главных подхода: макро- и микроисторический. Первый из них являлся магистральной линией историописания
вплоть до последней трети прошедшего столетия. Выступая в разных обличьях, он выражал доминирующие представления о движущих силах исторического развития. В различные эпохи и в разных социально-исторических
координатах они понимались по-разному – от божественного предопределения до диалектики производительных сил и производственных отношений.
Но всегда образ истории рисовался крупными мазками, запечатлявшими ее
целеположенное движение к финалу, будь то второе пришествие Христа,
Царство Разума, коммунистическое общество или любое другое априорно
провозглашаемое состояние.
Наиболее весомые результаты макроисторический подход продемонстрировал в XIX в. – столетии великих социально-философских теорий и
крупномасштабных исторических произведений. Философские системы Гегеля и Маркса, Сен-Симона и Конта заложили фундамент научного осмысления всемирной, но прежде всего европейской истории. В их рамках слагались основания двух наиболее известных моделей объяснения истории: цивилизационного и формационного, нашедших блистательную конкретизацию в трудах корифеев исторической науки XIX в. Макроисторические исследования создавались и в XX в. (О. Шпенглер, А. Дж. Тойнби, Ф. Бродель). Однако они не сделали погоды в бурных водах минувшего столетия.
Изведавшие при своем появлении шумный успех, они сравнительно скоро
оказывались вне фарватера движения исторической мысли. Особенно драматична судьба Ф. Броделя. Его восторженно встреченная «Материальная цивилизация…», нареченная «эпопеей короля Броделя», еще при жизни ее автора стала объектом сокрушительной критики.
С другой стороны, в некоторых современных макроисторических исследованиях явственно обнаруживается парадигмальный разрыв с господствовавшим в XIX в. пониманием единства человеческой истории. В известных
книгах А.С. Ахиезера «Россия: критика исторического опыта» и В.П. Булдакова «Красная смута. Природа и последствия революционного насилия» с
разных идейных позиций обосновывается положение о чужеродности западной модернизации российской истории с ее патологическим характером, вы-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Макро- и микроподходы в историческом исследовании (историографический ракурс)
15
разившимся в разрушительных циклах, обрекающих страну на бесконечное
движение по замкнутому кругу, сопровождающееся яркими вспышками дикого насилия и кровавыми смутами, закрепляющими ее отставание от Запада, и даже, по убеждению А.С. Ахиезера, превращающими Россию в «кризисную точку мировой истории», таящую в себе «катастрофические последствия не только для России, но и для человечества» [1. С. 767–768].
Что же касается макроисторических приоритетов XIX в., то они базировались на твердой уверенности в возможности рационального познания прошлого в его концептуальных основах. «В истории человечества, – утверждал
Ф. Гизо, – есть для меня пробелы, огромные пробелы, но тайн для меня нет.
Я многого не знаю, миллионы событий мне не известны, но ни одно меня не
удивляет» [2. С. 19–20]. Такое убеждение определяло отношение к событиям, изначально неспособным удивить исследователя. Им принадлежала сугубо
вспомогательная роль иллюстрации априорно провозглашаемых концептуальных положений. Тем самым исключалось обращение к микроанализу как самостоятельной ветви исторического познания, способной давать новое знание
о прошлой действительности. Поэтому умножались пробелы в ее изучении,
поскольку отсутствовало понимание необходимости осмысления прошлого
на различных уровнях, не только теоретическом, но и эмпирическом.
Вследствие этого упрощалось общее видение исторического процесса, а
эпистемологический оптимизм, присущий социально-философской и исторической мысли XIX в., приобретал некоторый поверхностный, исторически
не подкрепленный налет, будучи чисто логической конструкцией: историческая перспектива выступала прямолинейной проекцией прошлого и настоящего на будущее. В действительности, однако, даже ближайшее будущее
оказывалось далеко не таким радужным, каким оно рисовалось в координатах макроподхода. Поучительный пример тому – творческий кризис Ф. Гизо
и всей французской историографии периода Реставрации. Революция 1848 г.
перечеркнула ее макроисторически обосновывавшуюся уверенность в близком торжестве единого третьего сословия как выразителя общенациональных интересов. На исторической арене появилось спутавшее все карты «четвертое сословие», громко заявившее о своих социальных претензиях.
Несколько позднее та же участь постигла классический марксизм. У истоков его кризиса на рубеже XIX–XX вв. лежал все тот же макроисторический подход, порождавший исторически не обоснованную интерпретацию
социального процесса, воплощенную в известной Марксовой «пятичленке». Ее венчал предпринятый в «Капитале» анализ исторических судеб капитализма, завершавшийся утверждением: «Бьет час капиталистической
частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют» [3. С. 773].
Увы, этот прогноз оказался плохо совместимым с действительной историей
капитализма.
В дальнейшем макроподход утрачивает присущие ему черты предопределенности и финализма. В его трансформации значительную роль сыграли
теоретико-методологические поиски и исследовательская практика школы
«Анналов». Убежденные приверженцы теории исторического прогресса,
«анналисты» сопрягали с нею уверенность, что подлинными творцами исто-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
Б.Г. Могильницкий
рии являются люди, определяющие ее движение в многообразных формах
своей деятельности. Знаменитое блоковское уподобление историка сказочному людоеду, ожидающему добычу там, где пахнет человечиной, стало
своеобразным девизом школы «Анналов». Провозглашалась необходимость
изучения человека как существа многомерного во всех его ипостасях, иначе,
разъятый на части, он погибает. Этому многомерному существу Л. Февр находит точный эпитет: «социальный», который, пишет он, «лишний раз напоминает нам, что предмет наших исследований – не какой-нибудь фрагмент
действительности, не один из обособленных аспектов человеческой деятельности, а сам человек, рассматриваемый на фоне социальных групп, членом
которых он является» [4. С. 26–27].
Такое понимание предмета истории оставляло известный простор для
изучения исторических событий и необходимого для этой цели микроанализа. В методологическом плане значение исторических событий и необходимость их изучения подчеркивал Ф. Бродель. Певец la longue durée, которую
он образно называл «большими и пологими холмами времени», ученый, однако, добавлял: «История – это и мелкая пыль событий, индивидуальных
жизней, тесно между собой переплетенных, – иногда освобождающихся на
мгновение, как будто рвутся великие цепи» и заключал: «История – это изображение картины жизни во всех ее проявлениях. Это не «избранное» [4.
С. 186]. Благодаря этому открывалась возможность использования необходимого для изучения событий микроанализа, который включался в общую
палитру исследовательских методов исследователя. Поэтому в историографической практике «Анналов» не было взаимоисключения макро- и микроподходов.
Особенно интересен опыт Ф. Броделя. Собственно, вся его историкосоциологическая концепция глобальной/тотальной истории основывается на
тщательном микроанализе множества отдельных сюжетов, составляющих в
своей совокупности эту историю. Разъясняя свою позицию, ученый писал:
«Круги большого радиуса обычно соответствуют «большой истории»… Когда же сужаете наблюдаемое время до малых промежутков, то получается
либо какое-то событие, либо какой-то факт… Иной раз бывает достаточно
нескольких забавных историй для того, чтобы разом высветить и показать
образ жизни» [5. С. 39]. Книга Ф. Броделя переполнена такими «забавными
историями». Но они попадают в поле зрения автора не вследствие своего
казусного характера, а потому, что позволяют увидеть за уникальными общее, закономерное.
Мастер исторической детали, Ф. Бродель обладал редким даром проникновения в описываемый им мир с такой проницательностью, что он на глазах
читателей оживал, переливаясь всеми красками, позволяя ощущать его во
всем многообразии неповторимых явлений, из каковых он состоит. Это методологическое кредо автора «глобальной истории», который, намечая порядок своей работы над вторым томом книги, писал: «Во всяком случае, мы не
будем с самого начала замыкаться в рамках общих объяснений. Мы начнем с
описания» [6. С. 10–11].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Макро- и микроподходы в историческом исследовании (историографический ракурс)
17
Броделевский опыт является вершиной достигнутого «Анналами» сочетания в историческом исследовании макро- и микроподходов. Приходится,
однако, констатировать определенную ограниченность такого сочетания,
вытекающую из фундаментальных посылок, на коих базировалась вся «новая историческая наука». При всем значении, уделявшемся детали, единичному, уникальному, их изучение подчинялось высшей цели – выявлению и
обоснованию общих закономерностей исторического процесса.
Самостоятельное значение индивидуального и уникального было сформулировано в неокантианской философии истории, перенесшей центр тяжести исторических исследований с сущностей на явления. В ее рамках наиболее взвешенную оценку соотношения индивидуального и общего представил
в своем учении об идеальном типе М. Вебер. Основательно фундированное
на конкретном историческом материале, оно продемонстрировало свой эвристический потенциал в осмыслении таких остродискуссионных проблем,
как, например, типология средневекового города или генезис современного
европейского капитализма. Проблема соотношения макро- и микроподходов
в изучении истории получила принципиально новую трактовку, став равно
далекой как от их противопоставления, так и от абсолютизации полученного
посредством каждого из них научного знания.
Веберовская категория идеального типа во многом снимала антитезу в
решении ключевого вопроса о том, что лежит в основании исторического
процесса – свободная воля людей или не зависящие от нее надысторические
силы, поскольку обосновывалось положение, что исторические персонажи в
своем сознании и поведении способны так или иначе изменить то силовое
поле, в коем они находятся. Ибо закономерность исторического процесса не
разумеет его предопределенность. По своей природе она является объективно-субъективной, являясь сложным продуктом взаимопереплетения объективных обстоятельств, в которых происходит деятельность людей, и самой
этой деятельности, нарушающей «нормальный ход истории».
Создавая идеально-типическую модель того или иного фрагмента прошлого, исследователь релятивирует свое видение его в соответствии с доминирующими в его время общими философско-историческими и историкоэпистемологическими представлениями, а также не в меньшей мере в силу
своих личностных предпочтений и пристрастий. Поэтому реконструкция
прошлого всегда включает в себя элемент его конструирования. На микроуровне это выражается в подборе исторических фактов и их интерпретации.
Эти две взаимосвязанные операции осуществляются каждым историком соответственно его приоритетам и потому несут на себе неустранимую печать
субъективности.
Однако эта последняя подлежит серьезным ограничителям. Прежде всего, внутреннему контролю историка, высшим выражением чего является его
«интенция – стремление к правдивости историка, закрепленная в негласном
договоре с читателем, ждущим от него не вымысла, а «правдивого рассказа»
[7. С. 41, 23]. Иными словами, субъективность подавляется субъективностью
же, имеющей выраженное гражданственное звучание. Получаемые таким
способом результаты должны находиться в поле научного знания и верифи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18
Б.Г. Могильницкий
цироваться научными средствами. Здесь проходит демаркационная линия,
разделяющая научное познание и постмодернистское «уничтожение истории». Она же отделяет социальную эффективность исторического знания от
псевдонаучных спекуляций на любую злободневную тему, характерную для
рассматривающей прошлую реальность как «рефенциальную иллюзию» постмодернистской методологии.
Своего рода «моментом истины», прояснившим социально деструктивные последствия этой методологии, стал известный «спор историков» в ФРГ
[8], получивший широкий общественный резонанс, в особенности в той его
части, которая была посвящена так называемому окончательному решению
«еврейского вопроса». Одним из его результатов стала дискредитация постмодернизма в общественном мнении. Объясняя, почему это произошло,
П. Рикёр пишет: «От бесконечного и беспредметного спора с постмодернизмом историки перешли к вопросу опасному, но совершенно конкретному:
как писать о Холокосте, о Шоа (эквивалент термину Холкост на иврите. –
Б. М.), этом главном событии середины XX в.?» [7. С. 37]. Здесь-то и обнаружила свою несостоятельность постмодернистская методология, берущая
под подозрение любой исторический нарратив и поэтому опасно сближающаяся с позицией тех, кто называет Холокост «официальной ложью».
Поставленный с такой остротой вопрос о социальной ответственности
истории проливает новый свет на рассматриваемую проблему. Макро- и
микроисторический походы сопоставляются в интерпретации определенного
явления, в данном случае Холокоста. Здесь в силу своей конкретности предпочтителен микроанализ взамен общих суждений. Только благодаря такому
анализу интерпретация данного явления становится убедительной и одновременно позволяющей рассматривать его в макроисторической перспективе. Сказанное относится, разумеется, не только к Холокосту.
Разработанная М. Вебером теория и практика идеально-типического моделирования означала прорыв в историческом мышлении, наметив осевые
линии, связывающие изучение микро- и макромира. В реконструируемой им
картине мироустройства базовым было понятие рациональности. Мир
М. Вебера на всех его уровнях был рациональным, жестко скрепленным рациональными обручами. Строго рациональными были и пути познания этого
мира. Даже такое, по-видимому, иррациональное явление, занимающее фундаментальное положение в его концепции генезиса современного капитализма, как «дух капитализма», обретает рациональную интерпретацию.
М. Вебер указывает на протестантизм, позволивший синтезировать присущие европейскому развитию рациональные начала, и продолжает: «Еще
важнее было другое: религиозная оценка неутомимого, постоянного, систематического мирского профессионального труда как наиболее эффективного
аскетического средства и наиболее верного и очевидного утверждения возрожденного человека и истинности его веры неминуемо должна была служить могущественным фактором в распространении того мироощущения,
которое мы здесь определили как «дух» капитализма» [9. С. 198].
М. Вебер представил оптимальный для своего времени опыт взаимопереплетения в историческом исследовании макро- и микроанализа. Дальней-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Макро- и микроподходы в историческом исследовании (историографический ракурс)
19
ший шаг в этом направлении связан с «антропологическим поворотом». Заметим, что в своем очерке генезиса современного европейского капитализма
М. Вебер указывал на значительные успехи антропологии, но признавал,
что, несмотря на это, «в настоящее время он не видит пути для того, чтобы
точно определить или даже положительно выяснить вклад антропологии в
намеченном здесь (т.е. в авторской концепции. – Б. М.) направлении – ни
степень ее возможного влияния, ни характер и форму ее воздействия» [9.
С. 59]. Такая возможность появилась позднее. Тогда как М. Вебер оперировал только категориями рационального мышления, современная наука открыла глубокий пласт иррационального, мотивирующего чувства и поведение как отдельных индивидов, так и, в особенности, масс.
В этом ракурсе привлекает внимание изучение проблематики бессознательного в истории, сопряженное с переходом в исследовательской практике
от междисциплинарного анализа к полидисциплинарной комплементарной
технологии. Ее суть хорошо проясняет разработанная И.Ю. Николаевой и эффективно применяемая ею и ее учениками в изучении конкретных проблем
российской и западноевропейской истории теория методологического синтеза. Она строится в соответствии со строгими критериями отбора комплектующих ее концептов и методов, наработанных в смежных дисциплинах,
позволяющих достичь внутреннюю когерентность используемого инструментария этих дисциплин и его совместимость с отобранными для изучения
конкретной исторической проблемы историческими теориями и методами.
Под этим углом зрения И.Ю. Николаева обращается к современным теориям бессознательного, подчеркивая, что их авторы, исходя из разных методологических посылок, создали исследовательские стратегии, имеющие некий
общий фокус. «Этот фокус, – пишет она, – бессознательное, понимаемое, интерпретируемое и анализируемое как не осознаваемая, но четко упорядоченная историческим стилем жизни общества социально-психологическая матрица установок в поведении людей, формирующаяся в контексте исторического опыта поколений, социальных слоев и отдельных личностей» [10. С. 19].
На основе теории методологического синтеза качественно иной, ментальный, уровень приобрела проблема соотношения макро- и микроподходов в историческом исследовании. На этом уровне всякое историческое событие принадлежит одновременно также макромиру. Изучая ментальность участвующих в этом событии людей, мы помещаем его в широкую макроисторическую перспективу, что позволяет нащупать болевые точки долговременного
развития социума. Сошлюсь на исследование И.Ю. Николаевой единичного
гендерного казуса – полуанекдотического случая, произошедшего в 1860-е гг.
в одном из сел Воронежской губернии со снохачами. Многочисленные попытки крестьян водрузить новый колокол неизменно оканчивались неудачей, пока
местный дьяк, порешив, что колокол не поднимался из-за большого числа
грешников среди прихожан, потребовал, чтобы из толпы вышли снохачи. Неожиданно в сторону отошла почти половина собравшихся, после чего колокол
был водружен на колокольню. Свою интерпретацию этого казуса И.Ю. Николаева впервые обосновала в вызвавшем оживленную дискуссию докладе
на одной из всероссийских конференций в Томске (2003).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
20
Б.Г. Могильницкий
Оставляя в стороне все перипетии ее изящной интерпретации, подчеркну, что она носит системный характер, позволяющий верифицировать казус
со снохачами в широком макроисторическом контексте (теория модернизации). Под пером И.Ю. Николаевой казус со снохачами становится отправной
точкой исследования ментальности русского крестьянства, высвечивающего
ее характерные особенности и выводящего полуанекдотический случай в
сферу большой политики. Выступающая в нем система крестьянских гендерных ментальных установок свидетельствует об их изоморфной природе с
политическими установками. Ибо речь идет об авторитарной структуре сознания с присущими ему императивностью идеала и одновременно страха
перед ним. Прозрачно выступающая в рассматриваемом казусе логика этого
сознания, пишет И.Ю. Николаева, «позволяет обнаружить параллель комплексу ментальных установок крестьян в отношении к власти, авторитету в
политическом смысле» [11. С. 112].
Важное методологическое значение имеет авторское указание на механизм, посредством которого осуществляется включение единичного явления
в макроисторическую связь. «Лишь с помощью постоянных, «челночных»
движений, – указывает И.Ю. Николаева, – от макроисторической гипотезы к
анализируемому микроисторическому явлению или казусу, и опять к большому плану, уточненному и проблематизированному этим материалом, и так
до бесконечности – можно приблизиться к пониманию сути сходства и различия модернизационных моделей» [11. С. 116]. Иначе говоря, постулируется взаимообусловленность конкретно-исторического и теоретического подходов и, соответственно, одновременное обращение к разным скоростям социально-исторического времени.
Эффективность такой исследовательской стратегии демонстрирует реконструкция малозначительного события, случившегося в Воронежской губернии, как явления системного ряда, характеризовавшего происходившие в
России модернизационные процессы вплоть до революционных потрясений
начала следующего столетия и советского периода. Базовый для архаического сознания комплекс, определяющий мутации присущих ему мифологем
типа «царь-батюшка», И.Ю. Николаева прослеживает в феномене «страхалюбви» к Сталину, мифологемы «отца народа» и т. п. Тем самым рассматриваемая методология позволяет углубить понимание продолжающей оставаться актуальной проблемы предпосылок, причин и природы Русской революции. Далекая от политической и идеологической ангажированности, она
помогает разглядеть ее важные черты, коренящиеся в глубинных пластах
архаического сознания: с одной стороны, относительная легкость победы
революции, а с другой, – ее кровавый характер, сопровождавшийся вытеснением одних мифологем другими, но также вытекавших из авторитарной
структуры массового сознания.
Достигнутый современной наукой уровень органического слияния на новых эпистемологических основаниях макро- и микроподходов в исследовании повышает научную строгость исторического дискурса, его убедительность и верифицируемость. История приближается к своей давнишней цели,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Макро- и микроподходы в историческом исследовании (историографический ракурс)
21
некогда сформулированной Г.Т. Боклем [12. С. 4.]: стать такой же точной
дисциплиной, как естественные науки.
Литература
1. Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Т. I: От прошлого к будущему.
2-е изд., перераб. и доп. Новосибирск, 1997.
2. Далин В.М. Историки Франции XIX–XX веков. М., 1981.
3. Маркс К. Капитал. Т. I. Глава 24 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23.
4. Февр Л. Бои за историю. М., 1991.
5. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, ХV–ХVIII вв. Т. 1:
Структуры повседневности. М., 1986.
6. Бродель Ф. Материальная цивилизация экономика и капитализм, ХV–ХVIII вв. Т. 2: Игры обмена. М., 1988.
7. Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого. Памяти Франсуа Фюре // Анналы
на рубеже веков: Антология. М., 2002.
8. Черкасов Н.С. ФРГ: «спор историков» продолжается // Новая и новейшая история. 1990.
№ 1.
9. Вебер М. Избранные произведения. М., 1990.
10. Николаева И.Ю. Проблема методологического синтеза и верификация в истории в свете современных концепций бессознательного. Томск, 2005.
11. Николаева И.Ю. Ментальность гендерного казуса в свете теории модернизации //
Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории: теория, историография и практика конкретных исследований. М., 2004
12. Бокль Г.Т. История цивилизации в Англии: В 2 т. СПб., 1896. Т. I.
.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.01
И.Ю. Николаева
КОМПЕНСАТОРНЫЕ ФУНКЦИИ ТЕОРИИ
В УСЛОВИЯХ ДЕФИЦИТА ИСТОЧНИКОВОГО ЗНАНИЯ
Дано обоснование теоретико-методологических ресурсов преодоления дефицита
источниковой информации в исторической антропологии. Показывается возможность с помощью комплиментарных теорий в режиме корреляции результатов макро- и микроисторического анализа строить непротиворечивые интерпретации.
Ключевые слова: историческая антропология, макро- и микроистория, Средневековье.
Шлейф постмодернистской парадигмы, при всей увесистости критики в
ее адрес, заметно ощущаем и в нынешнем историографическом пространстве. Применительно к проблематике, относящейся к синергии макро- и микроистории, это проявляется, по меньшей мере, в двух плоскостях историографической практики. Освобождение истории, цитируя Фуко, от «чахлой
идеи реальности», вылилось в явление, которое можно назвать дегуманизацией истории. Фрагментаризация и усиливающаяся неопределенность самого понятия индивидуального «я» привели к тому, о чем говорил все тот же
Фуко, предсказывая в заключительных словах своей последней книги, что
человек «скоро исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном
песке» [1. С. 487 ]. Это, во-первых. Подчеркну, что эта опасность особенно
актуальна для тех доменов истории, где исследователь сталкивается с таким
объективным препятствием на пути научного поиска, как дефицит источниковой информации. С таким препятствием часто сталкиваюся исследователи,
работающие в жанре исторической антропологии.
Вторым значимым явлением следует назвать теоретический эскапизм,
осознанное или неосознаваемое небрежение теорией. Сошлюсь на мнение
авторитетного французского историка А. Герро, говорившего, что десятилетие 90-х являет «собой грустный спектакль: дробление тем, отсутствие всякой концептуальной работы, общее истощение и упадок сил» [2. С. 95]. Ситуация прозрачно высвечивается положением в одном из бывших полигонов
инновации – медиевистике. Как отмечает тот же Герро: «Во Франции тексты
о феодальной Европе, где выражена более или менее абстрактная точка зрения или предлагаются какие-либо концептуальные нововведения, можно пересчитать по пальцам одной руки. Эта самоубийственная атомизация, исключающая необходимый в изучении социальных отношений разговор о
структурах, заставляет думать, что настоящее мелководье еще впереди» [2.
С. 95]. Неудивительно, что проблема соотношения микро- и макроанализа в
историческом исследовании, еще не так давно служившая актуальной проблемой дебатов, сегодня ушла на второй план. Между тем именно верно
найденный путь соотношения этих пластов исследования может дать проверяемый результат. При одном важном условии – корректности отбора теоретических компонентов для анализа как микроявления, так и макроисториче-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Компенсаторные функции теории в условиях дефицита источникового знания
23
ского интерьера его бытования. Верный выбор теории позволит компенсировать дефицит источниковой информации (Подробнее см.: [3]).
Для наглядности используем хорошо всем известный образ д’Артаньяна.
Для постмодерниста феномен д’Артаньяна – сконструированная сознанием
Дюма данность, по сути, миф. Мало кто, знакомый с кухней создания образа,
будет отрицать наличие вымысла у Дюма. Однако тем эта данность и интересна, что, при всех туманностях вокруг нее, она несет в себе некую историко-антропологическую реальность. Ее абрис высвечивается как раз в режиме
«большого времени», имеющего отношение к макротеории. Для начала я бы
хотела прибегнуть к классической, но редко используемой на практике формуле С.С. Аверинцева, хоть и оформленной соответственно языку исследователя-гуманитария в виде афористичного высказывания, но не теряющей от
этого своей непреложной точности. Ученый исходил из бахтинского принципа, согласно которому «смысловые явления могут существовать в скрытом виде, потенциально и раскрываться только в благоприятных для этого
раскрытия смысловых культурных контекстах последующих эпох», в режиме «большого времени». Продолжая эту мысль, С.С. Аверинцев писал: «Оно
(большое время. – И.Н.) даже реальнее, чем изолированный исторический
момент; последний есть по существу наша умственная конструкция, потому
что историческое время – длительность, не дробящаяся ни на какие моменты, как вода, которую, по известному выражению поэта, затруднительно резать ножницами. Но совершенно понятно, почему доказательному знанию
без этой конструкции не обойтись; только внутри исторического момента
факт в своем первоначальном контексте имеет такой смысл, объем которого
поддается фиксации. Сейчас же за пределами исторического момента он попадает в новый контекст новых фактов, сплетается с ними в единую ткань,
становится компонентом рисунка, проступающего на этой ткани и на глазах
усложняющегося, и тогда смысл его имеет уже не только границы объема,
сколько опорные динамические линии, куда-то идущие и куда-то указывающие» [4]).
Любая картина национальной или цивилизационной истории имеет такие
опорные динамические линии, они составляют остов макроистории. В ней
пытливый и квалифицированный исследователь найдет подступы к расшифровке конкретного микроисторического явления, сколь бы ни сложны были
проблемы, с ней связанные, как бы ни был скуден источниковый арсенал
средств, имеющихся в его в распоряжении. Но такого рода поиск должен
иметь соответствующую мотивацию, связанную с важностью вопроса для
вопрошающего и его социального окружения. Сошлюсь на свой опыт педагогической практики. Несмотря на то, что последнее десятилетие отчасти
вернуло почву для идентификации большой части наших граждан с государством, проблема властной вертикали не утратила своей остроты. Студенческой аудитории вполне понятна актуальность поэтической формулы классика: «В России две напасти, внизу власть тьмы, вверху – тьма власти». Вопрос: «Возможно ли представить в Средние века образ д’Артаньяна на русской исторической почве?» – в студенческой аудитории почти всегда получает отрицательный ответ. Собственный социокультурный и социопсихоло-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
24
И.Ю. Николаева
гический опыт дает основания для, пусть интуитивной, уверенности в том,
что фигура исторического персонажа, родственного «кошке, гуляющей сама
по себе», не соотносима с реалиями отечественной действительности. Дальнейшее выстраивание культурно-исторического ряда, где бы в ретроспективе
можно было увидеть некие корреляты образу в западноевропейской истории,
корреляты, позволяющие прочертить те самые опорные линии макроисторического рисунка, приводит нас к прорисовыванию чернового варианта матрицы этого рисунка. Матрицы, в которой свое смысловое значение обретают
такие явления, как, скажем, сформировавшийся на западноевропейской почве принцип «вассал моего вассала не мой вассал». Того факта, что вплоть до
XV в. бытовала традиция, согласно которой герцоги короновались в своих
владениях как государи. Некое «опускание» власти на ступень, сокращающую дистанцию с подданными, отражает характер прозвищ, разительно отличающихся от традиции русского, долго остающегося бинарным сознания,
видевшего в правителе либо Великого, либо Грозного. В Западной Европе
рано появляются прозвища, свидетельствующие о десакрализации и снижении фигуры короля – Вселенский Паук, Охотник (Людовика XIII – гугеноты,
чтобы выразить презрение к нему). В этот ряд вписываются традиции и ритуалы праздничного мира, к примеру, тот факт, что во время карнавалов
имела место пусть шуточная, но казнь потешного короля, позволявшая сбросить пар накопленных отрицательных эмоций. В то время как попытка тверских крестьян поиграть в царей в 1566 г., что фиксирует источник, обернулась для них отрубанием двух пальцев руки и ссылкой. Наконец, в эту же
картину вписывается поединок во время Столетней войны Эдуарда III с
французским дворянином Эсташем де Рибмоном, описываемый Фруассаром.
Английский король выбирает в первой схватке с французами именно этого
рыцаря, имевшего репутацию сильного и смелого воина. Несмотря на достоинства противника, Эдуарду III удалось одержать над ним победу. О том,
что он сражался с королем, рыцарь узнал только после того, как получил в
дар новую одежду и приглашение отужинать в замке Кале со своим могущественным соперником.
Этот историко-антропологический ряд микропорядка можно без труда
продолжить.
Совершенно очевидно, что приведенные явления перекликаются в смысловом отношении с тем, что представлено фигурой д’Артаньяна. Специфичность элиты, отношения которой как внутри собственного социального слоя,
так и с главной властной фигурой были более свободными во всей своей повторяемости, относится к одному культурно-историческому и социопсихологическому типу. Типу, который, используя комплиментарный инструментарий
теории авторитарной личности и социального характера Э. Фромма, уточненной с помощью концептуального аппарата теории установки школы Д. Узнадзе, обнаруживает на уровне не осознаваемой, но достаточно устойчивой готовности преодолеть страх перед фигурой авторитета, носителя власти. При
этом введение такого концепта, как «габитус» П. Бурдье, существенным образом историзирует реконструкцию социально-психологической идентичности
феодальной элиты западноевропейского региона, позволит описать систему
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Компенсаторные функции теории в условиях дефицита источникового знания
25
автоматизмов поведения этого агента социального поля через структуру социальных полей, специфическую для латинского Запада. Историк, задающийся
вопросом об этой специфике, найдет твердую почву для адекватной интерпретации, обратившись к собственно исторической теории среднего уровня. А
именно к разработанной в отечественной историографии, в медиевистике
теории синтеза укладов [5, 6], которая дает возможность приоткрыть завесу
над тайной культурно-исторической инаковости властных взаимоотношений
в среде французской – шире западноевропейской – элиты. Переводя на язык
теории габитуса корпус положений теории типологии феодализма, можно
сказать, что именно наличие галлоримского магната будет способствовать
формированию агента относительно независимого социального поля. Наличие именно этого слоя определит и факт своеобразной средневековой приватизации, и закрепление за ним судебно-административных функций в качестве неотчуждаемого иммунитета, и особенности восприятия власти на социально-психологическом уровне. В итоге формирующийся слой военного
сословия, в том числе в среде мелкого рыцарства, имел более широкую возможность маневра, мог оставаться относительно свободным во взаимоотношениях с короной. Все это в совокупности позволяет построить непротиворечивую гипотезу исторической правомерности бытования образа
д’Артаньяна как типически знаковой фигуры западноевропейского и прежде
всего французского интерьера.
Можно проверить на прочность предложенную стратегию использования
теоретико-методологического знания для реконструкции историкоантропологического феномена в условиях дефицита источниковой информации. Именно макротеория в совокупности с пластикой самой исторической
динамики, интерпретируемой на микроуровне с помощью обозначенного
социокультурного и социопсихологического инструментария, позволяет использовать для проверки выводов, казалось бы, противоречащую ей модель
развития, скажем, английской идентичности. Известно, что в раннее Средневековье отсутствие античного наследия, скорее, роднит Англию с Россией,
где генезис феодального общества осуществлялся также с весомым преобладанием варварского уклада. Однако в эпоху развитого Средневековья в Англии можно наблюдать многочисленные мутации модуса авторитарного сознания, проявившиеся и в поведении как крупного, так и мелкого рыцарства
на Ранимедском лугу, заставившем Иоанна Безземельного капитулировать
перед своими подданными, и в статьях Великой хартии вольностей; и в поведении Бешеного парламента; и в цепи культурных явлений, начиная с образа круглого стола, ассоциируемого с текстами Артурова цикла, заканчивая
тираноборством Иоанна Солсберийского. Наконец, даже в трансформации
самого религиозного дискурса, отразившего аналогичное «редактирование»
авторитарного властного кода, в частности в раннем отделении regnum от
sacerdocium в текстах Нормандского Анонима XII в. Налицо результат произошедшего втягивания Англии в гольфстрим влияния античного уклада,
опосредованно проявившего себя как следствие «прививки», полученной в
ходе нормандского и анжуйского завоеваний. Впрочем, здесь же мы сталкиваемся уже с другой проблемой – проблемой необходимости доведения кон-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
И.Ю. Николаева
цепции типологии феодального развития, сформулированной применительно
к раннему Средневековью, до уровня возможностей прорисовки различий в
классическую эпоху. Но эта необходимость, как представляется, не противоречит предложенной в данном тексте исследовательской стратегии, но, наоборот, работает на нее.
Литература
1. Фуко М. Слова и вещи: археология гуманитарных наук. М., 1997.
2. Герро А. Фьеф, феодальность и феодализм. Социальный заказ и историческое мышление // Одиссей. 2006. М., 2006.
3. Николаева И.Ю. Проблема методологического синтеза и верификация в истории в свете
современных концепций бессознательного. Томск, 2005.
4. Аверинцев С.С. Византия и Русь: два типа духовности // Новый мир. 1988 . № 7.
5. Удальцова З.В., Гутнова Е.В. К вопросу о типологии феодализма в Западной Европе и
Византии // Тезисы докладов и сообщений XIV сессии межреспубликанского симпозиума по
аграрной истории Восточной Европы. М., 1972.
6. Люблинская А.Д. Типология раннего феодализма в Западной Европе и проблема романо-германского синтеза // Средние века. 1968. Вып. 3.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
I. МАКРО- И МИКРОПОДХОДЫ
В ИСТОРИЧЕСКОМ ИССЛЕДОВАНИИ:
ПРОБЛЕМЫ ТЕОРИИ
УДК 347
О.И. Ивонина
СОВРЕМЕННОСТЬ КАК ТЕКСТ И КОНТЕКСТ
ГЛОБАЛЬНОЙ ИСТОРИИ
Рассматривается эволюция понимания Современности в зарубежной глобалистике.
Утрата эпистемологического и социально-политического оптимизма современных
исследователей сопровождается критикой линейно-прогрессистских схем глобальной истории и рациональной парадигмы историописания, открывая дорогу принципам альтернативности, синергетики, транзитивности исторического развития.
Диалог истории с социальной антропологией, этнопсихологией и контекстной лингвистикой способствует возрождению нового метанарратива.
Ключевые слова: мультипликация мир-системы, конкурирующие идентичности,
альтернативность, транзитивность.
В работах американских международников последнего десятилетия сохраняется, а после событий «черного сентября» даже усиливается, ощущение
Современности как экстремального состояния утраты былой определенности
базовых (пространственно-временных и ценностно-нормативных) координат
человеческого развития. «Неопределенность» данного этапа трансформации
самой мировой системы и непредсказуемость будущего мировой цивилизации обесценивают поиски объективных определений эпохи турбулентности,
придавая «некрологический» оттенок всем формам рационального дискурса
Модерности. Начиная с «конца истории» Ф. Фукуямы и заканчивая «поминками по Просвещению» Дж. Грэя, экспертному сообществу демонстрировалась ограниченность прежних объяснительных парадигм Современности,
будь они политической, социологической или культурной природы, для выработки стратегии выживания в будущем.
Объективными причинами неадекватности прежних подходов к пониманию и управлению глобальными процессами стало усложнение самого
предмета исследований современных авторов. Мультипликация мирсистемы за счет несуверенных акторов сопровождалась ослаблением ее «ответственных игроков» – централизованных властных структур, чей суверенитет был подхвачен олигополиями, этническими и конфессиональными
группировками, мафиозными и криминальными сетями.
Неустойчивое состояние мирового сообщества отчасти объясняется и
крахом прежнего мировидения: по признанию И. Валлерстайна, результатом
исторического поражения социализма и либерализма, как двух одинаково
прогрессистских версий, стал реванш фундаменталистских течений, различающихся по своим этическим, этнопсихологическим основаниям и историческому опыту. Массовый выброс на рынок идей зачастую прямо противо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
О.И. Ивонина
положных социальных, экономических и военно-политических концептов,
исходящих от носителей различных локальных и социокультурных идентичностей, заставляет усомниться в наличии единого вектора развития мирового
сообщества, а тем более универсальных общезначимых ценностнонормативных регуляторов мирного сосуществования различных культур и
цивилизаций [1. С. 236–237].
Пришедший на смену биполярному миру «новый мировой беспорядок»
дискредитировал в глазах исследователей базовые эпистемологические основания Модерности: рационализм, детерминизм, императив поступательнолинейного развития, универсализм гуманистических принципов международной системы. Разрушение рационалистической парадигмы видения мировых
процессов стало следствием внутренней логики развития социальногуманитарных наук, обогативших свой исследовательский арсенал, благодаря
взаимодействию с достижениями современного естествознания, принципами
теории относительности, неопределенности, транзитивности, синергетики.
Принцип субъективации истины получил наглядное обоснование в постмодернистском акценте на проблемах языка науки как орудии познания,
конструирования и презентации изучаемой действительности. Если в соответствии с мнением представителей так называемого фигурального реализма
отталкиваться от понимания истории человечества как текста, то следует
признать, что летописцами Современности выступают самые разные авторы,
с прямо противоположным ощущением пространства и времени, с разной
оптикой, а главное – предлагающие свое видение Современности различным
сегментам мировой аудитории.
Эвристическая значимость категорий «идентичность», «культура», «традиция», введенных постмодернистами в оборот международных исследований, объясняется необходимостью учета ментальных факторов внешнеполитической мотивации различных акторов мировой системы, не принимавшихся в расчет сторонниками теории рационального выбора. Зависимость поведения на мировой арене от пространственно-временного контекста и типа
идентичности различных субъектов мировой политики делает ее направленность неопределенной, открывая дорогу множеству альтернатив.
Специфическая интерпретация тех категорий, которые еще недавно казались универсальными константами мира политики – «нация», «государство», «суверенитет», «признание» и др., – требует использования компаративных методов анализа и диалоговых стратегий в построении текста Современности, очищенного от незначительных деталей, а потому позволяющего дать более или менее внятное понимание глобальных проблем. Культура диалога способна преодолеть тиранию Запада в конструировании географического и социального пространства Современности, понять альтернативные пути и траектории развития, выйдя на понимание мира как коммуникативной сети, вбирающей в себя и связующей разные общества и их истории. Такая децентрализованная история человечества, сделавшая предметом
исследования «встречи с другими» как источник и движущую силу экономических, социально-политических, технологических и иных типов измене-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Современность как текст и контекст глобальной истории
29
ний, ориентирует свой нарратив на мир «всеобъемлющего обмена» материальными и духовными ресурсами развития [2. С. 132].
Содержательной метафорой Современности в работах 90-х гг. ХХ в. стало понятие «глобальной трансформации» мировой системы, затронувшей в
числе прочих и ее пространственно-временные характеристики: «сжатие
времени», «расширение пространства» (Д. Харвэй), «ускорение взаимозависимости» (К. Омаэ). Апологеты (в лице С. Стрэнджа, К. Омаэ, Р. Кокса),
скептики (С. Краснер, С. Хантингтон, Дж. Томпсон) и трансформационалисты (Р. Кейхан, Дж. Розенау, М. Сэндел) сходились в понимании глобальной
истории как противоречивого многоуровневого процесса, порожденного совокупностью как индивидуальных действий значимых игроков мировой политики, так и кумулятивным взаимодействием различных институтов, режимов и кросскоммуникаций. Причудливый симбиоз интеграции и фрагментации пространства современной истории, порожденный глобализацией, объяснялся разной скоростью и временем включения в глобальные процессы
традиционных и новых акторов, различием их статусных параметров, пониманием приоритетов и пределов глобальной трансформации [3. С. 27–28].
Для того чтобы конфликт интерпретаций глобальной истории не привел
к реальному «столкновению цивилизаций», необходимо стремиться, по мнению исследователей, к созданию ценностно-нормативной базы современного
миропорядка, интегрирующей в себя общегуманистические принципы равноправия, справедливости, стремления к общему благу, свойственные разным культурам. «Мирное» осмысление современности потребует преодоления как искушений абстрактного универсализма, плодящего эссенциалистские конструкты «мир-экономики», «информационного общества», «демократического мира», так и соблазнов социокультурного релятивизма. Баланс
в понимании Современности должен основываться на презумпции единства
и многообразия акторов глобальной истории, обладающих равными правами, но разными сценариями мирового развития.
Литература
1. Валлерстайн И. Конец знакомого мира. М.: Логос, 2003.
2. History and Theory. 2001. Vol. 40.
3. Held D., McGrew A., Goldblatt D., Perraton J. Global Transformations: Politics, Economics
and Culture. Cambridge, 2000.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.2 + 39
Л.И. Шерстова
МЕНТАЛЬНОСТЬ И ЭТНОГЕНЕЗ:
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ
Ставится проблема определения методологических подходов к соотношению этногенеза и ментальности. Этногенез рассматривается как момент окончательного
оформления этноса, проявляющийся в сложившемся этническом самосознании, и как
процесс развития этноса. Особое внимание уделяется «открытым этносам» со слабо выраженным этническим сознанием. Делается вывод о том, что ментальность
таких этносов неустойчива и противоречива.
Ключевые слова: этногенез, ментальность, «открытый этнос».
Характерной чертой современной российской исторической науки является широкое использование различных методологических подходов, как
присущих предыдущим этапам ее развития, так и сформулированных в рамках зарубежных научных направлений. При этом особый интерес у отечественных историков вызвала французская школа «Новой исторической науки»,
поскольку оказалось, что введенная ею в процесс исторического познания
категория «ментальность» очень продуктивна для научных изысканий.
Изучение «общественных групп», т. е. исследование социальной структуры общества, безусловно, создает дифференцированную картину эмоционального мира людей, относящихся к разным субкультурам одной исторической эпохи. Но при этом нарушается целостность образа этноса, представления о нем как об изначальном универсальном феномене – форме бытия человечества в историческом времени и пространстве.
Сугубое научное внимание к социальным группам является следствием
господства социологической парадигмы исследования в гуманитарных науках Франции. Совсем не случайно известный отечественный этнолог
С.А. Токарев отмечал слабое развитие этнографии во Франции ХХ в., поскольку она была замещена социологией. Из этого совсем не следует, что не
стоит изучать ментальность различных социальных групп в конкретные исторические периоды, тем более что исследования французских историков
позволили глубоко и достоверно воссоздать внутренний мир, скажем, средневекового человека.
Стоит подчеркнуть, что человек является носителем не только исторически обусловленных ментальностей: они непременно этничны. Недаром наши выдающиеся историки Н.М. Костомаров, А.П. Щапов, В.О. Ключевский,
П.Н. Милюков, Л.Н. Гумилев в той или иной степени считали предметом
своих исследований «народ», «народный тип», «национальный организм»,
«этнос». Они изучали влияние «народного характера», «национальных традиций» на конкретные исторические события, подчеркивали реальные связи
этногенеза русского народа с его историей, обращали внимание на особенности народных представлений, привычек и предрассудков русских людей.
Легко заметить, что они фактически оперировали понятием «ментальность»,
терминологически ее не обозначая.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ментальность и этногенез: методологические подходы
31
«Евразийцы», через «особое месторазвитие России» – Евразию – стремившиеся понять исторические пути народа и государства и изучавшие этнические компоненты русского этноса, выделили «психические облики» каждого из них и попытались определить все составляющие «русского национального характера», который и проявился в русской истории.
Обращение к проблеме этногенеза русских было необходимо «евразийцам» не только для того, чтобы уяснить «своеобразие психологического и
этнографического облика» русского этноса, но и для объяснения истоков
таких черт его ментальности, как отношение русских к власти и религии, их
созерцательность и «неповоротливость теоретического мышления», неумение отделять свою веру от своего бытия и т. д.
Таким образом, «евразийцы» подошли к пониманию феномена ментальности через изучение русского этногенеза, через выделение в русском национальном характере иноэтничных психологических типов, которые существенно повлияли на ментальность русских и, следовательно, на их историю.
По убеждению Н. Трубецкого, истоки ментальности и ее специфика
кроются в этногенезе конкретного народа.
Однако в связи с этим возникает проблема определения сущности этногенеза как исторического явления. В отечественной этнологии бытуют две
основные концепции этногенеза, которые рассматривают его в рамках примордиалистского подхода, ибо изучение этногенеза с позиций конструктивизма научно не продуктивно. В советский период отечественная этнография, исходя из определения категории «этнос», данного Ю.В. Бромлеем, понимала под этногенезом момент появления нового этнического сознания, в
лучшем случае – частный процесс, завершающийся сложением «готового»
этноса. Дальнейшее его существование протекает в русле этнической истории, и пока существует данный этнос, неизменными или мало изменившимися остаются его основные характеристики.
Такое понимание этногенеза неизбежно влечет за собой вывод о том, что
сформировавшаяся в результате этого процесса ментальность также остается
фактически неизменной с момента своего возникновения и до исчезновения
данного этноса; она лишь корректируется ходом исторического развития.
Ментальность этноса, закрепленная в культурных и социальных институтах, психике, поведении, в восприятии окружающего мира становится
своеобразным «крестом», который каждый народ должен нести, пока существует. Получается, что ментальность становится серьезным препятствием
для социальных и политических трансформаций этносов, что находится в
явном противоречии с общественной практикой.
Иное понимание сущности этногенеза демонстрируют работы Н.Я. Данилевского, поставившего вопрос об эволюции народов, отдельные этапы которой
он исследовал на русском историческом материале. Он считал, что каждый народ переживает периоды молодости, зрелости и старости, внешне реализующиеся в «племенном», «государственном» и «цивилизационном» выражениях.
Взгляды Н.Я. Данилевского получили дальнейшее развитие в трудах
Л.Н. Гумилева. В отличие от большинства советских этнографов и историков, Л.Н. Гумилев понимал под этногенезом не только начальную стадию
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
Л.И. Шерстова
(тем более момент) этнической истории, а длительный процесс становления
этноса, делящийся на четыре стадии: возникновения, подъема, упадка и исчезновения такового. Каждый эволюционный этап этногенеза он проиллюстрировал конкретными историческими примерами, пытаясь через данную
фазу этногенеза – «возраст этноса» – объяснить поступки исторических личностей и саму историческую конкретику.
Разработанная Л.Н. Гумилевым теория этногенеза как «природного процесса» и «пассионарности молодого этноса» как источника исторического развития
сразу же была подвергнута сомнению и оказалась под огнем серьезной критики,
в ответ на которую автор часто не мог выдвинуть весомых аргументов. Между
тем представляются важными сами проблемы, поставленные Л.Н. Гумилевым
и решавшиеся им в рамках собственной концепции. Речь идет, во-первых, о
большей сложности понятия и процесса «этногенез» и, во-вторых, об изменчивости ментальности одного и того же этноса и о ее причинах.
Действительно, в исторической реальности разные этносы проходят через разные фазы всеобщего (глобального) процесса этногенеза одновременно. Иначе говоря, в каждый данный период этносы пребывают в различных
состояниях (фазах) этого всечеловеческого процесса, и эти фазы определяются преобладанием в каждом данном случае того или иного вида этнических процессов (консолидация, ассимиляция, аккультурация, инкорпорация
и пр.) или конкретного их сочетания.
Формирующееся этническое сознание и самосознание, закрепленное в
общем этнониме, возникает не сразу, а отражает определенное состояние
(фазу, степень) этногенеза, когда гетерогенная аморфная этническая общность на достаточно ограниченной территории, сообразующейся с ее численностью, постепенно обретает относительную гомогенность. «Перетекающий» из состояния в состояние этнос самими его членами воспринимается при этом как нечто статичное, стабильное, что фиксируется этническим сознанием и проявляется в ментальных установках.
Интенсивность и результативность этнических процессов определяются
соотношением размера территории и численностью населения, втянутого в
процесс конкретного этногенеза. Обширность потенциальной этнической
территории и малочисленность ее населения являются фактором, сдерживающим тесные этнические контакты, что предполагает вялость, затянутость
формирования общих этнографических характеристик. Консолидационные
процессы ослабляются, если сложение нового этноса происходит на базе
множества иноэтничных компонентов или субстратов. Их постоянное «впитывание» и постоянное же расширение территории, за которым не поспевает
биологический рост этнопопуляции, приводят к этнографической и этнокультурной размытости и неопределенности складывающегося этноса. Столь
же неопределенным оказывается «недооформленное» этническое самосознание. Оно четко не отражает свою специфику и, соответственно, резко не
противопоставляет свой этнокультурный комплекс иноэтничным воздействиям. Такие этносы названы мною «открытыми», поскольку они достаточно легко поддаются аккультурации и в то же время сами способны «отдавать» собственные этнокультурные феномены другим народам.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ментальность и этногенез: методологические подходы
33
Будучи аморфной, как и этническое сознание, ментальность также была
неопределенной, отличающейся сосуществованием различных стереотипов
поведения и реакций на события, легко впитывающей любые, даже неожиданные, случайные взгляды и настроения. Поэтому в одну и ту же эпоху сознание русских содержало в себе прямо противоположные ментальности в
некоем парадоксальном единстве, не замечаемом его носителями, но отразившемся в письменных источниках.
Следствием этого были совершенно противоположные реакции – действия, поступки, настроения – русских людей по отношению к идентичным
явлениям, т. е. налицо одновременное существование различных ментальностей у одного народа.
Объяснение кроется в русском этногенезе. Русские, будучи «открытым
этносом», сохраняли аморфное, иерархичное этническое сознание, отражением чего являлось большое количество этнографических групп, субэтносов
и переходных этнических образований. Расселившись на огромной территории, группы русских оказались в различных природно-климатических условиях, на разнообразных этнических, культурных, конфессиональных границах. Все эти факторы так или иначе влияли на их образ жизни и менталитет,
постоянно размывая незакончившуюся этническую консолидацию. Из-за
этого «переходное», нечеткое состояние этнического сознания законсервировалось, а отношение к окружающему миру у различных русских субэтносов – казаков, поморов, старообрядцев, сибиряков, – их подразделений и региональных групп стало кардинально разниться, создавая не только этнокультурную, но и ментальную пестроту.
В результате расплывчатое этническое сознание русского этноса, пребывающего в состоянии «перманентной вялотекущей этноконсолидации», оказалось неспособным категорически отвергать «не свое», несмотря на ряд
«базовых» ментальных установок, сформировавшихся в начальной стадии русского этногенеза – отчасти не без влияния государства и государственного православия. Следствием сложности этногенеза русских и противоречивости их этнической истории стало отсутствие у них «монолитной»
ментальности, всегда подсознательно довлеющей над каждым человеком.
