close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

347.Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология №2 2008

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
ВЕСТНИК
ТОМСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО
УНИВЕРСИТЕТА
ФИЛОСОФИЯ, СОЦИОЛОГИЯ,
ПОЛИТОЛОГИЯ
Научный журнал
2008
№ 2 (3)
Свидетельство о регистрации
ПИ № ФС77-30316 от 19 ноября 2007 г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НАУЧНО-РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ
ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Майер Г.В., д-р физ.-мат. наук, проф. (председатель); Дунаевский Г.Е., д-р
техн. наук, проф. (зам. председателя); Ревушкин А.С., д-р биол. наук, проф.
(зам. председателя); Катунин Д.А., канд. филол. наук, доц. (отв. секр.); Аванесов С.С., д-р филос. наук, проф.; Берцун В.Н., канд. физ.-мат. наук, доц.;
Гага В.А., д-р экон. наук, проф.; Галажинский Э.В., д-р психол. наук, проф.;
Глазунов А.А., д-р техн. наук, проф.; Голиков В.И., канд. ист. наук, доц.;
Горцев А.М., д-р техн. наук, проф.; Гураль С.К., канд. филол. наук, проф.;
Демешкина Т.А., д-р филол. наук, проф.; Демин В.В., канд. физ.-мат. наук,
доц.; Ершов Ю.М., канд. филол. наук, доц.; Зиновьев В.П., д-р ист. наук,
проф.; Канов В.И., д-р экон. наук, проф.; Кривова Н.А., д-р биол. наук,
проф.; Кузнецов В.М., канд. физ.-мат. наук, доц.; Кулижский С.П., д-р биол.
наук, проф.; Парначев В.П., д-р геол.-минерал. наук, проф.; Петров Ю.В., д-р
филос. наук, проф.; Портнова Т.С., канд. физ.-мат. наук, доц., директор Издательства научно-технической литературы; Потекаев А.И., д-р физ.-мат. наук,
проф.; Прозументов Л.М., д-р юрид. наук, проф.; Прозументова Г.Н., д-р пед.
наук, проф.; Савицкий В.К., зав. Редакционно-издательским отделом; Сахарова З.Е., канд. экон. наук, доц.; Слижов Ю.Г., канд. хим. наук, доц.; Сумарокова В.С., директор Издательства ТГУ; Сущенко С.П., д-р техн. наук, проф.; Тарасенко Ф.П., д-р техн. наук, проф.; Татьянин Г.М., канд. геол.-минерал. наук,
доц.; Унгер Ф.Г., д-р хим. наук, проф.; Уткин В.А., д-р юрид. наук, проф.;
Шилько В.Г., д-р пед. наук, проф.; Шрагер Э.Р., д-р техн. наук, проф.
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ ЖУРНАЛА
«ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА.
ФИЛОСОФИЯ. СОЦИОЛОГИЯ. ПОЛИТОЛОГИЯ»
Аванесов С.С., д-р филос. наук, проф., декан философского факультета (председатель); Суровцев В.А., д-р филос. наук, проф. каф. истории философии и логики философского факультета (зам. председателя); Агафонова Е.В., канд. филос.
наук, ст. преподаватель кафедры онтологии, теории познания и социальной философии философского факультета (отв. секр.); Диев В.С., д-р филос. наук,
проф., декан философского факультета Новосибирского государственного университета; Мазаева О.Г., канд. филос. наук, доц., зав. кафедрой истории философии и логики философского факультета; Поправко Н.В., канд. филос. наук,
доц., зав. кафедрой социологии философского факультета; Сыров В.Н., д-р филос. наук, проф., зав. каф. онтологии, теории познания и социальной философии
философского факультета Томского государственного университета; Целищев В.В., д-р филос. наук, проф., директор Института философии и права Сибирского отделения РАН (Новосибирск); Черникова И.В., д-р филос. наук,
проф., зав. каф. философии и методологии науки философского факультета;
Щербинин А.И., д-р полит. наук, проф., зав. каф. политологии философского
факультета.
© Томский государственный университет, 2008
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
ТЕОРИЯ ПОЛИТИКИ
Завершинский К.Ф. Пространство и время гражданского общества России .............................. 5
Щербинина Н.Г. Символическое конструирование мифо-героической политической
реальности России .................................................................................................................... 18
Calder Gideon. How Can the Past be Wronged? The «Holocaust Industry» and Moral Capital ....... 38
ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ
Щербинин А.И. «Красный день календаря»: формирование матрицы восприятия
политического времени в России ............................................................................................