Тем не менее, несмотря на иерархичность, «переходность» русского этнического сознания, оно содержит в себе ощущение принадлежности к единому
языку, развитой общей культуре, православному христианству, т. е. русскому этносу, со своим местом во всемирной истории. Так что все же правомерно говорить о единой в своей сложности русской ментальности, определяемой этническим состоянием народа и затянувшейся фазой этногенеза. Еще раз подчеркну: это ментальность, в которой сосуществуют диаметрально противоположные, отрицающие друг друга представления, настроения, виды поведения и т. п. В нее – неустойчивую и крайне восприимчивую к «чужому» – могут быть «втянуты» самые невероятные образы, и
она, не отторгая их, может породить в индивидуальном и коллективном сознании ее носителей несколько вариантов картины мира и поведения в нем –
в зависимости от динамики этнических процессов (стадии этногенеза) и
конкретной исторической обстановки или даже случайной конъюнктуры.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930
С.В. Фоменко
ОБ «ИСТОРИЧНОСТИ» СОЦИОЛОГИИ
И «ТЕОРЕТИЧНОСТИ» ИСТОРИИ
Рассматривается проблема взаимоотношения двух родственных наук об обществе –
истории и социологии.
Ключевые слова: история, социология, теория, теоретичность, историчность.
Претендовавшая в начале XIX в. на главенствующую роль среди общественных наук история в ХХ в., по выражению английского историка, стала
жить «в долг, заимствуя поочерёдно у экономики, статистики, социологии,
антропологии, географии и психологии» [1. C. 157]. Новые же общественные
науки, отвергнув былой диктат истории, постарались вообще отказаться от
некогда модного исторического подхода. Как констатировал крупнейший
британский социолог Энтони Гидденс, хотя «социологи могут почерпнуть из
работ историков гораздо больше, чем это признаётся большинством», в начале 1970-х гг. труд Ф. Броделя «Средневековье и средневековый мир в эпоху Филиппа II», наглядно демонстрирующий влияние, оказываемое социологической традицией, оставался «по большей части незнаком тем, кто работает в «социологии» [2. C. 483–484].
Итогом пренебрежительного отношения ко времени и пространству стала априорность социологии, а также политологии, которая в ряде стран попрежнему называется политической социологией. По признанию самих социологов, «многие из предположений, выдвигаемых социологами относительно докапиталистической Европы, вероятно, ошибочны в основе своей»
[2. C. 483]; «…большинство теоретических абстракций в традиционной социологии имеет весьма слабую или неопределённую связь с социальной реальностью» [3. C. 143] и т.д.
Подрыв господства объективизма и функционализма при анализе современного общества создал условия для преодоления разрыва между двумя
науками. В 1976 г. Т. Зелдин констатировал: «…презрение, которое проявляют к истории общественные науки, «иссякает»: они начинают понимать,
что науке о человеке нужен исторический элемент» [1. C. 158]. Многие стали
задавать вопрос: в какой мере социология должна быть «историчной» («историчной» в разных смыслах, в зависимости от того, как это понимать).
М. Вебер не считал, что науки, имеющие в качестве объекта исследования человеческую действительность, должны быть приоритетно историческими. Польский социолог Е. Вятр, напротив, определял «социологию как
историческую науку» и поступал так, «исходя не из типа её суждений, то
есть не из того, доминируют ли в ней исторические обобщения, а из того, как
они формируются»: социология «предпринимает исследование действительности: а) в процессе изменений, б) в историческом контексте». Может показаться, писал Е. Вятр, «что общественно-технические функции социологии
могут быть выполнены тем лучше, чем больше эта дисциплина будет высту-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Об «историчности» социологии и «теоретичности» истории
35
пать как наука «теоретическая», при условии, что термин «теоретичность»
противопоставляется «историчности». Знание общих, независимо от времени
и пространства действующих закономерностей составило бы самую надёжную основу эффективной деятельности. Однако такого богатого знания у нас
нет, и из характера общественной жизни следует, что… возможно, его и не
будет. Но мы будем располагать всё более богатой системой конкретноисторических объяснений, всё более подробно уточняющих необходимые
условия появления определённых зависимостей, вследствие чего сами эти
зависимости будут чётко относиться к определённому историческому контексту». Вот почему «современная социология – это в огромной степени
наука историческая» [4. C. 28–29].
Э. Гидденс, не настаивая на приоритете исторического перед теоретическим в творчестве обществоведа, тем не менее считает, что каждое «историческое исследование есть исследование социальное и наоборот» [2. C. 479].
(Плодотворность данного принципа этот «исторический социолог» наглядно
демонстрирует всем своим творчеством). Не стремясь «лишь предположить,
что история должна больше ориентироваться на социологию, и наоборот»,
Э. Гидденс пишет: «На карту поставлено нечто большее. Для социальной
теории восстановление времени и пространства предполагает теоретическое
рассмотрение деятельности, структуры и контекстуальности как средоточия
исследовательских проблем в обеих дисциплинах» [2. C. 485]. Иными словами, помимо всего прочего усиление «историчности» социологии способно
помочь ей в уточнении своего предмета. Ведь не секрет, что пока что он
трактуется часто очень нечётко и чрезмерно широко – как «изучение общества и социального поведения» [5. C. 11].
Что касается истории, то крайний эмпиризм её конкретных исследований
давно уже превратился в объект беспощадной критики. Подлинной стихией
истории стало создание «теорий среднего уровня», свойственных конкретному времени и месту. Но, возможно, потому, что только немногие из обобщений историков, по определению И. Берлина, «настолько ясны, недвусмысленны и точно определены, что их можно организовать в некую формальную логическую структуру» [6. C.50], сегодня наблюдается стремление
привнести в историю, по выражению социолога Гидденса, «изначально некорректные стили теоретизирования», полезность которого «вызывает большие сомнения и, кроме того, весьма ограничена». Историк же Т. Зелдин
прямо указывает, что поиск «концептуальных конструкций, в которые укладывались бы исторические проблемы», хорош «для тех, кто считает историю служанкой других наук». Отвергая такого рода подход, сам он пишет об
обязанности историков разрабатывать «собственные теоретические конструкции», добиваясь «узнаваемой индивидуальности» своего подхода [2.
C. 160].
Отказ от беспорядочного введения понятий социологии в труды историков означает не игнорирование этих понятий, а лишь то, что всегда необходимо помнить об одном важном аспекте отличия истории от социальных
наук, который часто игнорируется и который, по-видимому, в первую очередь и требует сохранения особого уровня «теоретичности» истории. Этот
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
С.В. Фоменко
аспект Т. Зелдин определил так: «Экономисты имеют дело с закономерностями и формулируют политику на будущее «при прочих равных условиях».
Историки понимают, что прочие условия никогда не бывают равными: они
знают, как редко законы достигают желаемой цели. Поэтому они – антагонисты обществоведов, они говорят, чего делать нельзя, и не говорят, что делать». И поскольку нельзя «свести факты к простой формуле, а людей разделить на несколько крупных категорий», «задача историка – показать, что
жизнь тем сложнее, чем пристальнее в неё вглядываешься, а то объяснение
явления, которое уже найдено, почти всегда лишь порождает новые проблемы и неясности. В этом смысле историк сродни философу, который показывает, что простой взгляд на вещи редко бывает разумным» [1. C. 162, 161].
В своё время Макс Вебер мечтал об объединении усилий социологии и
истории, поскольку, с его точки зрения, это всего лишь два направления научного интереса, а не две разные дисциплины, которые должны игнорировать друг друга. Но и сегодня задача преодоления дисциплинарной дихотомии, не имеющей логического или методологического смысла, столь же актуальна, как и сто лет назад.
Литература
1. Зелдин Т. Социальная история как история всеобъемлющая // Thesis. Теория и история
экономических и социальных институтов и систем. 1993. Т. 1, вып. 1. С. 154–162.
2. Гидденс Э. Устроение общества. Очерк теории структурации (1984). М., 2003.
3. Филипсон М. Теория, методология и концептуализация // Новые направления социологической теории / Пер. с англ. М., 1978. С. 240–203.
4. Вятр Е. Социология политических отношений / Пер. с польск. М., 1979.
5. Социология: Учебник / Под ред. проф. Ю.Г. Волкова. 3-е изд. М., 2006.
6. Философия и методология истории: Сборник статей М., 1977.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.2:003
Н.И. Кругова
ОТНОШЕНИЕ К ПРОШЛОМУ КАК КОД ЦИВИЛИЗАЦИИ
Осуществляется анализ цивилизаций сквозь призму семантического подхода, в частности, обнаружение кодов цивилизации представляет интерес с точки зрения расширения методологического арсенала цивилизационных исследований. Отношение к
прошлому рассматривается как один из кодов цивилизации.
Ключевые слова: цивилизация, код, знак.
Разработка цивилизационной проблематики в современной философскоисторической и исторической литературе ставит проблему поиска новых
методов анализа и понимания специфики цивилизаций, ибо период констатации цивилизационных различий, очевидно, подошел к своему логическому
завершению, открыв новые возможности в приближении методов исследования цивилизаций к современному уровню гуманитарного знания. Представляется интересной идея А.М. Кантора о возможностях семантического
подхода в анализе специфики цивилизаций, в частности поиск кодов цивилизации [1. С. 148–155]. Специфика отношения к прошлому, форма его присутствия в общественном сознании могут быть представлены в виде одного
из кодов цивилизации. В качестве знаковых систем могут быть названы:
присутствие образов прошлого в традиции народной культуры, различные
способы «сохранения памяти» в традиции высокой культуры, отношение
высших слоев и власти к возможности и необходимости сохранения памяти
о прошлом, отношение к свидетельствам прошлого и настоящего (потенциальным историческим источникам).
Имеющийся в специальной литературе материал позволяет обрисовать
специфику цивилизаций сквозь призму предложенной знаковой системы, а
также выделить общечеловеческие начала цивилизации. Так, характерно, что
память о прошлом в каком-то первоначальном варианте свойственна, очевидно, самой человеческой сущности и может выступать в качестве одного
из свойств рефлективности человеческого сознания. Это подтверждается
наличием различных сюжетов, связанных с прошлым, прежде всего в сказках, традициях духовной и материальной культуры, культуры быта всех народов мира. Прошлое присутствует «здесь и сейчас», оно насыщено условными образами далеких предков, но отличается четким обозначением в сегодняшней жизни всех норм узаконенного традицией бытия. Традиция есть
способ создания знаковой системы памяти о прошлом.
Более высокий уровень исторической памяти отражен в мифологии и
эпосе; хотя привязка ко времени очень относительна, все же обозначается
некая граница между прошлым и настоящим.
У высокой культуры гораздо больше способов сохранения памяти, но
для их реализации нужны средства, чтобы в архитектурных формах, в сооружении дорог и каналов, традиционно строившихся «на века», передать
потомкам знаки величия и значимости современности. Чтобы эти средства
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
38
Н.И. Кругова
появились, нужна заинтересованность власти. Мы оказались у границы, с
которой начинают заявлять о себе цивилизационные особенности. Необходимо создание школ для обучения писцов, которые запечатлеют великие
деяния для потомков, но также запишут мифологию и великие произведения
поэтов и ученых, события из жизни «посланников божьих» и великих мудрецов. Одни цивилизации развивают рефлексию о прошлом разнообразными
способами, другие оставляют без внимания.
Общепризнанная уникальность индийской цивилизации проявляется, в
частности, и в том, что она не только не создает научного исторического
знания, но и вообще демонстрирует равнодушие к собственному прошлому
[2. С. 111]. Воспроизведение прошлого остается на уровне традиции и поэтического, и несколько шире – культурного присутствия прошлого в настоящем.
Китайская цивилизация, наоборот, очень рано пришла к осознанному использованию прошлого в интересах настоящего со стороны власти. Ни одна
цивилизация не придавала такого значения присутствию прошлого в настоящем, причем в строго продуманной модели интерпретации прошлого. Те
летописи, по которым европейская наука только и могла изучать историю
Китая, представляют собой созданную китайскими мудрецами версию истории Китая. Наличествующие в летописях почти дословно приводимые указы
и другие документы создают иллюзию достоверности. Все же подлинные
источники утрачены [3. С. 230–242]. Ни одна цивилизация не осознала так
рано идеологического значения истории. Во всей истории Китая (включая
современность) существует знаковая модель интерпретации прошлого, созданная в глубокой древности. Прошлое присутствует в сознании китайцев
непреложно. Характерно, что во времена «культурной революции» на страницах газеты «Жэньмин жибао» развернулась критика конфуцианской доктрины и ее роли в истории Китая. Победу конфуцианцев над легистами было
предложено считать ошибкой. Предполагалось исправить ошибку и вернуться к более правильному пути, предлагавшемуся легистами в IV в. до н.э. Какая еще страна в мире в обоснование современной политической доктрины
обратится к дискуссиям, столь отдаленным? Да еще на страницах газеты, т.е.
в полной уверенности, что всем читателям будут ясны и предмет критики, и
аргументация.
Иное отношение к прошлому на Ближнем Востоке. В древнем Египте настоящее значимо, но не во всех аспектах, а выборочно. Из грандиозных архитектурных памятников сохранились храмы и гробницы, а дворцы фараонов не сохранились. Дворцовый комплекс в Ахетатоне – это исключение, и
далеко не случайное. И в более ранней истории Египта мы находим свидетельства того, что в основе египетской цивилизации не было отрицания значимости земной жизни. Но это знаки, не создающие кода, так как их оформлению в код противостоит другое видение земного бытия, навязываемое
жречеством. Однако обнаружение этих знаков позволяет характеризовать
дальнейшую историю Египта не как гибель, а как обновление цивилизации,
ибо потенциально она к этому была готова.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Отношение к прошлому как код цивилизации
39
Другие регионы Ближнего Востока более явственно обнаруживают в
своей цивилизационной специфике высокую оценку земного бытия и связанное с ней представление о значимости прошлого. Это проявляется в бережном отношении к свидетельствам современности, сохранности архивов,
возникновении библиотеки Ашшурбанипала, в которой будут собраны все
тексты, начиная с шумерской эпохи. Ветхий Завет, ислам несут с собою также не разрыв, но обновление цивилизационной основы. Восточный тип цивилизации обнаруживает себя в том, что все прежние нормы отношения к
прошлому сохраняются, воспроизводятся все знаки возвышения настоящего
через его связь с прошлым. В процессе развития цивилизации возникают новые формы обозначения связи с прошлым (новые знаки). Так, с распространением ислама на Ближнем Востоке появляются летописи [4. С. 222–230].
В правовой системе, обновлявшейся радикально и далеко не косной, отсылки к прошлому всегда были обязательны. Мусульманский Восток придает
прошлому абсолютный смысл, сохраняя весь набор знаков, подтверждающих его абсолютную значимость. Новые знаки вписываются в существующий код, который остается неизменным.
Общей чертой в восприятии прошлого всеми цивилизациями Востока
является то, что ни одна из них не выработала требования достоверности в
воспроизведении прошлого, предпочитая видеть прошлое таким, каким оно
«должно быть», а вовсе не таким, каким оно было «на самом деле».
Европейская цивилизация, характеризующаяся как динамичная, проявляет динамизм и в своем отношении к прошлому. До недавнего времени кодом
ее отношения к прошлому была его высокая оценка, и этот код выступал как
набор знаков: возможность извлечения различных уроков из прошлого, создание разнообразных форм воспроизведения прошлого, бережное отношение
к свидетельствам прошлого, достоверное и проверяемое знание о прошлом.
Однако код как система знаков постоянно обновлялся, причем новый знак
всегда вытеснял старый: христианская концепция всемирной истории отрицала античную, Просвещение отвергло христианство и т.д. Начиная с эпохи
модерна современность провозглашает разрыв с прошлым, и это угрожает
существованию одного из кодов цивилизации – коду истории.
Литература
1. Кантор А.М. О кодах цивилизации // Цивилизации. М., 1993. Вып. 2.
2. Алаев Л.Б. Темп и ритм индийской цивилизации // Цивилизации. М., 1992. Вып. 1.
3. Доронин Б.Г. Государственное историописание в Китае // Всемирная история и Восток:
Сб. ст. / Отв. ред. Б.Б. Пиотровский. М., 1989.
4. Новосельцев А.П. Некоторые аспекты развития мусульманской историографии средних
веков // Всемирная история и Восток: Сб. ст. / Отв. ред. Б.Б. Пиотровский. М., 1989.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930. 2: 008 (1–11).
Л.С. Решетникова
ВОСТОКОВЕДНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В КОНТЕКСТЕ
РЯДА ЗАКОНОМЕРНОСТЕЙ, ПРИНЯТЫХ
В ЕСТЕСТВЕННЫХ НАУКАХ (ВАРИАНТ ПРОЧТЕНИЯ)
Предпринимается попытка обосновать, что развитие исследовательской мысли в
исторической науке шло в едином с естественниками русле. Такие важнейшие понятия, отражающие явления и процессы в естественной сфере, сформулированные
учёными-естественниками, как нелинейная динамика, многофакторность, теория
бифуркации, вектор движения, иерархичность, структурность и др., нашли отражение в работах историков-востоковедов Н.И. Конрада, А.Дж. Тойнби, Л.Н. Гумилёва, Л.С. Васильева.
Ключевые слова: многофакторность, бифуркация, пассионарность, резонанс.
Известно, что в последнее время в естественных и технических науках
сформулирован ряд существенных закономерностей, определяющих процессы, протекающие в различных средах и проявляющихся в разнообразных
явлениях. К ним относятся нелинейная динамика, теория бифуркации, многофакторность, иерархичность, структурность, волновой принцип, вектор
движения, неравновесность, созидательный потенциал хаоса.
Реалии мирового общественного развития последних десятилетий поспособствовали обращению интереса учёных-естествоиспытателей к историческому опыту, историческим исследованиям на основе этих закономерностей.
Ведущие физики-теоретики, математики рассматривают эти исследования
как сверхзадачу всей науки. «Есть все основания полагать, что история готовит нашей цивилизации много неприятных неожиданностей. Уже происходит достаточно быстрый отход от предшествующей траектории развития
человечества. Масштабы ожидаемых перемен слишком велики…» – утверждают С.П. Капица, С.П. Курдюмов, Г.Г. Малинецкий [1. C. 79]. Более того,
ими предложено создание теоретической истории, способной прогнозировать будущие действия человечества.
Возникает вопрос, были ли открыты и применены эти закономерности
историками? Если с этих позиций прочитать некоторые работы историковвостоковедов, то можно сделать неожиданные выводы о том, что эти принципы нашли отражение в их трактовках исторических процессов, исторических событий в тех или иных странах Востока и были даны в принятой в исторической науке терминологии. Так, Л.С. Васильев в работе «Проблемы
генезиса древнего Китайского государства», давая свою трактовку представлениям К. Маркса о всемирно-историческом процессе, обращает внимание
на то, что он понимал его как нелинейный, многофакторный процесс. По
мнению Л.С. Васильева, у К. Маркса к концу жизни сложилось представление о делении истории общества на два иерархически связанных между собою периода: первичный и вторичный. Первичный период по своим характеристикам соответствует сложившимся в исторической науке представлениям о первобытно-общинном обществе, во время которого преобладала
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Востоковедные исследования в контексте ряда закономерностей
41
зависимость человека от естественных, природных факторов. Определяющими принципами вторичного периода являются процессы дифференциации, в основе которых лежит выделение человека из природы, связанное с
его умственной деятельностью. В разных регионах мира эти процессы протекали в разное время и в различных проявлениях. Первыми эти процессы
определились на Востоке, как общества так называемого Азиатского способа
производства. На Западе государственные образования возникли позднее,
сначала в Средиземноморье – города-полисы или, по Марксу, основанные на
Античном способе производства, завершением которых явилась Римская
империя. Позднее в Европе возникли ранние государственные образования
в виде германской общины-марки. В результате взаимодействия грекоримского мира с миром варварским, германским, возник феодализм, который, в свою очередь, трансформировался в капитализм. Что касается эволюции обществ, основанных на Азиатском способе производства, то они, по
мнению Л.С. Васильева, эволюционировали в общества Государственного
способа производства. Графически эта схема выглядит так:
I. Первичный период – первобытно-общинный строй.
II. Вторичный период.
Общество Азиатского способа производства
Общество Государственного способа производства
Общество Античного способа производства
Община-марка
Феодализм
Капитализм
Эта схема показывает нелинейный характер исторических процессов в
мире. Утверждая способ производства как ведущий, Л.С. Васильев в то же
время обращает внимание на такие факторы, как время возникновения цивилизаций, географические, климатические условия их регионов [2. Гл. I].
Разрабатывая концепцию пассионарности, Л.Н. Гумилёв обратил внимание на взаимосвязь общественных, природных и космических процессов.
Это можно понять и как проявление принципа фрактальности, где каждая
часть является частью целого, отражающей в известной степени происходящее в целом. Л.Н. Гумилёв ведущую роль в общественных процессах
отвел двум типам людей – пассионариям и субпассионариям. В этом можно увидеть волновой принцип развития, присущий всем естественным процессам. Идею «пассионарного толчка», с которого начинаются качественные изменения в обществе, можно понять как состояние бифуркации, где в
непроявленном виде содержатся все потенциальные возможности дальнейшего движения.
А. Дж. Тойнби также обратил внимание на потенциал и значимость кризисных состояний в развитии общества, для которых характерно появление
большого количества разнообразных идей, представлений, новых видов деятельности и социальных отношений. Это позволило ему ввести термин «альтернативная история», чтобы подчеркнуть прогностические возможности
исторической науки. Выделенный им в качестве основополагающего принцип
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
Л.С. Решетников
исторического движения, известный как «вызов и ответ», по сути является
формулировкой волнового принципа.
Подобной точки зрения о принципе исторического развития придерживался Н.И. Конрад, опираясь на «И-Цзин», китайскую классическую «Книгу
Перемен и философию сунцев (философская школа в Китае в эпоху Сун
XI в., известная по имени её основателей братьев Чен). В ней основополагающей идеей было взаимодействие «постоянства и изменчивости» – «изменчивость в постоянстве и постоянство в изменчивости». Вектором этого
движения Н.И. Конрад считал эволюцию сознания человека. Причём факторами, обеспечивающими этот процесс, учёный считал весь комплекс социальных, хозяйственных, культурных, природных, психологических явлений.
В естественных и технических науках неравновесность является важнейшим фактором, приводящим в движение процессы или явления. С этой точки зрения представляет интерес концепция, выдвинутая Н.К. Седовым, об
особенностях в устройстве того или иного общества. Используя инструментарий американского социолога Т. Парсонса, Н.К. Седов разработал четыре
модели обществ, существенно отличавшиеся одна от другой. Их можно условно отнести к западноевропейскому миру, исламскому, индусскому, китайскому. Можно считать, что эта неравновесность привела в движение всемирно-исторический процесс и стимулировала бурное развитие этих обществ в Новое и Новейшее время.
В подавляющем большинстве исторических исследований, посвящённых
изучению кризисного состояния того или иного общества в соответствующий период времени, историки, как правило, обращают внимание на появление новых, разнообразных идей и представлений, общественных движений.
В терминах естественных наук это явление можно определить как созидательный потенциал хаоса.
На основании вышесказанного можно сделать некоторые выводы: историками, так же как и естествоиспытателями, был открыт и использован в
своих исследованиях ряд закономерностей, аналогичных открытым в естественных науках. Эти закономерности были отражены историками в принятой в исторической науке терминологии. Это было сделано ранее, чем в
естественных науках. Можно говорить о том, что эти закономерности
имеют универсальный характер и их использование может вывести историческую науку на новый уровень развития, создав условия для синтеза
гуманитарных и точных наук. Тем более, о чём свидетельствует и исторический опыт человечества, синтез знаний помогал людям выходить на новый уровень развития.
Литература
1. Капица С.П., Курдюмов С.П., Малинецкий Г.Г. Синергетика и прогнозы будущего.
М., 2003.
2. Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайского государства. М., 1983.
3. Гумилёв Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М., 1990.
4. Гумилёв Л.Н. Ритмы Евразии. Эпохи и цивилизации. М., 2005.
5. Тойнби А. Дж. Постижение истории. М., 1991.
6. Седов Н.К. К типологизации средневековых общественных систем Востока. НАА,
1987. №5.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Востоковедные исследования в контексте ряда закономерностей
43
7. Конрад Н.И. Избранные труды. История. М., 1974.
8. Конрад Н.И. Запад и Восток. М., 1972.
9. Конрад Н.И. Синология. М., 1995.
10. Конрад Н.И. Неопубликованные работы. Письма. М., 1996.
11. Волновые процессы в общественном развитии. Новосибирск, 1992.
12. Князева Е.Н., Курдюмов С.П. Законы эволюции и самоорганизации сложных систем.
М., 1994.
13. Князева Е.Н., Курдюмов С.П. Синергетика в контексте диалога Восток – Запад // Россия и современный мир. 1995. №3.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.2
Д.С. Коньков
МИКРОАНАЛИЗ КАК МЕТОД ВЕРИФИКАЦИИ
МАКРОИСТОРИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ:
ВОЗМОЖНОСТИ ПРИМЕНЕНИЯ
Рассматриваются методологические вопросы верификации макроисторических концепций с помощью микроисторического анализа истории случая. Предлагаются критерии возможности подобной верификации, приводится пример верификации на основе этих критериев по отношению к нескольким макроконцепциям.
Ключевые слова: микроистория, верификация, история случая, макроистория, казус.
Большинство современных авторов согласны с тем, что между историей
случая и макроисторическими теориями возможен диалог. Более того, он
необходим и имплицитно подразумевается. Расхождения существуют только
в отношении путей такого диалога. Будет ли это «нормальное исключение»,
казус, связанный с неординарным, нарушающим общее правило событием и
тем самым корректирующий это правило, как, вслед за Э. Гренди, полагают
ряд историков [1; 2], или же, напротив, это событие, помещенное в максимально возможное количество исторических контекстов, некое увеличительное стекло для эпохи, уникальное само по себе и значимое только как путь к
непосредственному «означаемому», «живому прошлому» [3]. Наиболее отчетливо методология подобного исследования как челночного диалога макро- и микроуровней исторического анализа разработана в монографии
И.Ю. Николаевой [4].
Сталкиваясь с необходимостью верификационного анализа, исследователь оказывается в ситуации диалектического взаимодействия дедуктивного
и индуктивного рассуждения. В зависимости от субъективных приоритетов
выводы имеют различные акценты. Отчасти это и выступает в качестве источника противостояния сторонников макро- и микроистории. Сохранение
позиции вненаходимости как по отношению к макроконцепции, так и к самому казусу оказывается главной задачей исследователя в условиях подобной амбивалентности исследовательского анализа. Преодоление имперсонализации исследователем исторического текста, разумеется, невозможно во
всей полноте, однако ему может способствовать элемент методологической
рефлексии, предваряющей микроисторический анализ (а не следующей за
ним постфактум, как это зачастую случается). Подобная рефлексия должна
учитывать следующие основные факторы: 1) особенности макроконцепции;
2) степень соответствия и применимости конкретного случая к данной макроконцепции; 3) особенности источника.
В качестве примера, учитывая указанные факторы, попытаемся проанализировать убийство сыновей Хлодомера, случай, описанный Григорием
Турским [5. С. 72–73], как пример возможностей верификации макроисторической модели. В соответствии с изложением Григория Турского можно выделить первичный простейший информационный слой, доступный для ана-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Микроанализ как метод верификации макроисторической концепции
45
лиза, – исторический нарратив, метонимическое описание: 1) инициирование
всего процесса Хильдебертом; 2) общий сбор в Париже для коронации наследников; 3) переговоры Аркадия с королевой-опекуншей и ее отрицательный ответ; 4) колебания Хильдеберта и бескомпромиссность Хлотаря по поводу необходимости убийства.
В качестве примеров макроисторических концепций как объектов верификации примем: 1) социально-экономическую марксистскую модель диалектической смены хозяйственных укладов; 2) психоаналитическую модель
становления власти как господства авторитарной личности; 3) модель многолинейного потестарного эволюционизма в рамках мир-системы. Особенностью каждой из этих концепций является акцент на отдельные стороны
человеческого бытия, определяющий, соответственно, специфику дискурсивных практик каждой из этих моделей. Поэтому при выявлении верификационного потенциала данного случая первым шагом становится его внесение
в смысловое пространство концепции, выяснение возможности его синекдохического описания с точки зрения этой концепции. На этом этапе существенной является дедуктивная или индуктивная позиция исследователя: в
первом случае поле дискурса заранее задает матрицу смыслов, которая заставляет априори игнорировать не укладывающиеся в нее ситуации.
Так, с позиции марксистской исторической парадигмы факт убийства детей Хлодомера ничего не доказывает и не опровергает, он вообще не имеет
значения, поскольку ему не могут быть приписаны очевидные социальноэкономические смыслы. С позиции микроанализа, с другой стороны, такие
смыслы можно хотя бы попытаться обнаружить как неявный контекст, не
отбрасывая случай сразу. Так или иначе, при любом варианте заметно, что
казус с детьми Хлодомера относительно мало релевантен по отношению к
марксистской макроконцепции.
С точки зрения исторического психоанализа власти данный случай, напротив, с первого же взгляда вполне комплиментарен – поскольку речь идет
о правителях и о конфликте на уровне межличностных отношений в рамках
одной семьи. Матрица дискурса не испытывает напряжения при встраивании
в нее этого случая, приписывание психоаналитических смыслов происходит
органично. Это позволяет считать данное сопоставление возможным и даже
желательным.
Модель потестарного эволюционизма рассматривает процессы формирования и развития властных структур. В рамках ее понятийного аппарата
убийство детей Хлодомера само по себе не значимо, поскольку не вписывается в структурный гомологический ряд, дающий возможность говорить о
процессе. Однако оно содержит потестарный контекст, что означает потенциальный верификационный элемент. Актуализирован последний может
быть через выстраивание соответствующего гомологического ряда, компаративистски описывающего типологичность или исключительность данного
случая для существующей трактовки потестарных процессов во франкском
обществе.
Наконец, вспомним об особенностях источника – «Истории франков»
Григория Турского. Случай убийства детей Хлодомера описан в таких под-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
46
Д.С. Коньков
робностях только в ней, и поэтому данный нарратив является уникальным и
не верифицируемым сам по себе. Автор – не современник этих событий, поэтому его описание не может считаться аутентичным. Автор имеет собственную позицию, выраженную в его работе, как духовное лицо и житель Тура. Поэтому при микроисторическом анализе случая существенное значение
приобретает контекст хронотопа автора источника, который исследователь
должен иметь в виду и хотя бы оговаривать как некий фактор влияния, если
не сосредоточиваться на текстологическом разборе.
Таким образом, нарративный факт способен верифицировать или не верифицировать макроконцепцию в зависимости от глубины и разносторонности анализа. Уверенность в верификации дает не дискурсивное соотнесение
микро- и макроуровней познания в каждом отдельном случае, а сопоставление ряда типологически уподобляемых друг другу ситуаций. При наличии
релевантности этих ситуаций можно переходить к определению корреляции
их с избранной исследователем макроисторической концепцией на предмет
возможности верификации.
Литература
1. Гинзбург К. Широты, рабы и Библия: опыт микроистории / Пер. с англ. // НЛО. 2004.
№ 65. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://magazines.russ.ru/nlo/2004/65/gin3.html (дата
обращения: 25.04.2009).
2. Медик Х. Микроистория / Пер. с нем. // THESIS. Теория и история экономических и социальных институтов и систем. 1994. Т. II, вып. 4. С. 193–202.
3. Ревель Ж. Микроисторический анализ и конструирование социального / Пер. с фр. //
Одиссей. 1996. М., 1996. С. 110–127.
4. Николаева И.Ю. Проблема методологического синтеза и верификации в истории в свете современных концепций бессознательного. Томск, 2005.
5. Григорий Турский. История франков. М., 1987
.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
II. ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ ОПЫТ И ПРАКТИКИ
НА ПЕРЕКРЕСТКЕ МАКРО- И МИКРОИСТОРИИ
УДК 930.1
С.П. Рамазанов
ПРИНЦИПЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ В XIX–XX вв.:
ТЕНДЕНЦИЯ К ОПТИМИЗАЦИИ
Рассматривается формирование и развитие систем принципов исторического познания на протяжении XIX–XX вв., ставятся вопросы о границах применения таких
принципов и их взаимозависимости.
Ключевые слова: принципы исторического познания, целостость, дополнительность.
До рубежа XVIII–XIX вв. историческое познание, по сути дела, не имело
собственных самостоятельных принципов. В разное время сближаясь с художественной литературой, спекулятивной философией, идеологией, история как научное знание начала формироваться в XVII в. в Европе под воздействием принципов познания естественнонаучного, которое стремилось к
объективности как своей цели, достижению такой объективности рациональным, основанным на апостериорной логике, способом и выражению полученных результатов в обобщающе-систематизирующей форме, прежде
всего, в виде строгих и точных законов. Выдвижение собственных принципов исторического познания было связано с осознанием своеобразия этого
познания. На протяжении двух столетий обозначился ряд принципов исторического исследования. Вместе с тем по мере появления новых принципов
вставал вопрос: элиминирует ли последующий принцип предыдущий или
дополняет и корректирует его, оптимизируя коренные исходные установки
исторического познания.
Первым специфическим принципом исторического познания стал сформулированный в немецкой историографии в начале XIX в. принцип историзма. Он содержал две важные идеи – развития и индивидуальности, – выступавшие одновременно основополагающими требованиями к постижению
прошлого. Притом если требование изучать историю как изменяющийся и
развивающийся процесс не противостояло изучению общественноисторического развития как процесса закономерного, то задача исследования
явлений прошлого как уникальных, обусловленных только им присущими
обстоятельствами и факторами, акцентировала внимание историков не на
общем, а на единичном и неповторимом.
Историзм как принцип исторического познания в XIX в. был фактически
воспринят всеми идейно-политическими и теоретико-методологическими
течениями исторической мысли – либеральным, консервативным, радикальным, позитивистским, марксистским. Правда, интерпретация выдвигаемых
этим принципом требований у разных направлений была различной. Развитие могло трактоваться и как эволюционное, и как революционное. А под
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
С.П. Рамазанов
исторической индивидуальностью понимались и человеческая личность, и
достаточно большая общественная группа, и нация, и государство.
Выдвинутые в конце XIX в. новые принципы исторического познания –
принцип ценностного отношения, принцип понимания и принцип партийности – отнюдь не отрицали, но стремились дополнить и уточнить принцип
историзма.
Сформулированный в баденской школе неокантианства принцип ценностного отношения предписывал историку отбирать и описывать в своем исследовании те индивидуальные факты прошлого, которые имеют положительное или отрицательное значение с позиций вечных, надысторических,
трансцендентных ценностей, но не производить оценки этих фактов. Тем
самым, с одной стороны, своеобразно конкретизировалась идея индивидуальности, а, с другой, – предпринималась попытка предохранить историческую науку от релятивизма. Принцип ценностного отношения не отвергал
идею развития, но не принимал утверждение о существовании законов этого
развития. При этом принцип ценностного отношения в формулировке
В. Виндельбанда и Г. Риккерта не ставил под сомнение ни рациональный
способ исторического исследования, связанный с отбором культурно значимых фактов прошлого, ни возможность достижения с позиций общезначимых
ценностей объективной истины. А в процессе трансформации самого неокантианского течения – в теории «идеальных типов» М. Вебера, в утверждении А.С. Лаппо-Данилевского о значимости для исторического исследования
«типологических» и «номологических» обобщений – допускалась и причастность исторической науки к обобщающе-систематизирующей работе.
В отличие от принципа ценностного отношения, принципы партийности
и понимания, по существу, оказывались не совместимыми с направленностью исторического познания на постижение объективной истины. Концепция «понимания» В. Дильтея базировалась на субъективном сопереживании
историка, зависящем от психологических способностей исследователя и его
интуиции. Марксистский же принцип партийности – при всей изощренности
попыток доказательства преимущества партийности пролетарской – оставался тем не менее выражением субъективно-групповой оценки. Вместе с тем
субъективистскую и релятивистскую окраску приобретал и принцип ценностного отношения по мере утверждения в исторической мысли представлений об исторической и субъективной природе ценностей и неразрывной
взаимосвязи ценностного отношения с аксиологической оценкой.
Действительно был противопоставлен принципу историзма развивавшийся в работах К. Леви-Стросса и лидеров школы «Анналов» принцип целостности. Стремясь укрепить научный статус истории и противостоя релятивистским тенденциям исторической мысли середины XX в., принцип целостности предписывал историку изучать не повторяющиеся и изменяющиеся явления, а инвариантные и достаточно длительные структуры.
Вместе с тем применение принципа целостности в исторических исследованиях вело к утрате общественного интереса к историческим сочинениям, из которых выхолащивались наиболее привлекательные для широкой
аудитории живые люди и яркие события. Однако в самой постановке вопро-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Принципы исторического познания в XIX–XX вв.: тенденция к оптимизации
49
са о том, что за внешне неповторимыми поступками людей и уникальными
событиями могут находиться устойчивые структуры, проглядывал еще один
важный принцип исторического познания – принцип дополнительности,
требующий учета различных уровней общественно-исторического развития
и возможности разных аспектов его анализа.
При всей несовместимости с научными ориентирами ряда положений
постмодернизма, связанного с декларацией лозунга о принципиальном плюрализме истины и акцентом на моменте смысловой игры в работе историка,
постмодернистское течение расширяло и упрочивало основу под принципом
дополнительности. Вместе с тем в постмодернизме был выдвинут еще один
принцип исторического познания – принцип диалога, в известной мере преодолевающий субъективизм принципа понимания. С позиций принципа диалога субъектом понимания выступает не индивидуальное «я» историка, а
определяющая и пронизывающая историка современная культура. При этом
диалог не предполагает навязывания прошлому своих культурнопсихологических представлений и предпочтений, но требует учета логики и
мотивации в поведении людей прошлого.
Таким образом, на протяжении XIX–XX вв. происходила не элиминация,
а, скорее, оптимизация принципов исторического познания. Выдвинутый
В. Дильтеем принцип понимания стал частным случаем принципа диалога.
Принцип партийности можно рассматривать как одну из разновидностей
групповой аксиологической оценки.
Принцип ценностного отношения может реализовываться и с позиций
индивидуальных, и с позиций групповых, и с позиций – если таковые существуют – общечеловеческих ценностей. Теоретически ценностное отношение
можно отделить от аксиологической оценки. Но в силу специфики субъектно-объектных отношений, связанной с близостью субъекта и объекта в историческом исследовании, такая оценка неизбежно присутствует в работе историка. Конечно, если мы не признаем существование общечеловеческих
ценностей, нам придется констатировать привнесение ценностным отношением элемента субъективизма в практику исторического исследования. Но, с
одной стороны, принцип ценностного отношения необходим для поддержания историей своего социального статуса и выполнения ею функций социальной памяти и воспитательной, а с другой – субъективизм такого принципа может быть ограничен, если историк будет руководствоваться не индивидуальными и групповыми, а ценностями определенной цивилизации на достаточно значимом отрезке времени.
Наконец, принцип целостности не будет противостоять принципу историзма и войдет в оптимальную систему принципов исторического познания,
если будет обращено внимание на историческую обусловленность возникновения и развития исторических структур.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.1
Л.А. Гаман
ПРОБЛЕМА «ПЕРСПЕКТИВИЗМА»
В ИСТОРИКО-РЕЛИГИОЗНОМ ИССЛЕДОВАНИИ:
Ф.А. СТЕПУН О СОВЕТСКОЙ РОССИИ
Рассматриваются представления выдающегося русского религиозного мыслителя
Ф.А. Степуна (1884–1965) о советской истории. Обосновывается необходимость их
исследования в связи с его общетеоретическими взглядами.
Ключевые слова: религиозная философия истории, Советская Россия.
Фёдор Августович Степун, философ, социолог, театральный и литературный критик, принадлежит к числу выдающихся представителей русской
культуры. Значительная часть его религиозно-философских построений связана с осмыслением Русской революции и пореволюционного строительства
в Советской России. Объективному их анализу призвано способствовать
внимание к основным теоретическим предпосылкам его философии истории,
в своих ключевых положениях соответствующей христианской парадигме
истории, непременно включающей эмпирическую историю в метафизический контекст. «Метафизика, – писал в этой связи Ф.А. Степун, – не противоположна истории. И Вечное становится на земле через временное. Весь
смысл исторического процесса в осуществлении на земле сверхисторичного – Абсолютного» [1. С. 16]. Как полагал религиозный мыслитель, лишь
легитимация связи «абсолютного» и «исторического», осложнённой множеством опосредований, позволяет выявить тот онтологический смысл исторического процесса, без признания которого история как реальность особого
порядка утрачивает своё значение.
Историко-религиозному познанию истории способствовала продуманная
исследовательская стратегия, важное место в структуре которой занимал
метод типологического моделирования М. Вебера. Своеобразие подхода
Ф.А. Степуна определялось его стремлением синтезировать этот метод с основными постулатами религиозного символизма, что, по его убеждению,
расширяло возможности более емкого отражения структурной сложности
социально-исторических процессов и феноменов.
Существенным компонентом методологии Ф.А. Степуна также являлось
признание «закона перспективизма» в историческом исследовании, без которого, по его мысли, деятельность историка неизбежно сужается до обычного
летописания. «Закон такого перспективизма, – развивал свою мысль ученый, – совершенно непреложен. Всякое историческое событие как явление
духа доступно всякому изучающему его только в определённом перспективном преломлении», которое сам он связывал с метаисторическими горизонтами [1. С. 100]. Ф.А. Степун признавал очевидную зависимость подобного
преломления от субъективного опыта исследователя, от его нравственного
уровня и от особенностей той эпохи, в которой исследуется историческое
событие, что вызывало его опасения относительно беспристрастности по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблема «перспективизма» в историко-религиозном исследовании
51
знающего субъекта. Оправданные опасения тем не менее не мешали ему настаивать на необходимости широкого синтеза собственно научного познания
с метафизическим знанием, как важного условия не только расширения эвристических возможностей исследователя, но и его приближения к научной
истине. Обосновывая свою позицию, Ф.А. Степун подчёркивал:
«...включение исторического исследования в сверхтеоретическое сознание
ведёт... не к субъективизму, а всего только – к усложнению структуры объективности» [1. С. 101]. Целостное восприятие истории служило, кроме того,
теоретическим основанием для констатации пророческой функции истории
как «особой науки», которую он не отождествлял с функцией прогностической [2. С. 202].
В соответствии с такими теоретическими установками Ф.А. Степун, например, замечал: «Все высказывания о том, куда пойдет Россия, должны исходить, во-первых, из анализа того, куда она пришла за годы революции, а,
во-вторых, из рассмотрения вопроса, куда идёт весь мир, и, в частности, Европа, к которой даже в качестве Евразии, бесспорно, принадлежит Россия»
[1. С. 227]. Он не сомневался в том, что единственно верной перспективой, в
свете которой возможно было бы положительное осмысление Русской революции и советской истории, является признание возможности осуществления религиозной общественностью в духе социального христианства в эмпирическом измерении истории. Лишь в этом случае, полагал ученый, могла
быть оправдана попытка «связать настоящую социалистическую эпоху с вопросами религии» [1. С. 91]. Столь радикальный вывод определялся убеждением Ф.А. Степуна в том, что на смену исчерпавшей себя капиталистической системе шла новая органическая эпоха, настоятельно требовавшая переформатирования сложившейся в мире системы отношений. Одним из
главных – и неожиданных сегодня – обвинений российской монархии со
стороны Ф.А. Степуна являлось указание на ее неспособность обеспечить
мирную эволюцию России в направлении социалистического, т.е. религиозного по своей сущности, общества [1. С. 95].
Рассматривая подобную перспективу в качестве провиденциальной задачи России, он отмечал: «Вступление на этот путь требуется от России не во
имя верности стилистическим особенностям православной духовности, а
ради спасения мира вселенскою правдою православия» [1. С. 199]. Подобным фундаментальным выводом, связанным с религиозной темой служения
России миру, задавался основной контекст версии советской истории
Ф.А. Степуна, в рамках которой наряду с аргументированной критикой негативных сторон советского строительства, например, репрессивной политики
советского государства или советского конформизма, содержится позитивная оценка многих пореволюционных достижений русского народа. Например, сложившейся в Советской России хозяйственной этики. В противоположность дехристианизированной капиталистической трудовой этике, лишённой «подлинной общности» [1. С. 61], основанной на конкуренции и
стремлении к систематической прибыли, в советском обществе в результате
невиданных в истории страданий, вызванных деструкцией прежней социальной структуры, ведущую роль начал играть «пафос труда, трудового со-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
Л.А. Гаман
лидаризма» [1. С. 241]. Ф.А. Степун полагал, что трансформирование России
в «типично капиталистическую страну было бы величайшим преступлением,
как пред идеей социального христианства, так и перед всеми пережитыми
Россией муками» [1. С. 242].
Следование «закону перспективизма», в понимании Ф.А. Степуна, отнюдь не предполагало исследование лишь макроисторических процессов,
как отражающих направленность исторического развития. Напротив, примечательным образом им заострялся интерес к локальным процессам, к индивидуальным историко-культурным проявлениям, к уникальным феноменам.
Не случайно ученый отстаивал высокую ценность методологического принципа, сформулированного им следующим образом: «Принцип бесконечно
большого значения бесконечно малых величин» [3. С. 17].
Эта исследовательская установка нашла свое яркое отражение в размышлениях Ф.А. Степуна об особенностях российского менталитета, сохраняющих свою актуальность до настоящего времени. Так, среди качеств, сыгравших неоднозначную роль в отечественной истории, он выделял неспособность русского народа к освоению столь значимых для западной культуры принципов «формы, меры и дифференциации» [1. С. 24], в том числе слабость его формального правосознания [1. С. 376]. Констатация этого обстоятельства отнюдь не означала отрицания за русским народом способности к
созданию совершенных форм в обыденной жизни и в сфере искусства [3.
С. 150]. Негативные последствия имела слабая выраженность в русском
коммуникативном пространстве «законопослушной деловитости (курсив
Ф.А. Степуна. – Л.Г.)» в западном понимании этого понятия. Отчасти именно с этим ученый связывал широкое распространение дилетантизма во всех
сферах взаимодействия в России. Размытость представлений о прагматической деловитости в значительной степени, полагал Ф.А. Степун, обусловила
«грандиозный размах русской революции» [1. С. 8].
Структурные особенности многих социальных явлений в советский период истории он также связывал именно со специфическим восприятием
русским общественным сознанием делового прагматизма. По мысли учёного, «пафос практицизма и техницизма», охвативший, например, Советскую
Россию в период индустриализации, структурно не соответствовал «простой
карьеристической деловитости», характерной для западного человека. Глубинный смысл этого пафоса он усматривал в бессознательном стремлении к
«хозяйствованию на весь мир». Специфическую структуру имела и проявившаяся в советское время «страшная жажда знания и учения», которая,
по убеждению Ф.А. Степуна, не могла быть сведена к простой «жажде профессиональных сведений» [1. С. 85]. Он расценивал такую жажду как проявление «миросозерцательных исканий русского духа» [1. С. 163].
Избранная Ф.А. Степуном исследовательская стратегия усложнялась успешными попытками методологического синтеза. Будучи не только философом, социологом, но и блестящим литературным критиком, он считал возможным, а в случае с историей России и необходимым, интегрирование филологического метода в историческое исследование. Так, пристальное внимание к советской литературе рассматривалось им в качестве необходимого
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблема «перспективизма» в историко-религиозном исследовании
53
условия для постижения трансформаций, происходивших в Советской России, в том числе позитивных по своему характеру, особенно в послевоенное
время. Вопреки преобладавшему в кругах российской эмиграции мнению об
отсутствии в Советской России подлинной литературы [4. С. 307–370],
Ф.А. Степун настаивал на недопустимости сведения ее к «пролеткультной
агитмакулатуре», несмотря на многие свойственные ей негативные черты.
О подлинности советской литературы, полагал он, свидетельствовала как
значительность ее магистральной темы («творческое безумие революции» [5.
С. 211]), так и ее интегрированность в «широкое русло национальной жизни» [5. С. 207].
Уже в 1920-е гг., опираясь на анализ советской литературы, он подчеркивал значительность ее как национально-культурного феномена, обладающего самостоятельной ценностью, существующего вопреки начавшему набирать обороты идеологическому диктату советского государства [5. С. 204–
217]. В более поздних своих работах он рассматривал творчество А. Солженицына, Л. Леонова, Е. Евтушенко, О. Бергольц и некоторых других авторов
как свидетельство духовного протеста и связанного с ним начавшегося духовного возрождения в Советском Союзе [1. С. 420]. Произведения некоторых советских же писателей, например Б.Л. Пастернака, изучению которого
Ф.А. Степун посвятил ряд специальных работ, служили для него и красноречивым свидетельством неискоренимости духовно усложнённых личностей в
самых жёстких условиях тоталитарной системы [2. С. 331–351].
Таким образом, историко-философская версия советской истории, предложенная Ф.А. Степуном, отличается семантической сложностью, что связано с глубокой её обусловленностью религиозно-философскими представлениями мыслителя, в частности, с его интерпретацией проблемы перспективизма, которая по существу смыкается с проблемой преемственности и разрывов исторического развития.
Литература
1. Степун Ф.А. Чаемая Россия. СПб., 1999. 480 с.
2. Степун Ф.А. Портреты. СПб., 1999. 440 с.
3. Степун Ф.А. Николай Переслегин. Томск, 1997. 224 с.
4. Встреча с эмиграцией: Из переписки Иванова-Разумника 1942–1946 гг. М.; Париж,
2001. 400 с.
5. Степун Ф.А. Встречи. М., 1998. 256 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 93
И.Н. Ионов
РОЛЬ ПОСТКОЛОНИАЛЬНОГО ДИСКУРСА
ВО ВЗАИМОДЕЙСТВИИ МАКРОИСТОРИИ И МИКРОИСТОРИИ
Показано, что как возникновение, так и функционирование постколониального дискурса в историческом знании способствует взаимодействию макро- и микроистории. Как в глобальной истории, так и в сравнительной истории цивилизаций возрастает роль изучения частных случаев, казусов, которые становятся необходимым
условием понимания целого. В этом контексте как казусы могут рассматриваться
история Запада и научного знания.
Ключевые слова: постколониальный, глобальная история, case-studies.
В важнейшем для современной российской историографии трехтомнике
Б.Г. Могильницкого «История исторической мысли ХХ века» проводится
мысль о тенденции к росту роли глобальной истории ХХ в., в частности работ И. Валлерстайна. Эта тенденция очевидна настолько, что заставила одного из крупнейших специалистов по микроистории М. Бойцова в 2005 г.
сомневаться в том, выживет ли микроистория в условиях укрепления влияния макроистории. Однако современная глобальная история во взаимодействии с постколониальным дискурсом не только не отрицает, но и предполагает, возрождает микроисторию, придает ей новый смысл и масштабы. В
сущности, речь идет о процессе глокализации (Р. Робертсон) не только мира, но и исторического знания, в рамках которого одновременно растет роль
исследования как макро-, так и микроисторических явлений.
1. Постколониальный дискурс возник на стыке макропроцесса в мировой
истории – распада колониальной системы в 1960–1970-е гг., с одной стороны, и микропроцессов – умножения представителей интеллигенции с неопределенной самоидентификацией, которая «раздваивалась» между культурой
родной страны и культурой Запада, полученной в ходе образования. Классическое описание отчуждения, возникающего в этой ситуации, дал Ф. Фанон.
Поэтому изначально исследовались как глобальные макропроцессы, такие
как становление образа современного Запада у Э. Саида («Ориентализм»,
1978) и возвышение роли в мире «средневекового» Китая у А.Г. Франка
(«Азиатский век», 1998), так и уникальные микроявления, такие как положение и самоидентификация отдельных представителей разных народов в чуждом для них мире (Р. Гросфогюль пишет о дискриминации пуэрториканцев в
США, как центре мир-системы и борьбы за права человека, Д. Лал делится
опытом жизни индийца в «средневековом мире» современного ЛосАнджелеса, М.В. Тлостанова характеризует русские по генезису обрядовые
практики советской номенклатуры кавказского происхождения и казус «империи с двумя лицами» т.п.).
Эти исследования порождены глобальной историей и позволяют корректировать ее образы, в частности концепцию миросистем И. Валлерстайна
(статья Р. Гроссфогюля опубликована в сборнике «Постколониальное и теория глобализации», 2007). Они соотносятся с представлениями С.Н. Айзен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роль постколониального дискурса во взаимодействии макроистории и микроистории
55
штадта о «множественных современностях». Это и есть проявление «условия неопределенности», о котором писал Р. Робертсон.
2. Поэтому на первый план часто выходит не универсальное, а уникальное знание, порожденное жизненной ситуацией исследователя. Это не только знание человека, очутившегося между двумя высокими культурами, но и
знание человека традиционного неевропейского общества, оказавшегося под
влиянием западной (в основном бытовой, массовой) культуры. Отсюда новое
явление – глобальная история порождает не только макросюжеты и макроконцепты, но и микросюжеты case-studies, связанные с аборигенным, туземным или традиционным знанием. Порой эти «казусы» могут быть очень
масштабны. Примерами таких исследований являются изучение «Русской
системы» Ю.С. Пивоваровым и А.И. Фурсовым, Ирана – Н. Рахими, Латинской Америки – В. Миньоло.
При этом такие микросюжеты и case-studies начинают захватывать не
только историю знания аборигенов, о чем писалось в книге «Что такое туземное знание» (1998). Дж. Хобсон и Т. Юнкапорта, Синдано Гакуру отстаивают универсальный статус аборигенного знания как науки. При этом история Запада и созданного там рационального, объективистского знания рассматривается как казус. Ключевой в этом смысле является книга Д. Чакрабарти «Провинциализируя Европу» (2000). Типичным для этого направления, опирающегося на традицию исследования «субалтерных прошлых»,
является описание объективизма и логоцентризма как единичного казуса,
порожденного насильственным духом Запада (имеется в виду, прежде всего,
Ф. Бэкон, как автор представления о власти-знании, интерпретированном в
духе М. Фуко). Порой эта тенденция к партикуляризации исторического
дискурса не исчерпывается локализацией сюжета, но распространяется и на
язык, в частности, есть авторы, которые принципиально обсуждают темы
познавательных стратегий только на местных языках, таких как кикуйю (Кения), чтобы не «заразиться» западной логикой, носителем которой является,
например, английский язык.
Но наиболее интересно то, что к этой же технике провинциализации начинают прибегать неотрадиционалисты как либерального, так и демократического толка, более или менее далекие от постколониальной идеологии. Так, американский экономист Д. Лал (1998) выводит за рамки общих закономерностей
истории идеалы античности, а также европейской индивидуалистической веры
и морали, опирающейся на авторитет церкви. Они заменяются идеалом семейной, внецерковной морали, как универсальной основы стабильного развития
(Сингапур, Китай, Индия). Лал возражает против абсолютизации идеи экономического прогресса, сопоставляя «ловушки высокого уровня равновесия» на
средневековом Востоке и «декаданс среди процветания» на современном Западе. Он пишет о большей стабильности и эффективности неиндивидуалистических обществ (Индия, Юго-Восточная Азия), основанных на семейных ценностях. История семьи приобретает у Лала (либерала) большее значение, чем
история знания или промышленности.
3. Еще интереснее описание истории Запада историком науки Р. Осборном (2006). Для него основой специфической, нелинейной формы макроис-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
И.Н. Ионов
тории становится традиция догосударственного общества Запада, воспроизводящаяся в квазиобщинных формах, таких как цехи, свободные города, секты, профсоюзы, а также в таких формах сознания, как эмпиризм Г. Галилея и
релятивистская физика. Напротив, история рационализма (и особенно логоцентризма Платона, философов Просвещения, Г.В.Ф. Гегеля, К. Маркса) выступает как казус, порожденный особенностями истории Запада, разрушающими диалог и препятствующими образованию собственно политической
традиции (как традиции переговоров), что привело весь мир к неисчислимым бедствиям, милитаризации общества, колонизации, возникновению империй и тоталитаризму. Так, Осборн развивает важную традицию в истории
цивилизаций, представленную Н. Элиасом, впервые в 1939 г. обрисовавшим
историю цивилизации как казус, производную от форм жизни придворного
общества.
4. Наиболее характерен как методолог, близкий к этому направлению,
немецкий историк Ю. Остерхаммель, который, критикуя Э.В. Саида и
особенно его последователей, выдвинул в 2001 г. целый комплекс
методологических приемов сравнительного изучения цивилизаций,
основанных на диалогическом принципе, который сохраняет право на
инициативу за каждой из взаимодействующих сторон. Остерхаммель
выступает за сохранение «суверенитета» макро- и микроистории, против
сведения микроистории к макросхемам. Он видит в наследии Э.В. Саида
прежде всего анализ меры взаимонепонимания культур. Поэтому историк, как
переводчик, должен обладать двойной компетенцией (примером для него
служит У. Мак-Нил, совершивший в макроистории «эмпирический
поворот»).
Остерхаммель описал возможные констелляции 1) синхронного и
диахронного подходов, 2) интра- и интерцивилизационных сравнений,
3) структурного сравнения и истории связей цивилизаций, 4) тотального или
частичного сравнения, 5) асимметричных и симметричных моделей,
6) конвергентного и дивергентного сравнения. Господствующей при этом
становится не тотальная, холистская, а дифференцированная, частичная,
конвергентная,
симметричная
версия
сравнительного
описания,
учитывающая как общие черты, так и различия цивилизаций, их отдельных
регионов, институтов, уровней и секторов. Макроистория и микроистория
при этом переплетаются между собой. Аналитичность и эмпиризм, холизм
и парциализм, конвергенция и дивергенция сосуществуют на основе
принципа дополнительности, причем анализ конкретных черт цивилизаций
доминирует.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.1
И.Е. Рудковская
РЕТРОСПЕКТИВНЫЙ ВЗГЛЯД НА ПРЕДЫСТОРИЮ
МИКРОИСТОРИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ
В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ (XIX – начало XX в.)
Рассматривается предыстория микроисторических исследований в отечественной
историографии. Как полагает автор, интерес к тому, что сегодня называют микроисторией, локальной историей, предопределил достижения дореволюционной исторической науки в России, обусловил специфику исторических исследований
Н.М. Карамзина, И.Е. Забелина, Н.М. Костомарова, М.О. Гершензона и др.
Ключевые слова: микроистория, локальная история, историографическая компаративистика.
Интерес к микроистории, отличающий историческую науку последних
десятилетий, имеет свою достаточно длительную предысторию. Отмеченное
Б.Г. Могильницким «широкое распространение микроисторических исследований, ориентированных не на обнаружение неких общих законов человеческого поведения, а на выявление мотивов действий отдельных индивидов
и небольших социальных групп в конкретно определенных исторических
ситуациях» [1. С. 148], подготавливалось логикой длительной эволюции истории как науки. Интерес к микроистории отчетливо проявился в отечественной историографии Серебряного века. В 1908 г. М.О. Гершензон писал:
«Исторический быт, как он отражается в будничной жизни невидных людей,
заурядных корпораций и учреждений… Для историка этот материал особенно драгоценен… Порою кажется даже, не это ли именно – подлинная “история”?» [2. С. 823]. В какой мере этот интерес был заложен в российской историографической традиции? Насколько ракурс будущих микроисторических исследований предопределен работами И.Е. Забелина о домашнем быте
русского народа [3] или трудами Н.И. Костомарова? Можно ли вычленить в
главном труде Н.М. Карамзина структурные элементы, позволяющие увидеть в нем прообраз столь раннего с точки зрения магистральных путей развития европейской исторической науки интереса к тому, что сегодня именуется локальной историей? Бесспорно, интерес к структурам повседневности
и локальным сюжетам характерен отнюдь не только для перечисленных историков, но в данном случае речь идет не о выявлении многообразия вариантов решения локальных задач в дореволюционных исследованиях. Автор
видела свою задачу в том, чтобы обозначить и на отдельных примерах обосновать необходимость изучения в рамках историографической компаративистики предыстории микроисторических исследований в России, с перспективой вписать ее в контекст европейского научного пространства.
М.О. Гершензон, вероятно, ближе других современных ему историков
подошел к формулированию исследовательских задач микроистории. В статье «Семья декабристов» он писал: «Изобразить строение и быт такой ячейки, рассказать без притязаний, как отразился в ея судьбах основной исторический процесс данной эпохи, – это, вероятно, наиболее совершенный из всех
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
И.Е. Рудковская
не-художественных способов воспроизвести характер какого-нибудь минувшего времени» (курсив М.О. Гершензона. – И.Р.) [4. С. 288]. Исследователем скрупулезно воссоздавались истории целых семейств в «Грибоедовской Москве» [5], в «Братьях Кривцовых» [6]. После первых журнальных
вариантов отдельными книгами переиздавались преимущественно те работы М.О. Гершензона, в которых история быта, личной и семейной жизни,
воссозданная по дневникам и письмам, преобладала над анализом идей
представителей интеллигенции, как это было с экскурсами в историю семьи
Орловых [7], Римских-Корсаковых [8], Кривцовых [9]. Уже «История молодой России» свидетельствовала о понимании им специфики источников: в
субъективности эпистолярного наследия он видел не недостаток, а преимущество, полагая, что субъективность «только повышает их цену» [7. С. 5].
В «Грибоедовской Москве» он подчеркивал, что «осязательность минувшей
жизни, непосредственное погружение в ее быт и психику – уже есть большая
и притом самостоятельная ценность» (курсив мой. – И.Р.) [8. С. 3–4].
О тяготении М.О. Гершензона к жанру хроники свидетельствуют письма
Е.А. Ляцкому от 27 мая 1912 г. и М.В. Сабашникову от 28 окт. 1913 г. [10.
Л. 10; 11. Л. 19]. Книга о Кривцове в предисловии была названа им «хроникой стародавних лет»; ее цель – «углубиться в одной точке прошлого – до
основных течений истории, рассказать судьбы одной семьи так, чтобы
сквозь них стало видимо движение общественно-психологических сил»; историк надеялся, что читателям будет «увлекательно вглядываться в эту повседневную жизнь, следить за снованием ея маленьких челноков» (курсив
мой. – И.Р.) [9. С. 3]. Его интерес к деталям ушедшего быта, воспринятый
как «погоня за собачьими эпитафиями» сторонниками подхода, позволявшего раскрыть, по В.И. Семевскому, «общую историю идей по известному вопросу» [12. С. 297], подготовил, без сомнения, появление микроисторических исследований.
Согласно И.Е. Забелину, история изображает народ, а не людей, а привлекавшая его археология «рисует людей», призвана «изучить человека в его
материальном быту» [13. С. 231]. Для познания «непосредственных родников» народной жизни потребуются, писал историк, «в полном смысле микроскопические» наблюдения и исследования, поскольку в истории внутреннего развития именно «домашний быт человека представляет основной
узел», является той средой, в которой «лежат зародыши и зачатки» всех великих событий его истории (курсив мой. – И.Р.) [4. С. V–VIII]. И.Е. Забелин
предложил программу воссоздания «общего типа народной жизни» на основе изучения быта «государя или господаря», боярства и дворянства, «земцакормителя», «капиталиста-гостя», посадских и чернослободских «сирот»,
казачества, как «своеобразно сложившегося земства» [4. С. X–XII]. Рассматривая тип как частное, выражающее общее, он видел главную сложность для
исследователя в специфике источников, содержащих «материалы для общего», а не для частного, так как «частное было повседневное», не стоившее
внимания (курсив мой. – И.Р.) [13. С. 234].
С точки зрения Н.М. Карамзина, наряду с историей событийной, должно
изучаться «все, что входит в состав гражданского бытия людей: успехи ра-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ретроспективный взгляд на предысторию микроисторических исследований
59
зума, искусства, обычаи, законы, промышленность» [14. Т. I. С. 20]. Картина
«гражданского бытия» представала в обобщающих главах, в примечаниях,
свидетельствующих, что интерес к истории повседневности, как и к трансформациям государственности, был для него вполне органичен. В его «Истории» обращают на себя внимание сюжеты по локальной истории, хотя европейские стандарты «локальности» не всегда приложимы к истории России, поскольку, как отмечал А.Л. Шлецер, она разворачивалась в пространстве не «какой-нибудь земли, а целой части света» [15. С. XXXV]. Уделив
особенное внимание воссозданию истории Новгорода и Пскова, Н.М. Карамзин «спровоцировал» последующих историков на написание их истории.
Н.И. Костомаров в работе о севернорусских народоправствах счел необходимым дать анализ происходивших там политических изменений, нравов,
частной жизни [16]. В масштабных текстах первых отечественных историков, таким образом, могут быть выявлены компоненты свернутой программы будущих исследований, пролагавших путь проблемам, обусловившим
развитие микроистории как значимой исследовательской стратегии последних десятилетий.
Литература
1. Могильницкий Б.Г. История исторической мысли XX века: Курс лекций. Вып. III: Историографическая революция. Томск, 2008.
2. Гершензон М.О. Рец.: Щукинский сборник // Вестник Европы. 1908. № 2.
3. Забелин И.Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. Кн. 1. М., 1990.
4. Гершензон М.О. Семья декабристов // Былое. 1906. № 10.
5. Гершензон М.О. Грибоедовская Москва // Голос минувшего. 1913. № 11–12.
6. Гершензон М.О. Братья Кривцовы // Современник. 1912. № 7–10.
7. Гершензон М.О. История молодой России. М., 1908.
8. Гершензон М.О. Грибоедовская Москва. М., 1914.
9. Гершензон М.О. Декабрист Кривцов и его братья. М., 1914.
10. ИРЛИ. Ф. 163. О. 2. Д. 144.
11. ГБЛ. Ф. 261. К. 3. Д. 41.
12. Семевский В. М. Гершензон. Декабрист Кривцов и его братья // Голос минувшего.
1914. № 6.
13. Забелин И.Е. Дневники. Записные книжки. М., 2001.
14. Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1989. Т. I.
15. Шлёцер А.Л. Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке, сличенные, переведенные и объясненные. СПб., 1809. Ч. 1.
16. Костомаров Н.И. Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. СПб., 1863. Т. 1, 2.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.01.09.001.8
Е.С. Кирсанова
СОВРЕМЕННЫЕ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПОИСКИ
В ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКЕ И ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ
НАЦИОНАЛЬНЫХ ИСТОРИОГРАФИЙ
Обосновывается тезис о связи современного методологического кризиса в мировой
историографии с утратой историками интереса к мировоззренческим вопросам,
которые являются актуальными для их современников.
Ключевые слова: методологический кризис, мировоззрение, функции историографии.
Говоря в своей недавно вышедшей книге [1] о состоянии современной
исторической науки, Б.Г. Могильницкий, констатируя динамизм «совершающихся во всех сферах исторического знания метаморфоз», в то же время
справедливо отмечает сохраняющуюся «неустойчивость» историографической ситуации как симптом того, что «…современная историческая наука
продолжает переживать кризис методологический» [1. С. 17, 18]. Следовательно, остается актуальным и вопрос о путях преодоления данного кризиса.
Предложений о том, как решить этот вопрос, существует множество. Но,
думается, исследователи при его решении порой упускают из вида мировоззренческие основания кризиса исторической науки. Пути выхода из него они
видят в создании и историографической апробации новых стратегий и методов, конкуренция которых со временем должна привести научное сообщество историков к объединяющей методологической теории. Но действительно
ли методологическая разноголосица явилась сегодня причиной падения интереса общества к научным историческим работам?
Интересными в этой связи представляются размышления Э. Трельча о
кризисе методологических воззрений немецких историков начала ХХ в. [2].
Э. Трельч усматривал пути его преодоления не в умножении специальных
методов и методик, а в восстановлении понимания немецкими историками
смысла вопроса: что может дать немецкая историческая наука для решения
мировоззренческих проблем, волнующих немецкий народ сегодня. Вопросы
о целях, смыслах, ценностях человеческого бытия в целом, о специфике решения этих вопросов применительно к конкретному народу и государству
можно решать с разных методологических позиций. Но если интерес к этим
вопросам отсутствует у национальной историографии вообще, тогда-то в ней
разнообразие методов и методик превращает ее в бесполезную науку для
науки.
Из концепции Э. Трельча следует вывод о непродуктивности диагностики кризисного состояния национальных историографий на основе факта методологического плюрализма, так как последний может быть связан и с поиском ответов на осознаваемые мировоззренческие вопросы, и с отсутствием интереса к данным вопросам.
Последнее, с точки зрения Э. Трельча, обусловлено, как правило, не глобальными причинами, а причинами национального масштаба. Кризис немец-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Современные методологические поиски в исторической науке
61
кой науки в начале ХХ в. был порожден ситуацией, сложившейся после поражения Германии в I Мировой войне (разочарование в оптимизме немецкой
классической философии). Думается, современный историографический
кризис, возможно, также стоит связывать не только с мировыми причинами,
но и с состоянием национальных историографий тех стран, которые пережили недавно или переживают сегодня серьезные «мировоззренческие ломки».
Для историографии именно этих стран (включая Россию, для которой
подобные «ломки» в последние два десятилетия были не менее болезненными, чем для Германии эпохи Э. Трельча) возрождение интереса к мировоззренческим вопросам, пробуждение желания осмыслить проблемы своей
страны в контексте мировой и национальной истории, возможно, больше бы
подняли престиж профессиональных историков в глазах общества, чем внедрение в исследовательскую практику новых подходов и методик, заимствованных у зарубежных коллег, работающих в иных мировоззренческих ситуациях и под влиянием иных национальных историографических традиций.
Учитывая это, думается, следует оценивать наблюдаемое сегодня в России смещение историографического интереса от проблем истории русской
исторической науки к проблемам современной западной историографии. Такое смещение оправдано, если видеть функцию историографа прежде всего в
том, чтобы знакомить отечественных историков с новыми методами, методиками и приемами, получившими распространение в мировой историографии. Но при всей ее важности данную функцию историографической науки,
наверное, нельзя считать единственной. Корни современных проблем у любой национальной историографии произрастают из ее прошлого, и решить
эти проблемы сопоставлением с другими историографиями невозможно.
Большая часть историографических трудов, издаваемых, например, во
Франции, посвящена истории французской исторической науки.
Считать, что у нас должно быть иначе – значит полагать, что в России до
недавнего времени исторической науки как таковой просто не было. Но она
была. В дореволюционной России были историки, создававшие фундаментальные обобщающие труды по отечественной истории (В.Н. Татищев,
Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский и др.). Были историки, осмысливавшие проблемы всеобщей истории сквозь призму вопросов, волновавших российское общество (В.И. Герье, Н.И. Кареев, П.Г. Виноградов,
П.Н. Ардашев, Р.Ю. Виппер, Д.М. Петрушевский и др.). Были исторические
школы и направления, были методологические дискуссии по вопросам, и
сегодня не утратившим актуальности. Были периоды исторического оптимизма и пессимизма (то, что сегодня называется кризисом историографии).
1917 г. многое изменил в отечественной историографии, но она не исчезла.
Ее традиции были продолжены русскими учеными-эмигрантами, советскими
историками, создававшими и в условиях идеологического диктата работы,
резонирующие мировоззренческим импульсам разных периодов советской
истории. Были 1980–90-е с огромным интересом общества к истории, особенно к ее ранее запретным темам, методологической смутой. Можно ли
элиминировать все перечисленное из поиска истины в современных спорах о
перспективах развития отечественной историографии?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
62
Е.С. Кирсанов
Конечно, возникает вопрос: зачем исследовать историю «золотого
(ХIХ в.) века» русской историографии, если тот уже получил освещение в
замечательных работах М.В. Нечкиной, А.М. Сахарова, Б.Г. Могильницкого,
Б.Г. Сафронова и др. Но история историографической науки полна парадоксами: то, что кажется закрытой страницей, вдруг обнаруживает проблемы,
неизученные и интересные. Приведем пример: в 1960–80-е гг. в центре внимания отечественных историографов находились методологические идеи и
историческое творчество леволиберальных историков «школы В.И. Герье», в
то время как идеи и творчество самого В.И. Герье упоминались вскользь как
утратившие интерес. Сегодня о В.И. Герье и других представителях русского
консервативно-либерального направления в историографии издаются монографии и статьи, его творчеству посвящаются научные конференции [3; 4].
В чем дело? Ведь произведения В.И. Герье остались в прошлом, над которым мы не властны. Дело в том, что изменилась современность: ее интересы,
ее проблемы. Методологические вопросы, размышлениями о которых заполнены произведения В.И. Герье и других русских консервативнолиберальных историков ХIХ в. (о роли мировоззрения историка в его историографической практике, о соотношении в этой практике интересов к историческим персоналиям и к их исторической среде, о путях нахождения
гармонического сочетания макро- и микроподходов при анализе исторических событий и др.) и которые 20–30 лет назад виделись неактуальными,
оказались в эпицентре методологической рефлексии.
Литература
1. Могильницкий Б.Г. История исторической мысли ХХ века: Курс лекций. Вып. III: Историографическая революция. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2008. 554 c.
2. Трельч Э. Историзм и его проблемы: Логическая проблема философии истории. М.:
Юрист, 1994. 719 с.
3. Мир историка: Владимир Иванович Герье // Материалы научной конференции. М.: ИВИ
РАН, 2007. 132 с.
4. История идей и воспитание историей: Владимир Иванович Герье / Под ред. Л.П. Репиной. М., 2008. 352 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.1(44)
Н.В. Трубникова
МЕЖДУ ГЛОБАЛЬНОЙ ИСТОРИЕЙ И ЗАБВЕНИЕМ:
ИСТОРИЯ-РАССЛЕДОВАНИЕ ЖИЗНИ «МАЛЕНЬКОГО
ЧЕЛОВЕКА» (НА ПРИМЕРЕ КНИГИ АЛЕНА КОРБЕНА
«ОБНАРУЖЕННЫЙ МИР ЛУИ-ФРАНСУА ПИНАГО.
ПО СЛЕДАМ НЕЗНАКОМЦА, 1798–1876»)
Рассматривается монография известного французского историка Алена Корбена.
Предметом исследования является судьба бедного ремесленника, не оставившего о
себе никаких свидетельств, кроме коротких архивных записей. А. Корбен применяет
оригинальную технику микроисторического анализа, позволяющую реконструировать жизнь изучаемого человека в деталях.
Ключевые слова: французская историография, микроистория, история ощущений,
исторический казус, биография, методология исследования.
Попытки соединить в историческом исследовании изучение микро- и
макропроцессов, поиск новых способов описания и изменение фокуса восприятия в зависимости от поставленной задачи характеризуют творчество
целого ряда известных французских историков последних десятилетий [1].
Измерение микроисследования позволяет историку погрузиться в отдельный
архивный случай, в социальную ткань с очень высокой степенью приближения, рассматривая тесную ячейку социума, нагруженную связями, отношениями, репрезентациями, властью, не сопоставимыми не только по уровню,
но и по смыслу с тем, что удается наблюдать на привычном «среднем» уровне классической социальной истории.
Главным источником заимствований в области микроистории остается
итальянская историография. Теоретическое обоснование специфики микроистории сделал Карло Гинзбург, сначала – в нашумевшей статье «Знаки, отпечатки, следы. Корни уликовой парадигмы» [2], где охарактеризовал историческую науку в целом как косвенное знание, «уликовую парадигму», знание «по следам», далекое от задач и результатов квантитативного исследования и ориентированное на локальные сюжеты. Затем в книге «Судья и историк» Гинзбург ввел в рассуждение о специфике исторического знания метафору расследования, сравнивая ремесло историка и следователя. Профессии
сближает использование в своей работе доказательств, их разделяет способ
работаты с контекстом [3].
Идея общей природы рассказа микроисторического сочинения с моделью
полицейского расследования захватила в конце 1990-х гг. многих историков, и
появился ряд работ, где исторический казус представлен как детектив, освобожденный от традиционных «биографических иллюзий», когда жизнь человека является лишь результатом «постфактуального моделирования», лишенная противоречий и случайностей, как если бы сам человек заранее знал и
просчитывал не только все этапы, но и результаты своей деятельности.
Один из самых интересных экспериментов такого рода предпринял историк Ален Корбен, вознамерившийся восстановить повседневную жизнь ни-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64
Н.В. Трубникова
чем не примечательного незнакомца, жившего в XIX в. Детективным стал
сам выбор объекта исследования. Корбен отправился в архивы Орна (родина
автора), где, не размышляя, взял один из томов муниципальных архивов,
случайно выбрал местечко Ориньи-ле-Бутен и в таблицах актов гражданского состояния, зажмурившись, наугад выбрал два имени – Жан Курапьед и
Луи-Франсуа Пинаго. Первый из них умер слишком молодым, что лишало
игру всякого исторического интереса, и потому предметом исследования
стал последний [4. С. 11–12]. Таким легкомысленным образом ничем не
примечательный сын извозчика, бедный мастер-башмачник, родившийся
31 января 1876 г., не умевший читать, тихо проживший всю жизнь в южной
кромке леса Белем, стал объектом исторического изыскания.
Ален Корбен – ученый, имеющий «сорок лет практики в департаментских архивах» [4. С. 12], скрупулезно собрал о своем герое максимум возможной информации. Так, были выявлены: даты его рождения, бракосочетания и смерти, даты рождения и крещения его детей и внуков, степень образованности почти каждого из них, их браки, их последовательные места проживания, вся совокупность его многочисленной родни, его профессия, профессии
его отца и тестя, их скудные ресурсы и условия жизни, и даже единственный
момент везения, позволивший Пинаго избавиться от военной службы и жениться очень молодым, орудия труда и крестьянского быта, уплата налогов
серебром и, главным образом, натуральными продуктами, склоки и преступления крестьянской среды и, наконец, общая ужасающая нищета.
Отмеченные автором периоды этой нищеты (особенно острой – в 1828–
1832, 1839, 1846–1850 гг.) и реальная опасность голода почти каждую весну
наполняют все главы книги, и историк отчасти сожалеет о сделанном им выборе: «Случай нам навязал выбор бедного мастера, делающего сабо (выполненные
из цельного куска дерева деревянные башмаки. – Н.Т.), который жил всю свою
жизнь в самом несчастливом регионе одного из наиболее обездоленных районов
Франции. Я очень сожалею о таком выборе, так как я не прекратил разоблачать
те опасности, которые связаны с воздействием представлений об аскетизме на
историю XIX в.» [4. С. 225–226]. А. Корбен имеет в виду сложившееся клише
историописания французского XIX в., прежде всего отмечающее, вслед за Виктором Гюго, бедственное положение большинства населения страны, что, как
всякая закостеневшая схема, сковывает рамки исследования.
Однако, восставая против сложившихся интерпретаций, Ален Корбен
стремится воссоздать память о человеке, с одной стороны, невероятно далекого от судьбоносных событий, с другой стороны, являвшегося современником поистине эпохальных явлений и кризисов: Революции, смены политических режимов, экономических кризисов и подъемов, двух прусских вторжений 1815 и 1870–1871 гг. Луи-Франсуа Пинаго фактически был сверстником
упомянутого выше великого писателя, который дал самое тонкое и детальное описание рассматриваемой эпохи.
Для французской историографии характерно обращение к «великому немому» средневековой истории – неграмотному бедному человеку, живущему
на задворках своего общества и не оставившего о себе никаких сообщений.
Незнакомец Алена Корбена проживал в «цивилизованном» XIX в., однако и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Между глобальной историей и забвением
65
в этом случае Луи-Франсуа Пинаго стал для читателя некой «мертвой точкой» картины, через которую, глазами отсутствующего на экране персонажа,
подобно кинозрителю, читатель должен ощущать происходящее на исторической сцене. Корбен попытался максимально подробным образом восстановить пространственный и временный горизонт жизни своего героя, его
семейные и дружеские отношения, его верования, его радости, боль, беспокойство, гнев и мечты [4. С. 12–13].
Не зная о своем герое ничего, кроме скупых строчек актов гражданского состояния, Ален Корбен стремился компенсировать его немоту теми звуками простой крестьянской жизни, которые тот не мог не слышать. Так появляется скрупулезное описание звуков сабо, шума топора дровосека и бряцанья упряжи лошадей, скрипа колес телеги, смертоносных стычек в драке, случайных приветствий на дороге или заставе, на вырубке леса или деревенских посиделках…
Подобного рода исследовательские приемы в творчестве историка совершенно неслучайны. Ален Корбен стал первооткрывателем «истории ощущений», которую он блестяще иллюстрировал книгами по истории запахов и
звуков, эмоций и сексуальности, существенно обновив горизонты истории
ментальностей, опирающейся в основном на литературные источники. Историк постулировал оригинальную мысль, согласно которой язык человеческого
тела, его чувственных и физиологических реакций, его влечений и отторжений, его привычек, его профессиональных жестов, имеет свой выход в сферу
ментальностей, а значит, может послужить основой для своеобразной и неповторимой – в случае с книгами Алена Корбена – исторической интерпретации.
Характеризуя Луи-Франсуа Пинаго, автор обращает, в частности, внимание на то, что этот человек профессионально владел большим количеством
острых, пронизывающих, расчищающих инструментов, имеющих самые
разнообразные формы – прямые, заостренные, загнутые. Учитывая постоянный и неизбежный риск порезаться, вероятно, он приобрел навык терпеливо
переносить боль. Профессия дала ему мастерство целой серии жестов, которые, без сомнения, управляли его повседневной жизнью, – силу руки, точность удара, верность глаза. Деревянные башмаки сабо, дававшие Пинаго
средства к существованию, были обязательным элементом крестьянского
быта, и у башмачника, должна была, по мнению автора, присутствовать некая интуитивная хватка и цепкость существования в этом мире [4. С. 118–
119]. Почти на десяти страницах Ален Корбен развивает этот странный и
тонкий анализ, своего рода антропологию крестьянского образа жизни, такого, каким его определяет употребление, изготовление, реализация и экономика в целом деревянного башмака.
Не имея никаких дискурсивных посланий ни самого Луи-Франсуа Пинаго, ни его односельчан, Ален Корбен привлекает дневниковые записи юной
аристократки Мари де Семалле, проживавшей неподалеку, которая описывает день за днем события осени и зимы 1870–1871 гг., разворачивавшиеся в
нескольких километрах от интересующего автора местечка Ориньи-леБутен. Большая часть впечатлений девушки, естественно, связана с наступлением прусских войск, однако эта летопись позволяет оценить множество
микрособытий, тысячу увиденных ею вещей и собранных слухов, которые,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
Н.В. Трубникова
со своей стороны, должен был ощутить или испытать уже пожилой ЛуиФрансуа Пинаго [4. С. 211].
Историк Ален Корбен постоянно провоцирует своего читателя оценивать
самому, представлять и догадываться, поддерживая воображение в постоянном тонусе, слышать язык неграмотного, погружаться в его устную речь,
насыщенную диалектом (до сих пор ясно звучащим) французского Запада.
Историк часто опирается на метафору кинофильма, делая все для того, чтобы читатель мог живо представить его героев.
Замысел автора, двигаясь по пути от внешнего мира к внутреннему, выходит на переломный момент психологического роста, произошедший в сознании его незамысловатого героя. В пору июльской монархии Пинаго, все
общественные обязательства которого ранее сводились к статусу доброго
прихожанина церкви, становится избирателем и в следующие десятилетия
неоднократно голосует, участвуя в политических буднях своей страны. И,
наконец, в петиции, помеченной в мэрии датой 5 мая 1872 г., историк находит крест на месте его подписи. «…Он сам записал на регистре единственный рукописный след и единственный индивидуальный след, который у нас
есть: речь идет о простом и неловком кресте, который не походит точно на
другие; то, что доказывает, что каждый из неграмотных просителей сам нарисовал свой. Я испытал волнение, когда, после месяцев исследований и интимности с неуловимым деятелем Луи-Франсуа, я обнаружил этот след и
попытался восстановить жест, который его записал на бумагу; рукописный
след человека в возрасте семидесяти четырех лет, который, возможно, был
вынужден в первый раз взяться за ручку…» [4. С. 287].
Трудная биография Луи-Франсуа Пинаго заканчивается четырьмя годами позже, не оставив, кроме многочисленного потомства, индивидуального
следа в истории Франции. По замыслу автора, судьба этого героя, восстановленная в воображении читателя, ведет от Старого режима к современности, от христианства к гражданственности, от материального неблагополучия к относительному достатку более поздней эпохи. Погружаясь в описание
слепой и немой фигуры Луи-Франсуа Пинаго, историк намеревался заострить сознание современных французов на эпохальном моменте истории
Франции. Ведь самые серьезные социальные сдвиги должны оставлять свой
след на любом индивиде, и тем ценнее для потомков и историков становится
анонимная жизнь Луи-Франсуа Пинаго, обретая новое существование и новое человеческое достоинство.
Литература
1. Revel J. (dir.) Jeux d’echelles. La micro-analyse à l’expérience. P., 1996.
2. Ginzbourg C. Signes, traces, pistes: racines d’un paradime de l’indice // Ginzsbourg
P. Mythes, emblèmes, traces: morphologie et histoire. P., 1989.
3. Ginzburg C. Le Juge et l’Historien. Considérations en marge du procès Sofri. P., 1997.
4. Corbin A. Le Monde retrouvé de Louis-François Pinagot. Sur les traces d’un inconnu, 1798–
1876. P., 1998.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.2:140.8
Е.В. Бадаев
ВЛИЯНИЕ ДАЛЬНЕВОСТОЧНОЙ ФИЛОСОФСКОЙ ТРАДИЦИИ
НА МИРОВОЗЗРЕНИЕ ВОСТОКОВЕДА Н.И. КОНРАДА
Рассматривается проблема теоретико-методологического поиска в отечественном
востоковедении в середине ХХ в. на примере научного творчества востоковеда
Н.И. Конрада. В центре внимания проблема влияния философской мысли Китая (сунской школы) на формирование его мировоззрения. Отражены элементы культурноисторической концепции ученого.
Ключевые слова: культурно-историческая концепция, биосоциальная метасистема.
Возрождение интереса к проблеме «человек в истории» в середине ХХ в.
ставило вопрос о поиске новой теоретико-методологической основы, способной органично соотносить макро- и микроисторические процессы. Активное участие в разработке новой методологии принял Н.И. Конрад. По
убеждению ученого, важную роль в расширении гносеологических возможностей европейской, в том числе отечественной, гуманитарной науки может
сыграть дальневосточная философия, прежде всего идеи «И-цзина» (Книга
перемен) и сунской школы. Н.И. Конрад отмечал, что в отличие от европейской мысли сунская философия в своем стремлении познать человека смогла
избежать разрушения его целостности; она выводила человека из-под влияния внешних сил и делала его действенной силой природных, социальных и
культурно-исторических процессов. Переосмысление сунскими философами
заложенных в «И-цзине» идей позволило им «создать гибкую, поистине диалектическую, всеобъемлющую философию, охватывающую природу, человека, историю, жизнь», рационалистическую в своей основе и учитывающую
психоэмоциональную природу человека [1. С. 345]. Используя идеи и методы этой философии, рассматривающей в единстве процессы на макро- и
микроуровнях, Н.И. Конрад будет оформлять свою научно-философскую
концепцию.
Методологические основы «Книги перемен» для ученого раскрывали,
применительно к истории, характер протекания макроисторических процессов. Представленная в «И-цзине» структура взаимодействия 64 гексаграмм
(ситуаций) отражала универсальный закон бытия, раскрывающийся как в
развитии его природных и социальных систем, так и в системе их взаимосвязей [4. С. 73]. Каждая гексаграмма призвана обозначать определенную ситуацию, причем ситуацию не статическую, а динамическую. Таким образом,
любая ситуация всегда представляет собой нечто развивающееся и к чему-то
приводящее. Реализация данного закона имеет как качественные, так и пространственно-временные характеристики. Для сунцев закон «протекает в
пространстве и во времени», отражая взаимосвязи как между одновременно
существующими явлениями, так и явлениями, отстоящими друг от друга во
времени. Это позволяет увидеть в общей динамике развития как отдельную
ситуацию, так и смысл самого процесса. В основе же этого развития лежит
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
Е.В. Бадаев
закон диалектики, связанный с чередованием статических и динамических
состояний [5. С. 179–180].
Сунские философы придали универсальный характер этому закону. Он
был подобен внутреннему императиву, изначально заложенному в природе
бытия, в том числе и человека, поэтому приобретал статус «естественного
закона» [5. С. 186–187]. Идея субстанционального единства человека и природы давала возможность Н.И. Конраду актуализировать применение целостного и субстанционального подходов для историко-теоретических исследований, утверждать общенаучный характер системного метода как синтеза
диалектического (стадиального) и структурно-функционального подходов.
Эти методы, по мнению ученого, позволяли при изучении истории не только
приоткрывать внутренние принципы функционирования и развития индивида, социума, природы, но и отражать их взаимосвязи.
Отношение Н.И. Конрада к микроистории в её соотношении с макроисторическими процессами определялось его пониманием человека. Монистический взгляд сунцев на человека не привел их к отрицанию специфики человеческой природы. Как отмечал ученый, в понимании природы и человека
в их взаимосвязи для сунцев важную роль играл закон – ли и фэнь шу [постигать единое, различать особенности]. Сам Н.И. Конрад отмечал, что знакомство с этой формулой стало поворотным моментом в его мировоззренческом
поиске. Он писал: «В эту формулу, как она дана в жизни, я вглядывался и
вживался много лет: причем в её обе части; совершенно равноценные для сунцев: они не могли помыслить о «ли» [постигать], чтобы тут же не думать о
«фэнь» [различать]; не могли допустить никакого «и» [единого], без того, чтобы видеть в этом «и» того, что они называли «шу» [особенности]» [6. С. 301].
Человек в сунской философии не изымался из всего материального мира,
не противопоставлялся всем вещам, он только выделялся среди них своей
«наиболее одухотворенной природой». Данная природа проявлялась в особой форме, присущей всем вещам, но максимально сконцентрированной
именно в человеке – в человеческом начале, т.е. гуманизме. Именно эта морально-нравственная категория вводилась в разряд мироустроительной силы: гуманизм как «сила, порождающая вещи, и как действие, образующее
вещи» [5. С.186]. Человек, развивший в себе гуманистическое начало, становился силой, определявшей развитие природы и социума.
Вслед за сунцами Н.И. Конрад утверждал необходимость понимания целостного человека в его биологической, социальной и психоэмоциональной
(духовной) сущности. Это позволяло, с одной стороны, изучать человечество
как единую «биосоциальную метасистему». С другой стороны, обосновать
существование социокультурного многообразия на уровне индивида, социальных групп, классов, обществ, народов, цивилизаций, как важнейшее условие для существования и саморазвития единой «биосоциальной метасистемы» – человечества. По мнению Н.И. Конрада, данное многообразие
обеспечивало «метасистеме» возможность свободы выбора оптимальной
модели развития в разные исторические периоды.
Гуманизм, по мнению ученого, являлся основным системообразующим
фактором. Ученый разделял точку зрения сунцев о неоднозначности пони-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Влияние дальневосточной философской традиции на мировоззрение востоковеда Н.И. Конрада
69
мания гуманизма. Он указывал на сложную, но не абстрактную структуру
данного явления. Гуманизм рассматривался не только как духовная сила,
побуждающая человека к творчеству, но и сила, позволяющая природе достраивать через человека особую сферу – культуру. Таким образом, гуманизм
отражал «миропонимание» (систему взглядов) и «мироощущение» (восприятие, выражающееся в чувствах, эмоциях, действиях) человека, приобретал
характер ценностно-целевой функции в развитии общества [3. Л. 5–6].
Н.И. Конрад не отрицал определенных содержательных расхождений в гуманистических концепциях в разных культурно-исторических ареалах. По
его мнению, данное разнообразие отражало наличие определенных функциональных специализаций у разных цивилизаций в рамках единой «метасистемы». Однако сущностное единство гуманистических концепций, подчеркивал Н.И. Конрад, определялось господствующим в разные исторические
периоды типом мышления.
Процессы, протекающие на макро- и микроуровнях, по мнению ученого,
не противостояли друг другу, а находились в диалектическом взаимодействии. Развитие человечества как «биосоциальной метасистемы» на макроуровне определялось закономерностями глобально-стадиального развития:
на каждом этапе происходило стабильное воспроизводство системной организованности; на микроуровне – изменение качественного субстрата истории, в результате взаимодействия и борьбы многообразных социокультурных моделей. Восприятие человечества как «метасистемы» предоставляло
возможность судить как о целостных характеристиках системы, так и элементах, её составляющих, при этом значение данных элементов определялось с точки зрения их места в рамках исследуемого целого.
Литература
1. Конрад Н.И. Неопубликованные работы. Письма. М., 1996.
2. Конрад Н.И. Запад и Восток. М., 1972.
3. Конрад Н.И. О докторской диссертации А.И. Иванова «Роль литературы в творчестве
писателя» от 22 декабря 1961 г. // АРАН. Ф. 1675. Оп. 1. Д. 103. Л. 5–6.
4. Конрад Н.И. Предисловие к первому изданию «Китайской классической «Книги перемен»» // Ю.К. Щуцкий Китайская классическая «Книга перемен». М., 1993.
5. Конрад Н.И. Философия китайского Возрождения (о сунской школе) // Конрад Н.И. Запад и Восток. М., 1972.
6. Вахтин Б.Б. К портрету Николая Иосифовича Конрада // In memoriam. Исторический
сборник памяти Ф.Ф. Перченка. М.; СПб., 1995.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.2
А.Н. Полухин
К ПРОБЛЕМЕ ИСТОКОВ МАКРО- И МИКРОАНАЛИЗА
В ИСТОРИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ П.Н. САВИЦКОГО (1895–1968)
Рассматривается история формирования структуралистских взглядов П.Н. Савицкого.
Ключевые слова: П.Н. Савицкий, евразийство, структурализм, макроанализ.
Структурализм как направление западной науки, получивший свое наибольшее развитие в 1950–1960-е гг., имел корни в научных школах 1920–
1930-х гг. Существует очевидная преемственность европейского структурализма с теоретическими идеями, разработанными участниками Пражского
лингвистического кружка и связанными с ним евразийскими доктринами из
среды исторической науки русского зарубежья. Этой теме посвящено исследование профессора Лозаннского университета Патрика Серио [1]. В науке
по-прежнему остается открытым вопрос взаимодействия Пражского лингвистического кружка и евразийства. Участники евразийства – князь
Н.С. Трубецкой и Р.О. Якобсон (один из всемирно известных основоположников структурализма в языкознании и литературоведении) – были активными членами этого кружка. Очевидно и воздействие структуралистских
идей лидера евразийства П.Н. Савицкого на взгляды его коллег и сподвижников по евразийскому цеху. Учитывая сложность проблемы, представляется возможным в данной работе ограничиться анализом специфики корней
структуралистских идей П.Н. Савицкого, связанных с его макро- и микроисторическими исследованиями, имевших определенное значение для эволюции мировой научной мысли.
Структурализм П.Н. Савицкого широк и многопланов, требует обстоятельного изучения. Его истоки следует искать в первую очередь в экономико-географическом образовании, полученном ученым на экономическом факультете Петроградского политехнического института им. Петра Великого.
В исторических исследованиях П.Н. Савицкий активно применял методы,
использовавшиеся в естествознании. В частности, элементы теории районирования с ее методом отдельных признаков. В данном случае он плодотворно использовал идеи Б.Н. Книповича, изложенные в работе «К методологии
районирования» (М., 1921), некоторых других авторов.
Другой исток – учение академика Л.С. Берга о номогенезе. Начиная с
1926 г. П.Н. Савицкий использовал по отношению к историческим и географическим явлениям такие понятия Л.С. Берга, как «конвергенция» и «мутация» (примечательно, что даже зарождение евразийства он рассматривал
через процесс конвергентности). С этого же времени в его работах появились
и суждения о закономерностях [2. С. 203–206; 3. С. 310; 4. Л. 2, 4]. Однако в
своих опубликованных текстах ученый использовал элементы теории
Л.С. Берга лишь по мере надобности, не абсолютизируя их, говоря не о номогенезе истории науки, а о «номогенетическом процессе». Разница сущест-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К проблеме истоков макро- и микроанализа в исторической концепции П.Н. Савицкого
71
венна. Не случайно в письме Л.Н. Гумилеву он отмечал, что лишь «в этом
отношении (курсив мой. – А.П.) я сторонник "номогенеза" в истории» [5.
С. 534]. Дискурс исследователя очевиден. В 1930-е и последующие годы понятие «номогенез» в работах П.Н. Савицкого особо не прослеживается.
В трудах П.Н. Савицкого, в которых излагалось его учение о месторазвитии (ярчайший пример применения ученым макроисторического анализа),
напрямую указывалось на происхождение категории месторазвития из отечественной географической науки, русского естествознания, для которого
была характерна идея синтеза. Стремясь к объективности, он подчеркивал
вклад российских ученых, повлиявших на становление этого его учения.
В первую очередь речь идёт об известном лесоведе Г.Ф. Морозове (1867–
1920) и знаменитом естествоиспытателе В.В. Докучаеве (1846–1903). Выдержки из их работ были использованы П.Н. Савицким для формулировки
самой категории месторазвития [6. С. 23–32; 12. C. 282–283, 293–294]. Он
также оригинально интерпретировал научные идеи А.А. Каминского,
А.Д. Архангельского, Н.М. Сибирцева, В.В. Алёхина и др. [6. С. 8, 11–13,
21–28, 33; 7. С. 282–283, 286–288].
Религиозные убеждения П.Н. Савицкого также способствовали движению к структурализму. «Нужно воссоздать, – писал он в 1926 г. Н.Г. Беляеву, – потерянное религиозное средоточие наук, исходя из которого каждая
подлинная эмпирическая наука была бы главой естественного откровения».
В этом же письме учёный осуждал «раздробленность наук» и «слепую специализацию» [8. С. 429]. Проблема создания целостного научного подхода,
систематизации научных знаний привлекала внимание многих евразийцев.
Однако именно у него эта проблема нашла одно из самых полных обоснований. Поскольку структуралистские идеи П.Н. Савицкого рождались сложно,
прошли несколько этапов становления, он, во избежание противоречий, в
дальнейшем опубликовал свои «манифесты структурализма» под псевдонимом П.В. Логовиков.
Изучение П.Н. Савицким исторического пространства в географическом
аспекте осуществлялось им одновременно с исследованием художественной
литературы. Скрупулёзно изучая памятники истории, художественные произведения, он вычленял в них географическое видение мира. Полученные в
результате естественнонаучные с исторической окраской данные П.Н. Савицкий сопоставлял со сведениями современной ему науки, делая порой
важные наблюдения (как в исследовании, посвящённом «Слову о полку
Игореве»). В этой связи внимание ученого привлек формальный метод в литературоведении, в соответствии с которым бытовые черты, получавшие отражение в литературных произведениях, могли соотноситься с явлениями, не
связанными непосредственно с литературой, что позволяло делать главным
объектом исследования историю быта, а не историю литературы. Формальный метод, по мнению П.Н. Савицкого, «предполагает, между прочим, возникновение отдельных от него исторических и иных толкований по поводу
творений литературы» [9. Л. 1]. Его не смущали идеологические пристрастия
авторов литературных произведений, ибо «не убеждения авторов, но стихии
действительной русской жизни запечатлены в их работах» [9. Л. 2]. Литера-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
72
А.Н. Полухин
туроведческие и искусствоведческие работы П.Н. Савицкого – это пример
микроанализа в истории. «"Литература факта" в "Слове о полку Игореве"»,
«"Житие" протопопа Аввакума как географический первоисточник», «Русская народная картинка» – раскрывали микроуровень исторической действительности. Это является свидетельством того, что «макроисторику»
П.Н. Савицкому вовсе не была свойственна односторонность в интерпретации исторического развития.
Таким образом, литературоведение, лингвистика являются еще одним
истоком структуралистского мировоззрения П.Н. Савицкого. Это служит
дополнительным подтверждением наличия естественнонаучных основ исторической концепции учёного (связь формального метода или структурализма
в литературоведении, «литературы факта» с естественными науками очевидна, так как формальный метод предполагает использование математизации в
лингвистике).
Литература
1. Серио П. Структура и целостность: Об интеллектуальных истоках структурализма в
Центральной и Восточной Европе. 1920–30-е гг. М., 2001.
2. Савицкий П.Н. О евразийской литературе // Славянская книга. Прага, 1926. Май–июнь.
3. Савицкий П.Н. Геополитические заметки по русской истории П.Н. Савицкого // Вернадский Г.В. Начертание русской истории. СПб., 2000.