Кирдяшкин И.В. Трансформационное время и его симптомы (молодежный фактор
в российской политике) ...........................................................................................................
Попова Е.В., Бычкова О.В. Люди и вещи в процессе политических изменений:
на примере ЖКХ г. Череповца ................................................................................................
Агишева О.В. Образ города в российском политическом пространстве ....................................
52
70
84
99
ИДЕОЛОГИИ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРАКТИКИ
Кологривова И.В. Политические идеологии в современной России ........................................
Скочилова В.Г. Идеология как символическая система ............................................................
Шкурихин И.А. Проблема преемственности демократического идеала в России ..................
Диденко А.Н. Сущность парламентаризма и некоторые особенности его становления
в субъектах Российской Федерации .....................................................................................
Катунин Д.А. Статус языков в современном сербском законодательстве как реализация
языковой политики государства ............................................................................................
ГЛОБАЛЬНЫЙ МИР
Коробейникова Л.А. Глобализация: концептуальные изменения дискурса ............................
Оглезнев В.В. Трансформация государственной власти в условиях глобализации:
социально-философский анализ ............................................................................................
Энтони Макгрю. Транснациональная демократия: теории и перспективы .............................
Шмаков В.С. Социальные проблемы развития трансформационных процессов
в контексте глобализации: Россия – Беларусь .....................................................................
116
124
128
133
140
154
165
174
200
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ......................................................................................................... 207
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ........................................................ 209
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
CONTENTS
THE THEORY OF POLITICS
Zavershinskiy K.F. Space and time of Russian civil society ............................................................... 5
Sherbinina N.G. The symbolic construction of mythoheroic reality of Russia .................................. 18
Calder Gideon. How Can the Past be Wronged? The ‘Holocaust Industry’ and Moral Capital ........ 38
POLITICAL SPACE AND THE TIME OF MODERN RUSSIA
Sherbinin A.I. «Red-letter-day» as forming of matrix of political time perception
in Russia .....................................................................................................................................
Kirdiashkin I.V. Transformation time and (youth factor in Russian politics) ....................................
Popova E.V., Bytchkova O.V. People and Things during Political Transformation:
by the Example of ZhKH in Cherepovets ...................................................................................
Agisheva O.V. The image of city in the political space .....................................................................
52
70
84
99
THE IDEOLOGIES AND POLITICS
Kologrivova I.V. Political ideologies in contemporary Russia ........................................................
Skotchilova V.G. Ideology as a symbolical system .........................................................................
Shkurichin I.A. Problem of holding democratic ideal in Russia .....................................................
Didenko A.N. Essence of the parliamentarism and some features of its formation
in the subjects of Russian Federation ........................................................................................
Katunin D.A. Status of Languages in Modern Serbian Legislation As State Language
Policy Realisation .....................................................................................................................
116
124
128
133
140
THE GLOBAL WORLD
Korobeynikova L.A. Discourse on Globalization: Conceptual Changes .........................................
Ogleznev V.V. Transformation of the government power in conditions of globalization:
the socially-philosophical analysis ............................................................................................
McGrew Tony. Transnational Democracy: Theories and Prospects ................................................
Shmakov V.S. Social problems of evolution transformation processes in scope of globalization:
Russia – Belarus .......................................................................................................................
154
165
174
200
INFORMATION ABOUT THE AUTHORS................................................................................. 207
ABSTRACTS ................................................................................................................................... 209
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
ТЕОРИЯ ПОЛИТИКИ
УДК 304.9
К.Ф. Завершинский
ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ
ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА РОССИИ
Представлены познавательные возможности семантического анализа гражданского общества посредством исследования концептуальной схемы пространства и времени политической коммуникации. Отмечено, что более перспективно понимание
гражданского общества как процесса смыслового конструирования для политической легитимации порядка сосуществования общества и власти.
Несколько лет назад при обсуждении в аудитории обществоведов вопроса о приоритетах в практике политического просвещения молодежи и политологической интерпретации реалий российской политики весьма влиятельный чиновник и идеолог кремлевской администрации, «корректируя» ход
дискуссии, бросил реплику: «Канты нам не нужны…». Как показывает политическая практика, подобное высказывание не только идеологическая риторика, но презентация «правды жизни» институционального дизайна политического пространства и времени «современной» России. Выборы Государственной думы и Президента Российской Федерации свидетельствуют, что
институциональное конструирование пространства и времени «суверенной
демократии» может осуществляться политической бюрократией в содружестве с политтехнологами без «устройства» и «учреждения» «государственногражданского» пространства и «провидения» гражданской культуры как
«идеи всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» (И. Кант).