4. Проблемы истории древнерусского зодчества (рецензия П.Н. Савицкого на книгу Г.
Вайдгааза, опубликованная в «Славише Рундшау». 1936) // ГАРФ. Ф. Р–5783. Оп. I. Д. 107.
5. Письмо П.Н. Савицкого – Л.Н. Гумилёву, 29 января 1958 г. // Гумилёв Л.Н. Чёрная легенда: Друзья и недруги Великой степи. М., 1994.
6. Савицкий П.Н. Географические особенности России. Ч. I: Растительность и почвы. Прага, 1927.
7. Савицкий П.Н. Географический обзор России – Евразии // Савицкий П.Н. Континент
Евразия. М., 1997.
8. Письмо П.Н. Савицкого – Н.Г. Беляеву, 1926 // Русский узел евразийства. Восток в русской мысли: Сборник трудов евразийцев. М., 1997.
9. Историко-географические заметки по поводу новой литературы (неопубликованная
статья П.Н. Савицкого. Ноябрь 1925–март 1926) // ГАРФ. Ф. Р–5783. Оп. I. Д. 52.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 94 (410)
В.Н. Ерохин
ПРОБЛЕМЫ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ЗАВЕЩАНИЙ КАК ИСТОЧНИКА
В ИЗУЧЕНИИ РЕЛИГИОЗНОСТИ АНГЛИЧАН
ЭПОХИ РЕФОРМАЦИИ
В СОВРЕМЕННОЙ БРИТАНСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
Рассматриваются подходы современных британских историков к использованию завещаний как исторического источника в изучении религиозности англичан эпохи Реформации XVI–XVII вв. Освещается существующий к настоящему времени спектр
мнений по этому вопросу.
Ключевые слова: Реформация в Англии, завещания как исторический источник.
Одним из источников в исследовании религиозности англичан накануне
Реформации и в выявлении динамики утверждения протестантизма в стране
в XVI в. могут быть завещания. Вопросами анализа завещаний занимался
целый ряд современных британских историков [1. P. 246–249; 2. P. 28–43; 3.
P. 320–334; 4. P. 171–172, 220–221; 5. P. 58, 76; 6. P. 15–16; 7. P. 250–251; 8.
P. 485–486, 629].
К. Хейг считает продуктивным подразделение преамбул завещаний в соответствии с содержащимися в них доктринальными утверждениями на три
вида: «традиционные», «нейтральные» и «протестантские». Это позволяет
проследить формирование позитивной приверженности главным протестантским идеям и упадок свойственной католикам приверженности к почитанию святых и заупокойным молитвам. Явно протестантские преамбулы
использовались в течение долгого времени – до 1580-х гг. – в небольшом
числе завещаний [9. P. 200]. Оценивая познавательное значение завещаний,
К. Хейг пишет, что завещания составляли обычно более состоятельные люди, мужчины, то есть представители той категории лиц, которые с относительно большей вероятностью могли быть протестантами. Уверенно определить религиозные взгляды завещателя непросто. Современники, например,
не видели отчетливых различий в формулах. Многие историки показали, что
завещания не индивидуальны, большинство из них составлено писцами по
формуле, взятой из предыдущих завещаний [10; 11]. Углубляясь в изучение
отдельных регионов, историки различили даже влияние руки отдельного
писца, путём чего распространялись протестантские взгляды [12. P. 89, 93].
При всех трудностях анализа завещаний С. Бригден тем не менее обнаружила, что лондонские завещания периода 1522–1547 гг. дают ценные сведения об изменениях религиозных верований от католицизма к протестантизму, особенно если внимание обращается не только на преамбулы завещаний, но и на упоминаемые в завещаниях пожертвования на религиозные и
благотворительные нужды [13. P. 333–348]. Но в целом, по мнению П. Коллинсона, до середины XVII в. эти источники не позволяют вполне адекватно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
В.Н. Ерохин
отразить эволюцию общественного мнения и личных религиозных взглядов
конкретного человека [14. P. 197].
Изучением завещаний также специально занимался Дж. Скарисбрик,
принадлежащий к числу историков-ревизионистов, которые придерживаются мнения, что англичане не хотели Реформации и большинство из них медленно её воспринимало [15]. В середине 1530-х гг. две трети завещаний всё
ещё упоминали необходимость поминальных молитв, а в трети завещаний,
как считает исследователь, необходимость заупокойных молитв предполагалась как сама собой разумеющаяся. В среднем в каждом пятом завещании
оставлялись деньги монахам. Около 60% завещаний оставляли деньги на
ремонт церковных зданий и их оснащение необходимой утварью [15. P. 3].
Рассуждая о возможности клишированного характера завещаний, Дж.
Скарисбрик отмечает, что писец, конечно, мог повлиять на составление завещания, но трудно представить, что составитель, писавший текст, мог побудить завещателя давать средства нескольким церковным приходам или
монахам – ведь завещания составляли представители белого духовенства
или служащие судов. Завещания знати наверняка составлялись по точному
слову завещателя. Так что, по мнению ученого, в большинстве завещаний
мы действительно слышим голос завещателя [15. P. 11]. Во многих завещаниях, пишет Дж. Скарисбрик, видна подлинная религиозность, когда бедный
человек детально расписывал в завещании передачу церкви предметов из
своего небольшого имущества [15. P. 17–18].
К. Лиценбергер в своей работе «Английская Реформация и светские лица: Глостершир, 1540–1580» (1997) [16] проанализировала материалы церковных судов из Глостерской епархии, рассмотрела финансовое состояние
церковных приходов, уделив особое внимание приходам Тьюксбери и СентМайклз в Глостере, а также проделала очень большую работу по анализу 3,5
тыс. завещаний, представив результаты в своём исследовании в таблицах и
схемах. От периода 1541–1580 гг. по стране в целом сохранились примерно 8
тыс. завещаний. Преамбулы этих завещаний, как считает К. Лиценбергер,
можно сгруппировать в три типа: традиционные, протестантские и двусмысленные. Исследователи в последнее время приходят к выводу, что следует
анализировать не только преамбулу завещания. Предлагается выявить, кому
и какое имущество оставляется в завещании, каковы распоряжения завещателя об организации похорон, кем предположительно были свидетели и исполнители завещания по их религиозным взглядам, но даже после этого
обычно всегда остаются неясности. В то же время К. Лиценбергер очень осторожно подошла к истолкованию завещаний: например, ни в один из годов
между 1541-м и 1580-м она не смогла найти более 10 завещаний с отчётливо
протестантскими преамбулами, но в то же время к 1550 г. в завещаниях прекращаются упоминания о необходимости молитв за умерших, что можно
считать явно протестантским признаком. Вряд ли также стоит рассматривать
неопределённо-двусмысленные завещания, составленные через несколько
десятилетий после начала Реформации, как оппозиционные по отношению к
протестантизму: например, между 1570 и 1580 гг. 88% завещаний, составленных в народной среде, были двусмысленными. В дореформационных
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы использования завещаний как источника в изучении религиозности англичан
75
завещаниях постоянными были упоминания о молитвах у алтаря, заупокойных молитвах и мессах, о мортуариях (панихидах), о десятинах на помин
души, так что их отсутствие по умолчанию всё же, по её мнению, можно
рассматривать как свидетельство распространения протестантизма. Многие
современные британские историки склоняются к мнению, что заметные свидетельства укоренения протестантизма в Англии можно отнести к 1580-м гг.
Литература
1. Zell M.A. The Use of Religious Preambles as a Measure of Religious Belief in the Sixteenth
Century // Bulletin of the Institute of Historical Research. 1977.
2. Spufford M. The Scribes of Villagers’ Wills in the Sixteenth and Seventeenth Centuries and
Their Influence // Local Population Studies. 1971. Vol. VII.
3. Spufford M. Contrasting Communities: English Villagers in the Sixteenth and Seventeenth
Centuries. Cambridge, 1974.
4. Dickens A.G. Lollards and Protestants in the Diocese of York, 1509–1558. Oxford, 1959.
5. Clark P. English Provincial Society from the Reformation to the Revolution: Kent 1500–1640.
Hassocks, 1977.
6. Sheils W. J. The Puritans in the Diocese of Peterborough, 1558–1610. Northamptonshire Record Society, 1979.
7. Palliser D.M. Tudor York. Oxford, 1979.
8. Brigden S. London and the Reformation. L., 1979.
9. Haigh C. English Reformations. Religion, Politics and Society under the Tudors. Oxford,
1993.
10. Aslop J.D. Religious Preambles in Early Modern English Wills as Formulae // JEH. 1989.
Vol. 40.
11. Zell M.L. The Use of Religious Preambles as a Measure of Religious Belief in the Sixteenth
Century // BIHR. 1978. Vol. 51.
12. Moir M. Church and Society in 16th Century Herefordshire. M. Phil. Thesis. Leicester, 1984.
13. Brigden S.E. The Early Reformation in London, 1520–1547. Cambridge Ph. D. thesis, 1977.
14. Collinson P. The Religion of Protestants: The Church in English Society, 1559–1625. N. Y.,
1982.
15. Scarisbrick J.J. The Reformation and the English People. Oxford, 1984.
16. Litzenberger C. The English Reformation and the Laity, Gloucestershire, 1540–1580. Cambridge, 1997.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930”1789/1794”944
А.В. Юшников
ПРОБЛЕМА ЗАКОНОМЕРНОСТИ
ВЕЛИКОЙ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
ВО ВЗГЛЯДАХ А. ТОКВИЛЯ
И ИХ ОЦЕНКА В РУССКОЙ ПУБЛИЦИСТИКЕ 1860–1870-х гг.:
ОСОБЕННОСТИ МАКРОИСТОРИЧЕСКОГО ПОДХОДА
Рассматриваются проблемы закономерности Великой Французской революции в
трудах французских и отечественных ученых и публицистов середины XIX в. в контексте макроисторического подхода.
Ключевые слова: макроистория, историческая закономерность, историография,
публицистика.
Макроисторический подход, зародившийся еще на заре историописания,
оставался господствующим на протяжении всего XIX в. Он рассматривал
историческое развитие во всей его масштабности, затрагивал в первую очередь большие пласты истории, способствовал созданию глубинных исторических концепций. Одним из наиболее популярных сюжетов у историков той
эпохи была Великая Французская революция. Она всегда вызывала повышенный интерес как у историков и публицистов, так и у читающей публики.
Это относится и к самой Франции, и к другим европейским странам, включая Россию. К ней охотно обращались мыслители, о ней с большим вниманием читали образованные слои общества XIX в.
Подавляющее большинство исследователей того времени, да и не только
того, задумывая свои труды, волей-неволей задавались одним из самых важных вопросов, который может возникнуть при изучении Великой французской революции, – была ли предопределена революция, была ли она закономерным явлением для французской действительности конца XVIII в. или ее
можно было избежать. Исходя из своих научных и политических убеждений,
каждый из них давал свой ответ на поставленный вопрос, предлагал свое
видение предпосылок, причин, хода и последствий революции, что во многом и предопределило повышенный интерес к их работам в России. Российская интеллигенция вполне правомерно задавала те же самые вопросы, пытаясь в ответах на них определить возможное будущее своей страны.
Одним из самых заметных исследований по истории Великой Французской революции в середине XIX в. стала книга А. де Токвиля (1805–1859)
«Старый порядок и революция»» (1856). Работа планировалась им в трех
томах, но осталась неоконченной [1. С. 418–421]. Написанное в середине
века исследование А. Токвиля продолжало будоражить умы еще очень долгое время, оказало заметное влияние на российскую публицистику и историографию второй половины XIX в., а в определенном смысле не утратило
свою актуальность и по сей день. Не случайно в таком солидном издании,
как «Энциклопедический словарь» Ф.А. Брокгауза, И.А. Ефрона, отмечалось, что «трудом Токвиля определилось дальнейшее направление разработ-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблема закономерности Великой французской революции во взглядах А. Токвиля
77
ки этой эпохи; позднейшие сочинения о революции большей частью только
развивают, дополняют и обосновывают высказанные Токвилем взгляды» [1.
С. 421]. А Н.И Кареев вообще делит французскую историографию французской революции на два периода: дотоквилевский и послетоквилевский, называя появление его книги целой эпохой в изучении данной проблемы [2. С. 6].
Одной из заслуг А. де Токвиля стала попытка взглянуть на историю Великой Французской революции не с точки зрения пристрастного критика, а с
позиции ученого-исследователя. Конечно, абсолютно беспристрастным он
не был, что естественно, особенно если учитывать длительное занятие французского мыслителя политикой, но само стремление к объективности не
могло не дать своих плодов. Тем более что, работая над книгой, А. Токвиль
привлек большое количество различных источников, взятых им как в самом
Париже, так и в провинциях [3. С. 4].
Уже в самом начале своего исследования французский ученый делает заявление, которое концептуализирует его, подчеркивает макроисторический
срез. Он пишет: «Я …убежден, что сами того не сознавая, они (французы)
заимствовали у Старого порядка большинство чувств, привычек, даже идей,
с помощью которых и совершили Революцию, разрушившую Старый порядок… Революция имела в своем развитии две отчетливо разнящиеся фазы.
Первая из них – когда французы, казалось, стремились полностью уничтожить свое прошлое; вторая же – когда они попытаются частично заимствовать из этого прошлого…» [3. С. 3, 5]. Таким образом, А. Токвиль с самого
начала настраивает читателя на мысль, что революция не являлась прямым
разрывом с французским прошлым, а вызревала в недрах французской монархии; многие ее преобразования, какими бы новаторскими они ни казались, свои корни имеют в предшествующей истории. Исходя из этого убеждения, А. Токвиль и строит свою работу. По сути, вся книга служит доказательством предложенной им концепции на богатом историческом материале.
Отвечая на вопрос, можно ли было предотвратить революцию 1789 г., он
пишет: «Возможно ли было избежать катастрофы, когда, с одной стороны, в
народе с каждым днем нарастало стремление к наживе, а с другой, – правительство беспрестанно то возбуждало эту страсть, то ставило ей препоны, то
разжигало ее, то лишало людей всякой надежды, толкая одновременно всех к
гибели? ... правительство уже с давних пор пыталось внушить и укоренить в
умах народа многие идеи, которые нынче зовутся революционными, – идеи,
враждебные индивиду, противные частным правам и приветствующие насилие… Старый порядок передал Революции многие из своих форм, а та дополнила их жестокостью своего гения» [3. С. 143, 149, 152]. Делая подобный
вывод, А. Токвиль бескомпромиссно порывает с господствовавшей в то время точкой зрения, что революция являлась абсолютно новым явлением для
Франции, сломавшим до основания старый строй и создавшим строй абсолютно новый, не имеющий ничего общего с предыдущим.
В этой связи возникает вопрос о значении Великой Французской революции, если она, по мнению А. Токвиля, не являлась проводником нового
порядка по своей сути. Французский ученый не замедлил дать свой ответ на
обозначенный вопрос. Для него «французская революция представляет со-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
А.В. Юшников
бой политическую революцию… единственным ее результатом было уничтожение политических институтов… обычно называемых феодальными, и
замена их более единообразным и простым политическим строем, основанием которого является равенство условий» [3. С. 17, 22]. Более того, он полагал, что хоть революция и не была случайным явлением, она лишь ускорила
падение Старого порядка, но никак не была его первопричиной. «Не будь
революции, – пишет А. Токвиль, – старое общественное здание все равно
повсеместно разрушилось бы, где раньше, где позднее. Только оно разрушалось бы постепенно, камень за камнем, а не обвалилось бы все разом…Революция, – подытоживает он, – завершила дело, которое малопомалу завершилось само собой. Вот в чем ее значение» [3. С. 24].
Как отмечалось выше, концепция А. Токвиля вызвала повышенный интерес в России. Первое издание «Старого порядка…» на русском языке появилось уже в 1861 г. Особую популярность книга приобрела среди умеренных консерваторов и либералов, чьим взглядам идеи французского мыслителя были близки. Не случайно в либеральном на тот момент журнале «Отечественные записки» была опубликована большая статья А. Токвиля, являвшаяся, по сути, кратким пересказом книги [4]. Однако по своей значимости
книга вышла далеко за рамки указанных направлений общественнополитической жизни России.
Взгляды А. Токвиля оказали заметное влияние на отечественную историографию Великой Французской революции. Это относится как к трактовкам тех или иных сюжетов революции, так и к выбору их самих. В качестве
яркого примера можно привести знаменитую дискуссию Н.И. Кареева и
И.В. Лучицкого об аграрных отношениях во Франции накануне революции
[5; 6]. И в проблематике спора, и в сделанных исследователями выводах –
при всей самостоятельности их работ – можно проследить определенное
влияние А. Токвиля, который уделил этой проблеме достаточно большое
внимание [3. С. 25–32 и др.].
Не могли пройти мимо книги французского исследователя и отечественные публицисты. Ее охотно читали и, как было принято в то время, высказывали свое мнение на страницах печати. Среди многочисленных отзывов выделяется статья В.Г. Авсеенко (1842–1913), русского писателя и публициста,
который вышел за рамки анализа этой книги и попытался рассмотреть жизнь
и творчество А. Токвиля в целом. Не вызывает никаких сомнений тот факт,
что В.Г. Авсеенко относился с большой симпатией как к самому А. Токвилю, так и к его творчеству. Давая характеристику его научной деятельности,
он писал: «Это не артистическая работа… не ремесло, избранное для снискания себе средств жизни, а доброе дело, добровольно возложенное на себя,
плод глубокого убеждения, что только полезная деятельность дает человеку
право жить» [7. С. 198].
К оценке взглядов французского ученого В.Г. Авсеенко подходит, исходя из своих представлений о Великой Французской революции. «В перевороте 1789 г., – по мнению российского публициста, – ясно различаются две
параллельно развивающиеся революции: политическая и демократическая.
Первая принадлежит к области внешних исторических фактов, вторая есть
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблема закономерности Великой французской революции во взглядах А. Токвиля
79
факт внутренний, нематериальный, факт народной цивилизации… рассматривать оба эти явления как одно было бы, – предостерегает автор, – крайне
ошибочно» [7. С. 195]. Основную мысль «Старого порядка и революции»
В.Г. Авсеенко видит в том, что «…французская революция сделала все, чтобы утвердить во Франции демократическое равенство, и ничего, чтобы привить к этому равенству политическую свободу…» [7. С. 235]. Именно обоснование этого положения, по мнению отечественного автора, и является
главной заслугой труда А. Токвиля. Он считает своим долгом защитить
французского мыслителя от обвинений в антипатии к революции 1789 г.,
объясняя это довольно распространенное тогда мнение тем, что его труд
оказался незаконченным и затронул подробно лишь предшествующий революции период. В качестве доказательства В.Г. Авсеенко приводит цитату из
письма А. Токвиля, в котором тот пишет: «…я порицаю не то, что разрушили старую монархию, а способ, каким произвели это разрушение» [7. С. 234].
Таким образом, В.Г. Авсеенко, дал высокую оценку произведению
А. Токвиля, став выразителем определенной тенденции в русской историографии и публицистике, связанных с проблематикой Французской революции.
К творчеству А. Токвиля в России относились по-разному, но даже противники его идей не могли не признавать значение его труда в изучении Великой Французской революции, обусловленное серьезным профессиональным подходом ученого к исследованию этого яркого и значимого события
французской истории.
Литература
1. Энциклопедический словарь. Издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. СПб., 1901. Т. 65.
2. Кареев Н.И. Историки Французской революции. Л., 1924. Т. 2. С. 6.
3. Токвиль А. де. Старый порядок и революция. М., 1997.
4. Токвиль А. Аристократия, дворянство и мещанство. Социальное и политическое положение Франции перед 1789 г. // Отечественные записки. 1866. № 2. С. 634–652.
5. Кареев Н.И. Крестьяне и крестьянский вопрос Франции в последней четверти XVIII века. Историческая диссертация. М., 1879.
6. Лучицкий И.В. Вопрос о крестьянской поземельной собственности во Франции до революции и продаже национальных имуществ (Отчет о командировке за границу). Киев, 1894.
7. Авсеенко В.Г. Публицисты нового времени. Токвиль // Отечественные записки. 1863. № 6.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
III. МАКРО- И МИКРОИСТОРИЯ В АЛГОРИТМАХ
ПОЛИДИСЦИПЛИНАРНОСТИ
УДК [947+957] “18”
О.Н. Мухин
ИВАН ГРОЗНЫЙ И ПЕТР I:
К ВОПРОСУ О РОЛИ ЛИЧНОСТИ ПРАВИТЕЛЯ В ПРОЦЕССАХ
МОДЕРНИЗАЦИИ
Выявляется специфика процессов модернизации, проводимой Иваном Грозным и
Петром I. Делается акцент на различиях в результатах деятельности двух монархов-реформаторов, коренящихся как в отличительных чертах становления их идентичности, так и в особенностях исторической обстановки их правления.
Ключевые слова: модернизация, идентичность, монархия.
Существует давняя традиция сопоставления Ивана Грозного и Петра I
как однопорядковых исторических фигур [1; 2]. И тот, и другой проводили в
жизнь ранние проекты модернизации и демонстрировали такие ее типические для России черты, как направленность сверху, ускоренность, насильственность методов проведения преобразований за счет максимального перенапряжения сил народа, что сопровождалось огромным количеством жертв.
Не случайно оба монарха причисляются к сонму жесточайших тиранов в
отечественной истории. Однако при наличии целого ряда схожих черт в поведении этих монархов как в частной жизни, так и в сфере управления государством все же есть и существенные отличия, приводившие к различным
результатам их деятельности. Говоря в общих чертах, при всех издержках,
деятельность Петра оказалась позитивной и результативной, он оставил после себя могущественную державу, тогда как последствия правления Ивана в
целом негативны и разрушительны, во многом именно они привели страну
на грань катастрофы Смутного времени.
Причины такого различия коренятся как в специфике становления личности царей-реформаторов, так и в особенностях современной им исторической обстановки.
Корни негативных черт личности обоих правителей лежат в их детстве.
Важнейшую деформирующую роль в становлении идентичности Ивана и
Петра сыграли стрессы, полученные в раннем возрасте в ходе притеснений
со стороны правящей элиты и бунтов, сопровождавшихся истреблением их
родственников и представителей ближайшего окружения. Однако можно
утверждать, что для Ивана все сложилось гораздо хуже, так как определяющей чертой его психики становится базальная тревожность (реакция страха,
несоразмерная наличной опасности) [3. С. 34], проявления которой у Петра
если и встречаются, то эпизодически и в смягченном виде. Почему?
Если Иван в восьмилетнем возрасте остался полным сиротой, то Петр
таковым не был, так как его мать умерла, когда ему было двадцать два года,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Иван Грозный и Петр I:к вопросу о роли личности правителя в процессах модернизации
81
то есть он получил прививку материнского тепла и, пусть урывками, воспитания. Далее, если сопоставить обстоятельства детства Петра с аналогичным
периодом в жизни Ивана IV, то можно утверждать, что «ссылка» в Преображенское в годы регентства Софьи стала для Петра спасением. Оказавшись на
свободе в загородных царских резиденциях, он не только был лишен доступа
к реальной власти (минус), но и оказался вдали от полной стрессов придворной обстановки, где было много врагов или недоброжелателей (явный плюс).
Иван же в раннем возрасте оказался в чуждом окружении, испытывая унижения и оскорбления со стороны бояр, не дававших ему свободы действий.
Именно этот сверхконтроль препятствовал развитию у Ивана положительных
качеств начальных стадий жизни – автономии, инициативы, трудолюбия,
вместо этого приведя к закреплению сомнений в собственной значимости,
стыду, чувству вины и неполноценности (терминология Э. Эриксона [4]).
Еще одно важное отличие состоит в том, что Иван, являясь законным наследником престола, гораздо более болезненно переживал отстранение от
власти, чувствуя унизительность своего положения. Петр же долгие годы
был лишь самым младшим в ряду наследников и, даже получив царский титул в десятилетнем возрасте, совершенно не проявлял интереса к этой стороне своей жизни, во многом благодаря широким возможностям приложения
своей энергии (благо до двадцати четырех лет он официально оставался всего лишь младшим соправителем брата Ивана, исправно исполнявшего все
официальные придворные церемонии).
Отличительные черты двух царей родились именно из обстоятельств их
детства: Петр на всю жизнь стал практиком, предпочитающим физический
труд и открытое общение, тогда как Иван был болезненно склонен к раздумьям. В.О. Ключевский пишет об Иване: «В 17–20 лет, при выходе из детства, он уже поражал окружающих непомерным количеством пережитых
впечатлений и передуманных мыслей, до которых его предки не додумались
и в зрелом возрасте» [5. С. 97]. Чуть в более позднем возрасте Петр производил на современников неменьшее впечатление своими практическими навыками, будучи знатоком четырнадцати ремесел [6. С. 67].
Отсюда же и различия в отношении к власти. Невозможность долгое
время влиять на положение вещей в государстве, зависимость от боярства
при понимании своего высокого статуса, оставлявшие возможность лишь
размышлять, породили у Ивана болезненное и противоречивое отношение к
собственным властным полномочиям в зрелом возрасте. Иван, судя по его
поведению, особенно в годы опричнины, как показала И.Ю. Николаева [7],
постоянно метался между чувством страха перед Богом и чувством вседозволенности по отношению к подданным.
Петр же всю свою энергию направил на те виды деятельности, которые
хотя и не соответствовали царскому положению, но способствовали укреплению его веры в собственные силы. Отсюда вызрело его представление о
пути выращивания и упрочения своей власти – практическом усилении самодержавия и управляемого им государства. И основания своего могущества
он искал не в досужих размышлениях, но в собственной результативной деятельности и в идее служения Отечеству. Петр в значительной мере смягчил
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
82
О.Н. Мухин
противоречие, обуревавшее Ивана, между рабским положением по отношению к Богу и господским по отношению к подданным, найдя в идеологии
своего времени эту идею, требовавшую максимальной отдачи в практических действиях, но не столь морально-обременительной уже в силу своей
светскости.
Эту разницу можно продемонстрировать с помощью теории установки.
И Иван, и Петр оказались в ситуации кризиса идентичности, причем не
только личной, но и социальной (откуда их стремление к реформированию
государства и общества), то есть реальные условия окружающей обстановки
приходили в несоответствие с единой нефиксированной установкой, важными составными частями которой являлись идеи мессианской избранности,
могущества православного Русского царства и неограниченности монаршей
власти. И если Петр имел возможность достаточно свободной выработки
новых фиксированных установок в рамках своей свободной, творческой деятельности, то Иван так и оставался в плену несоответствий [о различных
уровнях установок см.: 8]. Тем болезненнее были те установки, которые все
же вырабатывались его психикой и тем более жестко они фиксировались
(так произошло с идеей его избранности Богом после взятия Казани) – ведь
Иван не привык к поступательной наработке навыков.
И все-таки и Иван, и Петр – фигуры гораздо более авторитарного порядка, нежели, например, Людовик XIV, чьи обстоятельства социализации также были крайне неблагополучными. Это выводит нас на необходимость обращения к историческому контексту.
Иван IV взошел на престол на волне успехов государственного строительства. Время правления его деда Ивана III и отца Василия III были периодом окончательного формирования централизованного государства и укрепления власти «государя всея Руси» (так впервые наименовал себя Иван III).
Иван получил в наследство вполне определенный жесткий формат отношений правителя и народа (представляется, что вся московская властная традиция, начиная с Ивана Калиты, имела весьма явную авторитарную направленность) [9], что и сделало возможными все крайности его правления, спровоцированные личностными проблемами. Начальный эпизод опричнины –
знаменитый отъезд царя в Александрову слободу и последующие переговоры с москвичами о возвращении – замечательный показатель. Ни бояре, ни
горожане и не пытались противиться требованию Ивана предоставить ему,
как бы мы сейчас сказали, чрезвычайные полномочия именно потому, что
авторитарный стиль правления уже стал частью единой нефиксированной
установки русского народа. Это позволяет сопоставить российское самодержавие на раннем этапе его существования с восточной деспотией, так как и
здесь, и там все подданные – от простых крестьян до виднейших сановников – были одинаково бесправны перед лицом не ограниченного в своих
полномочиях государя.
Несколько иная ситуация сложилась в XVII в., который, по сравнению с
XV и XVI столетиями хотя и считается в литературе временем зарождения
абсолютизма, на самом деле характеризуется ослаблением позиций царской
власти как следствием «московского разорения» начала века. Династия Ро-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Иван Грозный и Петр I:к вопросу о роли личности правителя в процессах модернизации
83
мановых не могла похвастаться древностью, к тому же являясь избранной, а
не «природной» (именно в этом упрекал Иван Грозный некоторых своих заграничных «коллег», подчеркивая собственное превосходство). Нельзя отрицать, что к концу века авторитет царской власти значительно укрепился, однако в целом в этот период в России складывается ситуация, отдаленно напоминающая западноевропейскую – правитель был вынужден более гибко
выстраивать свои отношения с подданными. Правда, специфика оказалась
все же сильнее – в Русском государстве не было нескольких по-разному социально-ориентированных центров силы, как в Европе с ее глубокими традициями сильной церкви и бюргерской самостоятельности. И Алексей Михайлович, и Федор Алексеевич, и даже сам Петр I вынуждены были учитывать расстановку сил в среде аристократии и лавировали [10], хотя и лишь
между ее различными группировками, которые не представляли понастоящему альтернативных путей развития для страны, но лишь свое видение продолжения единого магистрального направления – огосударствления
и крепостничества. Следующие за Петром монархи будут вынуждены делать
все больше уступок дворянству – в этом характерное отличие самодержавия
от западного абсолютизма, оно более зависимо, так как само мешает вызревать альтернативным общественным силам, а потому попадает в зависимость от одной опоры – дворянства, от чего западные монархи уходят в период Перехода.
Итак, модернизация Петра I была успешнее Ивановой благодаря более
рациональному складу его личности, а также благодаря тому, что к началу
XVIII в. Россия была более готова к переменам, о чем свидетельствуют реформы ближайших предшественников Петра. Однако оба варианта отчасти
схожи в методах проведения преобразований, обусловленных характерными
чертами российской цивилизации – авторитарным социальным характером,
отсутствием плюрализма общественных сил и догоняющим вариантом модернизации.
Литература
1. Любарский Я.Н. Царь-мим (к проблеме образа византийского императора Михаила III)
// Византия и Русь. М., 1989. С. 56–65.
2. Панченко А.М., Успенский Б.А. Иван Грозный и Петр Великий: концепции первого монарха // ТОДРЛ. XXXVII. Л., 1983. С. 54–78.
3. Хорни К. Невротическая личность нашего времени. Самоанализ. М., 2000.
4. Эриксон Э.Г. Детство и общество. СПб., 2000.
5. Ключевский В.О. Характеристика царя Ивана Грозного // Ключевский В.О. Исторические портреты. М., 1990. С. 95–106.
6. Павленко Н.И. Петр Великий. М., 1994.
7. Николаева И.Ю. Проблема методологического синтеза и верификации в истории в свете
современных концепций бессознательного. Томск, 2005.
8. Асмолов А.Г. Об иерархической структуре установки как механизма регуляции деятельности // Бессознательное: природа, функции, методы исследования. Тбилиси, 1978. Т. 1.
С. 147–157.
9. Зимин А.А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. М., 1991.
10. Бушкович П. Петр Великий: Борьба за власть (1671–1725). СПб., 2008.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 94(415)05
Н.В. Карначук
ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ В АНГЛИЙСКОЙ ПЛОЩАДНОЙ
ЛИТЕРАТУРЕ XVI–XVII вв.: ИНДИВИДУАЛЬНОЕ ПЕРЕЖИВАНИЕ
И ОЖИДАНИЯ ОБЩЕСТВА
Рассматривается реальное убийство в позднетюдоровском Плимуте и его интерпретация в площадной литературе того времени. Автор пытается показать на
этом примере, как в массовом сознании намечался сдвиг от общинных к индивидуальным устремлениям, и способы их выражения.
Ключевые слова: историческая антропология, история культуры.
В 1591 г. в оживленном торговом городе Плимуте разыгралась криминально-любовная драма. Молодая женщина, Эвлалия Глэндфилд, была просватана родителями за богатого вдовца Пейджа, однако и до брака, и после
его заключения ее сердце принадлежало другому – некоему Джорджу Стрэнгвиджу. Судя по всему, ее избранник не обладал капиталом, поэтому даже не
рассматривался родителями как претендент на руку дочери. Эвлалия открыто заявляла о своих предпочтениях и родителям, и престарелому жениху,
однако брак был заключен. Вскоре после этого мистрис Пейдж и ее любовник решили избавиться от неудобного мужа, для чего наняли, как сейчас
сказали бы, двух «лиц без определенного рода занятий». Ночью 20 февраля
мистер Пейдж был задушен в своем доме, но уже на следующий день были
арестованы как исполнители, так и заказчики убийства. На суде и Эвлалия, и
Джордж признали свою вину, и двадцатого числа того же месяца все четверо
были повешены в Барнстейпле [1. С. 554–556]. Эхо этого преступления –
или, правильнее сказать, этой казни – оказалось очень долгим, оно пережило
огромное большинство криминальных сенсаций XVI и XVII вв.
По горячим следам события появляется прозаический памфлет, а маститый автор баллад, поэт Томас Делоне пишет балладу «Жалоба жены мистера
Пейджа из Плимута, которая, будучи принуждена выйти за него, согласилась
на его убийство ради любви к Д. Стрэнгвиджу, за что оба они пострадали в
Барнстейбле, что в Девоншире» [2. С. 191–195]. Этот текст получает широчайшее распространение, его переиздают многократно, причем пик изданий
приходится на 1590–1620-е гг. Именно копии этого периода мы находим в
нескольких крупнейших сохранившихся коллекциях площадных баллад: и у
Пиписа, и в Роксбэрских балладах, и в коллекции Роулинса. Значительно
реже баллада переиздается во второй половине XVII в., но не исчезает полностью из виду, нам известны ее издания первой половины XVIII столетия.
Для площадной баллады это исключительно долгая жизнь; большинство историй о казнях убийц выдерживали, максимально, три – пять изданий, появлявшихся в течение десятилетия после события. «Старые» судебные драмы
не интересовали публику, и только коллекционеры XVII в. сохранили некоторые сообщения о них. Знаменательно, что в последнем четверостишье
баллады, традиционно призывавшем божье благословение на милостивую
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Преступление и наказание в английской площадной литературе XVI–XVII вв.
85
королеву Англии, в стюартовскую эпоху слово «Queen» изменяется на
«King». Точно так же дата казни преступников, обычно упоминаемая в заглавиях баллад криминального жанра, в этом случае отсутствует. История о
любви, преступлении и каре теряет привязку к конкретному времени, сиюминутную сенсационность, оставаясь востребованной аудиторией.
Столь долгую память не объяснить литературными достоинствами произведения Делоне, поскольку одновременно с ней появляется и позже воспроизводится еще несколько баллад других авторов, также посвященных
этому событию [3. С. 197–201]. Наличие нескольких баллад – еще один признак общественного интереса, поскольку чаще всего издатели просто перепечатывали одну и ту же балладу о преступлении – либо без изменений, либо с оными, но опираясь на один исходный текст. Несколько разных текстов
об одном событии – свидетельство, как правило, широкого общественного
резонанса (к примеру, мы знаем о существовании нескольких баллад, посвященных мятежу Эссекса и его казни, двух текстов, повествующих о
страшном пожаре в городе Корке, трех стихотворений в честь разгрома Армады и т.д.).
Какие же струны общественного сознания задело уголовное дело Эвлалии Пейдж, почему оставило столь глубокий и длительный след в памяти
общества? Каким образом повседневная криминальная хроника может быть
сопряжена с макроисторическими категориями, с изменениями общества в
режиме «долгого времени»?
На первый взгляд, многие мотивы баллад о мистрис Пейдж вполне традиционны для жанра «уголовной баллады». Во второй половине XVI в. уже
сложилась традиция оповещать «добрых людей» в прозе или в стихах о преступлениях – точнее, о каре за преступления, потому что практически все
подобные произведения несли, начиная с заглавия, информацию о казни виновных или о заключении их в тюрьму, именно наказание, а не преступление
рассматривалось как ключевое событие. Уже выработался определенный
канон изложения, возникли некоторые смысловые и лексические штампы.
Предметом интереса в криминальной балладе почти всегда является
убийство, с редким вкраплением грабежей и поджога. В XVI – первой половине XVII в. наиболее популярны баллады о женах-мужеубийцах (традиция,
практически иссякшая в XVIII–XIX вв., – безусловное свидетельство того,
что острота «гендерного кризиса» в Англии миновала) [4]. Отметим некоторые черты канонического изложения: во-первых, повествование ведется чаще всего от имени самого преступника. Он обращается к людям, собравшимся на казнь, но шире – ко всем читающим или слушающим балладу, сообщает о своем злодеянии и, непременно, о глубоком раскаянии, просит
прощения у людей и у Бога, выражает надежду на Его милосердие, призывает аудиторию извлечь из его злодеяния моральный урок и никогда не следовать дурным путем. Стандартна и отмечаемая авторами баллад реакция аудитории: окружающие эшафот плачут и рыдают, они полны не праздного
любопытства, а сочувствия раскаивающемуся преступнику [5. C. 22].
Все подталкивает к выводу, что казнь в площадной балладе XVI–
XVII вв. – зрелище, прежде всего, назидательное, именно поэтому не само
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
86
Н.В. Карначук
преступление, а казнь занимает центральное место. Это подтверждается и
сильным моральным посылом речей осужденных: они излагают свою историю в форме публичной исповеди, сокрушаясь о причиненном зле и ожидая
отнюдь не помилования от властей, поскольку казнь заслуженна и справедлива, а милости божьей.
Дж. Шарп в своей статье справедливо указывает, что предсмертные речи
преступников с эшафота «…могут многое сказать о восприятии власти и авторитета в Англии XVI–XVII вв.» [6. C. 152]. Однако исследователь склонен
считать описание раскаяния на эшафоте, а также стремление тиражировать
сообщения о таких речах следствием усилий властей, озабоченных слабостью реальных механизмов поддержания правопорядка в обществе.
Хотелось бы заметить, отчасти полемизируя с Дж. Шарпом, что такие
памфлеты и такие речи были самым очевидным образом востребованы не
только властью, но и обществом. При всем одобрительном отношении властей к поддержанию должного порядка памфлеты о повешенных и баллады
на криминальные темы никогда не спонсировались «сверху», оставаясь коммерческим продуктом, окупаемым вследствие того, что на него имелся немалый спрос [7]. Значительное количество историй о казнях, их общая направленность, стереотипный образ кающегося преступника и сочувствующих свидетелей казни ясно показывают стремление аудитории видеть картину преступления и наказания именно в таких тонах. Сам Дж. Шарп приводит, опираясь на реальные судебные казусы, ситуации, когда в тюрьме «обращение» приговоренного оказывалось не делом рук священника, а результатом убеждения со стороны других заключенных, самым очевидным образом не извлекавших из этого никакой выгоды для себя.
Общество XVI в. ждало от преступника раскаяния, зримого знака того,
что индивид, нарушивший закон и норму, духовно «возвращался в общину».
Преступник на эшафоте представал не изгоем, не представителем некоей
контр-культуры, преступного мира, а оступившимся «добрым человеком»,
искренне стремящимся восстановить душевный мир на пороге смерти, найти
одновременно и милосердие Бога, и прощение людей. Образно говоря, это
баллады не о преступлении и наказании, а о проступке и покаянии.
Неслучайным представляется факт, также отмеченный Дж. Шарпом: если
в XVI–XVII вв. ключевым моментом «хорошей смерти» на эшафоте было чистосердечное и полное покаяние, то уже к концу XVII в. и далее акцент смещается на «отвагу» осужденного, его браваду перед лицом смерти. Очевидно, что
от модели «примирения» с Богом и обществом в момент смерти осужденные
переходят к модели утверждения личного мужества и, в некотором роде, противопоставляют себя как палачам и суду, так и обществу в целом.
Но истории о деле Эвлалии Пейдж не ограничиваются воспроизведением
классической модели «баллады о преступлении и покаянии». В некотором
смысле, они находятся на грани елизаветинской площадной баллады и уличных листков XVII–XVIII вв. Эти последние, повествуя о некоем уголовном
происшествии, все больше места стремятся уделить личным переживаниям
как жертвы, так и убийцы, описать обстоятельства преступления, иногда даже начинают рассказ с рождения и детских лет преступника [8].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Преступление и наказание в английской площадной литературе XVI–XVII вв.
87
В духе елизаветинских баллад о казнях Эвлалия Пейдж искренне кается,
называет дело рук своих «проклятым» и подлежащим «отмщению Господа»,
но истинный пафос ее речи, прежде всего, заключается в другом, а именно –
в выявлении страдательной части своей истории. Преступница убедительно
доказывает, что она тоже жертва. Жертва родителей, отца, который, несмотря на слезные мольбы дочери, выдал ее не за любимого, а за противного старика. Ее обращение к аудитории двояко и заключается, с одной стороны, в
традиционном призыве к женам «не поступать, как она», но, с другой стороны, это призыв ко всем родителям – иметь больше мудрости и не женить
своих детей без их взаимной любви и приязни. Тот же мотив можно проследить практически во всех балладах, посвященных этому уголовному делу.
Эвлалия признает себя виновной, но вся ее речь подчеркивает: порядок и
норму нарушило не убийство, оно было лишь следствием, а «неравный
брак», союз, который в одной из баллад называется «unmatched». Джорджу и
Эвлалии, даже находящимся на пороге смерти, авторы баллад вкладывают в
уста признания в нерушимой взаимной любви. Эта любовь не оправдывает
злодеяния, но явно рассчитана на сострадание читателя преступникам.
Таким образом, в деле Пейдж перед нами раскрывается история, еще выдержанная в духе традиционной охранительной баллады, где преступник
стремится восстановить, пусть перед смертью, свои связи с Богом и обществом. Но, с другой стороны, в ней значительно большее место занимают индивидуальные переживания романтического толка. Это баллады, где индивидуальные чувства преступника (не его раскаянье, не его смертное страдание в момент казни, а его переживания в течение жизни) становятся предметом сочувственного интереса аудитории, знаменуя дальнейшие шаги английского массового сознания по пути индивидуализации сознания.
Литература
1. The Roxburghe Ballads / Ed. by W. Chappel. L., 1886. Vol. 1.
2. The Roxburghe Ballads / Ed. by Charles Hindley. L., 1873. Vol. 1.
3. Curiosities of street literature. L., 1871.
4. The Shirburn ballads, 1585–1611. Oxf., 1907.
5. Sharpe J.A. «Last dying speeches»: Religion, Ideology and Public Execution in seventeenthcentury England // Past and Present. 1985. №107. P. 144–167.
6. Wurzbach N. The rise of the English street ballad, 1550–1650. Cambr., 1990.
7. Last dying speech, birth, parentage, and education, of that unfortunate malefactor, John Clarke
[Электронный ресурс]. Режим доступа: http://jproxy.lib.ecu.edu/login?url=http:// galenet.galegroup.com/servlet/ECCO?c=1&stp=Author&ste=11&af=BN&ae=T226107&tiPG=1&dd=0&
dc=flc&docNum=CW105959827&vrsn=1.0&srchtp=a&d4=0.33&n=10&SU=0LRL+OR+0LRI&locI
D=gree96177
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 929.71
А.С. Котов
ДЕЛО ГЕОРГА ФОН ВИРСБЕРГА,
ИЛИ О ТОМ, ЧТО МОЖНО И ЧЕГО НЕЛЬЗЯ ПРАВЯЩЕЙ ЭЛИТЕ
На основе сохранившихся материалов разбирательства дела об измене братарыцаря Тевтонского ордена (1411 г.) рассматривается механизм обхода максимы
целомудрия. Базальная потребность выражается в конкубинате, что обусловлено
формированием под влиянием бюргерской системы ценностей позитивной идентичности. Казус также демонстрирует отступление от максимы в орденской среде в
Пруссии уже в начале XV в.
Ключевые слова: микроистория, гендер, конкубинат, Тевтонский орден.
Тема границ репрезентации власти и ее реализации в условиях, обозначенных идеологическими основаниями, на которых она строится, будь то
власть духовного лица или корпоративного государя, привлекает к себе особое внимание. Касаясь истории корпоративного государя – Тевтонского ордена, подчеркнем, что подобная тема уже поднималась Т.Ю. Игошиной в
отношении репрезентации власти гроссмейстера, рождения его двора [1].
Однако власть в орденском государстве не ограничивалась только персоной
великого магистра, хотя, безусловно, такая тенденция была ощутимой. Носителем власти в Пруссии была вся духовно-рыцарская корпорация – братия
Тевтонского ордена.
История с Георгом фон Вирсбергом уже была вплетена исследователями
в политическую историю борьбы прусских сословий со своим сюзереном –
Тевтонским орденом, но приобрела в их работах второстепенное значение [2.
S. 74–75; 3. S. 61–64; 4. S. 25–45]. Георг фон Вирсберг был братом-рыцарем,
т.е. полноправным членом, Тевтонского ордена. В мае 1411 г. он занял пост
комтура Редина и в то же время был гроссшеффером в Кенигсберге [5.
S. 48]. В период после Грюнвальдской битвы Георг фон Вирсберг входил в
состав группы, которая намеревалась свергнуть недавно избранного великого магистра Генриха фон Плауэна (1411 г.), а на его место посадить своего
брата-рыцаря, а именно Георга фон Вирсберга. Основу этой группы составляли представители прусских сословий, участники созданного в 1397 г. союза Ящерицы [4. S. 25–45]. Заговор был раскрыт. Георг фон Вирсберг был
схвачен и осужден на пожизненное заключение. Впрочем, это был первый,
но не последний заговор против Генриха фон Плауэна. Следующий 1414 г.
оказался более удачным. Михаэль Кухмейстер, тогда маршал ордена, заручившийся, подобно Георгу фон Вирсбергу, поддержкой сословий, сумел отстранить Плауэна и занять его пост.
Между тем, на некоторые факты этой истории ранее не обращалось внимание. Сохранившиеся статьи обвинения Георга фон Вирсберга поэтапно
приводят факты нарушения им всех трех основных обетов, которые давал
неофит при вступлении в Тевтонский орден: послушания, бедности, целомудрия. При этом сообщение о нарушении целибата сопровождалось следующей припиской: «купил некой женщине (wibe) из Торна фольварк (for-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Дело Георга фон Вирсберга
89
werk) за 700 марок, с которой он беспорядочно жил (unordentlich lebete), а
ведь наш орден строго это запрещает, и о том много речей было, но на это он
не хотел обращать внимание» [6. S.178].
Таким образом, Георг фон Вирсберг предстает полным антагонистом
максимам, установленным в ордене. И если обвинения в нарушении обета
послушания были связаны с проступком Вирсберга, то приписка о том, что
ему не раз напоминали о нарушении целибата, уводит ситуацию в более отдаленное прошлое. Впрочем, оговорка приоткрывает и саму ситуацию в ордене. Несмотря на то, что в статутах и обычаях ордена предусматривалось
наказание за такой проступок [7. P. 97], до заговора Вирсберг жил с этой
женщиной и, вероятно, продолжил бы жить дальше, если бы не события
1411 г. Данное свидетельство – одно из немногих, происходящих из орденской
среды, подтверждающих нарушения целибата и нарушения обета бедности, о
которых, между тем, часто говорили сословия при конфликте с орденом.
Однако существуют еще свидетельства о судьбе Георга фон Вирсберга,
которые позволяют четче прорисовать его образ и понять причины нарушения целибата и других обетов на уровне микроистории. До того как занять
должность комтура Редина, он был гроссшеффером в Кенигсберге
(1406/1408–1411). Гроссшеффер занимался вопросами торговли ордена и
кредитования, в помощь ему на службу шли в качестве доверенных лиц (лигеров) бюргеры. Это один из немногих институтов, который объединял орден и бюргеров в достижении общих интересов. Должность гроссшеффера в
ордене открывала доступ к деньгам, в которых обычно были ограничены
рядовые братья-рыцари, а также освобождала от отчетности в передвижении
[8]. Безусловно, эта должность предоставляла большие возможности. Можно
предположить, что именно отсюда у Георга фон Вирсберга появились средства на покупку имения.
К тому же он сыграл важную роль в войне 1409–1411 гг. По поручению
Генриха фон Плауэна он в августе 1410 г. отправился в Богемию за солдатами-наемниками и в октябре того же года привел около 1 000 копий. Наемники в этот момент были единственной боевой силой, которая могла справиться с наступающей армией польского короля Владислава Ягелло, так как после Танненберга войска ордена значительно поредели [9. S. 54–55].
Георг фон Вирсберг был также очень близко знаком с Вацлавом IV Люксембургским, чешским королем, недавно бывшим императором (1378–1400).
После ареста Вирсберга Вацлав IV дважды заступался за него и пробовал
вызволить его из-под ареста к себе в Богемию, под предлгом необходимости
совета с ним [6. S. 134–135].
Приписка, сохранившаяся в деле, указывает на определенное осознание
казуса в самой братии. Продуктивная интерпретация этого казуса возможна
в рамках методологического синтеза с фокусом на бессознательное. То, что
Георг фон Вирсберг не обращал внимания на прежние нарекания со стороны
братии, говорит о его самоуверенности, в терминологии Э. Эриксона, – о
позитивной идентичности [10. C. 100–138]. Об этом свидетельствуют и его
притязания на пост великого магистра (Генрих фон Плауэн стал гроссмейстером волею случая), и его признание при дворе чешского короля. Положе-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
90
А.С. Котик
ние, которое он занимал в ордене, демонстрирует, что он смог достичь материального благополучия, ради которого и поступали в Тевтонский орден
представители германского министериалитета.
Следует оговориться, что в XV в. основу ордена составляли представители министериалитета юго-западной Германии. Во Франконии и Швабии
были самые мелкие земельные владения в руках министериалитета, поэтому
младшим сыновьям приходилось искать для себя обеспеченной жизни на
стороне [11. P. 11–20]. Конечно же, целью вступления в орден на языке того
времени было стремление спасти свою душу. Но в силу защитных механизмов психики стремление к «земным благам» было сокрыто за культурнорелигиозными ценностями эпохи.
Вместе с тем формат, в котором была реализована базальная потребность – конкубинат, говорит о наработке новых психосоциальных установок.