Нельзя не признать, что представители нынешней высшей политической
элиты страны пытались, особенно в рамках второго срока президентства
В. Путина, принять и реализовать решения, значимые для стабилизации политического и социально-экономического состояния российского общества.
Но может ли политика приобрести стратегическое измерение, если у политической элиты отсутствует рефлективность «современности» в видении
политических горизонтов эволюции общества и ответе на вопрос об основаниях политической солидарности как источника мотивации инновационной
активности? Политическая риторика о пространстве свободы личности и
достижении правового состояния, активирует у части населения политическое «воображение» при избирательных кампаниях, но явно не побуждает
«подданных», в том числе политическую бюрократию, к инновационной и
социально-ответственной деятельности. Достаточно очевидно сохранение
существенного разрыва между «предложением» власти реализовать значимую для «каждого» (гражданскую), а не только для олигархическибюрократических групп политику и реальной практикой принятия и реали-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
6
К.Ф. Завершинский
зации политических решений, что не может не вести к риску «высокой инфляции» власти в краткосрочной и долгосрочной перспективе. Правящий
класс России на последних выборах в очередной раз предпочел процедуру
получения «народного изволения» «пользоваться его силами», не предпринимая реальных попыток институционализации «подданных», «слуг» в граждан, которые «сами себе господа» и «не служат никому, кроме общества»
[1. С. 296–299]. Пространственные границы российской политической действительности, как и в советские времена, предопределяются не столько
конституционным порядком, фиксирующим полномочия «суверенного государства» и «гражданского общества», сколько практическими схемами «распадающейся империи» (А.Ф. Филиппов), когда установление однородного
политического пространства и консолидированного «суверенного государства» зиждется не на идее гражданской солидарности, а на «корпоративном
оппортунизме» государственной бюрократии.
Столь же отчетливо сохраняется потенциал политических рисков при
наблюдении специфики оформления временных измерений «русской власти». Весьма очевидно, что при риторических призывах «Россия, вперед» в
сознании политических элит сохраняется доминирование «вечности повседневности», так как политическая «биография» личности и «историография»
страны конструируются и легитимируются посредством процедуры «назначения доверенного лица». Как следствие – размытость «событийных точек
отсчета времени» в сознании правящего класса при попытке стратегического
конструирования политического «прошлого» и «будущего» России. Это предопределяет видение политическими агентами «реплик», моментов политической повседневности как «исторических обобщений», чему содействуют
создаваемые политтехнологами и СМИ симулякры имперской политической
истории, когда конъюнктура «политического гламура» облекается в глянцевые одежды «Третьего Рима». И наоборот, исторический гражданский план
отождествляется с семантической схемой жизненного благополучия «до» и
«после» события явления очередного судьбоносного лидера. Симптоматично, что недавние попытки стратегического планирования, выразившиеся в
идеологической артикуляции «плана Путина», актуализируют преимущественно «события» социально-экономического будущего России. Акцент сделан на значимости «масштабных инвестиций в человеческий капитал» («образование, здоровье, в качество жизни») и «развития человека» как «основной цели и необходимого условия прогресса современного общества», «абсолютного национального приоритета», «ключевой идеи развития страны»
[2, 3]. Но как обеспечить эффективное инвестирование в «человеческий капитал» при существующей культурной сегментации российского общества
без решения задачи становления гражданской нации и «активации» гражданской культуры как специфического способа маркирования событийного ряда
«истории»?
Можно обойтись без «кантов», то есть осмысления пространственновременных форм политической коммуникации, в решении проблем адаптации к сложившейся социально-экономической и политической реальности,
но нельзя оставить в стороне вопросы конструирования политических горизонтов при решении проблем инновационной эволюции, предполагающей
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Пространство и время гражданского общества России
7
превращение «слуг» в граждан и «самостоятельности каждого члена общества» (И. Кант). Как в свое время заметил немецкий мыслитель, «если верховная власть издает законы, направленные прежде всего на счастье (обеспеченность граждан, увеличение населения и т.п.), то это не цель установления
гражданского устройства, а только средство охранять правовое состояние
главным образом от внешних врагов народа» [1. С. 283, 307]. Сколь бы ни
были велики амбиции политиков и политтехнологов, обслуживающих их,
исторические горизонты пространства и времени российской «современности» обнаруживаются только в процессе процедуры интеллектуального наблюдения и критической рефлексии политических коммуникаций, осуществляемых научными сообществами. Это особенно актуально для информационных потоков «электронной эпохи», блокирующих попытки «персонализации» политического знания и стимулирующих критическую рефлективность, представляя возможности для проверки и испытания «на универсальность» любой дискурс власти. Безусловно, теоретические описания политической философии и социологии не могут стать источником мотивации для
механизма принятия политических решений «здесь» и «сейчас». Однако артикуляция исторического и социального плана политики позволяет «раздвинуть» рамки политической телеологии повседневности и догматики
идеологических «соотнесений с практикой» [4. С. 118–119; 5. С. 203–204].