Решающую роль в этом сыграло тесное взаимоотношение с бюргерством,
пока Георг фон Вирсберг занимал пост гроссшеффера. В этот период, предположительно, им был воспринят комплекс ценностных ориентаций бюргерской среды (собственное имение, конкубинат), которая, в конечном итоге,
одобряла такой стиль жизни. Во всяком случае, это подтверждается признанием лидерства за Вирсбергом в заговоре, который был нацелен против злоупотреблений нового великого магистра, а также повторением такого же
тандема: брат-рыцарь – Михаэль Кухмейстер и представители сословий –
при свержении Генриха фон Плауэна во второй раз (1414 г.).
Однако дело Георга фон Вирсберга раскрывает еще один пласт проблем,
связанных с ценностными ориентациями в орденской среде XV в. Отсутствие ощутимых действий со стороны братьев-рыцарей при условии, что они
знали о конкубинате, также представляет новую стилистику поведения во
всем ордене в Пруссии. В этой связи следует упомянуть закон более позднего времени великого магистра Конрада фон Эрлихсгаузена от 1442 г. По
этому закону предполагалось наказание вышестоящего брата, который сам
не преследует нарушения целибата [7. P. 97].
Таким образом, в самой среде Тевтонского ордена в начале XV в. уже
изменились ценностные ориентации, и казус Георга фон Вирсберга является
лишь яркой нитью единой ткани реальных практик гендерного кода поведения. Вместе с тем этот казус демонстрирует форму реализации базальных
потребностей, которая не встречала негативной оценки не только в среде
ордена, но и в сословной среде, о чем свидетельствует оценка представителями сословий Георга фон Вирсберга как возможного великого магистра.
Казус Георга фон Вирсберга позволяет реконструировать на конкретном историческом материале механизм, который позволял обходить норму воздержания, однако, что важно подчеркнуть, в формате, соответствующем именно
позитивной идентичности, т.е. в сожительстве.
Литература
1. Игошина Т.Ю. Государь вопреки идеологии: верховный магистр Тевтонского ордена //
Королевский двор в политической культуре Средневековой Европы: теория, символика, церемониал. М., 2004. C. 133–156.
2. Górski K. Zakon Krzyżacki a powstanie państwa pruskiego. Malbork, 2003.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Дело Георга фон Вирсберга
91
3. Jasiński T. Spory i konflikty miast z komturami krzyżackimi // Zakon krzyżacki a
społeczeństwo państwa w Prusach. Toruń, 1995. S. 51–65.
4. Voigt J. Geschichte der Eidechsen-Geselleschaft in Preussen. Königsberg, 1823.
5. Voigt J. Namen-Codex des Deutschen Ordens Beamten. Königsber, 1843.
6. Acten der Ständetage Preußens unter der Herrschaft des Deutschen Ordens, hg. M. Toeppen,
Bd. I. Leipzig, 1878.
7. Sterns I. Crime and punishment among the Teutonic Knights // Speculum. Vol. 57, №1 (Jan.
1982). P. 84–111.
8. Maschke E. Die Schäffer und Lieger des Deutschen Ordens in Preußen // Domus Hospitalis
Theutonicorum. Quellen und Studien zur Geschichte des Deutschen Ordens. Bd. 10. BonnGodesberg, 1970. S. 69–103.
9. Biskup M. Das Problem der Söldner in den Streitkräften des Deutschordenstaates Preußen vom
Ende des 14. Jahrhunderts bis 1525 // Das Kriegswesen der Ritterorden im Mittelalter. Torun, 1991.
S. 49–74.
10. Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М., 1996.
11. Urban W. The Prussian Crusade. Chicago, 2000.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 94(430).029
Т.И. Зайцева
САБИНА БАВАРСКАЯ: ФОРМИРОВАНИЕ
НОВОЙ ГЕНДЕРНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ
(К ВОПРОСУ О СПЕЦИФИКЕ
НАЦИОНАЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКОГО КОДА)
Рассматривается проблема модернизации в первые десятилетия XVI в. На примере
отдельного казуса, связанного с именем немецкой территориальной правительницы
1-й пол. XVI в., герцогини Сабины Вюртембергской, сделана попытка выявить наличие инноваций в гендерной сфере в изучаемый период. Автор выдвигает гипотезу о
возможных путях реконструкции причин рассматриваемого казуса на микро- и макроуровнях.
Ключевые слова: модернизация, гендерная идентичность, Южная Германия.
Обращаясь к заявленной в названии теме, хочется начать с обозначения
места первых десятилетий XVI в. в истории западной цивилизации. Большой
резонанс во второй половине ХХ в. получили концепции модернизации,
оперирующие понятием Перехода, занявшего пять столетий, с XVI по ХХ в.
Однако оппоненты этой теории считают, что в начале XVI в. никакой модернизации не было. Основанием для подобных утверждений становится то,
что такие ее критерии, как урбанизация, индустриализация и, наконец, изменение демографического режима (это все черты Нового времени), наблюдаются только в эпоху промышленной революции. Данная оценка опирается на
экономико-демографические показатели. В модернизационной теории есть и
другие параметры – в том числе смена модели государственности, утверждение новых форм идеологии (светских или религиозных, но ориентированных на мирскую жизнь). Однако и эти перемены становятся заметными
лишь со второй половины XVI в. – начиная с религиозных войн, а также
контрреформации и конфессионализации, принявших необратимый характер
еще позднее, в эпоху и по окончании Тридцатилетней войны. Начало XVI в.
выступает как время духовного подъема, породившее феномен Ренессанса и
гуманизма. Но и в сфере духовной жизни акцентируются явления обратного
порядка – небывалая прежде религиозная нетерпимость, «охота на ведьм»,
мистицизм и пр. [1. С. 8–9].
Одной из важных составляющих социальной жизни являются гендерные
отношения, и в этой связи именно они могут стать для нас своеобразной
«лакмусовой бумажкой». Мы хотим посмотреть, появились ли в этой сфере в
рассматриваемый нами период некие, пусть даже малозаметные инновации.
Обращение к микроистории может позволить провести своего рода экспертизу макротеориям. В частности, интересно, как выглядит в этом контексте
казус, связанный с именем немецкой территориальной правительницы первой половины XVI в., герцогини Сабины Вюртембергской (1492–1564).
Герцогиня Сабина – дочь баварского правителя Альбрехта IV (1465–
1508), с чьим именем связано расширение границ и централизация этого
княжества. Согласно оценкам территориальных ученых, выдающаяся фигура
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сабина Баварская: формирование новой гендерной идентичности
93
Альбрехта в истории страны сопоставима только со знаменитым императором XIV в. Людвигом Баварским и не менее известным курфюрстом XVII в.
Максимилианом I [2. S. 126–128]. Наша героиня была также сестрой герцога
Вильгельма IV (1508–1550), в чье правление в Баварии впервые в Германии
было введено модернизированное, практически образцовое проабсолютистское управление.
Сама Сабина, обладавшая столь внушительными социальными «капиталами» (к которым можно присовокупить и даваемое за ней приданое), стала
женой третьего вюртембергского герцога Ульриха (1498–1550). Брак был
заключен по политическим соображениям в результате длительных переговоров между двумя княжествами (помолвка состоялась, когда Сабине было
6, а свадьба – 19 лет). Однако супружеская жизнь Сабины и Ульриха продлилась совсем недолго – с 1511 по 1515 гг., сопровождалась непрекращающимися конфликтами и закончилась тайным побегом герцогини из Вюртемберга. Вскоре после своего скандального бегства Сабина совершила не менее
серьезный поступок – лично обратившись с жалобой на мужа к императору
(своему родственнику), а в период временного изгнания Ульриха стала
(правда, ненадолго) регентшей Вюртемберга. Налицо нарушение норм гендерного порядка, нетипичное поведение, казус.
Для того чтобы попытаться выявить причины произошедшего, следует
обратиться к социо-политическим особенностям Империи. Как известно,
сложившиеся в ее рамках уже в Средневековье полусамостоятельные княжеские («малые») государства только укрепили свои прерогативы в начале
XVI в. Особо следует отметить специфику Южной Германии. Расположение
здесь земель Габсбургов и их «домашних» (династических) интересов превратило этот регион в поле интенсивного противостояния крупных фамилий.
Одно из старейших, Баварское герцогство представляло собой сильное территориальное образование, правящая династия которого едва ли не претендовала на имперскую корону или, по крайней мере, считалась достойной ее.
Виттельсбахи или соперничали с Габсбургами, или выстраивали с ними
практически равноценное партнерство (что ярко демонстрирует политическая история рассматриваемых нами десятилетий). Иной характер имело
Вюртембергское княжество. Став графами в XIII в., его владетели только в
конце XV в. получили статус герцогов. Вюртемберг активно включился в
политическую жизнь региона, сумев стать центром, с которым соседние правители предпочитали считаться. Однако стремительный рост территориального государства не сопровождался столь же быстрым оцивилизовыванием
его правящей прослойки – прежде всего в лице самого герцога.
С другой стороны, хотя фигура Ульриха – избивавшего жену, собственноручно убившего придворного или, как предполагают, лично приводившего
в исполнение смертные приговоры – была весьма одиозной, нельзя утверждать, что его поведение было совершенно атипичным. Грубость и насилие
в политической и в повседневной практике выступают как социокультурная
норма. В первом случае можно сослаться на общеимперский сборник правовых установлений «Каролину» (1532 г.), чей комплекс телесных наказаний и
казней (включавший «терзание калеными клещами», «урезание» языка и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
94
Т.И. Зайцева
ушей и пр.) демонстрирует весьма характерную систему ценностей [3. С. 48].
Особенности княжеского менталитета, реализуемого в приватной сфере, может показать хорошо закрепившийся в исторической памяти случай, произошедший в Баварии за 80 лет до ссоры наших героев. Сын мюнхенского
герцога, влюбившись в некую молодую женщину, заключил с ней неравный
брак. Пока новоявленный муж был на охоте, его отец сбросил неугодную
невестку с моста в реку [4. S. 128]. На этом фоне поведение Ульриха и его
отношение к Сабине выглядит не столь уж удивительным; экстраординарный характер приобрела именно реакция на семейные конфликты молодой
герцогини, решившейся на активное сопротивление.
Возможно, некоторый свет на истоки подобного женского поведения
может пролить обращение к традиции, на основе которой может быть реконструирован национальный гендерный код. Как известно, жены германских
средневековых правителей разного ранга нередко не только имели немалое
политическое влияние, но и демонстрировали самостоятельное поведение.
Приведем только один пример – русской супруги Генриха IV (1056–1106)
Евпраксии-Адельгейды. Как известно, эта императрица осмелилась обратиться с жалобой на мужа в Рим и даже подняла мятеж против него. Данная
ситуация, в определенной мере напоминающая историю вюртембергской
герцогини, стала проекцией сложившейся политической обстановки. Генрих
вел изнурительную борьбу с папским престолом; не менее напряженной была обстановка внутри самой страны на фоне выдвижения то одного, то другого территориального лидера. Кроме того, Евпраксия имела за спиной солидный семейный политический ресурс; источниковый материал содержит
данные и о роскоши привезенного ею приданого. В целом можно предположить, что сам характер политического устройства Империи, как и его влияние на брачные практики (как на уровне центра, так и отдельных княжеств),
открывал перед женщиной-правительницей – в условиях наличия у нее материальных и символических «капиталов» – достаточно широкое «пространство свободы».
С другой стороны, в рассматриваемом нами сюжете находит подтверждение выявленная в ходе гендерных исследований общая закономерность
«подавления» женщин с усилением социальной и политической централизации и – напротив – расширения их возможностей в смутные или переходные
эпохи [5. C. 24–25]. Немаловажную роль сыграл федеративный «исторический сценарий» развития Германии на рубеже раннего Нового времени –
едва ли подобная ситуация могла сложиться в начале XVI в. в соседней
Франции, которая гораздо успешнее шла по пути централизации. Мы можем
обратиться к фигурам двух жен французского короля Франциска I (1515–
1547), современника Ульриха. Его первая супруга, Клод, дочь предшественника Франциска Людовика XII и влиятельной герцогини Бретонской, несмотря на свое происхождение и наследственные права, не имела при дворе
серьезного влияния, выполняла роль «почвы рода» и скончалась в 25 лет,
успев родить семерых детей. Мы могли бы предположить, что причина этого
кроется в личностных качествах и характере Клод. Однако и вторая жена
Франциска Элеонора, бывшая сестрой испанского короля, заняла при дворе
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сабина Баварская: формирование новой гендерной идентичности
95
не более сильную позицию, чем ее предшественница, что, в частности, получило отражение в придворном фольклоре [6. Р. 182].
Подводя итоги, следует отметить, что, на наш взгляд, рассматриваемый
казус, произошедший в начале XVI в., стал возможным в результате комплекса причин микро- и макроуровня. Среди них – федеративный «исторический сценарий» Империи и особенности обстановки в Южной Германии;
специфика ментальности княжеской среды и общие закономерности развития гендерных отношений в эпоху модернизации; наличие у Сабины солидных социальных «капиталов» и национально-культурные традиции. Актуализация содержащихся в рамках традиции ментальных установок – в результате констелляции внешних обстоятельств – привела к рождению нового в
поведении нашей героини. С другой стороны, ее поступок, вызвавший широкий резонанс среди современников и закрепившийся в национальной исторической памяти, может стать свидетельством тех пусть только наметившихся социокультурных инноваций, о которых мы говорили в начале статьи.
Впрочем, предложенные в статье размышления существуют пока лишь в виде гипотезы и нуждаются в детальной проработке и верификации.
Литература
1. Французское общество в эпоху культурного перелома: от Франциска I до Людовика
XIV. Приложение к ежегоднику «Средние века» / Под ред. Е.Е. Бергер и П.Ю. Уварова. М.,
2008. Вып. 3.
2. Bosl K. Bayerische Geschichte. München, 1971.
3. Каролина. Извлечения из Уголовно-судебного уложения Карла V. М., 2002.
4. Hubensteiner B. Bayerische Geschichte. München, 1977.
5. Репина Л.П. Женщины и мужчины в истории: новая картина европейского прошлого.
М., 2002.
6. Chanson sur Anne de Pisseleu, duchesse d’Etampes, maitresse de Francois Ier. 1547 // Le
Roux de Lincy A. Recueil de Chants historiques francais depuis le XII siecle a XVIII siecle. P., 1841.
S. 1.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 94(37). 07
Н.С. Зорина
СВАДЬБА НЕРОНА СО СПОРОМ: ДЕВИАНТНЫЙ КАЗУС
ИЛИ ДЕФОРМАЦИЯ ТРАДИЦИИ?
Анализируется структура гендерных отношений императора Нерона в контексте
целостной его идентичности и представлений о брачно-сексуальных практиках Античности. Инструментарием для автора служит технология полидисциплинарного
синтеза, имеющая фокусом бессознательное.
Ключевые слова: гендерные отношения Нерона, полидисциплинарный синтез.
Император Нерон вошел в историю как одна из самых одиозных фигур
своего времени. Его тирания и сексуальные оргии стали визитной карточкой
правления принцепса, а его интимная жизнь до сих пор является примером
распущенности и вседозволенности. В этом смысле весьма любопытен эпизод женитьбы Нерона на юноше Споре. Итак, будучи в браке с Статилией
Мессалиной, красивой, богатой и образованной женщиной, в который он
вступил после трагической гибели Поппеи в 66 г., Нерон отпраздновал
свадьбу с евнухом Спором. Говорят, что он влюбился в него, поскольку тот
напоминал и лицом, и фигурой покойную Сабину. Обратимся к Светонию:
«Мальчика Спора он сделал евнухом и даже попытался сделать женщиной:
он справил с ним свадьбу со всеми обрядами, с приданым, с факелом, с великой пышностью ввел в свой дом и жил с ним как с женой… Этого Спора
он одел как императрицу и в носилках возил его с собою и в Грецию, и по
собраниям, и торжищам, и потом в Риме по Сигилляриям, то и дело его целуя» [1. С. 208–209]. Мессалина же, судя по источникам, не была против этого супружества и даже находилась в дружеских отношениях со Спором. Было ли это событие казусом, свидетельствующим об исключительности гендерного поведения Нерона, или все же в нем мы можем найти нечто, что укладывается в рамки римской традиции? Вот вопрос, который невольно возникает в контексте наработанного знания о сексуально-брачном поведении
римской элиты, в том числе и императоров? Ответить на него мы сможем
только в режиме так называемого большого времени. Как писал С.С. Аверинцев: «Большое время даже реальнее, чем изолированный исторический
момент; последний есть по существу наша умственная конструкция, потому
что историческое время – длительность, не дробящаяся ни на какие моменты, как вода, которую, по известному выражению поэта, затруднительно резать ножницами. Но совершенно понятно, почему доказательному знанию
без этой конструкции не обойтись; только внутри исторического момента
факт в своем первоначальном контексте имеет такой смысл, объем которого
поддается фиксации. Сейчас же за пределами этого исторического момента
он попадает в новый контекст новых фактов, сплетается с ними в единую
ткань, становится компонентом рисунка, проступающего на этой ткани и на
глазах усложняющегося, и тогда смысл его имеет уже не только границы
объема, сколько опорные динамические линии, куда-то идущие и куда-то
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Свадьба Нерона со Спором: девиантный казус или деформация традиции?
97
указывающие» [2. С. 210–211]. Рассмотрев структуру гендерных отношений
Нерона в контексте целостной его идентичности и на пересечении того, что
представляла собой традиция брачно-сексуальных практик Античности в
макроисторическом срезе, мы сможем приблизиться к ответу на заданный себе
вопрос. Инструментарием для нас будет служить технология полидисциплинарного синтеза, имеющая фокусом бессознательное (Подробнее см. [3]).
Начнем с того, что для всех архаических обществ (и Античность не исключение) огромное значение имело понятие власти, доминирования, в том
числе и в сексуальной сфере. По определению Э. Фромма: «Власть является
результатом межличностных взаимоотношений, при которых один человек
смотрит на другого, как на высшего» [4. С. 142]. Именно в этом контексте
следует рассматривать и распространенность явления промискуитета, характерного для ранних стадий цивилизации всех народов мира. На античном
материале природу этого явления очень точно характеризует П. Киньяр в
своей книге «Секс и страх» (Подробнее см. [5]). Это своеобразная охота сексуально активного объекта (мужчины) на более слабого партнера.
Ни греки, ни римляне не разделяли понятий «гомосексуальный» и «гетеросексуальный». Они разделяли понятия активности и пассивности. «Они
противопоставляли фаллос (fascinus) всем отверстиям (spintrias) человеческого тела» [5. C. 9]. Важен был сам процесс охоты, доминирования и то, что
победителю доставалась самая лучшая добыча – будь то женщина, юноша,
ребенок или кто-либо еще. Римские и греческие взгляды на тех, кто мог быть
пассивен, несколько различались, свидетельствуя об определенной эволюции, которую проделало античное общество. Нравы «Великого города» запрещали пассивное поведение среди всех свободнорожденных граждан независимо от возраста, в то время как греки считали мальчиков (в т.ч. свободнорожденных) пассивными и женоподобными до того момента, как у них
начинала расти борода (Подробнее см. [6]). Гражданин Рима считался целомудренным, если никогда не подвергался содомии, т.е. был только сексуально активен. Одна из основных римских добродетелей – virtus совокупность
физической силы, военного превосходства и, обязательно, сексуальной мощи, состоятельности. Наличие virtus давало ощущение власти. Те, кто находился во главе государства, по определению должны были обладать такой virtus. «Сверхъестественная сексуальность императоров стала неотъемлемым
свойством его правителей. Неограниченное могущество империи находило
отражение в неограниченном сластолюбии императоров. Augustus – умножитель – такова уставная императорская функция» [7. С. 11]. Однако эту силу
следовало применять вне семьи. Римский, впрочем, как и греческий, брак не
ставил своей целью удовлетворение сексуальных потребностей мужчины.
Цель брака – продолжение и соблюдение чистоты рода, все эротические фантазии за пределами дома. Во все времена гражданин был свободен в выборе
партнера.
Постепенно, в связи с улучшением качества жизни, когда не требовалось
ежедневно задумываться о завтрашнем дне и «ежеминутно» подтверждать
свой статус, когда Рим превратился в мощную империю и был наработан
определенный культурный багаж, произошли некоторые изменения и в от-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
Н.С. Зорина
ношении проявления сексуальной энергии. Уже при императоре Октавиане
Августе принимается ряд законов, ограничивающих половую распущенность граждан и направленных на укрепление института брака. Был принят
так называемый «Юлиев закон против прелюбодеяний», новшество его было
в том, что разбирательство выносилось за пределы семьи и решалось в суде.
Виновные (как мужчины, так и женщины) подвергались изгнанию. Следует
сказать, что Августу пришлось применить этот закон против своей дочери
Юлии Старшей и внучки Юлии Младшей, славившихся своими сексуальными похождениями. Был принят и другой закон. Все те проявления половой
распущенности, которые не подходили под категорию прелюбодеяний, попадали в разряд – «бесчестие», «позор». Эти поступки также весьма строго
карались [8. С. 512–513]. Таким образом, можно подвести определенный
итог. В Риме на равных продолжали существовать гомо- и гетеросексуальные отношения, правда, в силу культурных наработок не было необходимости их постоянно демонстрировать. Семья cчиталась важным социальным
элементом, но по-прежнему не являлась основой сексуального партнерства.
Теперь же, имея общее представление о формах интимных взаимоотношений римлян, вернемся к эпизоду женитьбы Нерона и Спора. Сама по себе
близость императора с юношей была вполне обычным и никем не осуждаемым явлением. Говоря современным языком, Нерон был бисексуален, как,
впрочем, и все его предшественники. Однако никто из них не решался на
подобную демонстрацию своей жизни, хотя и Тиберий, и Калигула в своих
оргиях ничем не уступали Нерону, если даже не превосходили его. Однако
брак с юношей – это уже являлось деформацией традиции, поскольку браки
заключались только между мужчиной и женщиной и, повторюсь, своей целью преследовали рождение детей. Так с чем же связан был поступок Нерона? Мне видится, что причину подобного поведения Нерона следует искать в
эволюции его Эго-идентичности. С самого раннего детства у него практически не было предпосылок для складывания позитивной идентичности (исключение составляют выигранные им Троянские игры, которые дали возможность на определенном этапе становления личности поверить в себя и
быть принятым окружающими). Юного Нерона влекли скачки, пение, музыка, а от него требовали совершенно противоположного (сначала мать, а потом и наставники, в частности Сенека). Он должен был воплотить в себе образ успешного военачальника, прославить род, как когда-то его дед – Великий Германик. Он очень рано оказался вовлечен во дворцовые интриги и
заговоры, что не могло не сказаться на формировании его личности. По меткому замечанию Л. Остермана, во дворце к Нерону относились насмешливо,
а Британика считали будущим императором, зато, когда Нерон оказался на
троне, те же люди перед ним стали заискивать. Не удивительно, что, взойдя
на трон и получив реальные полномочия, Нерон реализует свои глубоко
скрытые устремления, которым в силу их чрезмерного и долгого подавления
суждено было раскрыться в уродливо жестокой форме. С детских лет у Нерона отсутствовали условия для обретения не осознаваемой, но фундаментально важной уверенности в себе, любви своих близких. Этот негативный
опыт социализации заложил основания для базисно тревожной психики и в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Свадьба Нерона со Спором: девиантный казус или деформация традиции?
99
будущем (Подробнее см. [4, 9, 10]). Став императором, он мог распоряжаться не только своей судьбой и судьбами всех окружающих его людей, и его
слово было значимым. Выгодный ранний брак с девушкой, которая вызывала у него отвращение, тоже сыграл не последнюю роль в деформации личности Нерона. Психологический интерьер социализации Нерона на этапе формирования его детской и юношеской идентичности способствовал некоторому застреванию или фиксации личности на проблемах преодоления страха
перед авторитетом, властными фигурами. Подобные ситуации, как правило,
приводят к гиперкомпенсаторному поведению на стадии формирования
взрослой идентичности, если условия на этом этапе ее оформления благоприятствуют демонстрации собственной силы. Оказавшись у власти, он почувствовал ее вкус и ту свободу вседозволенности (которую Э. Фромм определяет как свободу «от», а не «для»), от которой уже не мог отказаться. Теперь уже он устраняет тех, кто может ему помешать насладиться полученной
свободой. Первой его жертвой становится Британик, затем мать, позднее –
Сенека. Однако он не обретает того, к чему так стремился. Его начинает преследовать страх возмездия за совершенные злодеяния. С уходом Бурра
(62 г.) и Сенеки (65 г.) и появлением «вторых» советников начинается новый этап в жизни императора. Если раньше он испытывал постоянное давление со стороны матери, а затем наставников и проявлял свою слабость, то
теперь у освободившегося от этого «гнета» Нерона стала проявляться его
вседозволенность как оборотная сторона прежней несостоятельности. Что же
подразумевается под вседозволенностью? Как писал Светоний: «В гладиаторской битве…он заставил сражаться даже четыреста сенаторов и шестьсот
всадников, многих – с нетронутым состоянием и незапятнанным именем; из
тех же сословий выбрал он и зверобоев и служителей на арене» [1. С. 200].
Римская элита участвовала в состязаниях, в которых традиционно соревновались рабы и осужденные на смерть. Читаем дальше: «Мало того, что жил
он и со свободными мальчиками, и с замужними женщинами: он изнасиловал даже весталку Рубию… Он искал любовной связи даже с матерью, и
удержали его только ее враги… В этом не сомневался никто, особенно после
того, как он взял в наложницы блудницу, которая славилась сходством с Агриппиной; уверяют даже, будто, разъезжая в носилках вместе с матерью, он
предавался с ней кровосмесительной похоти…» [1. С. 209]. Весталки в римском обществе воплощали в себе идеал женской чистоты и непорочности,
потеря целомудрия грозила весталке смертной казнью. Именно поэтому сексуальное насилие над Рубией можно интерпретировать как вседозволенность, впрочем, как и бытующие на уровне предположений сексуальные отношения с матерью. Нерону не удалось воплотить в жизнь образ идеальных
отношений между императором и подданными, как между pater familias и
членами семьи. Он не был доблестным военачальником, а «расширять и
увеличивать державу у него не было ни охоты, ни надежды» [1. С. 203]. Он
не обладал тем комплексом добродетелей, которые были присущи римской
аристократии, он не был императором-солдатом, каким привыкли видеть
своих правителей римляне. Ведь именно при Нероне на некоторое время были закрыты двери храма Януса (редчайший случай в истории Рима), в знак
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
Н.С. Зорина
того, что во всей империи прекратились войны и воцарился мир. Ощущение
несоответствия тому образу правителя, который он должен был воплощать
своим поведением, порождало усиление невротического реагирования, которое снимается за счет включения механизмов компенсаторного удовольствия, когда можно получить удовольствие, унизив того, кто слабее и беззащитнее, – отсюда регрессия к архаичной форме, где легче всего ощутить доминирование. Чтобы расслабиться и стать самим собой, хоть на какое-то
время, Нерон погружается в ту среду, к которой тяготел всегда, – музыка и
театр. Он жаждет восхищения и всеобщего признания, которое в определенной мере он получает (для плебса его увлечения были весьма близки и понятны, что и вызывало их симпатии). Его театрализованная свадьба видится
мне не чем иным, как попыткой лишний раз продемонстрировать то, что он
может быть победителем. С чем же связано то, что общество терпело и принимало подобное поведение главы государства? Возможно, причина в том,
что Нерон стал императором в период кризиса ценностных установок римского общества, когда шла девальвация старых наработанных ценностей, а
новые были еще слабо укоренены, не были морально санкционированы
(Подробнее см. [11]). Этот кризис был сопряжен с психосоциальной трансформацией римского нобилитета, деформацией его идентичности. Архаические практики были еще сильны, а наработанный социокультурный багаж,
который мог бы противостоять деформации нравственно-психологических
оснований идентичности, был чрезвычайно хрупким. Именно это обстоятельство обусловило, на мой взгляд, казус, коим и явилась свадьба Нерона с
юношей, свидетельствующий одновременно о деформации и его идентичности и традиции, попирание которой социум молчаливо признал.
Литература
1. Светоний Г. Жизнь двенадцати цезарей. Нерон. М., 1988.
2. Аверинцев С.С. Византия и Русь: два типа духовности // Новый мир. 1988. № 7.
3. Николаева И.Ю. Проблемы методологического синтеза и верификации в истории в современных концепциях бессознательного. Томск, 2005.
4. Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990.
5. Киньяр П. Секс и страх. М., 2000.
6. Николаева И.Ю. Архаика и гендерные коды культуры в свете исследования бессознательного // Вестник ТГПУ.
7. Николаева И.Ю. Истоки и особенности европейского культурного кода // Материалы
I и II семинаров «Гендерная идентичность в контексте разных историко-культурных типов:
стратегии и методики гендерного образования». Томск, 2003.
8. История Древнего Рима. СПб., 1998.
9. Хорни К. Невротическая личность нашего времени. СПб., 2002.
10. Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М., 1996.
11. Зорина Н.С. Деформация гендерного кода поведения элиты в контексте кризиса
позднеримского общества (к постановке вопроса) // Методологические и историографические
вопросы исторической науки. Томск, 2008. Вып. 28.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 94(38):159.9
Г.И. Садыков
«ИМЕТЬ ИЛИ БЫТЬ»? КРИЗИС СОЦИАЛЬНОПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ
КАК ОТВЕТ НА ВЫЗОВЫ НОВОГО УКЛАДА
На примере кризиса античного полиса рассматриваются причины возникновения
двух поведенческих матриц, названных Э. Фроммом модусами бытия и обладания.
Ключевые слова: кризис полиса, модус поведения.
«Иметь или быть»? – это название одного из трудов известного психолога и социолога Эриха Фромма. Суть такой постановки проблемы заключается в противопоставлении Фроммом двух модусов поведения человеческой
натуры: модуса бытия и модуса обладания. Вот что учёный говорит о природе обладания: «Природа обладания вытекает из частной собственности. При
таком способе существования самое важное – это приобретение собственности и моё неограниченное право сохранять всё, что я приобрёл» [1. С. 103].
Но у него есть и более яркие выражения, которые характеризуют природу
обладания гораздо яснее и глубже: «В буддизме этот способ поведения описан как «ненасытность», а иудаизм и христианство называют его «алчностью»; он превращает всех и вся в нечто безжизненное, подчиняющееся чужой власти» [1. С. 103].
Значительно реже встречающийся, по мнению Фромма, модус бытия
имеет в своей основе независимость, свободу и наличие критического разума. «Его основная характерная черта – это активность не в смысле внешней
активности, занятости, а в смысле внутренней активности, продуктивное
использование своих творческих потенций» [1. С. 114].
Конечно, строивший свою теорию, Фромм опирался в основном на эмпирический материал, связанный с современным ему индустриальным обществом. Однако попробуем использовать данную теорию в совокупности с
рядом других, таких, например, как теория идентичности Э. Эриксона, теория установки Д. Узнадзе и др., применительно к античному материалу. Основанием к этому может послужить то, что такой комплекс методик по исследованию бессознательного уже не раз успешно применялся в изучении не
только современных пластов истории, но и различных исторических сюжетов эпохи Средневековья и даже древней истории. Ярким примером в этой
области являются исследования томской исторической школы [2, 3, 4].
V–IV вв. до н.э. стали переломным моментом не только для истории
Древней Греции, но и, пожалуй, для всей европейской истории. Именно на
этом этапе, по мнению многих исследователей, греческая полисная система
достигла сначала своего наивысшего расцвета, а затем и своего краха. Вот
что пишет по этому поводу известный отечественный антиковед Э.Д. Фролов: «В самом деле, пора наивысшего расцвета в Древней Греции полисной
цивилизации – эпоха так называемого Пятидесятилетия, т.е. время от решающих побед греков в борьбе с персами и до начала междоусобной Пело-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
Г.И. Садыков
понесской войны (479–431 гг. до н. э), совпадает с началом развития и таких
тенденций, которые скоро должны были подточить фундамент этой цивилизации. Скажем яснее: Греко-персидские войны, в ходе которых полисный
строй столь убедительно продемонстрировал свои преимущества перед восточной деспотией, резко стимулировали общественный прогресс, а в этом
прогрессе и были заложены исторические основания кризиса полиса» [5.
С. 15]. Именно это время идеально подходит для того, чтобы случилось то,
что принято называть кризисом идентичности [6]. Этот процесс не был совсем однороден, здесь было и то, о чём писал Эриксон: «Попав в экстремальные условия войны, они (люди) потеряли ощущение тождества личности и непрерывности времени» [6. С. 26], и более масштабный процесс, связанный с эрозией прежних фиксированных установок и укреплением новых,
актуально-моментальных. Ведь в результате войн с персами произошло настоящее оплодотворение греческой экономики, помимо набирающих обороты ремесла и торговли в городе, толчок к развитию получили и некоторые
отрасли товарного земледелия (производства вина и масла). В связи с этим
крепнут и расширяются крупные рабовладельческие хозяйства, в которых
задействуют новых захваченных рабов. «К этому времени относится возникновение крупных состояний в Элладе, как об этом можно судить на примере
афинянина Каллия, разбогатевшего за счёт добычи, взятой у персов при Марафоне» [5. С. 15]. Последовавшая за греко-персидскими войнами Пелопонесская война, бывшая по своей сути междоусобной, лишь способствовала
развернувшемуся процессу смены установок.
Можно сказать, что в условиях афинской экспансии обнаруживается нечто скрытое в глубинных пластах бытования самой цивилизации: рост торговли и обмена как спутников, с одной стороны, рост самого материального
уклада греческого мира, с другой – расширение его контактов с другими мирами, в том числе и Востоком, повлек за собой появление на авансцене истории новых агентов истории (термин П. Бурдье [7]), являвшихся носителями
этого уклада, которые всем своим образом жизни и притязаниями бросили
невольный вызов традициям и, в частности, элите полиса, которая доселе
была носительницей основных его ценностей. Следует особо подчеркнуть,
что этот конфликт будет не раз взрывать европейскую историю, особенно
прозрачно дав о себе знать в эпоху позднего Рима, если говорить об античном времени, или же в эпоху конца Средневековья – начала раннего Нового
времени, или же в пореформенную эпоху России века XIX, равно как и в перестроечном и постперестроечном пространстве современной России. Везде
он явит свой лик в появлении нуворишей, людей из той среды, которая не
принадлежала к аристократии, но пришла, условно говоря, из низов и стремилась занять свое место под солнцем, тесня традиционную элиту. С горечью многие ее представители могли говорить так, как сказал Алкей: «Деньги – это человек».
Однако, даже несмотря на масштаб разложения прежней системы ценностей, находились и такие личности, которые не склонились перед утвердившим свою власть модусом обладания, и в числе таких были всем известные
Сократ сын Софроникса и Платон Афинский.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Иметь или быть»? Кризис социально-психологической идентичности
103
Жизнь Сократа – сама по себе ярчайший пример торжества творческого
начала ради него самого, ведь мудреца нельзя упрекнуть ни в корысти, ни в
тщеславии, напротив, история сохранила массу примеров, доказывающих
обратное: «Его можно было встретить на рыночной площади, в мастерской
оружейника, сапожника, в гимнасиях и палестрах (местах для занятия гимнастикой) – словом, почти всюду, где он мог общаться с людьми и вести беседу.
В то же время этот человек избегал выступлений в народном собрании, на суде, в других государственных учреждениях. Это был афинянин Сократ, сын
Софроникса» [18. С. 51–52]. Вот один из ярких случаев, когда Сократ в очередной раз поставил правдоискательство выше материальных ценностей и
одобрения власти: как-то ему было поручено привезти с острова Соломина
известного богача Леонта; привезти для того, чтобы казнить (олигархи стремились завладеть его имуществом). Сократ выполнить поручение отказался,
чем в очередной раз продемонстрировал свою самостоятельность и принципиальную позицию. А.Ф. Лосев по этому поводу эмоционально замечает:
«Сократ едва избежал казни, да от кого? От тех, кого считали его учениками – Крития и Хармида (Алкивиад к этому времени был убит в Малой
Азии), давным-давно променявших трудное сократовское правдоискательство на политические интриги» [9. С. 25].
В конечном итоге жизненный путь Сократа закончился весьма предсказуемо – он был казнён за свои убеждения, от которых не отрёкся ни на суде,
ни перед смертью [10]. Однако его идеалы и убеждения оказали колоссальное влияние на юного Платона, который, возможно, не до конца это осознавая, сделал гораздо больше своего учителя для их распространения. Воспитанный в очень знатной семье в лучших традициях калогатии (от греческих
слов «calos» – прекрасный и «agathos» – хороший), получивший прекрасное,
по тем временам, образование у лучших и мудрейших мужей (Дионисий,
Дракон, ученик Дамона, Аристон из Аргоса и т.д.), он отказывается идти по,
казалось бы, чётко определённому пути политика и общественного деятеля.
Пожалуй, главной причиной отказа Платона от одной из важнейших полисных ценностей – активного занятия общественно-политическими делами –
послужила именно гибель учителя, с которым он, без сомнения, себя идентифицировал. «Писаные законы и нравы поразительно извратились и пали,
так что у меня, вначале исполненного рвения к занятию общественными делами, когда я смотрел на это и видел, как всё пошло вразброд, в конце концов, потемнело в глазах» [11. С. 477]. Тем не менее даже сконцентрировавшись на литературном творчестве, мыслитель не смог переступить через целый комплекс фиксированных установок его эпохи, связанных с общественно-политическим поприщем. Он сублимирует свою безграничную творческую энергию для создания проекта идеального государства, который безуспешно пытается реализовать за пределами Афинского полиса, ища благоволения сиракузских тиранов.
Несмотря на некоторый эгоистический и авторитарный оттенок своей
политической теории, Платону удалось в наиболее четком для тогдашней
эпохи виде отрационализироовать уязвимость греческой демократии, ахиллесову пяту которой он видел, если модернизировать его мысль (а без этой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
Г.И. Садыков
натяжки не обойтись, чтобы понять ее движение), в непрофессионализме отправления власти (вспомним классика: «Кухарка не может управлять государством»). Непрофессионализме, приводящем к пагубным последствиям
для многих. И во многом поэтому в основе политической модели философа
чётко прослеживается гуманистическая составляющая, очень ярко проявляющаяся в словах: «…никакое искусство и никакое правление не обеспечивает пользы для мастера, но, как мы тогда и говорили, оно обеспечивает её и
предписывает своему подчинённому, имея в виду то, что пригодно слабейшему, а не сильнейшему» [12. С. 103–104]. За образом же мудрого правителя
платоновской утопии скрывается прозрение человека, испытавшего эти последствия и стремящегося найти средства избежать их.
Подводя некую черту, можно сказать, что гуманизм Платона родился на
хрупкой почве личных идентификаций с человеком, олицетворявшим для
него авторитет, человеком, подвергнутым в ситуации кризиса остракизму,
несправедливо попранным «слабейшим». Но само страдательно-творческое
разрешение кризиса идентичности Платона, явившегося, в свою очередь,
отражением кризиса полиса, его ценностных ориентаций, стало возможным
благодаря накопленному в этом же полисе на уровне как психологического,
так и интеллектуального опыта знания.
Литература
1. Фромм Э. Иметь или быть? М.: Прогресс, 1986.
2. Николаева И.Ю. Проблема методологического синтеза и верификации в истории в свете современных концепций бессознательного. Томск, 2005.
3. Николаева И.Ю. Методологичекий синтез: «сверхзадача будущего» или реалия сегодняшнего дня // Методологический синтез: прошлое, настоящее, возможные перспективы.
Томск, 2002.
4. Зорина Н.С. Деформация гендерного кода поведения элиты в контексте кризиса позднеримского общества (к постановке вопроса) // Методологические и историографические вопросы исторической науки. Томск, 2007. Вып. 28.
5. Фролов Э.Д. Греция в эпоху поздней классики (Общество. Личность. Власть). СПб.,
2001.
6. Эриксон Э. Идентичность: Юность и кризис. М.: Прогресс, 1996.
7. Бурдье П. Социология политики. М., 1990.
8. Кессиди Ф.Х. Сократ. Ростов н/Д, 1999.
9. Лосев А.Ф., Тахо-Годи А.А. Платон. Аристотель. М., 2000.
10. Платон. Апология Сократа, Критон, Ион, Протагор. М.: Мысль, 1999.
11. Платон. Письма // Законы. М., 1999.
12. Платон. Избранные сочинения. М., 1994. Т. 3.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 93/94 (430).041
А.С. Вершинин
ГРИММЕЛЬЗГАУЗЕН И НАЖИВА:
ТРАДИЦИЯ И ЕЕ МЕНТАЛЬНЫЕ МУТАЦИИ
НА ГЕРМАНСКОЙ ПОЧВЕ КАНУНА НОВОГО ВРЕМЕНИ
Анализируются приведенные в романе Г.Я.К. Гриммельзгаузена «Симплициссимус»
модели поведения, связанные с приобретением богатства, представляющие собой
архетипы, существовавшие в Германии в первой половине XVII в. Демонстрируется
специфика ментальной мутации понятия «наживы» на германской почве в течение
Тридцатилетней войны.
Ключевые слова: Симплициссимус, ландскнехты, Тридцатилетняя война, ментальность.
«Эге, Симплиций, возведи себя во дворянство, – навербовав из своего
кошелька отряд драгун императору – вот и готов молодой господин, который
со временем вознесется ещё выше! Но когда я принимал в соображение, что
мое величие может разлететься в первой же, неудачной схватке или вскорости быть низвергнутым вместе с войной при заключении мира, то у меня
пропала к этому всякая охота. Вот когда ты возмужаешь, – сказал я самому
себе, – то возьмешь красивую, молодую, богатую жену, а там купишь какое
ни есть дворянское поместье, да и заживешь на покое. Я собирался разводить скот и честным путем получать свой большой барыш» [1. C. 192]. Такие
два способа получения прибыли определяет Г.Я.К. Гриммельзгаузен в своем
романе «Симплициссимус» перед главным героем. Роман был написан автором на основе собственного опыта о Тридцатилетней войне и отразил специфику ментальных мутаций в Старой Империи в первой половине XVII в.
Особую ценность романа как исторического источника в отечественной историографии впервые отметил Б.Ф. Поршнев в работе «Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства» [2. С. 82–112].
Гриммельзгаузен описывает два возможных варианта эффективного вложения средств с целью получения наживы. Первый связан с развитием военной карьеры и покупкой дворянства. Такой выбор был характерен для большинства ландскнехтов, стремившихся, в случае захвата большого военного
трофея, превратиться из рядового кнехта в капитана. Регенерация варварских
установок сознания, в соответствии с которыми лучше сразиться и ограбить и
таким образом получить добычу, чем ждать от земли непредсказуемого урожая в условиях Тридцатилетней войны [3. C. 271–272], когда возрастали риски
его получения и сохранения в связи с военными действиями, происходит особенно легко. Причем, как заметил ещё Г. Дельбрюк: «Не верно, что только
всякий сброд и преступники шли на призывный бой барабана вербовщика.
Масса состояла из сыновей бюргеров и крестьян, что из хороших семей; патриции и рыцари служили среди них на двойном окладе жалования» [4. C. 47].
Беспрецедентно возросшая масса военных наемников в период Тридцатилетней войны втянула в орбиту своих представлений широкие слои населения,
передавая им груз негативных установок, связанных с наживой. Само государство способствовало расширению этого процесса. В 1625 г. с началом Датско-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
А.С. Вершинин
го периода войны (1625–1629) Валленштейн модернизировал систему Мансфельда, суть которой сводилась к тому, что военачальник, произведя подсчет
«рациона» воинской части на период постоя, передавал его гражданским властям, а те обязывались произвести его раскладку на местное население в денежной либо натуральной форме. В основе модернизации лежал переход от
натурального фуража к денежному, который должен был собираться с оккупированных территорий на правах военных трофеев ландскнехтами. К оккупированным территориям относилась вся территория Империи, не принадлежавшая лично Императору или курфюрсту Баварскому [5. C. 79]. Таким образом, Гальберштадтский ордонанс, подписанный Фердинандом II, санкционировал хищнические устремления как рядовых ландскнехтов, так и офицеров.
Негативные явления, вызванные ордонансом, катализировали процесс
люмпенизации населения, породив наёмников типа Гриммельзгаузена и его
героя Симплициссимуса, – людей, насильно вырванных войной из своей социальной среды. Причем дело не только в экономико-политических причинах этого явления, которые, конечно, важны, но и в существовании практики
похищения ландскнехтами здоровых мальчиков из городов и деревень для
использования их в качестве слуг. (Гриммельзгаузен, будучи подростком,
был похищен кроатами. Этот сюжет из биографии автора нашел свое отражение в тексте романа «Симплициссимус»: главного героя также похищают
во время налета на крепость кроаты [1. С. 107–109]). В результате юноши,
покинувшие свою социальную страту в период идентификации с ней, получали затяжной кризис идентичности: с одной стороны, сохранялись заложенные воспитанием установки той социальной среды, из которой они происходили, с другой – усваивались совершенно противоположные ценности,
привитые корпорацией ландскнехтов.
У Гриммельзгаузена можно найти, казалось бы, парадоксальные примеры того, как ценность денег отступает перед возможностью приобретения
новых социальных связей, направленных на интеграцию в корпорацию ландскнехтов: «А все деньги, коим одаривали меня офицеры, я снова щедро расточал, ибо тратил их до последнего геллера, потягивая с добрыми приятелями гамбургское и цербстское пиво, каковы сорта мне более всего пришлись
по вкусу, невзирая на то, что всюду, куда бы я ни пришел, я мог вдоволь попировать на дармовщину» [1. C. 119]. Причем в процессе этой интеграции
работает один из наиболее архаичных регуляторов человеческого общества –
реципрокный обмен: «Ибо я умел наказать строптивых и щедро вознаграждать тех, кто оказал мне хотя бы наименьшую услугу, так что едва ли не половину своей добычи вновь раздавал или тратил на своих соглядатаев. Оттого мой кошелек стал так же увесист, как и моя репутация» [1. C. 148]. Таким
образом, устойчивая установка земледельца или ремесленника, связанная с
бережливостью, начинает претерпевать эрозию сразу же со вступлением в
ряды ландскнехтов. Такое отношение к богатству, при котором необходимо
скорее раздавать, чем копить и приумножать, было свойственно средневековому рыцарскому сознанию. Однако в данном случае оно имеет иные смысловые коннотации. Идеалы и ценности рыцарского сословия привлекали
ландскнехтов. Однако привлекала именно внешняя сторона престижности
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гриммельзгаузен и нажива: традиция и ее ментальные мутации на германской почве
107
обладания данным имиджем. Основной пласт ценностей, связанных с характером деятельности ландскнехта, был все же иным, свидетельствующим о
деформации этого агента социального поля. Ещё в средине XVI в. Джироламо Музио в своём дуэльном трактате признаёт право рядового солдата (не
рыцаря) на поединок, поскольку оружие аноблирует человека в случае, если
военная профессия – его единственное занятие в мирное и военное время [6.
C. 13]. Но ощущение причастности к людям военной славы, как свидетельствует анализируемый роман, являлось механизмом социально-психологической
компенсации осознания неправедности своих действий. «А что касается опасности моего душевного состояния, то надобно знать, что, стоя под мушкетом,
я порядочно одичал и стал человеком, который больше не печалуется ни о боге, ни о своем слове: не было такого злодейства и такой недоброй выходки,
коих я не был способен совершить (выделено мною. – А.В.)», – признается
Симплициссимус в середине романа [1. C. 252].
Попытки через внешние признаки ассоциировать себя с рыцарским сословием приводили к ряду мутаций ценностных установок. Сюжеты, связанные с попытками найти легитимное оправдание обогащению ландскнехтов
путем ограбления населения, встречаются на протяжении романа постоянно.
В центре таких попыток стоит своеобразное понимание рыцарской щедрости
и благородства. Показателен в этом плане эпизод, приведенный в конце второй книги, связанный с кражей сала у попа в период бедствия отряда ландскнехтов и последующим многократным возмещением ему ущерба после
захвата добычи [1. C. 150–155].
При всей внешней схожести, образ «Робин Гуда – благородного разбойника» не соотносится с образом ландскнехта. В одном случае в центре стоит попытка социального перераспределения богатства, в другом – стремление к собственной выгоде, через препарированное понимание благородства. «В остальном же я был слишком высокого о себе мнения, чтобы красть у бедняков, ловить кур или подбирать, как мышь, какие-либо крохи», – говорит Симплициссимус, объясняя мотивы своего поведения в ситуации со священником [1.
C. 160]. Главным же отличием от рыцарской щедрости, основу механизма действия которой составляет необходимость приобретения авторитета у вассалов,
является то, что щедрость ландскнехта связана с желанием сохранить награбленное богатство от своих же «товарищей»: «Я также был вполне убежден, что
мной бы скоро пожертвовали, если бы я не был столь щедр» [1. C. 160].
Вышеприведенные сюжеты, свидетельствующие о деформации сознания
«человека войны» в обозначенную эпоху, соседствуют на страницах романа
с противоположными. Гриммельзгаузен отвергает вариант вложения средств
в войну, стараясь показать ненадежность отдачи. Возможно, он намекает на
судьбу полководца Валленштейна, стремившегося к имперской короне через
приобретение чешского курфюршества, но потерпевшего крах во всех своих
планах. Во втором варианте, предлагаемом автором своему герою, видятся
как прочные культурные традиции, которые были наработаны в германской
крестьянско-бюргерской среде в предыдущие столетия, так и собственный
опыт Гриммельзгаузена. Ещё в начале романа он утверждает высокую, почти
сакральную ценность труда на земле: «Презрен от всех мужицкий род; \ Од-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
108
А.С. Вершинин
нако ж кормит весь народ…\ Весь свет давным-давно б поник, \ Когда б не
жил на нем мужик. \ Пустыней стала бы земля, \ Когда бы не рука твоя» [7.
C. 212–213]. Но не сам по себе труд как ценность привлекает автора, а его
конечный результат. Работая экономом в замке Уленбург в период написания романа, Гриммельзгаузен знал о высокой прибыльности сельского хозяйства при его правильной организации. Стремление же к прибыли посредством честного труда мотивируется, прежде всего, таким качеством, как бережливость: «Всего и не перечислишь, чего можно достичь, обладая любезными денежками, ежели только уметь правильно их держать и расходовать», – пишет Гриммельзгаузен [1. C. 192]. Мотивировка автора «Симплициссимуса» по существу близка предпринимательской аскезе, проанализированной М. Вебером в работе «Протестантская этика и дух капитализма».
Она более чем красноречиво свидетельствует о специфике ментальных мутаций средневековой традиции в эпоху Перехода на германской почве, отчетливо выявляемой при сопоставлении с испанским вариантом подобного
рода динамики (Подробнее об этом см. [8]).
Особый выбор Гриммельзгаузена, не соответствующий выбору большинства германского общества, демонстрирует относительную прочность в
немецком сознании позитивных установок, связанных с «честной наживой»
и трудом, наработанных в предшествующую эпоху. Само существование
такого типажа показывает тот скрытый резерв мотиваций и установок, репрессированный под воздействием негативных явлений в Германии XVII в.,
который в будущем при возникновении более благоприятных экономических и политических условий в отличие от Испании способствовал ускоренной модернизации. Подытоживая, замечу, что проведенная реконструкция
изменений менталитета, отраженных в анализируемом источнике вполне
коррелирует с теорией среднего уровня – в данном случае теорией процессов
Перехода В.М. Ракова [9]. В то же время она позволяет и уточнить специфику германского варианта этих процессов в зоне так называемой полупериферии, а стало быть, поставить вопрос о необходимости внесения уточнений в
комплекс концептуальных положений предложенной пермским исследователем модели типологизации процессов перехода к Новому времени.
Литература
1. Гриммельзгаузен Г.Я.К. Симплициссимус. Л., 1961.
2. Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976.
3. Николаева И.Ю. Проблема методологического синтеза и верификации в истории в свете современных концепций бессознательного. Томск, 2005.
4. Дельбрюк Г. История военного искусства. В рамках политической истории. СПб., 1997. Т. 4.
5. Прокопьев В.П. Государство и армия в истории Германии X–XX вв. Калининград, 1998.
6. Николаева И.Ю., Карначук Н.В. История средневековой культуры. Ч. 2: Культура рыцарской среды. Томск, 2003.
7. История зарубежной литературы XVII века / Под. ред. М.В. Разумовской. М., 2001.
8. Папушева О.Н. Кризис испанского общества конца XVI – первой половины XVII в.
сквозь призму полидисциплинарного анализа ментальности пикаро (по материалам плутовского романа): Дис. … канд. ист. наук. Томск, 2005.
9. Раков В.М. «Европейское чудо» (рождение новой Европы в XVI–XVII вв.). Пермь, 1999.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.1+940
Н.Г. Харитонова
СУДЬБЫ НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЙ
ИДЕНТИЧНОСТИ РЕФОРМАТОРА:
ОТ «ФИЛОСОФУСА» К «ВИТТЕНБЕРГСКОМУ ПАПЕ»
Исследуется специфика модернизационных процессов в Германии. В этом контексте
рассматривается становление национально-культурной идентичности Мартина
Лютера. Этапы формирования прослеживаются через неофициальные именования
реформатора. Делается вывод о взаимосвязи микро- и макропроцессов.
Ключевые слова: идентичность, неофициальные именования, модернизация
Новые тенденции в развитии Западной Европы в позднее Средневековье
ярко проявили специфику исторических процессов каждой страны. Изменения, коснувшиеся всех сфер жизнедеятельности, сказались и на ментальной
сфере. Формирование нового мироощущения и системы ценностей было
длительным процессом. Динамику зарождавшихся установок сознания можно проследить на основе анализа становления идентичности личностей, символизирующих эпоху. В этой связи особый интерес вызывает личность великого реформатора Мартина Лютера (1483–1546). Ориентирами для нас
будут неофициальные именования Лютера, данные ему современниками или
им самим в период его зрелости.
Первое из них – «Философус». Это студенческое прозвище, полученное
Лютером в Эрфуртском университете за умение дискутировать и отстаивать
свою позицию. С одной стороны, оно знаменует начало длительного пути,
ведущего к ломке его мировоззренческих установок. С другой – является
итогом тех трансформаций, которые претерпела идентичность Мартина Лютера в предыдущий период. Нарастание в ней позитивных черт во многом
связано с успешной учебой, овладением латинским стихосложением, умением петь и играть на лютне. После завершения учебы Лютер отказывается от
карьеры юриста и уходит в монастырь, тем самым сделав выбор своей главной социальной роли. Углубленному пониманию такого его шага, традиционно анализируемого биографами реформатора, может способствовать технология полидисциплинарного анализа, разработанная в рамках томской
историографической школы [1]. Опираясь на нее, в частности, выявляется
следующее: единая нефиксированная установка Лютера не обрела багажа
позитивных готовностей к преодолению таких чувств, как страх, тревога и
неуверенность в себе.
Ориентация на корпоративные связи, социальный контроль, свойственные традиционному обществу, способствует тому, что важное место в идентификационной матрице личности занимает национальная идентичность.
Пройдя длительный путь становления как религиозного деятеля, Лютер в
1517 г. обнародовал знаменитые 95 тезисов, протестуя против продажи индульгенций и, более того, против политики Рима в Германии. Этот шаг, несмотря на всю свою важность для истории и для самого Лютера, выглядит
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
110
Н.Г. Харитонова
неоднозначно. Письмо своему соратнику Спалатину в этот период он подписывает торжественно, подражая гуманистам: F. Martinus Elutherius – брат
Мартин освобожденный. (Позже это именование Мартин адаптирует к своей фамилии, превратившись из Людера в Лютера). Но стал ли он действительно соответствовать статусу Elutherius? Как чувствует себя освобожденный Мартин? Биографы отмечают: такая «вычурность самосознания – компенсация неуверенности и неопределенности» [2. С. 89]. В этой связи показательными являются слова самого Лютера, отразившие его оценку быстрого
распространения тезисов: «Песня представлялась мне слишком высокой для
моего голоса» [3. С. 94].
Понять природу поведения Лютера позволяет теория социального характера Э. Фромма, в частности его размышления об авторитарной личности.
Исследователь называет борьбу авторитарного характера (обладателем которого, без сомнения, был Лютер) против власти бравадой, проявлением
стремления к самоутверждению и преодолению чувства собственного бессилия. Однако при этом, подчеркивает он, сохраняется мечта подчиниться, независимо от того, осознается она или нет [4. С. 178]. Несомненно, это было
свойственно и для Лютера, о чем косвенно свидетельствуют следующие
факты. Лютер, с вызовом обнародовав свои тезисы, вскоре пишет архиепископу сопроводительное письмо к тезисам в очень осторожных формулировках. Его другое послание – к князю – поражает обилием просьб и лести. Он
интересуется судьбой подарка, обещанного князем (ткань на жилет), необходимого ему, прежде всего, как проявление милости князя.
Знаменитое Вормское противостояние в 1521 г. запечатлевает в народном сознании другой образ М. Лютера и новое именование «непобедимый
еретик». Автором его считают Агриппу Нетессгеймского. Известно, что это
было время триумфа реформатора, на гравюрах его изображали с нимбом
вокруг головы. Когда распространились слухи о его убийстве, многие верили, что небо покарает папистов за это деяние. В это время Мартин Лютер
жил в Вартбурге, где скрывался после Вормса (по тайному указу курфюрста
Фридриха). Окружающим он был известен как «юнкер Йорг». Появилось
время успокоиться, отдохнуть и приняться за работу. Изменив имя, Мартин
должен был переодеть монашескую рясу, сменить ее на дворянский костюм.
Он покрыл тонзуру беретом и отрастил окладистую бороду. С одной стороны, Лютер получил доказательство своей весомости (за его жизнь беспокоились, создавали особые условия, владелец бурга угощал его, как дорогого
гостя), с другой – успокоения не было. Нужна была решимость, чтобы перейти от слов к делу.
К 1529–1531 гг. относится еще одно именование Лютера, которое он себе
дал сам: «homo verbosatus» – «человек, насыщенный словом». Двенадцать
лет он занимался переводом Библии. Ему хотелось совместить доступность
текста и красоту языка. Лютер показал себя знатоком немецкой речи, всех
немецких диалектов и наречий. К началу 1530-х гг. он собрал более 2000
пословиц и поговорок немецкого народа, перевел на немецкий язык басни
Эзопа. Все это обострило его чувство языка. «Насыщенность словом» связана еще с одним аспектом жизни Лютера. После смерти отца он стал играть в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Судьбы национально-культурной идентичности реформатора
111
своей семье роль «старого Лютера», должен был содержать многочисленных
родственников. Также известно, что у Лютера столовались студенты, которые платили за пропитание. Важнее, чем еда, для них были речи Лютера.
Записи этих разговоров позже воплотились в «Застольных речах».
Ироническое прозвище «Виттенбергский папа» Мартин Лютер получил
от Себастьяна Франка. Лютер действительно занял место высшего авторитета в вопросах веры, подобно папе. В 1542 г., спустя 20 лет после провозглашения священства всех верующих, он посвятил в епископы своего старого
друга – Николая Армсдорфа. Известно, что с XII в. предоставление светского лена, по Вормскому конкордату, было делом императора, а введение в
духовный сан – папы. Поскольку курфюрст Иоганн Фридрих осуществлял
светскую власть, Лютер провозгласил духовное достоинство. Еще один пример, свидетельствующий о возросшем влиянии Лютера, – совет заключить
тайный брак ландграфу Филиппу Гессенскому (в империи существовал закон, карающий за это смертью). По мнению Г. Брендлера, ландграф нужен
был Лютеру в борьбе против католических противников [3. С. 307–308].
Проявляя свою власть, реформатор требовал введения цензуры для инакомыслящих и объяснял это тем, что необходимо прийти к единому мнению по
ряду вопросов. Настаивал на применении отлучения. В своем исследовании
Э.Ю. Соловьев упоминает реакцию Мартина на «Виттенбергского папу» при
встрече с кардиналом Веджерио: Лютер отмечал, что не обижается на прозвище, любит начальствовать. И даже пошутил, что хочет назначить Букенхагена епископом [5. С. 255].
Таким образом, идентичность Лютера является тем реактивом, который
позволяет проявить макроисторические процессы. Вовлеченная в процесс
Перехода, Германия не могла закрепить новый уклад, не решив проблему
национально-политического единства. Интегрирующей общественной силой
в этих условиях становится бюргерство, остро ощутившее разлад между новой системой ценностей и сложившейся обстановкой. М. Лютер, как его
представитель, нашел тот «камень», который надо было «убрать с дороги».
Этим «камнем» была церковь, не заинтересованная в централизации и создании сильного немецкого государства. Г. Гейне назвал Мартина Лютера «не
только самым большим, но и самым немецким человеком во всей нашей
истории» [6. С. 221].
Литература
1. Николаева И.Ю. Проблема методологического синтеза и верификации в истории в свете
современных концепций бессознательного. Томск, 2005.
2. Брендлер Г. Мартин Лютер. Теология и революция. М.; СПб., 2000.
3. Фаусель Г. Мартин Лютер. Жизнь и дело. Т. 1: 1483–1521: Биографический очерк и источники к биографии Лютера. Харьков, 1995.
4. Фромм Э. Бегство от свободы. Человек для себя. М., 2006.
5. Соловьев Э.Ю. Непобежденный еретик: Мартин Лютер и его время. М., 1984.
6. Гейне Г. К истории религии и философии в Германии // Гейне Г. Собр. соч.: В 6 т. М.,
1982. Т. 4.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 94(430).03
Н.В. Хребтова
ГАНС САКС И ЦЕННОСТНЫЕ ОРИЕНТАЦИИ ТРУДА И НАЖИВЫ
НЕМЕЦКОГО БЮРГЕРСТВА XVI в. (СРЕЗЫ РЕНЕССАНСНОГО
ДИСКУРСА В СВЕТЕ МАКРОИСТОРИЧЕСКОЙ СПЕЦИФИКИ
НАЦИОНАЛЬНОГО МЕНТАЛИТЕТА)
Рассматривается проблема специфики Северного Ренессанса сквозь призму особенностей менталитета мелкого бюргерства, проанализированных на основе шванков
нюрнбергского майстерзингера Ганса Сакса.
Ключевые слова: Северное Возрождение, Германия, шванки, менталитет, бюргерство.
В огромном массиве ренессансной литературы произведения авторов Северного Возрождения стоят особняком. Несмотря на то, что под термином
«Северное Возрождение» понимают ренессансную культуру всех стран, лежащих к северу от Италии, в данной работе речь пойдёт о литературе Германии, в которой, как и в литературе Нидерландов и Швейцарии, специфика
Северного Возрождения проявилась наиболее ярко.
Исследователи выделяют две отличительные черты литературы Северного Возрождения: во-первых, её неаристократизм, ориентацию на «третье сословие», бюргеров и, во-вторых, сильную дидактическую и морализаторскую составляющие. Как правило, дело ограничивается констатацией этой
специфики, а её причины остаются за кадром. В данной работе на примере
шванков Нюрнбергского майстерзингера Ганса Сакса (1494–1576) я попытаюсь выяснить причины формирования особенностей ментальности немецкого бюргерства, вылившиеся в специфику ренессансной культуры Германии, и то, насколько воззрения Сакса-бюргера и по происхождению, и по
роду занятий соответствовали общей картине менталитета немецкого бюргерства XVI в. Поскольку Ганс Сакс в своём творчестве затрагивал весьма
широкий круг проблем, представляется возможным в этой работе ограничиться рассмотрением темы труда и наживы. При исследовании источников
использовалась технология анализа, имеющая своим фокусом бессознательное, автором которой является И.Ю. Николаева (Подробнее см. [1]).]
Устойчивый стереотип о «трудолюбии» немцев имеет под собой реальные основания, как, впрочем, и то обстоятельство, что немецкая привычка к
упорному кропотливому труду отличается от предпринимательской активности тех же англичан или итальянцев. Формирование этой специфики уходит корнями в эпоху варварских королевств, когда варвар-германец, про которого Тацит писал, что его проще заставить вступить в бой и претерпеть
раны, чем вспахать поле и ждать урожая, был вынужден сменить меч на орало и воспринимал труд земледельца как постылую обязанность, наказание за
грехи. То обстоятельство, что труд в эпоху раннего Средневековья был тяжёлым и малопродуктивным, усугубляло невротичность крестьянина. Но
поскольку других источников существования не было, установка на упорный
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ганс Сакс и ценностные ориентации труда и наживы немецкого бюргерства XVI в.
113
труд прочно вошла в мировоззрение немецкой нации, если рассматривать
это явление в режиме «большого времени». Более того, эта установка приобрела черты авторитарной нормы, поскольку в силу вышеперечисленных обстоятельств немецкий крестьянин рационализировал её в понятиях «труд –
наказание за грехи», и одним из следствий этой рационализации было морализаторство.
Однако постепенно с улучшением агрикультурных навыков и повышением доходности крестьянского хозяйства ситуация менялась в лучшую сторону. В XIII в. появилась поэма Вернера Садовника «Майер Гельмбрехт»,
которую с полным основанием называют гимном крестьянскому труду, хотя
и в ней идентичность майера можно назвать в лучшем случае смешанной,
отягчённой длинным шлейфом авторитарных норм.
То, что в XIII в. было исключительным случаем, первой ласточкой нового, бюргерского мышления, в XVI столетии стало одной из основ религиозной жизни общества – примером смены взгляда на труд как на наказание за
грехи может служить религиозная доктрина Мартина Лютера. Разумеется,
церковь и раньше уделяла внимание этой теме, но впервые труд был назван
основой благочестивой жизни. Позднее эту идею развил Кальвин: он считал
успешность в избранной профессии знаком божьей избранности к вечной
жизни. Возможно, разница во взглядах виттенбергского и женевского проповедников отражает специфику менталитета немецких бюргеров и, к примеру, англичан, исповедующих кальвинизм в форме пуританизма, чьё мировоззрение легло в основу идеологии успеха в США. В понимании Лютера,
человек является страдальцем, который через тяжкий труд обретает спасение, поэтому лютеранство не было воспринято в других странах Европы –
Франции, Англии, Голландии, которым был чужд образ "труженикастрадальца", но был хорошо знаком образ преуспевающего дельца, бизнесмена. Вполне естественно, что кальвинизм оказался наиболее органичен для
зарождающегося капитализма.
Примером специфического отношения немецких бюргеров к честному
труду и наживе может служить шванк Ганса Сакса «Бедный башмачник и
богатый бюргер». Ростовщик дарит своему соседу-бедняку сто талеров, но
тот, так и не придумав, как распорядиться нежданным богатством наилучшим образом, возвращает деньги:
Богатство, видно, тяжело –
Одно мученье принесло.
Работать я ещё горазд –
Жив буду тем, что бог подаст,
Зато спокойней будет мне! [2. C. 270]
Кроме того, немецкие бюргеры опасались рискованных предприятий,
даже сулящих выгоду. К примеру, герой народного шванка, продавший подвыпившим скорнякам четки и бусы из экзотического «собачьего глаза», не
радовался своей находчивости, а «убрался с деньгами подобру-поздорову и
благодарил Бога, что ушёл небитым» [3. C. 54]. Этот пример хорош и тем,
что в нём отчётливо проговаривается причина установки на честный доход.
И эта причина – страх. Боязнь потерь в случае неудачи рационализировалась
религиозным сознанием как страх перед Богом.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
Н.В. Хребтова
На этих примерах видно, что немецкий бюргер XVI в. не был склонен к
предпринимательскому риску. На мой взгляд, причина этого кроется в особенностях развития германского крестьянства. Установка на упорный труд,
чрезмерно акцентированная в силу ряда природных и социальных факторов,
дополнялась страхом перед возможными потерями. Немецкий крестьянин
был беднее, чем английский или французский, и прилагал больше усилий
для того, чтобы прокормить себя, поэтому он скорее продолжит свой труд,
тяжёлый, кропотливый, менее прибыльный, зато дающий гарантированный –
пусть и небольшой – достаток, чем рискнёт имуществом, которое досталось
ему такой дорогой ценой. К тому же у немецких крестьян было объективно
меньше возможностей для предприятий, выходящих за пределы их привычных дел.
Бюргеры, которых от крестьян отделяло два-три поколения (Лютер был
внуком крестьянина), с трудом изживали эти страхи. Ситуация усугублялась
постоянным притоком избыточного деревенского населения, а бюргеры, выработавшие новые актуально-ментальные установки, не всегда могли передать их следующему поколению (так, из тринадцати детей Ганса Сакса отца
пережила лишь одна дочь).
Но в творчестве Ганса Сакса звучат и иные мотивы, пусть и выраженные
не столь отчётливо, которые свидетельствуют о том, что страх перед авторитарной нормой постепенно изживался, а новые актуально-моментальные установки санкционировались общественной моралью или, по крайней мере,
не осуждались столь жёстко. Результатом было появление новых мутаций
ценностного ряда. Примером этих новых тенденций может служить шванк
«Портной и флаг». Герой шванка, сам нечистый на руку, искалечил богатую
женщину, укравшую бельё у бедной соседки. Господь Бог его поступок не
одобрил:
Скажи, а если бы с тобой,
Когда тащил ты у людей,
Я обходился б, как ты с ней?..
… Немало ты наворовал.
Она же менее повинна,
За что ж ты так её, дубина? [2. C. 377]
Хотя в шванке «Портной и флаг» постулируются те же ценности труда и
честной жизни, осуждение нарушителей нормы здесь заметно смягчено:
Не столь уж хороши мы сами,
Чтоб укорять других грехами.
Без низкой злобы, право слово,
Нам надобно учить другого,
И лучше он сумеет стать [2. C. 378].
Таким образом, несмотря на то что в творчестве Ганса Сакса отразились
все черты менталитета, характерные для немецкого бюргерства, его шванки
отличаются более мягкими интонациями, которые сближают его с авторами
Возрождения. Это свидетельствует о том, что ренессансный германский
дискурс в некоторых своих срезах имел сходство с "классическим" итальянским вариантом. Причины этого, возможно, кроются в особенностях истории
города Нюрнберга, который был довольно тесно связан с Италией, а также с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ганс Сакс и ценностные ориентации труда и наживы немецкого бюргерства XVI в.
115
личностью самого Сакса, который все же имел куда более широкий кругозор, чем рядовые бюргеры, и был хорошо знаком с произведениями ренессансных авторов, сюжеты которых он часто заимствовал для своих шванков
и поучений.
Литература
1. Николаева И.Ю. Проблема методологического синтеза и верификации в истории в свете
современных концепций бессознательного. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2005. 302 с.
2. Брант С. Корабль дураков; Сакс Г. Избранное. М., 1989. 478 c.
3. Немецкие шванки и народные книги XVI века. М., 1990. 637 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.2+94(420)"…/1066
А.В. Музалев
ОТ КОНУНГА-ВАРВАРА К РАННЕСРЕДНЕВЕКОВОМУ
ГОСУДАРЮ: ФЕНОМЕН АЛЬФРЕДА ВЕЛИКОГО В РЯДУ
ИСТОРИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ МУТАЦИЙ ИДЕНТИЧНОСТИ
ПРАВИТЕЛЯ РАННЕЙ ЭПОХИ
Анализируются изменения стереотипа поведения у раннесредневековых государей на
примере личности Альфреда Великого. В качестве причин данной трансформации
рассматривается успешное разрешение конфликта между психическими установками различного культурного происхождения на основе позитивной идентичности. Делается вывод о возможности применения полидисциплинарной технологии для анализа эволюции типа средневекового правителя.
Ключевые слова: Альфред Великий, методология истории, идентичность.
Формирование нового типа правителя в раннее Средневековье – сложный процесс трансформации вождей варварского типа в конунгов, а затем и
собственно средневековых государей. Его слагаемые не раз являлись объектом исследовательского интереса историков. Однако историкопсихологический план этой трансформации, несмотря на всю его важность,
большей частью остается за кадром историографического анализа [1. С. 118–
188]. Одним из ярких примеров такого рода правителей является фигура
Альфреда Великого (848–899 гг.). Если рассматривать то, как форматировала
эпоха сознание и поведение Альфреда в его собственно историческом своеобразии, то необходимо при исследовании принимать во внимание макроисторический формат эпохи, в рамках которой осуществлялась его деятельность.
Как известно, Англия находилась на периферии раннесредневековой Европы. Романо-германский синтез здесь был выражен очень слабо, поскольку
в условиях преобладания германского культурного субстрата христианские
установки усваивались с большим трудом и в несколько искаженной форме.
Примером эффективного усвоения новых установок и использования их в
своих интересах и служит Альфред Великий, который оставил глубокий след
не только в средневековой истории Англии, но и в исторической памяти англичан. Благодаря чему он играет столь важную роль? Очевидно, это коренится в том, что Альфред впервые в истории англосаксонских государств
смог реализовать накопленный политический и культурный капитал, опираясь на который он сумел эффективно противостоять нашествию викингов.
В данной работе предпринимается попытка рассмотреть проблему формирования новой поведенческой модели у Альфреда Великого. Для этого была
использована технология полидисциплинарного исследования, разработанная в рамках томской методологической школой под руководством
И.Ю. Николаевой. Технология заключается в анализе бессознательного и его
роли в поведении как отдельного человека, так и социальных групп применительно к историческому материалу [1].
Биография Альфреда описана его сподвижником епископом Шернбурна
Ассером. Отдельные сюжеты из его жизни встречаются в англосаксонской
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
От конунга-варвара к средневековому государю
117
хронике, житиях святого Неота и св. Кутберта, а также в различных исторических сочинениях преимущественно XI–XII вв. [2]. Один из самых известных и вместе с тем сомнительных сюжетов из жизни Альфреда Великого –
легенда о сожженных лепешках и жене свинопаса, содержащаяся в Анналах
монастыря святого Неота и житиях этого святого. Эта легенда позволяет
полнее раскрыть образ Альфреда. В ней рассказывается о самом тяжелом
периоде его жизни, когда военная удача отвернулась от него. Скрываясь от
преследований, Альфред набрел на хижину свинопаса, где хозяйничала жена
последнего. Альфред не уследил за лепешками, которые готовила хозяйка, и
они сгорели. Альфред спокойно выслушал брань в свой адрес и продолжил
путь, за что получил благословление от святого Неота [3. С. 321–322]. Касаясь этого сюжета, И.Ю. Николаева отмечает: «Можно представить, насколько сложно было варварскому вождю поступиться своим королевским достоинством, не обнаружить свою власть в самом широком смысле слова» [1.
С. 145–146].
Анализ легенды позволяет нам понять феномен величия Альфреда. Данное поведение представляется нетипичным для варварского конунга, и, даже
если это лишь легенда, ее содержание, безусловно, несет в себе следы того
образа, который выделял Альфреда среди его предков и других англосаксонских государей. И действительно, пример его братьев и отца показывает
достаточно серьезные отличия в установках, которыми они руководствовались; вместе с тем он отражает предпосылки формирования прагматических
установок у самого Альфреда. Наследие варварских установок определяло
распространенность и общественное одобрение избыточно мужественного
поведения. Воинственность и мужественность вступили в конфликт с христианскими установками, которые стали постепенно усваивать англосаксы,
начиная с конца VI в. В период VII–IX вв. процесс усвоения христианских
ценностей продолжался. Сложное сосуществование разных установок объясняет противоречия в поведении исторических деятелей этого периода.
Христианизация порождала конфликт между установками, характерными
для язычников-варваров, и новыми установками, которые несла с собой христианская система ценностей. Идейное содержание христианской религии
усваивалось в сильно искаженном виде, пройдя через фильтры языческих
представлений [4. C. 217].
Не последнюю роль в процессе усвоения установок играла семья как социальный институт, напрямую влиявшая на формирование характера человека, его личности, а также его бессознательного. Важной в этой связи представляется фигура старшего брата Альфреда – Этельбальда. Этот последний
воспользовался долгим отсутствием отца, короля Этельвульфа, отправившегося в паломничество в Рим, взяв бразды правления в свои руки. Важно, что
в результате противостояния был найден компромисс, позволивший Этельбальду и Этельвульфу выйти из этой ситуации, сохранив лицо. Этельбальд
продемонстрировал пренебрежение к христианским догмам и нанес серьезный удар по своей популярности, потеряв поддержку со стороны части духовенства, когда женился на вдове отца Юдифи, дочери Карла Лысого. Как
известно, христианство осуждает не только браки между кровными родст-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
118
А.В. Музалев
венниками, но и между свойственниками. Этельбальд скорее оставался верен
германским обычаям; христианство не затронуло глубинные слои его личности. Таким образом, в рамках одной семьи мы видим примеры разного поведения. Подчеркнем, что Альфред не только перенимал образ действий и
мышления у своих старших родственников, но учился и на своих ошибках.
В молодости Альфред демонстрирует неоднозначное поведение с точки
зрения поставленной проблемы. Первоначально влияние традиционных варварских установок превалировало в его бессознательном, что показывает
битва при Эшдауне, когда он, не дождавшись окончания молитвы короля
Этельреда I, ринулся в атаку [2. Ch. 38]. Тем самым Альфред продемонстрировал нетерпение, гордыню, неуважение к старшему брату-королю и пренебрежение религиозным ритуалом, но одновременно отвагу, ценимую в
военной среде. Он действовал в данном случае как варвар-язычник. Однако
начиная со второй половины 70-х гг. IX в. Альфред становится осторожным,
мудрым и даже хитрым государем. Не случайно его называют английским
Соломоном [3. С. 318]. Альфред, в отличие от своих предшественников, активно интересовался литературой, чему способствовала его грамотность: в
12 лет он начал учиться чтению на родном языке, а в 40 стал изучать латынь
[5. С. 61]. Строительство укрепленных бургов, создание системы бокленда и
изменение принципов формирования войска – все это говорит нам о прагматическом характере политики Альфреда, направленной на укрепление безопасности и усиление позиций уэссекского королевства [6].
Наиболее вероятным объяснением трансформации поведения Альфреда
Великого является психологический кризис, связанный с неудачами начала
его правления, видное место среди которых занимает поражение в битве при
Уилтоне в 871 г. Скитания и неудачи поставили перед Альфредом серьезные проблемы адаптации к окружающей действительности. Традиционные
схемы поведения не работали. Демонстрация храбрости в этой битве не
только не принесла победу, но обернулась поражением, когда викинги заманили англосаксов в ловушку притворным отступлением. И Альфред постепенно модифицировал свое поведение. Примером этому может служить выплата значительной по размерам дани Альфредом для избавления от норманнской опасности. Это на 7 лет отсрочило решающее столкновение с данами и позволило провести необходимые преобразования. В 878 г. в битве
при Эддингтоне войска викингов были разгромлены, а их вождь Гутрум был
крещен Альфредом и получил христианское имя – Этельстан [2. Ch. 56; 7.
Ch. 148, 149]. Крещение Гутрума – это попытка заставить данов соблюдать
взятые на себя обязательства, с одной стороны, и демонстрация связи между
победами Альфреда и помощью Бога-дарователя побед, с другой. Христианский Бог Альфреда оказался в 878 г. сильнее богов, которым поклонялся
Гутрум. Этот последний признал свое поражение, согласившись на обряд
крещения.
Альфред примирил христианские установки со своими политическими
интересами, а героику варварских ценностей смог отодвинуть на второй
план. Механизм, с помощью которого он сумел примирить христианские и
языческие ценности, принято называть формированием позитивной иден-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
От конунга-варвара к средневековому государю
119
тичности. Мы ясно видим, как молодой Альфред страдает от чувства собственной греховности, неуверенности в себе. Он даже призывает Бога послать
ему какую-нибудь болезнь, чтобы избавиться от влечений плоти. Это прозрачно показывает нам, что господствующей на данном этапе развития личности является негативная идентичность, выражающаяся во враждебном отношении к самому себе. Формирование новой идентичности, по всей видимости, относится к периоду после 871 г., когда молодой король сумел пережить тяжелое поражение при Уилтоне, в результате определившись со своими приоритетами и ценностями. И если негативная идентичность была рационализирована как греховность, то позитивная – как выполнение божественного замысла. Отсюда проистекает необыкновенная уверенность в своих
силах и своей правоте. А.Г. Глебов, характеризуя личность Альфреда, справедливо отмечает: «Этот человек был непоколебимо убежден в том, что все
его труды, победы и поражения предопределены Господом, а он является
Божьим избранником и исполнителем Его велений» [5. С. 225].
Люди Средневековья преимущественно являются носителями авторитарного характера, для них норма является безусловным императивом, а отношения господства и подчинения – главным содержанием их коммуникации [8]. И в этом смысле Альфред не является исключением. Но успехи
Альфреда укрепляли его уверенность и позитивную идентичность, что позволяло продолжать выбранный путь и добиваться новых успехов. Проведенный анализ показал, что полидисциплинарная технология позволяет интегрировать макроисторические теории и концепции, нацеленные на изучение бессознательного, и объяснить развитие личности Альфреда, его становление в качестве выдающегося государственного деятеля нового типа.
Литература
1. Николаева И.Ю. Проблема методологического синтеза и верификации в истории в свете современных концепций бессознательного: Дис. … д-ра ист. наук. Томск, 2006.
2. Assers Life of King Alfred / Transl. by A.S. Cook. Boston, 1906; Anglo-Saxon Chronicle /
Ed. and transl. by B. Thorpe. London, 1861.
3. Ли Б.А. Альфред Великий, глашатай правды, создатель Англии. 849–899 гг. / Пер с
англ. З.Ю. Метлицкой. СПб., 2006.
4. Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства / Пер. с ит. В.П. Гайдука. М., 1987.
5. Глебов А.Г. Альфред Великий и Англия его времени. Воронеж, 2003.
6. Глебов А.Г. Англия в раннее Средневековье. СПб., 2007.
7. Anglo-Saxon Chronicle / Ed. and transl. by B. Thorpe. London, 1861.
8. Фромм Э. Бегство от свободы / Пер. с англ. М., 2006
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК: 930.2:159.9 (540) “18”
А.А. Пилипив
ПРИМЕНЕНИЕ ТЕОРИИ Э. ЭРИКСОНА
В ИСТОРИЧЕСКОМ ИССЛЕДОВАНИИ
(ОПЫТ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
БИОГРАФИИ АУРОБИНДО ГХОША)
Рассматривается возможность психологической интерпретации биографии индийского деятеля А. Гхоша. Методологическим ключом послужила теория идентичности Эриксона, объектом применения – сюжет, связанный с возвращением Гхоша в
Индию. Избранная методика позволяет по-иному оценить предпосылки и значение
этого эпизода. Он предстаёт как решение основополагающего конфликта, с помощью которого формируется идентичность.
Ключевые слова: Индия, Гхош, Эриксон, идентичность, метод.
С целью обогащения объяснения изучаемого объекта исторической действительности всё чаще на поле истории применяются установки и методики, наработанные в других дисциплинах. В этой статье речь пойдёт о возможностях теории идентичности Эрика Эриксона как инструмента для написания биографии исторического деятеля, а именно представителя индийской
интеллигенции, поэта и мыслителя Ауробиндо Гхоша.
Интересным представляется тот факт, что, имея европейское образование, находясь под влиянием английских традиций, Гхош сделал свой выбор
в пользу национальной культуры и национального возрождения. Его возвращение на родину в 1892 г. открывает для историков область догадок.
Э. Эриксон назвал бы данный эпизод кризисом идентичности. «Кризис»
означает «неизбежный поворотный пункт, критический момент, после которого развитие повернёт в ту или иную сторону» [1. С. 25]. Ощущением идентичности Э. Эриксон называет субъективное ощущение тождества и целостности, в такой момент внутренний голос говорит: «Это и есть настоящий я».
По мнению ученого, идентичность формируется из установок и идентификаций, накопленных в детские стадии. На основании опыта первого года жизни
у ребёнка формируется чувство базисного доверия. Степень доверия зависит
не от количества еды или демонстраций любви, а от качества связей ребёнка
с матерью. Мать должна твёрдо чувствовать собственную уверенность и
тонко реагировать на индивидуальные потребности ребёнка.
Мать Ауробиндо, следуя желаниям мужа – клерка, уверовавшего в западные ценности, вела себя как настоящая мэмсаиб (замужняя европейская
женщина. – А.П.): она говорила по-английски, носила юбки, каталась на лошади. Тем не менее на протяжении всей своей жизни мать придерживалась
традиционных религиозных взглядов, в то время как отец старался оградить
детей от религиозного культа и церемоний. Воспитанием детей занималась
гувернантка. Есть основания полагать, что мать переживала конфликт между
тем, как воспитывалась в детстве, и тем английским стилем воспитания, который прививал муж. Возможно, именно этот внутренний конфликт способствовал прогрессированию психического недуга, признаки которого стали
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Применение теории Э. Эриксона в историческом исследовании
121
проявляться после рождения Ауробиндо. Мать не могла сообщать ребёнку
собственной уверенности, убеждённости в определенных смыслах, что ослабило чувство доверия у самого Ауробиндо, то есть способность воспринимать то, что даётся, быть дающим, любить и, наконец, чувствовать, что «всё
в порядке».
Следующий период, на котором бы хотелось остановиться, – период с
четырёх до шести лет, когда ребёнок должен выяснить, какой именно персоной он может стать. Родители собственным примером, рассказами о жизни
передают своим детям заряженный этос действий в форме идеальных типов,
людей и техник. Ауробиндо, воспитанный на стыке традиций, видел две разные жизни, противоречащие друг другу. Одну представлял отец, а другую –
дед. Отец желал дать своим детям английское образование и воспитание,
лишённое признаков индийского влияния, тем самым он стремился обеспечить им блестящую карьеру на государственной службе. Дед, в отличие от
своего зятя, не был приверженцем европейского образа жизни, он представлял сочетание ведантической, исламской и европейской культур и был страстным патриотом Индии. На него смотрели как на современного риши, и его
образ жизни репрессировался в семье Гхоша. Несомненно, что деда и отца
Ауробиндо объединяла любовь к своей родине, но в глазах ребёнка они
представляли два совершенно разных этоса действий.
С шести до одиннадцати лет новый период развития личности. После
двух лет в монастырской школе Ауробиндо вместе с братьями по воле отца
отправился в Англию. Школьный возраст – период, когда ребёнок проявляет
наибольшие способности к обучению и выполнению требований взрослых.
Многое на этой стадии зависит, по мнению Э. Эриксона, от учителей, которые могут приобщить ребёнка к какому-то делу, раскрыть его талант [1.
С. 135]. Домашними учителями Ауробиндо были мистер и миссис Древитт,
они обучали его латыни и истории, французскому языку, географии и арифметике. Ауробиндо очень приобщился к учёбе, много читал, в том числе
Библию, Шекспира, Шелли и Китса, преуспевал в изучении языков, испытывал тягу к поэзии и сам сочинял стихи. Ощущение себя способным делать
разные вещи есть чувство созидания, которое противостоит чувству неполноценности и является стимулом для конструирования и планирования. К
этому периоду относятся первые мечты Ауробиндо о принятии участия в
изменении мира. «Из всего прочитанного, – вспоминал Ауробиндо, – я сделал один вывод: свою жизнь я должен посвятить революционным преобразованиям мира, лично принимая в них участие» [2. С. 32].
В 16 лет Ауробиндо поступил в класс Индийской Гражданской Службы
(I.C.S.), что давало ему право на временное денежное пособие. А в следующем году он сдал школьные экзамены по классическим наукам и получил
право на стипендию, которая позволила поступить в Королевский колледж в
Кембридже. Денежное пособие и стипендия давали молодому человеку возможность содержать себя и время от времени помогать братьям. Ответственность за них, вклад в их совместное существование в Англии, успехи при
прохождении экзаменов – всё это укрепляло Ауробиндо в его независимости, в осознании собственных сил делать.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
122
А.А. Пилипив
В период отрочества стремления Ауробиндо становились всё более ясными для него. Не административная служба увлекла Гхоша, как о том мечтал отец, а политика. Он твёрдо решил работать на освобождение Индии.
Националистические настроения подкреплял сам отец, разочаровавшийся в
Британском правительстве и писавший сыну о бессердечности и жестокости
английских властей. К этим письмам он прикладывал газету «Бенгалец», отмечая в ней статьи и абзацы, повествующие о случаях жестокого обращения
англичан с индийцами. Таким образом, в Королевский колледж и на курсы
ICS Ауробиндо пришёл с духом национализма и свободы. Он начинает
идентифицировать себя с представителями индийского клана в Англии и
входит в Индийский меджлис – студенческую ассоциацию в Кембридже, на
собраниях которой выступает с патриотическими речами. Э. Эриксон считает идентифицирование с героями своих групп важным для сохранения собственной целостности [1. С. 143].
В итоге творчество и стремление к освобождению родины стали теми
формами выражения, которые позволяли Ауробиндо развивать и интегрировать свой следующий жизненный шаг. Почувствовав, что его будущая карьера отдалит его от этих форм, он начал сопротивляться ей, а также всему,
что с ней связано. В результате ему удалось добиться своего, как будто не
отказываясь от службы лично: он был признан непригодным к ней за неумение ездить верхом.
Несмотря на то, что это шло наперекор воле отца, Ауробиндо использовал накопленные положительные установки, чтобы противостоять и прислушаться к зову собственного Я. Хотя это не избавило его от переживаний
по поводу того, что он не оправдал надежд отца: «Мой провал на экзамене
верховой езды в ICS чрезвычайно расстроил отца, так как он через сэра Коттона уже обустроил всю мою будущность. Для меня держали место в округе
Ара; это место считалось хорошим. И вдруг всё рухнуло. (Пауза)» [2.
С. 249]. Подобную зависимость действий и настроений сына от отца
Э. Эриксон иллюстрирует на примере жизни Мартина Лютера. Лютер переживал глубокий кризис тогда, когда осознал, что не оправдал надежд своего
отца на получение правового знания и избрал иной путь развития.
Кризис идентичности проявился в отказе от гражданской службы, а вместе с тем от английского образа жизни, который является частью западной
культуры, и в возвращении на родину, в лоно индийской культуры –
составной части культуры Востока. Отказ, равно как и возвращение, не были абсолютными, поскольку Ауробиндо не отрёкся от таких элементов западной модели развития, как стремление к активной борьбе, достижение
свободы любым путём.
Таким образом, возвращение стало попыткой обрести собственную
идентичность. Это был шаг, обусловленный определёнными историческими
условиями: в эпоху модернизации традиционных обществ нарушается
трансляция из поколения в поколение тех базисных установок (доверие,
инициатива, автономия), которые составляют основу положительной идентичности; перед новым поколением стоит задача самостоятельно формировать её. С момента возвращения Ауробиндо Гхош начинает новый поиск
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Применение теории Э. Эриксона в историческом исследовании
123
себя, путей собственной реализации с учётом тех целей, смыслов, установок
и идентификаций, которые были накоплены им в период детства и отрочества. Всё то, что будет происходить в дальнейшие годы – борьба за независимость Индии, создание ашрама, – это путь к новой идентичности.
Если оценить процесс модернизации индийского общества, исходя из
этих посылок (к которым мы пришли, используя концепцию Э. Эриксона),
то он предстаёт таким же путём от спутанной идентичности к положительной, который был проделан не одним поколением индийской интеллигенции. Главным в этом процессе является не отказ, но синтез, а именно синтез
западного и восточного, что имело место в биографии Ауробиндо Гхоша.
Литература
1. Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М., 1996.
2. Пурани А.Б. Вечерние беседы со Шри Ауробиндо. СПб., 1994. Т. 2.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
IV. ПРОБЛЕМЫ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ В ФОКУСЕ
МАКРО- И МИКРОИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ СТРАТЕГИЙ
УДК 930.1+395+070
В.М. Мучник
КАЗУС БАБЫ МАШИ. НЕКОТОРЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ
СТЕРЕОТИПЫ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ РОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ
С НАРОДОНАСЕЛЕНИЕМ В ПРОСТРАНСТВЕ МЕДИА
Рассматриваются исторически сложившиеся стереотипы взаимоотношения российской власти и населения, сфокусированные в одном медийном казусе.
Ключевые слова: власть, стереотипы, трикстер, медиа.
Автору уже доводилось писать о том, сколь интересным образом иногда
слышится дыхание «большого времени» в пространстве медиа, казалось бы,
сосредоточенных на мимолетных событиях. Вопреки известному суждению
Фернана Броделя, в «звонком времени» журналистов иной раз любознательный наблюдатель найдет приметы пресловутого «la longue duree» [1]. Особенно, если речь идет об информационном телевидении, а также о некоторых сегментах Интернета – то есть о тех фрагментах медиапространства, в
которых можно услышать голоса людей, не преломленные в сознании посредника-журналиста (или преломленные в меньшей мере, чем это свойственно печатным СМИ, по своей природе трансформирующим реальность
более основательно). Рассмотрим еще один любопытный медийный казус1.
Прежде всего – фабула. В Томске в марте 2009 г. случились выборы градоначальника. Вопреки первоначальным ожиданиям, они прошли в обстановке достаточно острой конкурентной борьбы и завершились не очень убедительной победой во втором туре кандидата от власти. 16 марта, то есть
через день после выборов, в прямой эфир информационной программы «Час
Пик» томской телекомпании ТВ–2 пришел многолетний спикер Томской
областной думы Борис Мальцев и неожиданно вступил в спонтанный и показательный диалог с народонаселением Томска в лице его жительницы бабы Маши, Марии Павловны Кобылиной, случайно встреченной журналистами на улице в районе Степановки и высказавшей несколько суждений о
местной и региональной власти. Мария Павловна обвинила томскую власть в
невнимании к коммунальным проблемам жителей города, пожаловалась на
текущую крышу своего дома и заявила, что по этой самой причине голосовала на выборах против кандидата от власти.
В ответ на это спикер областной думы сообщил бабе Маше, телевизионной аудитории и ведущему телепрограммы, что они живут в замечательном
городе с самой высокой рождаемостью, самой низкой смертностью (несмот1
В статье использованы материалы архива телекомпании ТВ–2. Видео казуса есть в Сети.
См.: [2; 3; 4; 5].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Казус бабы Маши
125
ря на пропиваемые ежегодно миллионы рублей), миллионом сотовых телефонов на пятьсот тысяч населения, рекордным количеством автомобилей на
душу населения, построившем в течение года 500 тыс. кв. м жилья, в которые заехали 500 тыс. человек («в квартиры, где не капает»). Несмотря на то,
что Томск – это «самая северная столица в Европе» и поэтому здесь тратятся
громадные средства («сто миллионов в день») «на борьбу с природой (ни
Париж, ни Берлин, ни Лондон столько не тратят)», – это прекрасный, динамично развивающийся город, убеждал аудиторию гость студии. Не надо говорить, что наш город плохой, потому что у тети Маши капает с крыши, –
воспитывал он журналистов. А то, что у бабушки с крыши течет, я знаю 50
лет, – не преминул со знанием дела заметить заслуженный строитель Российской Федерации (этого звания Борис Алексеевич был удостоен в 1993 г.
[6]), – поскольку прекрасно знаю проблемы ее избирательного округа, от
которого когда-то был депутатом. Так микроистория, представленная пенсионеркой Марией Павловной Кобылиной, пересеклась в медийном пространстве с макроисторическим дискурсом, предъявленным спикером областного парламента Борисом Алексеевичем Мальцевым. Проанализируем это.
Cтилистика поведения, продемонстрированная в данном случае Борисом
Алексеевичем, достаточно для него типична. Он – трикстер – типаж, весьма
востребованный в российской политике 1990-х. Переходное время неизменно актуализирует этот типаж2. Политические трикстеры переходных эпох –
Калигула и Нерон, Цао Цао («был распущен и не заботился о правилах поведения» – ключевая характеристика этого колоритного персонажа в китайской исторической традиции [9. C. 312]) и Григорий Отрепьев. Ярко выраженный трикстер – Жириновский, трикстерные черты можно найти в ельциниане (падение в ручей, дирижирование оркестром, «не так сидим» и пр.), в
монументальном, казалось бы, Черномырдине – с его знаменитыми проговорками. По мере окостенения политической реальности в нулевые трикстерные свойства российской власти отходили на второй план, хотя и не утрачивались вовсе (скажем, многие лексические обороты, которые позволял
себе второй российский президент, его любовь к быстрым и спонтанным
перемещениям в пространстве с использованием разнообразных технических
средств – работают на этот же стереотип). И это естественно, ведь значительная часть нынешней российской политической элиты сформировалась
именно в «лихие 90-е», как она сейчас обычно аттестует время и обстоятельства своего собственного генезиса. Но как бы она ни относилась к своему
прошлому, в данном случае очень уместной будет слегка перефразированная
известная формула: «Уехал цирк, а трикстеры остались».
На трикстерную природу поведения нашего персонажа указывает не
только спонтанность поведения, нарушающего заведенный ритуал общения
политика с народом, необходимость демонстрировать заботу о народе, как
непременный элемент ритуала («…Трикстер прибегает к обману, нарушает
самые строгие табу… нормы обычного права и общинной морали… причем
2
О трикстерстве как важной составляющей политической мифологии много любопытного
можно найти в статье Л.А. Абрамяна [7]. Классическую характеристику архетипа трикстера
дал, как известно, сам создатель концепции архетипов К.Г. Юнг [8].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В.М. Мучник
126
нарушение табу и профанирование святынь иногда имеет характер «незаинтересованного озорства», – читаем у Е.М. Мелетинского [10. С. 26]), не
только своеобразие его лексических оборотов, заставивших часть аудитории
предполагать (несправедливо, кстати) пребывание его в момент эфира в измененном состоянии сознания [11] (что, конечно же, было бы естественно
для трикстера), но и выполненная им по ходу разговора, столь органичная
для трикстера, космогоническая функция – он сотворил несуществующий
город и к тому же населил его, как заметил один из наблюдателей, гномами
(500 тысяч человек на 500 тысяч квадратных метров) [12]. Стоит заметить,
что общение со хтонической реальностью – опять же непременный атрибут
трикстера.
Обычно подобная стилистика поведения вполне лояльно и даже с сочувствием воспринимается российской аудиторией – доминирующие архаические стереотипы восприятия власти этому способствуют. Однако в этом
эпизоде случилось иначе. Наш персонаж угодил под волну народного гнева,
которая зафиксировалась в наиболее ярких формах в томском интернетпространстве. Тональность обсуждения и его пафос передает следующая
отсылка к Ветхому Завету, которая встретилась мне в одном из топиков, посвященных казусу бабы Маши, на популярном томском интернет-форуме.
«Нашел цитату из Библии, как раз подходит для Мальцева и ему подобных:
«Итак, за то, что вы попираете бедного и берете от него подарки хлебом, вы
построите домы из тесаных камней, но жить не будете в них; разведете прекрасные виноградники, а вино из них не будете пить. Ибо Я знаю, как многочисленны преступления ваши и как тяжки грехи ваши: вы враги правого,
берете взятки и извращаете в суде дела бедных. Поэтому разумный безмолвствует в это время, ибо злое это время» (Книга пророка Амоса. Глава 5. Стихи 11–13)» [13].
Библейский пафос в обсуждении соседствует с откровенным стебом:
Нет чище города и краше,
Живете без забот.
Какая к черту баба Маша?
Что там у ней течет?
Поди, оппилась самогона
И в пьяном кураже,
А у самой два телефона
И «Бентли» в гараже [12].
И еще – похожее:
Мы в городе живем прекрасном,
Все лучше город с каждым часом,
А тетя Маша – не народ,
Она не в городе живет.
Б. Мальцев [14].
Однако как бы ни рознились стилистики высказываний, общая крайне
неблагоприятная для власти тональность обсуждения была очевидна. Нашему герою не очень помог даже осуществленный им через несколько дней
ритуал публичного покаяния перед бабой Машей и отправка к ней комиссии,
которая изучила проблемы бабушкиной протекающей крыши. «То, что делает ТВ–2, я одобряю: за большими делами не надо забывать «маленького» (в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Казус бабы Маши
127
кавычках) человека. Но и о больших делах не надо забывать, решая частные
проблемы. По ремонту крыши бабы Маши все работы ведутся. Я принял меры. Но когда пытаются интерпретировать моё высказывание, как «врага народа», то у многих моих избирателей это тоже вызывает недоумение. Один
пример: только за истекший год я рассмотрел тысячу личных обращений
граждан к депутату Мальцеву. Каких только там вопросов не было: и кровля
течет, и канализация не работает, и электрические печи надо заменить, и
зарплату не платят, и так далее и так далее. Миллион частных вопросов. Не
все вопросы я смог, конечно, разрешить (я же не Бог!), но повторных обращений – практически не было… И ещё: за все годы я ни разу не проголосовал за законы, которые бы отбирали хотя бы 1 рубль у нашего населения.