Кроме того, именно подобного рода рефлексия позволяет наработать семантический потенциал для политических задач особого рода – оформления
«педагогического импульса» (А.Ф. Филиппов) и «дидактики политического
образования» (А.И. Щербинин), адекватных процессу конструирования нации-государства и гражданской нации [6, 7]. Очевидно, что такие задачи не
могут быть редуцированы к поиску слоганов и брэндов для укрепления позиций господствующей политической номенклатуры.
Обращение к исследованию исторического континуума социального
пространства и времени политических коммуникаций предполагает не только критический взгляд на практики политической самолегитимации, характерные для правящего класса современной России, но и сложившиеся в зарубежном и отечественном обществоведении способы интерпретации таких
феноменов, как гражданское общество и гражданская культура. Значение
методологии маркирования пространственно-временного континуума политических коммуникаций представляется особенно очевидным в связи с проблемами становления новых институтов публичной власти и потребностью в
теоретическом осмыслении причин малой эффективности заимствованных
организационных форм гражданской консолидации и рисками стратегий их
легитимации. В обществах, поздно вступивших в эпоху «современности»,
обремененных более традиционными формами политических коммуникаций, попытки реформирования политических институтов без изменения
коммуникативных оснований нередко порождают политические катастрофы.
В этих обстоятельствах способность социальных наук к критической
рефлексии по отношению к сложившимся десятилетия назад исследовательским программам становления гражданского общества и гражданской культуры приобретает не только познавательную значимость, но и отчетливую
социально-конструктивистскую направленность. В связи с этим автору
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
К.Ф. Завершинский
представляется весьма значимым анализ эпистемологических возможностей
теоретической интерпретации генезиса структур гражданского общества и
культуры в контексте неких субстанциональных (организационных или ценностных) оснований, а также перспективности исследовательской стратегии
по выявлению культурных источников трансформации гражданских состояний в гражданское общество в связи с особенностями пространственновременного дизайна политических практик.
В обстоятельной и достаточно репрезентативной работе американских
ученых по поиску «общих рамок» понятия гражданского общества универсальность концепта связывается с процессом «сознательного создания ассоциаций», их структурирования в качестве «сферы социальной интеракции
между экономикой и государством» при утверждении «реального либерально-демократического режима» [8. C. 6–9]. Однако эпистемологические схемы, основанные на посылке наличия нормативно-критического инструментария рационального прогнозирования гражданского процесса как специфического вида социальной деятельности или социальной сферы, не совпадают
с «логикой» политической коммуникации в транзитивных социальных системах, конструируемой в условиях ограниченной «предсказуемости» и постоянных политических рисков. Многие современные исследователи главной проблемой институционализации гражданских институтов на постсоветском пространстве фиксируют отсутствие организационных предпосылок
для становления гражданского общества, отмечая нежелание людей объединяться в группы, создавать структуры «третьего сектора». Однако не менее
обоснованным представляется вывод о том, что наличие добровольных и
относительно автономных самодеятельных объединений еще не дает гарантий для устойчивого существования гражданского общества. Подобно республиканскому политическому строю, оно конструируется и разрушается
под влиянием политической динамики, а не только в силу содержания и качества локальной самоорганизации [9. С. 664]. Гражданское общество – не
только некие структурно фиксируемые константы социальных действий,
сферы общества или ценностей, но и компонент «комплексного общественного проекта», обеспечивающий смысловую структуризацию многообразных социальных элементов в зависимости от этапа исторической эволюции
сложных обществ [10. С. 69–70]. Показательны теоретические дискуссии о
«социальном» и «человеческом» капитале, «доверии», культурных аспектах
и противоречиях становления «всемирного гражданского общества», существенно корректирующих более традиционные эпистемологические схемы
гражданского общества1. Отсылка к культурным аспектам гражданского общества сохраняет актуальность не только в политической риторике, но и научных исследованиях политических систем с относительно устойчивыми
формами демократических коммуникаций. Вместе с тем, несмотря на рас1
См., напр.: Democracies in Flux. The Evolution of Social Capital in Contemporary Society /
Ed. by Robert D. Putnam. N.Y.: Oxford Univ. Press, 2