Хотя бы 1 рубль! Если найдете такой пример – сожгите меня на костре прямо под окнами Белого дома» [15]. Стоит обратить внимание на очевидную
карнавальность текста, на то, как соседствуют в нем вполне привычные бюрократические формулы («принял меры», «тысячи личных обращений») с
фантасмагорическим образом костра под окнами Белого дома 3. Не помогло.
Главным пространством, на котором разгулялся шквал народного негодования, стали почти не контролируемые вертикалью власти интернетфорумы. Больше того, благодаря Интернету история с бабой Машей обрела
федеральный информационный статус. Диалог cпикера с Марией Павловной
несколько дней был в списке лидеров по скачиваниям в Рутьюбе, что само
по себе, как кажется, заслуживает внимания не только аполитичных экспертов по мифотворчеству, но и представителей российского политического
класса. На Борисе Мальцеве сфокусировались претензии аудитории к власти
во всех ее проявлениях. Опять же благодаря Интернету история Бориса
Мальцева и бабы Маши через некоторое время пересеклась с историей другого чиновника, уже питерского, который после интервью, проведенного
журналистами Пятого канала, счел нужным отчитать их, а заодно и их аудиторию, не удостоверившись предварительно, отключена ли камера4.
Подробный анализ причин столь болезненной реакции людей на поведение нашего персонажа не является задачей этого текста. Просто отмечу, что
здесь сошлись и политизация аудитории в период выборов, и напряженность
от меняющейся экономической ситуации (разрыв конвенции нулевых – лояльность в обмен на минимальные гарантии благосостояния), и, немаловажно – то, что адресат пассажей спикера – симпатичнейшая баба Маша, вдова,
эмигрировавшая в Россию из Узбекистана, в прошлом медсестра, ветеран
труда и донор СССР, как она с гордостью аттестует себя [16] – воплощение
типических черт народа-страдальца (если бы эту милую женщину хотя бы
3
На важность темы «ложного шага» в психологии трикстера обратил внимание классик
психоанализа [8. C. 345].
4
Участники одного из топиков, посвященных казусу бабы Маши, разумеется, не обошли
своим вниманием питерский скандал: «О звонивших в эфир гражданах Сергей Бодрунов заявил следующее: «Мало ли кто вам звонит? Какое-то быдло! Подумаешь, 25 тысяч безработных?! Это – ничего, капля в море. Не сдохнут! А ваши ведущие пускай готовятся отправиться
на биржу. Хотя их там не устроят. Им теперь нигде не устроиться на работу. Как, впрочем, и
вам, и вашим коллегам по передачке» [13].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
128
В.М. Мучник
звали иначе…). «Есть такая вещь, – читаем на форумах, – как точка кипения.
Я лично давно не верю в возможность «честной» и «справедливой» власти.
Знаю немало явных нарушений закона. Лично сталкивался. Но терплю. И
многие терпят... Но вот в один момент настает некая переломная точка, когда терпеть не можешь... Одно дело, когда знаешь, что обманывают, когда
нагло врут, когда действуют только в своих меркантильных интересах. А
другое – когда лично оскорбляют. Оскорбляют в лицо, лицемерно, гнусно…
Дело не в том, что обманывают, а в том, что демонстративно издеваются над
и без того униженными людьми» [17]. И еще: «И это только начало!!! Начало года…, – читаем далее на форумах. – Что будет дальше? Думаю, это только цветочки! Кризис послан не зря – он все расставит по местам. А вы обратили внимание на то, что эта милая баба Маша, от которой спикер отмахнулся, как от назойливой мухи, которая вьется перед носом 50 лет с вечнотекущей крышей, – это ведь бывший любимый электорат нашей администрации.
Уж кто-кто, а старшее поколение, всегда идущее в ногу с главными управленцами и всегда выбирающее «старенькое», вдруг встало в оппозицию?! И
не проездом в Томске баба Маша – давно живет в городе и за ремонт платит.
И к руководителям области и города присматривалась с тех пор, – еще стародавних – благодатных. И голосовала всегда за них по первому приглашению на открыточке в почтовом ящике. Так что вдруг произошло с бабой
Машей? (и не с ней одной)…» [18]. И в качестве ответа: «Баба Маша – буревестник революции», – гласил один из топиков интернет-форума, посвященных нашему казусу [19]. Впрочем, предусматривается и более легитимный
вариант – «Тетя Маша – президент 2012» [20].
Предмет моего рассмотрения – некоторые стереотипы восприятия власти, которые актуализировались в ходе интернет-дискуссии, порожденной
казусом бабы Маши. Если суммировать пока в самом общем виде, то отмечу,
что выявляются два типа восприятия власти – традиционно-патриархальный
и модернистский. Сразу оговорюсь, что это деление совершенно не тождественно антитезе лояльность – нелояльность. Речь о другом. Патриархальность – в недифференцированном восприятии власти, в представлении о том,
что любой носитель власти, безотносительно к своим специальным функциям, отвечает за благополучие вверенного его власти пространства во всех его
проявлениях. «Таких баб Маш с дырявыми крышами, гниющими полами,
холодными батареями и другими проблемами – полгорода. Большинство
населения г. Томска живет в старых домах, где проблемы, и только власть
может помочь навести порядок с управляющими компаниями» [2]. Нефункциональное этатистское видение власти как универсальной силы, благодетельствующей все живое на определенном пространстве, вполне традиционно и относится даже не к российской специфике, а, скорее, к общецивилизационной и даже доцивилизационной архаике вообще. Это что-то сродни известной китайской концепции «дэ», которой должен быть наделен властвующий, что и дает ему право на власть [21]. Аналоги этой концепции
встречаются, как известно, и в других традиционных мирах [22] и восходят
к архаическому пра-образу «колдуна-правителя», концептуально представленному в одной из глав классического сочинения Дж. Фрэзера [23. C. 93–
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Казус бабы Маши
129
101]. Примечательно, что самой распространенной спонтанной реакцией
аудитории на тирады спикера стали призывы обратиться с письмом в Москву. «Этот «Час ПИК», – читаем на форуме ТВ–2, – надо отправить на сайт
Медведеву Д.А. Пусть посмотрит, как его однопартийцы заботятся о народе,
особенно после его вчерашнего интервью, в котором он призвал власть на
местах более трепетно относиться к нуждам народа...» [24]. Это реализация
одного из фундаментальных и весьма архаических стереотипов традиционной российской цивилизации. Относительно этого самого стереотипа – в одном из недавних исследований о ценностях российской цивилизации читаем:
«Царь-батюшка – единственная надежда на выживание в экстремальных условиях, поэтому он всегда хороший, вне подозрений в антинародности. Антинародной деятельностью могут заниматься лишь его слуги и вопреки воле
царя» [25. С. 59; 26; 27].
Вместе с тем казус бабы Маши актуализировал не только архаические
стереотипы, но и другое понимание природы власти, которое было обозначено выше как модернистское. В ходе дискуссии о том, какие меры следует
принять к нашему герою, сформировалась группа томичей c примечательным электронным адресом zabazar@ngs.ru, которая поставила перед собой
цель отозвать спикера областной думы из парламента посредством рутинных
юридических процедур. Эти люди поставили себе целью организовать местный референдум и добиться импичмента Б.А. Мальцева [28]. Применительно
к сюжету статьи не представляется существенным, сумеет ли данное сообщество добиться поставленной цели5. Гораздо важнее сам факт его возникновения, свидетельствующий о формировании противоположных архаическим стереотипам тенденций восприятия власти как наемного менеджера, с
которым общество может расторгнуть договор о найме посредством формальных процедур [25. С. 59]. Важно выраженное стремление эти самые
процедуры формализовать, важна проявленная воля к самоорганизации. Естественно, укрепление этой тенденции не приведет к изживанию традиционных стереотипов, однако, можно предположить, хотя бы постепенно сформирует им некую историческую альтернативу. Помимо всего прочего, укрепление этой тенденции может привести к некоторому оттеснению на периферию трикстерных свойств российской власти, хотя и не к изживанию их,
конечно же. Ведь, по мнению К. Юнга, образ трикстера дан нам как взгляд
«я», брошенный в общее, объединяющее всех нас прошлое коллективного
сознания [8. С. 345], и потому, можно предположить, является совершенно
необходимым фоном индивидуального самосознания.
А крышу Марии Павловне в результате всей этой истории к лету всетаки залатали [30].
5
С самого начала члены группы угодили со своей инициативой в изящную бюрократическую ловушку, сущность которой, комментируя наш казус, с откровенностью изложил во время своего визита в Томск Председатель российского Центризбиркома Владимир Чуров: «В
принципе, наше законодательство предполагает институт отзыва депутата. Но на практике,
действительно, закона об отзыве депутата нет, механизма отзыва тоже нет» [29].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
130
В.М. Мучник
Литература
1. Мучник В.М. Большое время в пространстве локальных информационных программ.
(Перспективы возможного исследования) // Методологические и историографические вопросы
исторической науки. Томск, 2007. Вып. 28. С. 73–7.
2. http://news.vtomske.ru/news/8433.html
3. http://hdd.tomsk.ru/video/njyyzsfk#vbzuukeo
4. http://rutube.ru/tracks/1646290.html
5. http://smotri.com/video/view/?id=v9038474d2b
6. http://document.kremlin.ru/doc.asp?ID=82302&PSC=1&PT=3&Page=2
7. Абрамян Л. Ленин как трикстер. Современная российская мифология. М., 2005. С. 68–88.
8. Юнг К.Г. Психология образа трикстера // Юнг К.Г. Душа и миф. Шесть архетипов. Киев, 1996. С. 338–356.
9. Малявин В.В. Империя ученых. М., 2007.
10. Мифы народов мира. М., 1992. Т. 2.
11. http://tomsknews.com/comment/?id=7101
12. http://thebytes.ru/2009/03/17/million-mobilnyx-telefonov/
13. http://www.forum.tomsk.ru/forum.php?a=9&g=24&t=1022452.
14. http://www.forum.tomsk.ru/forum.php?a=9&g=49&t=1012954&l=180
15. http://duma.tomsk.ru/page/12384/
16. http://www.tv2.tomsk.ru/news/2009/03/17/1237390273.html
17. http://gorod.tomsk.ru/index-1237361424.php
18. http://www.tv2.tomsk.ru/forum/forum_view.php3?id=1237210121&r_id=1&list=2
19. http://www.forum.tomsk.ru/forum.php?a=571&start_result=get_result&_word=%E1%E0
%E1%E0+%EC%E0%F8%E0&sparent_id=all .
20. http://www.forum.tomsk.ru/forum.php?a=9&g=24&t=1014582 .
21. Мартынов А.С. Категория «дэ» – синтез порядка и жизни // От магической силы к моральному императиву: категория «дэ» в китайской культуре. М., 1998. C. 36–75.
22. Крюков В.М. Символы власти и коммуникации в доконфуцианском Китае ( к антропологии «дэ») // От магической
силы к моральному императиву: категория «дэ» в китайской
культуре. М., 1998. С.76–106.
23. Фрэзер Дж. Золотая ветвь. М.,1998.
24. http://www.tv2.tomsk.ru/forum/forum_view.php3?id=1237210121&r_id=1&list=1.
25. Кульпин Э.С. Становление системы основных ценностей российской цивилизации. История и современность. М., 2008. Вып. 1.
26. Мещеряков А.Н. Японский император и русский царь. М., 2004.
27. Николаева И.Ю., Мухин О.Н., Соломеин А.Ю. Психосоциальная и культурная символика властных мифологем в сравнительно-историческом контексте их бытования // Credo new.
Теоретический журнал. СПб., 2008. № 3 (55). С. 208–224.
28. http://www.tv2.tomsk.ru/news/2009/03/30/1238424490.html
29. http://www.amurpolit.ru/federal/polit/part/id_137520.html
30. http://www.tv2.tomsk.ru/news/2009/05/04/1242193611.html
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.1.09
А.В. Бочаров
МОДЕЛЬ ИЗУЧЕНИЯ РЕГИОНАЛЬНЫХ
ЭЛЕКТРОННЫХ АРХИВОВ СМИ
В КОНТЕКСТЕ СООТНОШЕНИЯ МИКРО- И МАКРОИСТОРИИ
Рассматривается отображение взаимодействия микро- и макроисторических процессов при изучении региональных электронных архивов СМИ в контексте методов
типологизации и системного анализа.
Ключевые слова: электронные архивы СМИ, неструктурированная информация.
Региональная журналистика – это постоянный поиск казусов на микрособытийном уровне и спорадическое осмысление этих казусов на макрособытийном уровне. Как можно догадаться, в процессе творчества эти поиски
проходят отчасти стихийно и ориентированы на текущую изменчивую актуальность. Но вот прошла очередная неделя с её новостями, и всё ушло в архив, теперь уже электронный. Изучение огромного архива должно быть уже
не стихийным, а упорядоченным и систематизированным.
Поводом для начала исследования может стать казус или их группа из
текущих событий, современных началу исследовательской работы. При этом
исследователь может руководствоваться своей интуицией, эрудицией и
предварительными научными интересами. Но при углублении и расширении
исследования может понадобиться поиск аналогий и тенденций для исходного события, то есть нужно будет обращаться к архиву.
Какие из множества казусов и микрособытий регионального уровня за
предшествующие годы достойны внимания для исторического исследования?
Например, в Томске выходит более 150 инвариантных сообщений в разных
СМИ, за месяц их накапливается более 4500 тыс., за год – более 50 тыс. Чем
руководствоваться для такого огромного массива данных при выборе, сужающем поле исследования и конкретизирующем объект исследования? Какими
методами и с какими целями можно упорядочить и систематизировать массив
информации об огромном количестве отдельных казусов, случаев и мнений в
разных сообщениях СМИ, не связанных в один нарратив? Какими могут
быть принципы изучения взаимодействия микро- и макроисторических
уровней для источниковой базы в виде региональных электронных архивов
СМИ? Какими принципами стоит руководствоваться при структурировании
огромных массивов неструктурированной информации? Насколько эти
принципы применимы к более широкому полю исторических исследований,
для разнообразных исторических текстов?
Все перечисленные вопросы лежат в области проблемы обработки неструктурированной информации, то есть свободного текста на естественном
языке. Полноценная и полная обработка огромного архива возможна только
при использовании компьютерной экспертной системы анализа текстов, которая позволяет частично автоматизировать выявление событийных тенденций и информационных контекстов. Если в области обработки структурированной информации уже сложились алгоритмы и методы поиска, то неструк-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
132
А.В. Бочаров
турированная информация представляет собой terra incognita, хотя имеются
и некоторые достижения для русскоязычных текстов (например, система
RCO – Russian Context Optimizer на базе СУБД Oracle).
Задача автоматизации «понимания» компьютером текста – это проблема,
которую представителям гуманитарных и компьютерных математических
дисциплин предстоит решать совместно. Причём пути решения будут в
очень большой степени зависеть от специфики предметной области. Так,
например, для анализа неструктурированной информации, касающейся описания событий в жизни общества, могут быть задействованы теории и методы исторического познания и социологии.
К сожалению, тезисный формат не позволяет здесь презентировать такую компьютерную экспертную систему, разработанную автором, и продемонстрировать конкретные эмпирические результаты её использования. Здесь
рассматривается только один возможный аспект применения экспертной системы, а именно, отображение взаимодействий микро- и макроисторических
процессов в контексте методов типологизации и системного анализа.
Внутренняя среда любой системы может взаимодействовать с внешней
средой по некоторым видам направлений этих взаимодействий. Если мы в
системном анализе отражения исторической действительности в текстах будем рассматривать внутреннюю среду системы как уровень микроисторических событий, а внешнюю среду – как уровень макроисторических процессов,
то получится уже модель взаимодействия микро- и макроистории (рис. 1).
Рис. 1. Графическое отображение
направлений взаимодействий
социальной системы
По конкретному содержанию взаимодействия воплощаются в перемещениях 4 типов: перемещения людей, материальных ресурсов, информации, финансов.
Граница для системы «Томская область» воплощается в нескольких смыслах.
В пространственно-территориальном смысле – это граница области на географической карте. В административно-организационном смысле – это таможенные и
представительные органы Томской области. В социально-психологическом
смысле – это сознания и организмы томичей. В финансовом смысле – это юридическая принадлежность к финансовым агентам Томской области.
Взаимодействие системы и внешней среды подразделяется на 15 типов
(рис. 1).
1) Всегда остаются в пределах границы (например, сообщение о внутренней жизни таможенных органов или о собственно географической границе).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Модель изучения региональных электронных архивов СМИ
133
2) Исходят из внешней среды внутрь системы, а затем покидают систему
(например, сообщения о визитах в город и область).
3) Исходят изнутри системы, соприкасаются с внешней средой, затем
возвращаются во внутреннюю среду системы (например, сообщения о поездках томичей или рефлексия по поводу реакции внешнего мира на информацию о городе или области).
4) Исходят с границы системы внутрь системы, не соприкасаясь затем с
её границей (примером этого 4-го пункта, так же как пунктов 7-го и 12-го,
могут служить сообщения о взаимодействиях администрации или организаций города или области с таможенными органами).
5) Исходят с границы системы внутрь системы, а затем покидают систему (например, отклик других регионов или стран на информацию, исходящую от томичей, побывавших в этих регионах или странах);
6) Исходят изнутри системы, соприкасаются с внешней средой, а затем остаются на границе системы (например, о том, что кто-то или что-то, покинув
область, затем не смог или не смогло вернуться обратно и задержалось на границе области (независимо от того, что именно воплощает границу)).
7) Исходят из внешней среды внутрь системы, а затем остаются на её границе.
8) Исходят из внешней среды, соприкасаются с границей системы, не
попадая внутрь системы, а затем возвращаются во внешнюю среду (например, сообщения о том, что кто-то или что-то извне не смог или не смогло
попасть в город или область).
9) Исходят с границы системы во внешнюю среду (например, сообщения
об информации, исходящей за пределами области от томичей или от таможенных органов области во внешний мир).
10) Исходят из внешней среды, а затем остаются на границе системы, не
попадая во внутреннюю среду системы (например, сообщения о конфискациях на таможне).
11) Исходят изнутри системы и остаются на её границе (например, сообщения о том, что кто-то или что-то не смог или не смогло покинуть город
или область, остановившись на её границах).
12) Исходят с границы системы во внутреннюю среду системы.
13) Исходят из внешней среды, а затем остаются во внутренней среде
системы (например, сообщения о финансах, ресурсах или людях, прибывших
и оставшихся в городе или области).
14) Исходят изнутри системы во внешнюю среду (например, сообщения
о финансах, ресурсах или людях, покинувших и не вернувшихся в город или
область).
15) Исходят с границы системы во внешнюю среду, затем возвращаются
на границу системы, не попадая в её внутреннюю среду (например, сообщения о финансовых средствах, которые физически хранятся в регионе, но номинально и юридически ему не принадлежат, а используются вовне).
Очевидно, что данные направления взаимодействий системы и внешней
среды применимы к любой системе, не только к региону, но, например, к
любой организации или корпорации.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
134
А.В. Бочаров
Первичная типология вышеприведенных 15 процессов может выглядеть
следующим образом:
1. Темпоральное разделение макропроцессов: 1.1. Режим долгого времени в историческом прошлом в контексте исторических аналогий и ретроспекций. Такой контекст можно автоматически выявлять в тексте путём поиска упоминаний годов, веков, эпох, исторических ситуаций и личностей, не
соответствующих по времени текущей современности. 1.2. Режим короткого
времени в актуальной современности в контексте «новость дня», «новость
недели» или «новость месяца».
2. Пространственное разделение макропроцессов в контексте «тенденции
современности»: 2.1. Общерегиональные процессы. 2.2. Общероссийские
процессы. 2.3. Общемировые и зарубежные общемировые процессы.
3. Тематическое разделение сообщений о событиях: 3.1. По сферам жизни
общества. 3.2. По установкам авторов сообщений о событиях (эмоциональные,
идеологические, логико-риторические). Например, для сообщений СМИ можно
сформулировать лексико-семантические критерии для нескольких эмоциональных тональностей, а именно: «позитивная хвалебная», «конструктивная критика
с преобладанием оптимизма», «конфликтная критика с преобладанием негатива», «негативная пессимистическая неудовлетворённость», «эмоционально нейтральная». Конечно, тональность не всегда можно определить однозначно и
объективно – возможны разные толкования. Тем не менее все толкования можно свести к заранее оговоренным и формализованным алгоритмически устанавливаемым типам, имеющим конвенциональный и верифицируемый характер.
4. Отношения с реальностью как критерий разделения сообщений о событиях: 4.1. Объективно произошедшие в действительности процессы.
4.2. Мнимые, вымышленные, возможные процессы (которые должны, могут
или могли бы произойти, по мнению авторов сообщений или респондентов).
Первичными вышеперечисленные типы будут потому, что их можно
разделять на подтипы и подвиды сколь угодно глубоким и подробным образом. Например, тематическое разделение сообщений о событиях можно вначале отобразить в виде нескольких основных сфер жизни: политической,
социальной, культурной, экономической. То, какой факт или случай, к какой
сфере отнести, зависит исключительно от формальных аналитических установок исследователя, обусловленных его предметом и задачами исследования.
Затем каждую из этих сфер можно разделить ещё на субсферы. Например,
можно условиться, что в контексте сообщений региональных СМИ социальная тематика включает в себя следующие субсферы: «ЖКХ», «Детство, материнство, семья», «Пенсионеры», «Транспорт», «Здоровье и медицина». Далее
тематику «ЖКХ» можно было бы разделить на подтемы, связанные с водоснабжением, электроснабжением, квартплатой, ремонтом, уборкой мусора
или снега, озеленением города и так далее. В принципе для любого текста
количество возможных тематик и их интерпретаций многократно превышает
количество слов в тексте, так как одно и то же слово или выражение может
относиться ко многим тематикам и по-разному интерпретироваться.
На основе статистических таблиц можно выявлять исторические казусы
методом сравнительно-исторической индивидуализации. Это метод, направ-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Модель изучения региональных электронных архивов СМИ
135
ленный на выявление неповторимого и уникального на основе внешних признаков событий и объектов. Например: с какими странами или регионами
меньше всего связей за определённый период? Какого типа связей меньше
всего (по направлениям взаимодействий, по сферам жизни)? Какие сферы и
тематики меньше всего сопряжены? По каким тематикам меньше всего сообщений с конфликтно-негативной эмоциональной тональностью (или, напротив, с позитивной тональностью)? Метод универсализирующего сравнения, напротив, позволит искать проявления макроисторических тенденции,
если в матрице базы данных архива СМИ мы будем искать не минимальные,
а максимальные частоты встречаемости.
Под микроисторическим уровнем в данном случае подразумеваются
конкретные случаи и события, произошедшие в Томске или Томской области с конкретными людьми или их группами и описанные в сообщениях томских СМИ. Пристальность внимания к отдельным контекстным и семантическим деталям текста сообщения СМИ является при этом главным аргументом
в пользу того, что мы имеем дело с микроисторическим анализом. Этот анализ
в том числе может распространяться и на упоминания макропроцессов в России и мире, в контекст которых вписаны случаи и казусы томской жизни.
Для контекстов сообщений о данных разноуровневых соотношений можно
использовать следующую типологию: 1) специфика микроисторического
уровня по отношению к макропроцессам (специфика Томска внутри России
или в мире); 2) типичность по отношению к макропроцессам (типичность
Томска внутри России или по отношению к другим странам); 3) микроисторический уровень как выражение специфики России по отношению к внешним
макропроцессам (Томск как типичный представитель России); 4) микроисторический уровень как выражение специфики Томска по отношению к внешним макропроцессам (Томск как нетипичный представитель России).
Целостной контекстной единицей анализа для СМИ выступает весь текст
конкретного сообщения, так как эти тексты, как правило, небольшие по объёму. Тем не менее предлагаемая модель применима к любым текстам любого
объёма, поскольку исследователь сам может определять, что для него будет
контекстной единицей. Например, в качестве такой единицы можно взять
один абзац крупного текста (например, исторического трактата или мемуаров или дневников). В этом случае в базе данных, составленной для такого
текста, в строках таблицы будут содержаться уже не отдельные целостные
поименованные тексты разных авторов (как в случае с архивом СМИ), а отдельные пронумерованные абзацы или разделы одного и того же текста.
В целом при вложении всех вышеперечисленных типологий друг в друга
исследователь может разработать практически бесконечную по своему потенциалу матрицу критериев для многомерного анализа социальной действительности. Если эти критерии выражать в виде тематических словарейтезаурусов лексических единиц и контекстных взаимозависимостей этих
единиц, то у представителей разных социальных наук появится модель для
разработки компьютерных авторубрикаторов текстов и экстракторов фактов
и тенденций, сближающих возможности искусственного и человеческого
интеллектов.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 930.1
Л.Н. Корнева
ПРОБЛЕМА ВИНЫ И ОТВЕТСТВЕННОСТИ НЕМЦЕВ
ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЯ НАЦИЗМА
ЧЕРЕЗ ПРИЗМУ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ
МАКРО- И МИКРОИСТОРИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ
Рассматриваются проблемы вины и ответственности немцев за преступления национал-социализма через призму взаимодействия результатов макро-и микроисторических исследований. Освещаются стадии анализа проблемы в зависимости от
степени удаления от исторических событий. Прослеживается коррекция восприятия обществом вины и ответственности в зависимости от уровня исследования
истории национал-социализма.
Ключевые слова: национал-социализм, преступление, историография, общество.
Преступления нацистского режима в годы Второй мировой войны обусловили высокую степень морально-психологических факторов при исследовании происхождения и сущности германского фашизма. К одному из них
относится проблема вины и ответственности немецкого народа за преступные дела нацистов. Послевоенная и современная историография националсоциализма обнаруживает факторы различного характера, влияющие на интерпретацию проблемы вины и ответственности. К числу важнейших из них
можно отнести:
· морально-психологическое состояние немецкого общества и психологический настрой людей;
· политические процессы;
· состояние освоения источниковедческой базы;
· развитие исследований на макро-, средне- и микроуровнях;
· «историзацию» национал-социализма, понимаемую как процесс его
ухода из «истории современности» в «историю прошлого».
В режиме послевоенного времени (1945 до начала 60-х гг.) большое значение имеет подавленное морально-психологическое состояние общества,
обусловленное жизнью в обществе «краха» и ошеломляющей правды о нацистских преступлениях. Велико стремление дистанцироваться от преступлений: «не думать, забыть, не знали». В публицистике преимущественно
господствует непризнание вины нации, а ответственность распространяется
только на тех, «кто принимал решения». В историографии преступления нацизма практически не изучаются. Лишь одинокая в море апологетической
литературы работа Е. Когана «Государство СС» явилась первым систематическим исследованием преступного характера нацизма [1].
Перелом в общественном сознании начинается в середине 60-х гг. ХХ в.
В это время проявляются разновеликие, но все же связанные между собой
аспекты вины и ответственности немцев за преступления нацистского режима: политически-правовые, источниковедческие и проблема поколений. Политически-правовые аспекты связаны с уголовными процессами против администрации концентрационных лагерей и расследованием её преступных
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблема вины и ответственности немцев за преступления нацизма
137
действий. В подготовке так называемого «Процесса по Освенциму» активное
участие приняли молодые историки военного и послевоенного поколения,
которые собрали огромное количество разнородных источников о преступлениях в нацистском лагере [2], что было шоком и для общественности, и
для самих историков. Эти обстоятельства накладывались на развитие со второй половины 1960-х гг. студенческого движения, среди требований которого фигурирует и требование ответа поколения «отцов» на вопросы их причастности к преступлениям нацистского режима.
Источниковедческие и историографические аспекты связаны с тем, что
в последующие 1970–80-е гг. в отношении нацизма развивается настоящий
исследовательский бум, особенно на средне- и микроуровнях: регионы, муниципалитеты и коммуны в период нацистского режима, история повседневности. Выявляется сопричастность преступлениям нацизма достаточно широких слоёв немецкого общества, а не только тех, «кто принимал решения».
Консервативная и военная историография всеми силами стремится отстоять
сложившиеся в общественном сознании легенды о «демоническом характере
Гитлера», о «всевидящем оке гестапо», о «чистом вермахте», не запятнанном
преступлениями. В ходе начавшейся «историзации» фашизма наблюдается
стремление некоторых авторов «нормализовать» нацизм (особенно в сфере
социальной политики и модернизационных процессов), релятивировать его
преступления преступлениями сталинизма, что наиболее ярко проявилось в
известном «споре историков ФРГ» середины 1980-х гг. [3].
В 1990-е гг. для немецких авторов становится доступным значительный
массив источников бывшей ГДР, Юго-Восточной Европы, включая страны
СНГ. Лавинообразно и неуклонно идёт уход из жизни довоенного и военного поколения. И вновь в изучении нацизма и войны тесно сплетаются освоение новых источников, политические процессы и общественный настрой.
Освобождённая от морально-психологических оков уходящего или ушедшего поколения и удесятерённая опытом тех, кто пережил «вторую немецкую
диктатуру», тема преступлений нацистского режима играет определяющую
роль в исследованиях нацизма, а тема коллективной и индивидуальной вины
вновь оказывается в центре общественного дискурса Германии.
Безусловно, что степень вины и ответственности распределяется неравномерно: от прямого участия в преступлениях, содействия им и до поддержки режима в целом. Приговор относительно большей части населения однозначен: «Под рукоплескания народа и элиты правовое государство было разрушено» [4. С. 11]. Констатируются приспособление, соглашение, лояльная
кооперация с властью традиционных институтов бюрократии, церкви. В ходе более углублённого изучения истории вермахта, действий его отдельных
соединений на оккупированной территории рушится легенда о «чистом вермахте» [5].
Всестороннее современное исследование концентрационных лагерей и
их отношений с прилегающими территориями показало, что жители близлежащих деревень и городов были хорошо осведомлены о том, что происходило за колючей проволокой [6]. Под влиянием изучения деятельности гестапо
на местах ревизуется преувеличенное мнение о профессионализме гестапо.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
138
Л.Н. Корнева
Выявляется «сила маленьких людей» (фольксгеноссен), которые были сотрудниками, помощниками, партнёрами гестапо [7. С. 138, 172]. На оккупированных территориях большая помощь гестапо оказывалась со стороны
коллаборационистов. Самая трудная проблема – объяснение участия людей в
массовых казнях. Сформировалась группа историков, применяющая теологическое измерение вопроса. С. Е. Бэрш считает Холокост ритуальным действием, связанным с религиозными убеждениями исполнителей [8. С. 380–
381]. Вместе с тем проводится социологический и ментальный анализ групп
«действующих лиц». Историки Банах, Мальман, Пауль выявили их гомогенность, «мировоззренческую однородность», принадлежность определённому
поколению, выделили несколько типов преступников [9. С. 130–132]. В противовес утверждению американского историка Гольдхагена – они не совсем
«нормальные немцы» [10].
Существуют разные уровни памяти о преступлениях и степени осознания вины и ответственности: память жертв, память участников. С уходом
свидетелей нацистского режима она ослабевает. Тем значимее роль официальной памяти германского государства и общества о преступлениях национал-социализма, поддерживаемой основной массой историков. Пока она сохраняется, реализуясь в установлении и сохранении памятников жертвам
Холокоста и геноцида, признанием ответственности за преступления не
только нацистов, но и германского общества в целом.
Литература
1. Kogon E. Der SS-Staat. Das System der deutschen Konzentrationslager. Muenchen, 1946.
2. Anatomie des SS-Staates. Bd. 1, 2. Freiburg, 1965.
3. Кühnl R. (Hrsg.). Vergangenheit, die nichts vergeht: die Historiker-Debatte. Dokumentation,
Darstellung und Kritik. Frankfurt am Main, 1987.
4. Die Anfänge der Braunen Barbarei. München, 2004.
5. Борозняк А. И. «Так разрушается легенда о чистом вермахте…» // Отечественная история. 1997. № 1.
6. Steinbacher S. Die Stadt und das Konzentrationslager in der NS-Zeit. Frankfurt am Main,
1994.
7. Diewald-Kerkmann G. Politische Denunziation in der NS-Regime oder die kleine Macht der
„Volksgenossen“. Bonn, 1995.
8. Baersch C. E. Die politische Religion des Nationalsozialismus. München, 1998.
9. См.: Корнева Л.Н. Германская историография национал-социализма: проблемы исследования и тенденции современного развития (1985–2005). Кемерово, 2007.
10. Goldhagen D. Hitlers willige Vollstrecker. Ganz gewöhnliche Deutsche und Holocaust.
Hamburg, 1996.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 94(430).03
Г.Г. Пиков
О СООТНОШЕНИИ «ВОЗРОЖДЕНИЯ», «РЕФОРМАЦИИ»
И «ПРОСВЕЩЕНИЯ» В ИСТОРИИ ЕВРОПЫ
Анализируются различия в смыслообразующем содержании терминов «Возрождение», «Реформация» и «Просвещение» для европейской цивилизации Нового времени.
Рассматривается связь этих понятий с трансформацией социокультурной и теософской моделей, формировавших сознание европейца XVI–XVIII вв.
Ключевые слова: история идей, история Просвещения, смена парадигм в новоевропейском обществе.
Каждое из этих понятий имеет свою длительную историю, и «современное» звучание они получили в эпоху Просвещения, которая заложила мощный фундамент для терминологии нововременного общества. Но общее у
этих понятий и то, что они, как и обозначаемые ими эпохи, на самом деле
тесно связаны друг с другом. В определенном смысле они «враждебны» друг
другу, и не случайно. «Противостояние» обусловлено тем, что эти три феномена вместе составляют особую эпоху, но находятся на разных полюсах ее.
Границами этой переходной эпохи и являются тандем Возрождение / Реформация (нижняя граница) и Просвещение (верхняя граница). «Открывающий» и «закрывающий» этапы антагонистичны по своим методам и целям.
«Возрождение» и «Реформация» в данном случае выступают, прежде всего,
как культуры «снятия» прежней модели «культуры», тогда как новая культурная парадигма будет окончательно оформлена в рамках «Просвещения».
В условиях всестороннего кризиса, обусловленного переходом западной
цивилизации на новую стадию развития, перед обществом стояла задача: не
отказываясь от базовых идей, устранить ту общественно-культурную модель,
которая не соответствовала новым реалиям. Как правило, это осуществляется посредством так называемого возрождения [1. С. 59–77; 2. С. 120–143; 3.
С. 36–59].
Европа была слабой окраиной евразийского мира, добиваясь изменения
природно-географических условий техническими средствами. Одновременно
развивается одна из основных идей Пятикнижия Моисеева о самодостаточности и совершенстве созданной цивилизации («дабы хорошо было нам во
все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как теперь» – Втор 6:24). Все европейское начинает противопоставляться не только азиатскому, но и всему миру, не
только в религиозном отношении, но и в общекультурном плане. С подачи Нового завета активно используется миссионерская идея, которая постепенно
перерастает в культуртрегерскую и идейно-экспансионистскую («свет с Запада»). Так или иначе это синтезируется в понятие nuevo mundo («нового света»),
что особенно заметно на американском материале, когда новый материк становится одновременно и зоной распространения латинско-христианской культуры, и местом строительства общества, лишенного прежних «недостатков».
Само понятие десакрализации отнюдь не означает исчезновение в культуре идеи Бога, а предполагает очередную аксиологическую революцию. За
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
140
Г.Г. Пиков
Богом-отцом окончательно останется лишь функция креационизма [4]. Роль
Человека все более усиливается, и именно он постепенно объявляется носителем истины. Церковь опустится до каждого человека, но потеряет свое
прежнее влияние на политическую жизнь и развитие науки.
Возрождение и Реформация выполнили ряд стоящих перед обществом
задач. Они не только скомпрометировали предшествующую социокультурную модель, выступив в роли своего рода «культур-убийц», но и сохранили
необходимое для ее «обновления» и дальнейшего развития латинское понимание культуры и ее базовых сакральных и секулярных идей. Они выступили в роли своего рода «дворников», которые, убирая накопившийся культурный «мусор», иначе говоря, стремясь привести в порядок уже излишне «разбухшую», хаотично развивавшуюся и в итоге малоуправляемую культуру,
обнаружили «гниль» в самом фундаменте этой культуры. Запад к XVII в.
(после Реформации и Возрождения) пошел по пути либерализма: на первом
плане идеи свободы и толерантности, происходит переход с эволюционного
пути на инновационный (культивирование таких интенсивных факторов, как
наука и техника), формирование гражданского общества, безусловно, господствует частная собственность, труд считается главной ценностью, а не простой бытовой нормой.
Просвещение фактически построит иное здание культуры за счет нового
синтеза этики, литературы, политики, даст в итоге новое понимание старым
терминам (наука, творение, провидение, политика, этика, государство и др.)
и в результате окончательно создаст новую парадигму, которой суждено
достаточно непротиворечиво работать в рамках так называемой новой истории. Это особая эпоха в истории Европы. «Новая» история как «обновленная», т. е. сумевшая произвести ревизию всего своего предшествующего цивилизационного наследия, невероятно эффективно его использовавшая, неизбежно могла существовать только до тех кардинальных мировоззренческих, геополитических и этно-культурных изменений, которые произошли в
предшествующем столетии. В XX в. развитие бывшего «христианского» мира пошло по сценарию, аналогов которому никогда еще не существовало ни
в одной цивилизации. В соответствии с этой парадигмой и будет осуществляться социально-политическое и этико-культурное переустройство Европы.
Аналогом этой эпохе является период «раннего христианства» (первая половина I тыс. н. э.). Религиозно-философские синтезы поздней античности
(гностицизм, неоплатонизм, неопифагореизм и др.) и христианство выступили в роли тогдашних «возрождения» и «реформации», а готские «ренессансы» и патристика сыграли роль итогового «просвещения». По срокам эти
периоды тоже примерно одинаковы: I–VI и XIV–XVIII вв. В период «раннего христианства» формировалась «средневековая», «христианская» парадигма. Эпоху становления («вывихнутый век») всегда трудно анализировать,
ведь «космос» рождается в «хаосе», нет единого и единственного критерия,
и результат становится очевидным лишь к концу периода. Этот переходный
период подобен младенчеству, первым 3–5 годам. Не случайно для Христа
идеалом был ребенок. Как ребенок формируется «в семье», в присутствии
нескольких взрослых с подчас разными педагогическими и ценностными
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О соотношении «Возрождения», «Реформации» и «Просвещения» в истории Европы
141
ориентирами, так и формирование новой парадигмы как организация культурного пространства идет на базе территории высокого уровня развития
культуры, социума (внутри системы!) и одновременно ее кризиса («язычество» в Западной Римской империи) и усиления конвергенции культур в
форме «варваризации» и распространения восточных культов, т. е. культурного наступления с севера и востока. Потом начинается обратное движение
на север и восток в форме «христианизации». Так и «модернизация» в форме
гуманизма начинается там же, в Италии, но как форма освобождения культуры от влияния северных «варваров», а потом уходит «за горы» (Альпы),
где в классической, итальянской форме распространения не получает. И
Просвещение там, с точки зрения зачинателей культурной революции, является «уродливым». «Маятник» в эту эпоху совершил свой второй цикл.
Просвещение, по сути, составило новую производственную программу
для цивилизации. Оно оставило базовые идеи Прогресса, Бога, Космоса, Человека, Бытия, Любви, Эволюции, Причинно-следственного Порядка, Начала, Цели, Последовательности, Логики, Морали, Мира и др., но пересмотрело четыре основных идеи (Теизм, Теоцентризм, Креационизм, Провиденциализм) и осуществило ревизию традиционных дихотомий (Бог и Человек, Бог
и Мир, Человек и Мир). Если в период Средних веков на первом месте были
две первые дихотомии (Бог и Человек, Бог и Мир) и прогресс был обусловлен и зависел от «помощи» Бога, то теперь окончательно наверх выходит
Человек – Мир. В Новое время дедукция осуществляется уже на основе идеи
не Бога, а Человека. Первые две дихотомии объявляются вымышленными.
Происхождение мира связывается не с Богом, а с законами развития Материи, провиденциализм опускается с космического уровня до уровня отдельного человека, и прогресс обусловлен действиями только человека. Просвещение, отказавшись по сути от Начала всех Начал за пределами Мира (Бог),
ищет его внутри мира. Этот уникальный и невиданный эксперимент продолжается доныне. Отрицая диффузию (Божью волю) как причину возникновения мира, культура априори и бездоказательно (если не считать античной полемики) первоначалом назначает в физическом мире атом, а в социальном – индивида. Соответственно, иначе начинают прочитываться библейские тексты. Уходит «Библия в тонзуре», описывающая историю как результат «воли Бога», она начинает рассматриваться как источник «общечеловеческих ценностей», «первая в истории человечества конституция».
Человечество окончательно выходит из сферы действия циклов физического мира и открывается новый ракурс видения мира. Отсюда в культурной
парадигме новые акценты на эксперименте (действии вне природных циклов), господстве над природой, Человеке-Творце, научно-техническом прогрессе. Новое познание – уже не познание природных циклов и подстраивание под них, а осмысление природы как партнера, а потом и врага (переход
от космофилии к космофагии). Это познание объясняется и обрамляется
рамками «прогресса» и «службы человечеству».
Наука постепенно пытается присвоить себе функции религии, точнее,
они на нее перенесены. По сути, уже в Новое время она становится религией
настоящего, как религия была наукой своего времени. Сакрализация знания
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
142
Г.Г. Пиков
неизбежна в любой культуре как необходимое соединение двух граней культуры, сакральной и секулярной, которые сами по себе воспринимаются как
две крайности. Любое же знание должно объединять общество.
Ее достижения, особенно успехи физики, сумели создать и закрепить в
сознании людей физический образ мира (по современным представлениям,
далеко не безупречный) и идею примата точных и естественных наук в решении гносеологических и даже онтологических проблем. Оба эти положения в
настоящее время уже не являются аксиоматичными. К тому же наука столь
стремительно отделяется от идеологии, а, значит, уже не только от религии, и
в чем-то начинает играть ту же роль «учителя», которую когда-то играла и
религия. Она приписывает себе не только научную, но и мировоззренческую
непогрешимость. Сначала «разоружает» общество, дезориентирует, ибо разбивает прежний социокультурный синтез, и на этом этапе обязательна борьба
науки и религии как энтропийный (разрушительный) этап, время «снятия».
Она дает внешне простые и безупречные ответы, достаточные для разных уровней образования. В этом «утешении» фактически проявляется компенсаторная функция. После создания картины физического мира она обещает решить и социальные проблемы. В этом плане она стремительно эволюционирует: сначала она связана с занятиями отдельных людей (Возрождение), затем превращается в сумму знаний (Просвещение), а в конечном
итоге, как и религия в свое время, в социальный феномен (Новейшая история). Как и религия, она обращается, прежде всего, к «малым сим». Певцы и
ученые становятся идолами Нового времени.
Как религию в свое время стали обвинять в том, что она «отвернулась»
от человека, так и о растущей дегуманизации общества стали говорить по
мере становления науки как общественного феномена. Определенные признаки этого действительно вполне заметны, ибо к концу тысячелетия перевес
«физиков» перед «лириками» стал, с точки зрения многих деятелей культуры, критическим. Многие гуманитарные науки меняют свое лицо. Философия все больше изучает человека и в этом смысле активно сотрудничает с
психологией. Она во многом потеряла свой поисковый характер, пытаясь
дать индивиду философско-психологическую компенсацию. Литература все
больше служит развлечением, история становится позитивистской, принципиально сосредотачиваясь на частных проблемах, хотя и появляются мыслители, но они опираются в большей степени на научные разработки, а не религиозные или философские (Гумилев, Тойнби, синергетика). Это признаки
становления новой историософии.
Литература
1. Пиков Г. Г. «Возрождение» как особенность развития европейской культуры // Теория и
история культуры в вузовском образовании. Новосибирск, 2003.
2. Пиков Г.Г. Из истории западноевропейского средневековья. Новосибирск, 2002.
3. Пиков Г.Г. Сакральное» и «секулярное» в «христианской» культуре // История и теория
культуры в вузовском образовании. Новосибирск, 2004.
4. Ханна Ж. Шумиха в философии. М., 1965. С. 80.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 940.2.
О.В. Хазанов
«ТОРА, ВЫРАЖЕННАЯ СЛОВАМИ...»:
ТЕКСТ В ИСТОРИЧЕСКОЙ СУДЬБЕ ЕВРЕЙСКОГО НАРОДА
Рассматривается роль текста в еврейской религиозной и культурной традиции, а
также становление традиции еврейской учености в древности и Средние века и ее
преобразующая роль в условиях модернизации еврейского общества.
Ключевые слова: текст, традиция, учеба, наука, историзм, эмансипация.
Любая культура, имеющая древнее происхождение и вышедшая на уровень цивилизации, тем или иным образом формулировала свое отношение к
ТЕКСТУ. Можно с некоторой категоричностью утверждать, что все новое
смыслообразование в рамках цивилизации с определенного момента времени происходит вокруг некоторого набора текстов, даже если они длительное
время существуют в устной форме – тогда создается сложный механизм дословного (даже добуквенного и дозвукового) их сохранения и передачи из
поколения в поколение.
Очевидно, что в отличие от архаической эпохи, эпоха текстологическая
порождает гораздо больший спектр смыслов, идей, доктрин, получающих
текстологическое обрамление. Интересной проблемой является не только
сопоставление сюжетных линий и жанров произведений, порожденных в
разных культурных традициях, но и их отношения к ТЕКСТУ как таковому.
«Дао, выраженное словами, не есть истинное Дао», – в этой, ставшей
хрестоматийной фразе из трактата «Дао-дэ-цзин», выражена вся глубина китайского недоверия к возможности посредством текста передать глубинную
суть религиозного учения. Аврамистическая традиция в целом и стоящая у
ее истоков еврейская традиция относятся к тексту иначе. Каждая буква и
каждый знак в Торе обладает абсолютной степенью святости и доверия к
нему. Ни одному религиозному еврею никогда не придет в голову сказать:
«Тора, выраженная словами, не есть истинная Тора». Интересной проблемой
для исследователя является задача выявления истоков данного феномена, а
также определение его значения для судеб еврейского народа.
Ключевую роль в формировании такого отношения к тексту в еврейской
истории сыграл Вавилонский плен (VI в. до н.э.). Это был первый опыт галута (изгнания народа из Святой земли), когда произошел разрыв с ЭрецИсраэль и Храмом. При этом евреи, возможно, в силу присущей им ярко выраженной (а по меркам древности можно даже сказать гипертрофированной)
рефлексии не признали поражение “своего” Бога, как это всегда было характерно для язычников. Для них изгнание стало свидетельством наказания.
Идея о том, что «во всем виноваты евреи», – сугубо еврейская концепция,
являющаяся одним из центральных мотивов выступлений библейских пророков (см., например, Ис. 5: 1–7).
Несмотря на изгнание, страстная жажда богообщения осталась. Вернуться было нельзя, хотя очень хотели (потом этот мотив также будет повторять-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
144
О.В. Хазанов
ся). До сих пор евреи привыкли беседовать с Богом «напрямую». Традиционно это осуществлялось через храмовое жертвоприношение и через пророков. Но, согласно еврейским представлениям, прямое богообщение было
возможно только в Эрец-Исраэль (поэтому так хотели вернуться).
И тут, в изгнании, происходит новый качественный прорыв – общение с
Богом возможно ни через жертву, ни через медитацию (что было широко
распространено на Востоке), а через ТЕКСТ. Причем сразу пришло осознание того, что текст "непрозрачен", т.е. его смысл невозможно выяснить из
простого поверхностного чтения.
Новый способ богообщения предполагал, во-первых, наличие слоя людей, владеющих им в совершенстве (и здесь уже неважна была сословная
принадлежность), и, во-вторых, уже в древности был провозглашен принцип,
что каждый еврей обязан учиться (это тоже уникальное явление, которое
сыграло решающую роль в последующей судьбе еврейства, особенно в новейший период истории). Учеба тем самым приобрела сакральный статус.
После завершения Вавилонского плена и возвращения в Эрец-Исраэль с
восстановлением Храма главная роль вновь переходит к традиционному
жречеству. Но новое сословие сохраняется. Более того, продолжает развивать и совершенствовать свое know how и требовать к себе соответствующего уважения. В результате формируется две «партии» – саддукеев и фарисеев. Начинается борьба между ними, нашедшая отражение в том числе и в
Новом Завете.
Фарисеи гордились, что обладают Устной Торой. Саддукеи ее не признавали: зачем читать «письма», когда можно «поговорить напрямую»? Кроме
того, в письменной Торе ничего не было сказано про Устную Тору.
После разрушения в 70 г. н.э. Второго Храма происходит все более явственный переход от «Текста» (ТаНаХ) к «Традиции» (Устная Тора) – к традиции работы тоже с ТЕКСТОМ, точнее теперь уже текстамИ [1].
Сначала фарисеи ссылались на ТаНаХ. Существовала устойчивая формулировка: «ибо написано...». Со временем появляется формула: «рабби...
сказал...». Устная Тора получает статус, равный Торе Письменной. Следующий шаг – утверждение, что Моисей на горе Синай получил две Торы, следующий шаг – утверждение Гиллеля, что «у евреев есть только одна Тора, и
это Тора Устная». В мидрашах при помощи специальных экзегетических
приемов формируется образ библейских персонажей, живущих согласно заповедям раввинистического иудаизма («Берешит Рабба»).
Начав со статуса более низкого, чем Письменная Тора, Устная Тора обрела статус в каком-то смысле даже более высокий, что, в частности, выразилось и в том, что она была записана.
Многие века еврейская традиция работы с текстом не могла радикальным образом повлиять на статус евреев в мире. Но появившиеся у евреев
Европы с началом эпохи эмансипации принципиально новые возможности
впервые поколебали этот статус-кво. Евреям было предоставлено право доступа в запретные для них ранее сферы экономики, политики, науки, культуры. Перед ними были открыты двери школ и университетов, они получили
право свободного проживания в любых городах, в том числе и в столицах.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Тора, выраженная словами…»
145
На них более не накладывались никакие ограничения в занятиях, праве владения собственностью и участия в гражданском управлении. В результате за
весь период XIX столетия облик европейского еврейства изменился до неузнаваемости. Если в конце XVIII в. оно находилось "на задворках" европейского общества, то к началу века XX многие его представители занимали
уже ведущие позиции в самых важных областях духовной и материальной
жизни европейских стран. Из периферийной общины евреи стали весомой
частью авангарда интеллектуальной, политической, финансовой и научной
элиты европейского общества [2. С. 18–19]. От страны к стране картина, конечно, могла отличаться: на Западе изменения происходили более интенсивно, чем в Восточной Европе, но в целом ситуация была универсальной.
Объяснение этой поразительной метаморфозы можно попытаться отыскать в присущем еврейской традиции особом культе учебы и знания, с одной стороны, и в архетипически заложенной в сознании евреев мессианской
идее историзма, с другой. Как об этом говорилось выше, в самой еврейской
традиции были заложены глубокие основания науколюбия. Их внешним выражением были и наработанные веками учебные навыки, и эвристические и
мнемонические способности, и тематическое и проблемное богатство еврейского традиционного священнокнижия, и сам человеческий пиетет к культуре учебного процесса. «Все это создавало существенные предпосылки для
увлечения "эмансипированных" еврейских умов и сердец новой – посткартезианской познавательной парадигмой. Былое подвижничество хедеров, талмуд-тор и иешив стало отчасти замещаться подвижничеством в стенах европейских и – несколько позднее – североамериканских университетов, научных обществ, лабораторий» [3. С. 138].
Итак, можно отметить первую важную предпосылку для обращения евреев к европейской науке – это формирование у них харизматического отношения к знанию. Вторая важнейшая предпосылка состояла в изменении
ситуации в интеллектуальной атмосфере европейского общества. Дело в том,
что в новых условиях научная культура в глазах самих европейцев предстала
в некоем мессианском ореоле. Она противопоставила себя отжившему священнокнижническому знанию. У нее появились даже свои "мученики". Причем наука сумела не только в теории предложить новое отношение к миру,
но и на практике "доказать" реализуемость древней мечты человечества о
наступлении "золотого века". Буквально на глазах нескольких поколений
европейский мир с его стремительно растущим благосостоянием широких
слоев населения, политической либерализацией, формированием отношений
социального партнерства и взаимопомощи превращался в "царство Божие"
на земле, причем на месте Бога оказывался освобожденный от оков религиозных догм человек. И здесь в обращении евреев к европейской культуре
сыграла свою роль еще одна черта еврейского миросознания – его историзм,
выделяющий еврейскую мысль из множества направлений традиционной
религиозной мысли Востока. По этому поводу Е.Б. Рашковский пишет: «В
отличие от великих религиозно-философских традиций Востока, еврейская
идея геулы несла в себе отчетливо выраженный элемент историзма: речь
шла не о просветлении и спасении "вообще", но о просветлении и спасении с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
146
О.В. Хазанов
потоком исторического времени. Грозная, но притягательная идея истории…
неизбывно присутствовала в самой мистической структуре еврейского исторического мышления… Возможно, что именно эта "западная", "европейская",
а, по сути дела, исконно-библейская историческая составляющая традиционного еврейского мышления в какой-то мере определила то многозначное и
даже энтузиастическое отношение части местечкового народа к процессу его
внутренней социальной и интеллектуальной европеизации» [3. С. 137–138].
Мессианский идеал должен был непременно стать реальностью, и, как
тогда казалось многим, сами факты истории свидетельствуют о стремительном приближении этого момента. А сложившаяся в XIX в. мировоззренческая парадигма с ее ярко выраженным онтологическим и гносеологическим
оптимизмом [4] всячески укрепляла растущую в еврейском обществе убежденность в необходимости его скорейшего включения в процесс преобразования мира на основе новых заданных самим ходом европейской истории
принципов. Удивительно, но, по всей видимости, тот же фактор, который
когда-то заставил евреев отречься от Иисуса (я имею в виду неосуществленность в реальной исторической действительности значительной части пророчеств, характеризующих наступление мессианской эры), проложив тем
самым непреодолимую метафизическую грань между ними и европейцами, в
новых условиях этот же фактор привел многих из членов еврейского общества к признанию мессианского предназначения европейской науки и обращению к ней как к средству, которое только и может в действительности
освободить человечество.
Литература
1. Шифман Л. От текста к традиции. История иудаизма в эпоху Второго Храма и период
Мишны и Талмуда. М.; И., 2000.
2. Сейдель-Май Е. Иудаизм как цивилизация. Кн. 2: Иерусалим, 1996.
3. Рашковский Е.Б. Дискурс о заблудившемся коне, или Еврейское местечко (штетл) как
исторический феномен // Восток. 2000. № 4.
4. Могильницкий Б.Г. История исторической мысли XX века. Вып. 1: Кризис историзма.
Томск, 2001.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 94
А.Н. Кокуев
ОБРАЗ ИДЕАЛЬНОГО ГЕРОЯ
В ГЕРОИЧЕСКОМ ЭПОСЕ МЕСОПОТАМИИ
И ГЕРМАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ. ОПЫТ
СРАВНИТЕЛЬНОГО АНАЛИЗА
Рассматриваются различия в понимании социальной роли правителя в месопотамской и германской культурах на примере англо-саксонского эпоса «Беовульф» и месопотамских произведений о Гильгамеше.
Ключевые слова: эпос, Беовульф, Гильгамеш.
Эпический герой как воплощение социального идеала человека или человека, приближающегося к идеалу, является носителем коллективных, традиционных ценностей породившей его культуры. Образы, мотивы и сопровождающие их ценности, которые входят в эпос, формируются в народной
культуре в самое раннее время. Анализ этих ценностей может пролить свет
на культурные отличия ближневосточного и западноевропейского традиционных обществ. Вопрос заключается в следующем: являлись ли эти отличия
изначальными, присущими тем или иным обществам ещё в архаичную догосударственную эпоху, или это порождение цивилизации? Остановимся лишь
на различиях в понимании социальной роли правителя в месопотамской и
германской культурах и рассмотрим аспект обязанностей правителя перед
коллективом, а также понимание в эпосе самого коллектива.
Древняя Месопотамия и Северная Европа в раннее Средневековье представляют собой архаичный этап развития переднеазиатской и западноевропейской культур. Одним из известнейших эпических персонажей в древнем
Двуречье считался Гильгамеш [1]. Помимо известного аккадского эпоса «О
всё видавшем» [2], до нас дошло ещё несколько более ранних шумерских
героических сказаний [3; 4; 5], повествующих о Гильгамеше. Позднее их мотивы вошли в сюжетную линию эпоса. Сказания тесно примыкают к фольклору, отличаются по жанру, не связаны композиционно друг с другом, лишены развёрнутого образного действия и детального «эпического» описания – всего того, из-за чего их нельзя в полной мере отнести к эпосу [6.
С. 305–307]. «Эпос о Гильгамеше», безусловно, более «зрелое» произведение
по сравнению с «Беовульфом», относящееся к городской культуре. «Беовульф» же относится к периоду разложения родовых отношений, к аграрной,
более архаичной культуре, так же как и шумерские героические сказания.
Это обстоятельство, однако, не исключает возможности выделить из эпоса
наиболее архаичные культурные пласты. Одним из великих эпических героев раннесредневековых англов и саксов и, наверное, культуры германцев в
целом является Беовульф [7]. Несмотря на то, что тексты о Гильгамеше и
Беовульфе были созданы в очень отдаленных друг от друга культурных и
временных рамках, они относятся примерно к одной стадиальной плоскости – эпохе так называемой военной демократии.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
148
А.Н. Кокуев
Согласно традиционным представлениям об идеальном человеке как
представителе социума, хороший человек – это тот, кто своей деятельностью
приносит пользу людям, своим однообщинникам, дружинникам и т.д., тем
более, если таковую осуществляют германский конунг или шумерский лугаль. Будучи главными представителями правящей элиты, они несли ответственность за весь коллектив и, соответственно, их основной обязанностью
являлось забота о нем [8. C. 15].
Многие подвиги Беовульфа – это помощь, оказанная людям. Они содержат в себе обязательный мотив защиты коллектива [7. Ст. 276–282, ст. 423–
426] или верность долгу [7. Ст. 458–473, ст. 2332–2335], часто кровному.
Три основных подвига, составляющих основу сюжетной линии произведения, доказывают это. Беовульф сражается с Гренделем, верный старому долгу своего предка, и если целью подвига можно назвать получение щедрой
награды и славы героя, то его итогом становится помощь вполне конкретным гаутам, которые воспринимались как побратимы, а значит, соплеменники. Аналогичная мотивация определяет поведение героя и в поединках с матерью Гренделя и драконом – защитить, обезопасить, либо отомстить за
представителей своего коллектива [7. Ст. 2510–2514]. Здесь не герой ищет
подвига – подвиг сам находит героя. Связанный узами долга перед дружиной и племенем, Беовульф вынужден следовать своим обязанностям, чтобы
соответствовать своей социальной роли, превращающейся для него в судьбу.
Одной из обязанностей Гильгамеша, в том числе как правителя, объясняющей причины его подвигов, является забота о коллективе. Гильгамеш
строит стену вокруг Урука, вступает в открытое противостояние с правителем Киша Аггой [5]. Отправляясь в поход на Хуваву (Хумбабу) [4, 2], эпический герой тоже руководствуется целью помочь людям. Он добывает кедр,
дерево, ценное в месопотамской пустыне, и убивает отрицательного персонажа Хуваву, который «не ведает матери, не знает отца-родителя», живёт в
горах, вдали от людей [4. Стк. 148(79)–149(80)], чем сходен с отрицательным
персонажем из другого эпоса – Гренделем [7. Ст. 101–107]. Результаты подвига Гильгамеша, в конце концов, оборачиваются славой победителя над
злом, воплощённым в Хуваве, а также ливанским кедром, привезённым в
Урук [2. С. 163, стк. 39–43]. Значимость события подчёркивается ещё и тем,
что подвиг героя сохраняется в народной памяти.
Собственные объяснения мотивации своих подвигов у Гильгамеша [4.
Стк. 16–33] и Беовульфа [7. Ст. 1386–1389] аналогичны. Однако в своих рассуждениях о бренности всего сущего Гильгамеш задаётся вопросом: «Разве
не так уйду и я?» – и сам же на него отвечает: «Воистину так, воистину так!
// Самый высокий не достигнет небес, // Самый огромный не покроет земли,
// Гаданье на кирпиче не сулит жизни! // В горы пойду, добуду славы!» [4.
Стк. 27–31]. В сказании герой как нельзя близко подходит к вопросу о смысле жизни, который для него заключается в прославлении себя подвигами во
имя собственного коллектива (см. выше). Обязанность заботиться о своём
коллективе превращается здесь для Гильгамеша в смысл жизни. Аналогичная мотивация, но значительно менее явная и вне сравнения с Гильгамешем
даже незаметная, может присутствовать в поведении Беовульфа. Автор «Бео-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ идеального героя в героическом эпосе Месопотамии и германской культуры
149
вульфа» уделяет главное внимание сюжету взаимного воинского долга князя
и дружины и тесно связанному с ним мотиву кровной мести (совершенно отсутствующему в произведениях о Гильгамеше), и только за этим обнаруживается скрытый мотив заботы о племени. У Гильгамеша же на первый план в
качестве мотива для подвигов выходит забота об Уруке и его жителях.
Отличия в понимании социальной роли правителя выражаются и в том,
каким образом в анализируемых произведениях изображается подчинённый
правителю коллектив. В «Беовульфе» – это сплошь и рядом представители
аристократии: конунги, их благородные жёны, дружинники. Даже само слово «гауты» употребляется исключительно как синоним дружины гаутов.
Обычные соплеменники проходят фоном, их нет, «Беовульф» – сугубо аристократический эпос.
Сюжеты о Гильгамеше более демократичны. Во-первых, здесь упоминаются жители Урука. Отправляясь в поход на Хуваву, Гильгамеш собирает
некое подобие народного ополчения, при этом очень чётко произведение
отделяет мирных общинников от образовавшейся военной дружины правителя [4. Стк. 48–51]. Во-вторых, они играют в отдельных сказаниях важную
самостоятельную роль. Перед сражением с Аггой Гильгамеш советуется с
«собранием старцев города Урука», и уже после того, как получил у них отказ на открытые военные действия, он решает заручиться поддержкой «Собрания мужей города Урука». При этом народное собрание само успокаивает
страхи героя и уговаривает его вступить в противостояние с врагом [5.
Стк. 3–14, стк. 24–39]. Образы народа и правителя, созданные в сказаниях и
поэме «О всё видавшем», отражают их сосуществование и активное сотрудничество, как представителей одной семьи под названием Урук. Гильгамеш
свободно общается с однообщинниками, руководит ими и помогает им. Образ отцовской трепетной заботы об Уруке и его жителях, которая проявляется в подвигах и разговорах с подданными, не ограничивает понимание коллектива лишь одним войском, дружиной.
Ценность помощи коллективу приобретает в лице власть имущего эпического героя государственную обязанность заботы правителя о тех, кем он
управляет. Трактовки этого и в германской, и в месопотамской культуре могут отличаться, но факт присутствия подобной ценности в указанных эпических произведениях представляется очевидным. Мотивация поступков
главного героя «Беовульфа» акцентируется авторским текстом на ценностях
личной выгоды конунга и его дружины. Мотив правительственной заботы о
племени в целом не является первостепенным. Коллектив представлен узкой
социальной прослойкой – политической элитой, не отождествляемой напрямую с коллективом народным. «Беовульф» прежде всего аристократическое
произведение, созданное аристократами для аристократов.
В эпических произведениях о Гильгамеше в мотивации действий героя
выделяется защита и забота о подданных как часть правительственных обязанностей. Образ коллектива, представленный в них, по своему социальному
составу соответствует действительным общинникам, народу, в отличие от
«Беовульфа». Анализ взаимоотношений правителя и коллектива показывает,
что социальные отношения сохраняют (или приобретают) внутрисемейные,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
150
А.Н. Кокуев
патриархальные черты. В сравнении с «Беовульфом» это более чётко просматривается во взаимоотношениях Гильгамеша и Энкиду [1]. Однако эта
проблема уже выходит за рамки настоящей статьи и требует отдельного обстоятельного исследования.
Литература
1. Афанасьева В.К. Гильгамеш и Энкиду. Эпические образы в искусстве. М., 1979.
2. Когда Ану сотворил небо. Литература древней Месопотамии / Сост. В.К. Афанасьева,
И.М. Дьяконов. М., 2000.
3. Гильгамеш, Энкиду и нижний мир [Электронный ресурс]. Режим доступа: http: //
hworld.by.ru/myth/sumer/gil.en.n.m.html
4. Жрец к «Горе Бессмертного»... [Электронный ресурс]. Режим доступа: http: //
bibliotekar.ru/vostok/14.htm
5. Послы Аги... [Электронный ресурс]. Режим доступа: http: //
bibliotekar.ru/vostok/13.htm#_ftn1
6. История древнего Востока. Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации: В 2 ч. / Под ред. И.М. Дьяконова. М., 1983. Ч. 1.
7. Беовульф [Электронный ресурс]. Режим доступа: http: //
norse.ulver.com/other/beowulf/beowulf.html
8. Якобсон В.А. Возникновение писаного права в древней Месопотамии // Вопросы древней истории. 1981. № 4.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
УДК 94(4)
В.Л. Портных
БАЗОВЫЕ ИДЕИ ТРАКТАТА
«О ПРОПОВЕДИ СВЯТОГО КРЕСТА» ГУМБЕРТА ИЗ РОМАНСА
Данное исследование построено на основе анализа трактата пятого великого магистра ордена доминиканцев Гумберта из Романса «О проповеди святого креста». Трактат был написан на фоне религиозных преобразований XIII в и, в целом, является подтверждением преемственности базовой аргументации в пользу крестового похода.
Ключевые слова: крестовые походы, доминиканцы, проповеди в Средние века.
В 1274 г. на Лионском соборе папа Григорий X пытается вдохновить население Европы на очередной крестовый поход. Однако его усилия тщетны:
крестовые походы хотя и будут еще существовать, но уже как священные
войны внутри западного христианства и на его границах, но не как войны за
отвоевание Святой Земли. В конце концов, в 1291 г. мамлюками была взята
Акра, что окончательно уничтожило присутствие крестоносцев на Ближнем
Востоке. Приблизительно в 1266 г., пытаясь спасти ситуацию, доминиканец
Гумберт из Романса пишет свой трактат «О проповеди святого креста» 1. Известно, что Гумберт, автор изучаемого нами трактата, родился в конце XII в.
в Романсе (Romans), небольшом городке к северу от Валанса, ныне одном из
городов региона Рона-Альпы во Франции. Гумберт оканчивает Парижский
университет, где получает звание магистра искусств, после чего занимается
изучением теологии и каноническим правом. В середине 20-х гг. он вступает
в доминиканский орден. В период послушничества он оставался в Париже,
но будучи посвященным в орден, был отправлен в Лион. В 1237 г. он становится настоятелем лионского монастыря доминиканцев. Примерно в 1240 г.
Гумберт был избран главой Римской провинции доминиканского ордена.
Имеются сведения о том, что в свое время его даже предлагали избрать папой [2. P. 9]. В ноябре 1244 г. Гумберт становится во главе французской провинции ордена, 31 мая 1254 г. на генеральном капитуле в Будапеште он был
избран пятым по счету великим магистром. 30 мая 1263 г. Гумберт уходит в
отставку и удаляется в доминиканский монастырь в Лионе. Именно в этот
период Гумберт пишет бóльшую часть своих сочинений [3. P. 699], в том
числе и «учебник» по проповеди крестового похода, предназначенный для
подготовки проповедников. Умер Гумберт из Романса 14 июля 1277 г. в Валансе (Valence).
Трактат не случайно был написан как «учебник». В XIII в. получает распространение идея о том, что церковное вероучение должно доступно преподноситься народу проповедниками, которых для этого необходимо подго1
Текст источника приводится на основе транскрипции первопечатного издания (Humberti
Romani De praedicatione sanctae crucis contra Saracenos. Nürnberg, 1495), сделанной профессором Куртом Вилладс Йенсеном (Kurt Villads Jensen) из университета Южной Дании (University
of Southern Danemark) [1].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
152
В.Л. Портных
товить. В связи с этим появляется целая серия так называемых artes
praedicandi, которые являются своего рода «учебниками» техники проповеди
[4]. Трактат «О проповеди креста», строго говоря, не относится к именно
такому роду учебников, но его написание имеет сходные мотивы. Более того, не случаен тот факт, что трактат написал доминиканец. С 30-х гг. доминиканцы и францисканцы стали широко привлекаться к проповеди крестовых походах на всех «фронтах» священной войны [5].
В своего рода преамбуле к трактату Гумберт перечисляет ключевые идеи,
лежащие в основе всего труда. В традициях предшествующей истории крестовых походов Гумберт пишет о крестоносцах как о своего рода «избранном народе». Крестоносцы являются «войском Христа», которое наравне с
ангелами есть войско Бога. Война, которую ведут крестоносцы, имеет божественное предписание: «Война поистине справедлива, если она ведется благодаря сыну Божьему, и ведет на небо для восхваления Божьего слова». Подобно папе Урбану II на Клермонском соборе, Гумберт противопоставляет
«справедливый» крестовый поход, «несправедливым» войнам в самой Европе, призывая отказаться от вторых в пользу первых. Периодически Гумберт,
как это часто делали современники крестовых походов, проводит параллели
между ветхозаветными войнами и походами крестоносцев. Однако он специально оговаривает, что Ветхий Завет остался в прошлом в том смысле, что
евреи более не обладают каким-либо особым статусом: «Его войны вели евреи, которые с тех пор, как они вышли из Египта, до тех пор, пока они были
народом Бога, почти всегда вели войну с неверными, атакуя их или подвергаясь их атакам, что становится ясно, если мы с усердием читаем священные
истории». Гумберт приводит аналогию между крестоносцами и «войском
Господа, направленным против неверного Валака» (царь Моавитский, упомянут в книге Числа). Согласно Библии Валак пытался склонить Валаама к
тому, чтобы проклясть еврейский народ. Однако Бог явился Валааму, и последний не смог произнести проклятия в отношении народа израильского, а
произнес лишь благословение: «Благословляющий тебя благословен, и проклинающий тебя проклят!» (Числа 24:9). Гумберт упоминает эту фразу Валаама, но добавляет свой комментарий: «Если все это правда для войска, выступившего против Валака, насколько больше это относится к войску христиан, выступившему против сарацинов».
Участие в походе приветствуется как с помощью молитв, так и с помощью финансовых вложений и, что является приоритетным, путем личного
участия. Достаточно любопытен тезис о том, что крестовый поход есть обязанность, поскольку человеческое тело является феодальным держанием от
Бога, и в случае, если это требуется, его необходимо выставить в защиту
сеньора. Гумберт пишет: «Нужно заметить, что мы держим наше тело на
правах феода у Бога»; «Тело наше мы должны… выставлять, из соображений феода, из соображений воздаяния и из соображений того, что это будет
потом возмещено лучшим». В свое время сходные идеи также высказывал
папа Иннокентий III в энциклике Quia major в 1213 г.: «Каждый из нас – вассал Бога и обязан помочь ему отвоевать его королевство» [6. P. 105].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Базовые идеи трактата «О проповеди святого креста»Гумберта из Романа
153
Как это характерно для крестовых походов в целом, Гумберт уделяет
внимание и проблеме воздаяния. По этому поводу он цитирует письмо папы
Льва IV (847–855) к франкскому войску: «Всевышний знает, что если ктолибо умирает, он умирает во имя истины веры, спасения отечества и защиты
христианства, и последует ему небесная награда от Бога». Не стоит забывать, что труд Гумберта – это материал для агитации. И воздаяние всегда
было важным моментом при привлечении в крестоносное движение новых
участников. Подобные декларации делались уже на Клермонском соборе, в
преддверии первого крестового похода: «Кто оставит домы, или братьев, или
сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную (Мф. 19:29)» [7. C. 52].
Таким образом, в основе труда Гумберта из Романса лежит теория о том,
что крестоносцы являются «избранным народом», который исполняет божественную волю и получает за это воздаяние, что, в общем, свойственно
предшествующим трудам современников крестовых походов.
Литература
1. Humberti Romani OP Liber de praedicatione sanctae crucis [Электронный ресурс] / Transcribed and edited by Kurt Villads Jensen. University of Southern Danemark, 2007. Режим доступа:
http://www.jggj.dk/saracenos.htm, свободный. – Загл. с экрана. – Яз. латинский.
2. Brett E.T. Humbert of Romans. His Life and Views of Thirteenth-Century Society. Toronto,
1984.
3. Tyl-Labory G. Humbert de Romans // Dictionnaire des lettres françaises. Le Moyen Age. P.,
1993.
4. Morenzoni F. La littétature des artes praedicandi de la fin du XII au début du XV siècle //
Geschichte der Sprachtheorie. 3. Sprachtheorien in Spätantike und Mittelalter. Tübingen, 1995.
5. Maier C.T. Preaching the crusades. Mendicant friars and the cross in the thirteenth century.
Cambridge, 1994.
6. Cole P.J. The Preaching of the Crusades to the Holy Land. 1095–1270. Cambridge,
Massachusetts, 1991.
7. Заборов М.А. Крестовые походы в документах и материалах. М., 1977.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
БАДАЕВ Евгений Васильевич, кандидат исторических наук, cтарший преподаватель кафедры новой, новейшей истории и международных отношений Кемеровского государственного
университета. E-mail: badaev2000@mail.ru
БОЧАРОВ Алексей Владимирович, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории
древнего мира, средних веков и методологии истории Томского государственного университета. E-mail: bav346@rambler.ru
ВЕРШИНИН Алексей Сергеевич, аспирант кафедры история древнего мира средних веков
и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета.
E-mail: IrinaVershinina@mail2000.ru
ГАМАН Лидия Александровна, доктор исторических наук, доцент кафедры гуманитарных и социальных наук Северской государственной технологической академии. E-mail:
GamanL@yandex.ru
ЕРОХИН Владимир Николаевич, кандидат исторических наук, доцент кафедры документоведения и всеобщей истории Нижневартовского государственного гуманитарного университета. E-mail: volodja@intramail.ru; erohin_vladimir@inbox.ru
ЗАЙЦЕВА Татьяна Игоревна, кандидат исторических наук, доцент, заведующая кафедрой всеобщей истории Томского государственного педагогического университета. E-mail:
zaytsevati@mail.ru
ЗОРИНА Надежда Сергеевна, аспирантка кафедры истории древнего мира, средних веков и
методологии истории исторического факультета Томского государственного университета.
E-mail: nzorinka@mail.ru
ИВОНИНА ОЛЬГА ИВАНОВНА, доктор исторических наук, профессор кафедры всеобщей
истории, историографии и источниковедения Новосибирского государственного педагогического университета. E-mail: ivonina@ngs.ru
ИОНОВ Игорь Николаевич, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Центра интеллектуальной истории Института всеобщей истории РАН. E-mail: ionov@mail333.com
КАРНАЧУК Наталья Викторовна, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории
древнего мира, средних веков и методологии истории исторического факультета Томского
государственного университета. E-mail: klio@ic.tsu.ru
КИРСАНОВА Екатерина Семеновна, кандидат исторических наук, доцент кафедры гуманитарных и социальных наук Северской государственной технологической академии. E-mail:
zavkir@ mail.ru
КОКУЕВ Алексей Николаевич, аспирант кафедры истории древнего мира, средних веков и
методологии истории исторического факультета Томского государственного университета.
E-mail: kan315@yandex.ru
КОНЬКОВ Дмитрий Сергеевич, кандидат исторических наук, доцент кафедры гуманитарных и социальных наук Северской государственной технологической академии. E-mail:
dkonkov@mail.ru
КОРНЕВА Лидия Николаевна, доктор исторических наук, профессор кафедры новой, новейшей истории и международных отношений Кемеровского государственного университета.
E-mail: korneva_21@mail.ru; korneva@history.kemsu.ru
КОТОВ Антон Сергеевич, аспирант кафедры истории древнего мира, средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета. E-mail:
klio@ic.tsu.ru; waidelot@yandex.ru
КРУГОВА Наталья Ильинична, кандидат исторических наук, доцент Алтайского государственного университета. E-mail: krugova@hist.asu.ru
МОГИЛЬНИЦКИЙ Борис Георгиевич, доктор исторических наук, профессор, заведующий
кафедрой истории древнего мира, средних веков и методологии истории Томского государственного университета. E-mail: klio@mail.tsu.ru
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сведения об авторах
155
МУЧНИК Виктор Моисеевич, доцент кафедры истории древнего мира, средних веков и методологии истории Томского государственного университета. E-mail: victor@tv2.tomsk.ru
МУХИН Олег Николаевич, кандидат исторических наук, доцент кафедры всеобщей истории
Томского государственного педагогического университета. E-mail: himan1@rambler.ru
МУЗАЛЕВ Антон Владимирович, аспирант кафедры истории древнего мира, средних веков
и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета,
ассистент кафедры всеобщей истории исторического факультета Кузбасской государственной
педагогической академии. E-mail: musalew@mail.ru, klio@mail.tsu.ru
НИКОЛАЕВА Ирина Юрьевна, доктор исторических наук, профессор кафедры истории
древнего мира, средних веков и методологии истории исторического факультета Томского
государственного университета. E-mail: klio@ic.tsu.ru; http://klio.tsu.ru/index.htm
ПИКОВ Геннадий Геннадьевич, кандидат исторических наук, доцент кафедры всеобщей
истории Новосибирского государственного университета. E-mail: pikov@gf.nsu.ru
ПИЛИПИВ Анна Анатольевна, аспирант кафедры истории древнего мира, средних веков и
методологии истории исторического факультета Томского государственного университета.
E-mail: annpilipiv@sibmail.com
ПОЛУХИН Андрей Николаевич, кандидат исторических наук, доцент кафедры всеобщей
истории Кузбасской государственной педагогической академии. E-mail: poluhin76@ mail.ru
ПОРТНЫХ Валентин Леонидович, аспирант кафедры всеобщей истории Новосибирского
государственного университета. E-mail: valport@list.ru
РАМАЗАНОВ Сергей Павлович, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории и международных отношений Волжского гуманитарного института Волгоградского государственного университета. E-mail: ramser@vlz.ru.
РЕШЕТНИКОВА Людмила Сергеевна, кандидат исторических наук, доцент, кафедры новой, новейшей истории и международных отношений факультета истории и международных
отношений Кемеровского государственного университета. E-mail: euro@history.kemsu.ru
РУДКОВСКАЯ Ирина Евгеньевна, кандидат исторических наук, докторант кафедры философии и социальных наук Томского государственного педагогического университета. E-mail:
iri-rudkovskaya@sibmail.com
САДЫКОВ Глеб Ильдарович, аспирант кафедры истории древнего мира, средних веков и
методологии истории исторического факультета Томского государственного университета.
E-mail: Nixxxy@sibmail.com.
ТРУБНИКОВА Наталья Валерьевна, доктор исторических наук, доцент, профессор, зав.
кафедрой истории и регионоведения Томского политехнического университета. E-mail:
troub@mail.ru
ФОМЕНКО Светлана Владимировна, докnор ист орических наук, профессор, профессор
кафедры всеобщей истории Омского государственного университета им. Ф.М. Достоевского.
E-mail: fomenk@gmail.com
ХАРИТОНОВА Наиля Галимжановна, старший преподаватель кафедры общих гуманитарных и социально-экономических дисциплин Лесосибирского педагогического института –
филиала Сибирского федерального университета. E-mail: HaritonovaNG@mail.ru
ХАЗАНОВ Олег Владимирович, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории древнего мира, средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета. E-mail: klio@ic.tsu.ru; http://klio.tsu.ru/index.htm
ХРЕБТОВА Наталья Вадимовна, аспирантка кафедры истории древнего мира, средних веков
и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета.
E-mail: klio@ic.tsu.ru
ШЕРСТОВА Людмила Ивановна, доктор исторических наук, профессор, заведующая кафедрой
востоковедения исторического факультета Томского государственного университета. E-mail: vpz@tsu.ru
ЮШНИКОВ Александр Викторович, старший лаборант кафедры истории древнего мира,
средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного
университета. E-mail: musaklio@sibmail.com
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009
История
№2(6)
ABSTRACTS
MICRO AND MACRO APPROACHES IN HISTORICAL RESEARCH:
METHODOLOGY AND HISTORIOGRAPHY PRACTICE
P. 7. Nikolaeva Irine Yu., Tomsk State University The scientist’s and Teacher’s Destiny on the
crossroad of micro- and macrohistory. The article is focused on anflysis of Mogilnitsky’s identity and
scientific life in the context of macrohistory of Russian and especially Tomsk intellectual society.
Keywords: identity, intellectual society, macro- and microhistory
P. 14. Mogilnitsky Boris G., Tomsk State University. Macro and micro approaches in the historical research (a historiography perspective). The article examines distinctive features of macro and
micro approaches in the historical research, their merits and demerits. Particular attention is paid to
“anthropology turn” in history. It gives the perspective for defining the interdisciplinary technology
of historical analysis on the basis of methods, focused on the sphere of subconscious.
Keywords: historical methodology, historiography of world history, historical anthropology.
P. 22. Nikolaeva Irine Yu., Tomsk State University. Compensatory functions of theory in situation of historical information’s deficit The article is focused on a problem оf the theoretical and methodolodical resourses to compensate in historical anthropology. The auther demonstrates a possibility
to interpret and verify the material with the help of complementary methods in the regime of correlation of macro- and microhistorical resalts of analysis.
Keywords: historical anthropology, macro- and microhistory, medieval ages.
I. MICRO AND MACRO APPROACHES IN HISTORICAL RESEARCH:
THEORETICAL PROBLEMS
P. 27. Ivonina Olga I., Novosibirsk State Pedagogical University. MODERNITY AS THE TEXT
AND CONTEXT OF THE GLOBAL HISTORY. Evolution of understanding Modernity in foreign
globalist studies is examined. A loss of social and political optimism in papers of modern researchers
gets with the critics of global history’s linear-progress schemas, opening doors to the principles of the
synergy and transitivity of historical progress. A historical dialogue with social anthropology, ethnopsychology and context linguistics favors the new metanarrative.
Keywords: world system multiplication, competitive identities, alternative history, transitivity.
P. 30. Sherstova Ludmila I. Tomsk State University. MENTALITY AND ETHNOGENY:
METHODOLOGY. The article is about the problem of determination of mentality-ethnogeny correlation methodology. The ethnogeny is considered as a momentum of forthcoming ethnos that reflects in
ethnic consciousness and as a process of ethnos development. The author pays attention to «open
ethnoses» with low-grade ethnic consciousness. The author concludes that mentality of such ethnoses
is changeable and contradictory.
Keywords: ethnogeny, mentality, «open ethnos».
P. 34. Fomenko Svetlana V., Omsk State University. ABOUT THE THEORY IN THE HISTORICAL STUDIES AND THE HISTORICAL METHOD IN SOCIOLOGY. The problem of connection between two social sciences - history and sociology - is considered.
Keyworlds: history, sociology, theory
P. 37. Krugova Nataiya I., Altay state university. ATTITUDE TO THE PAST AS A CIVILIZATIONS` CODE. Different civilizations produce their own methods to preserve memory of the past.
Attitude to objects, which are potential historical evidences of the present, as well as the forms, which
high culture and authorities chose to show images of the past to public consciousness, let us consider
the attitude to the past to be one of civilizations` codes.
Keywords: civilization, image, code.
P. 40. Reschetnicova Ludmila S. Kemerovo”s State University. THE HISTORICAL ORIENTAL
STUDIES IN CONTEXT OF THE SOME SCIENTIFIC PRINCIPALS. READING. This publication attempts to prove the united trend in the progress of research thought of the humanitarian and
natural scientists. The important conceptions: many factors, unlinear dynamic, the theory of bifurca-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Abstracts
157
tion, resonance, the vector of drive which were formed in science reflected in the works of the oriental historians: N.Y. Konrad, A.G. Toinby, L.N. Gumilev, L.S. Vasilyev.
Keywords: unlinear dynamics, many factors, constancy – change.
P. 44. Konkov Dmitry S., Seversk State Technological Academy. CASE STUDY AS THE
METHOD OF THE VERIFICATION OF MACROHISTORICAL CONCEPTS: CAPABILITIES
OF USE. The article is devoted to the methodological problems of the verification of macrohistorical concepts with the help of case study. Some criterions are proposed for such verification. The
example of such verification is offered, based on correlation of the case and the three different
macrohistorical concepts.
Keywords: microhistory, verification, case-study, macrohistory, casus.
II. HISTORIOGRAPHY EXPERIENCE AND PRACTICES
ON THE CROSSROADS OF MICRO AND MACRO HISTORY
P. 47. Ramasanov Sergey P., Volgograd State University. «PRINCIPLES OF HISTORICAL
COGNITION IN THE XIX– X CENTURIES: TENDENCY TOWARDS OPTIMIZATION». The
article is about the forming and the development of the principles of historical perception and the
questions of the applying of these principles during the XIX–XX centuries.
Keywords: the principle of historical perception, values, complemetarity.
P. 50. Gaman Lidiya A., Seversk State Technological Academy. THE PROBLEM OF «PERSPECTIVISM» IN HISTORICAL-RELIGIOUS INVESTIGATION: F.A. STEPUN ABOUT SOVIET RUSSIA. The ideas of outstanding Russian religious thinker F.A. Stepun (1884–1965 гг.) about
Soviet history are examined in the article. The necessity of their investigation in connection with his
generally accepted theoretical views is grounded.
Keywords: religious philosophy of history, Soviet Russia.
P. 54. Ionov Igor N. Institute of World History of the Academy of Sciences of Russia. POSTCOLONIAL DISCOURSE IN THE INTERACTION OF MACRO- AND MICROHISTORY. In the
article the role of the postcolonial discourse's formation and functioning on the more active interaction
of macro- and microhistory is demonstrated. The use of case studies in the global history and the
comparative study of civilizations is now obligatory for the understanding of the whole entities. But at
the same time we can interpret the history of the West and of science as cases.
Keywords: Postcolonial, global history, case-studies.
P. 57. Rudkovskaya Irina E., Tomsk State Pedagogical University. RETROSPECTIVE GAZE TO
THE PREHISTORY OF MICROHISTORY RESEARCHES IN THE NATIVE HISTORIOGRAPHY
(XIX– BEGINNING OF THE XX C.). The article considers the prehistory of microhistory researches
in the native historiography. As the author suppose, interest to that, which now are named “microhistory”, “local history”, determined achievements of the pre-revolutionary history science in Russia,
caused the peculiarity of the history researches by N.M. Karamzin, I.E. Zabelin, N.I. Kostomarov,
M.O. Gershenzon and others.
Keywords: Microhistory, local history, historiographical comparative analysis.
P. 60. Кirsanova Ekaterina S., Seversk State Technoloqical Academia. THE MODERN METHODOLOQICAL RESEARCHES IN THE HISTORICAL SCIENCE AND EXPERIENCE OF THE
NATIONAL HISTORIOQRAPHIES. Author of this article grounds the thesis about connection of
the modern world historiography methodological crisis with the decrease of interest on the worldoutlooking questions by historiens. But these questions are still actual for their contemporiers.
Keywords: methodolqical crisis, worldoutlook, the functiones of the historioqraphy
P. 63. Trubnikova Natalia V., Tomsk Polytechnic University. "BETWEEN A GLOBAL HISTORY AND OBLIVION: HISTORY - INVESTIGATION OF " THE SMALL PERSON ? LIFE (ON
AN EXAMPLE OF ALAIN CORBIN'S BOOK ? THE FOUND WORLD OF LOUIS-FRANÇOIS
PINAGOT. ON TRACES OF THE STRANGER, 1798–1876). The article is devoted to the monography of known French historian Alain Corbin. The research object is the destiny of the poor handicraftsman who has not left about any mentions, except for short archival records. A. Corbin applies
original method of the microhistorical analysis, allowing to reconstruct life of the researched person in
details.
Keywords: French historiography, microhistory, history of sensibility, historical case, biography,
research methodology
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
158
Abstracts
P. 67. Badaev Evgeny V., Kemerovo State University. THE INFLUENCE OF THE FAR EAST
PHILOSOPHICAL TRADITION ON THE OUTLOOK OF ORIENTALIST N.I. KONRAD. The
problem of theoretical and methodological search in Russian oriental studies in the middle of XX
century illustrated in the works of N. I. Konrad is considered in the article. The centre of attention is
the problem of influence of the Chinese philosophical thought (the Sung dynasty philosophical
school) on the outlook formation of N. I. Konrad. Same aspects of cultural and historical conception
of the scientist on the world historical process are presented in the article.
Keywords: cultural-historical concept of N. I. Konrad, biosocial metasystem.
P. 70. Polukhin Andrey N., Kuzbass State Pedagogic Academy. ON THE PROBLEM OF THE
ORIGINES OF MACRO- AND MICROVIEWS IN P.N. SAVITSKY’S CONCEPT OF HISTORY
(1895–1968). The problem under analysis is the shaping of the structuralist views of N.P. Savitsky.
Keywords: N.P. Savitsky, eurasianism, structuralism, macroviews.
P. 73. Yerokhin Vladimir N., Nizhnevartovsk State Humanitarian University. THE PROBLEMS
OF USE OF WILLS AS A SOURCE FOR THE STUDY OF RELIGIOUSNESS IN ENGLAND IN
THE REFORMATION PERIOD IN CONTEMPORARY BRITISH HISTORIOGRAPHY. The article deals with the approaches of contemporary British historians to the use of wills as a source for the
study of religious beliefs during the Reformation in XVI-XVII centuries in England. The author discusses the range of opinion on the problem.
Keywords: Reformation in England, wills as a historical source
P. 76. Yushnikov Alexander V., Tomsk State University. UNAVOIDABILITY OF FRENCH
REVOLUTION IN A. TOCQUEVILLE’S SYSTEM OF VIEWS, EVALUATION OF THESE
VIEWS BY RUSSIAN JOURNALISTIC GENRE OF 1860-1870: CHARACTERISTIC FEATURES
OF MACRO-HISTORICAL APPROACH. In the article the problem of unavoidability of French
Revolution, set by the works of French and Russian mid-19th century publicists is viewed in context
of macro-historical approach.
Keywords: macrohistory, historical unavoidability, historiography, journalism
III. MICRO AND MACRO HISTORY IN THE ALGORITHMS
OF POLYDISCIPLINARY HISTORY
P. 80. Mukhin Oleg N., Tomsk State Pedagogical University, IVAN THE TERRIBLE AND PETER I: TO THE QUESTION ABOUT RULER PERSON ROLE IN MODERNIZATION PROCESSES. The article is devoted to revealing on specific of modernization processes, pursued by Ivan
The Terrible and Peter I. Accent on differences in two monarchs-reformers activity results, which
roots both in their genesis of identity, and in historical situation of their ruling peculiarities, is don.
Keywords: modernization, identity, monarchy.
P. 84. Karnachuk Nataliya V., Tomsk State University. CRIME AND PUNISHMENT IN ENGLISH BROADSIDES OF XVI–XVII CENT.: INDIVIDUAL EXPERIENCE AND SOCIETY’S
EXPECTATIONS. The article is focused on a real case of homicide in late Elizabethan Plymouth and
its broadside adaptation. Author tries to show the shift from common to more individual ideals and
way of expression.
Keywords: historical anthropology, history of culture
P. 88. Kotov Anton S., Tomsk State University. A CASE OF GEORG VON WIRSBERG OR
WHAT IS ALLOWED AND FORBIDDEN TO THE POWER ELITE. Based on extant materials of a
case on treason of the Teutonic order’s knight (1441) the article is devoted to the analysis of style of
celibacy evasion. Basal physical need shaped to concubinage. It became possible with a positive identity forming, caused meanwhile by the burghers’ value system. The casus marked the early XV c. as a
time of celibacy evasion for the Order’s brethren.
Keywords: microhistory, gender, concubinage, Teutonic order.
P. 92. Zaytseva Tatiana I., Tomsk State Pedagogical University. SABINE BAVARIAN: FORMATION OF A NEW GENDER IDENTITY (ABOUT THE QUESTION OF THE SPECIFICITY
OF A NATIONAL-HISTORICAL CODE). The problem of modernization during the first decades of
XVI century is considered. On the basis of one example of the separate incident connected with the
name of the German territorial ruler of the first half of XVI century, duchesses Sabiny Vyurtembergskoj, an attempt to reveal the presence of innovations in the sphere of gender during the studied period
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Abstracts
159
has been made. The author puts forward a hypothesis about possible ways of reconstruction of the
reasons of a considered incident on micro- and macrolevels.
Keywords: modernization, gender identity, South Germany
P. 96. Zorina Nadejda S., Tomsk State University. WEDDING EMPEROR NERON WITH
SPOR: DEVIATING INCIDENT OR DEFORMATION OF TRADITION? In clause the structure of
gender attitudes emperor Neron in a context of its complete identity and representations about marriage-sexual an expert of Antiquity is analyzed. Toolkit for the author the technology of the polydisciplinary synthesis, having as focus unconscious.
Keywords: gender attitudes Neron, polydisciplinary synthesis
P. 101. Sadykov Gleb I.,. Tomsk State University. «TO POSSESS OR TO BE?» CRISES OF
SOCIAL AND PSYCHOLOGICAL IDENTITY AS RESPONSE TO CHALLENGES OF NEW
LIFE-STYLE. The article considers two behavioral matrixes that Fromm calls modus of being and
modus of possession as actualized during the crisis of the Greek polis.
Keywords: Crisis of polis, modus of behavior
P. 105. Vershinin Aleksey S., Tomsk State University. GRIMMELSHAUSEN AND THE
PROFIT TRADITION AND ITS MENTAL MUTATION AT THE GERMAN GROUND OF THE
EARLY MODERN EUROPEAN HISTORY. The models of behavior described in the novel of
Grimmelshausen “Simplicissimus”, connected with wealth gaining and representing the archetype
existed in Germany at the first part of the 17th century are analyzed. The features of mental mutation
of “profit” concept at the German ground during the Thirty year war are demonstrated.
Keywords: profit, Simplicissimus, landsknechts, Thirty year war, mentality.
P. 109. Kharitonova Nailya G., Lesosibirsk’s Pedagogical Institute – Branch of Siberian Federal
University. FATES OF NATIONAL-CULTURAL REFORMER’S IDENTITY: FROM PHILOSOPHUS TO WITTENBERG’S POPE. This article is devoted to consideration of the specificity of historical development Germany in the late Middle Ages. The social dynamics is reflected in the formation of Martin Luther`s national-cultural identity. Employment of polydiscipline techniques is by
special interest.
Keywords: identity, unofficial name, modernization.
P. 112. Hrebtova Natalia V., Tomsk State University. HANS SACHS AND THE VALUES OF
WORK ORIENTATION AND THE PROFIT OF THE GERMAN BURGHERS IN THE XVI CENTURY (SLICES OF RENAISSANCE DISCOURSE IN THE LIGHT OF THE MACROHISTORICAL SPECIFICS OF THE NATIONAL MENTALITY). The article is focused on a problem of
Northern Renaissance specificity viewed through the prism of mental peculiarity of petty bourgeoisie.
The basis for the analysis of city-dwellers mentality is the mass of Schwanks by Hans Sachs, the Nuremberg's Meistersinger.
Keywords: North Renascence, Germany, Schwanks, mentality, bourgeoisie.
P. 116. Muzalev Anton V., Tomsk State University. FROM SEA KING-BARBARIAN TO
EARLY MEDIEVAL MONARCH. PHENOMENON OF ALFRED THE GREAT IN THE ROW
HISTORICAL-PSYCHOLOGICAL MUTATIONS OF RULER’S EARLY EPOCH IDENTITY. This
article is devoted to consideration of change stereotype behavior early medieval monarch. In author
opinion one from reason this evolution is solution conflict between Christian and barbarian attitude.
A.V. Muzalev come to the conclusion that application of polydisciplinary technology for analysis
modification medieval ruler type.
Keywords: Alfred the Great, Methodology of History, Identity.
P. 120. Pilipiv Anna A., Tomsk State University. APPLICATION OF ERICSSON’S THEORY
IN HISTORICAL RESEARCH (PSYCHOLOGICAL INTERPRETATION EXPERIMENT OF
AUROBINDO GHOSHA’S BIOGRAPHY). The article shows psychological interpretation experiment of the biography of Ghosh. Methodological solution served Ericsson’s theory, and the object
was a moment of Ghosh homecoming. The method makes it possible to explore background of this
episode. This appears to be the solution of conflict, which helps to form identity.
Keywords: India, Ghosh, Ericsson, identity, method.
IV. WORLD HISTORY PROBLEMS IN THE FOCUS OF MICRO
AND MACRO STRATEGIES OF RESEARCH
P. 124. Muchnik Viktor M., Tomsk State University. THE CASE OF “BABA MASHA”. SOME
HISTORICAL STEREOTYPES OF RELATIONS BETWEEN RUSSIAN AUTHORITIES AND
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
160
Abstracts
PEOPLE, PRESENTED BY MEDIA. The article analyzes some historical stereotypes of relations
between Russian authorities and people represented in one media case.
Keywords: authorities, stereotypes, media, trixter.
P. 131. Bocharov Aleksej V., Tomsk State University. MODEL OF STUDYING OF REGIONAL ELECTRONIC ARCHIVES OF MASS-MEDIA IN A CONTEXT OF A PARITY MICRO- AND MACROHISTORIES. It is offered to mapping of interactions micro- and macrohistorical
processes at studying regional electronic archives of mass-media a context of methods of typologizations and of the system analysis.
Keywords: electronic archives of mass-media, unstructured information.
P. 136. Korneva Lidia N., Kemerovo State University. THE PROBLEMS OF GUILT AND RESPONSIBILITY OF THE GERMANS FOR NATIONAL SOCIALISM CRIMES THROUGH THE
PRISM OF MACRO- AND MICRO-HISTORICAL RESEARCHES. In the article problems of guilt
and responsibility of the Germans for national socialism crimes through the prism of macro- and micro-historical researches are taken up. The main stages of problem analysis in comparison with the
remoteness of historical events are also described. Dependence of guilt-ridden from the level and
quantity of national socialism researches is analyzed.
Keywords: National Socialism, crime, historiography, society.
P. 139. Pikov Gennadiy G., Novosibirsk State University. ON THE CORRELATION OF
“RENAISSANCE”, “REFORMATION” AND “ENLIGHTMENT” IN THE HISTORY OF
EUROPE. The article analyses the differences in the meanings of concepts “Renaissance”, “Reformation” and “Enlightenment” in the frames of Modern European civilization. The article examines connections of these concepts with transformation of social, cultural and theosophy patterns which
formed European consciousness in 16-18th centuries.
Keywords: history of ideas, history of Enlightenment, paradigm change in Modern European society.
P. 143. Khazanov Oleg V., Tomsk State University. «ТОRАH, EXPRESSED IN A WORD...»:
THE TEXT IN HISTORICAL DESTINY OF JEWISH PEOPLE. The article is devoted to the role of
the text in the Jewish religious and cultural tradition, and also to the generation of tradition of the
Jewish learning in antiquities and Middle Ages and it reorganized role in conditions of modernization
of the Jewish society.
Keywords: text, tradition, studies, science, historism, emanzipation
P. 147. Kokuev Alexey N., Tomsk State University. ТHE IMAGE OF THE IDEAL HERO IN
THE HEROIC EPOS OF MESOPOTAMIA AND IN THE GERMAN CULTURE. (СOMPARATIVE ANALYSIS). In this article the author investigates distinctions in understanding of a social role
of the governor in Mesopotamic and German cultures on the example of the English-Saxon epos
«Beowulf» and Mesopotamic stories about Gilgamesh.
Keywords: epos, Beowulf, Gilgamesh.
P. 151. Portnykh Valentin L., Novosibirsk State University. THE BASIC IDEAS OF THE
TREATISE OF HUMBERT OF ROMANS “DE PRAEDICATIONE SANCTAE CRUCIS”. The
present research is based on the treatise “De praedicatione sanctae crucis” written by Humbert of
Romans, the fifth master general of the Dominican order. The text was written during the chirch reform of the XIIIth century and in whole confirms the constancy of the argument for the participation
in the crusade.
Keywords: crusades, Dominicans, preaching in the Middle Ages.
Документ
Категория
Научные
Просмотров
326
Размер файла
2 255 Кб
Теги
332, университета, государственного, 2009, история, вестник, томского
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа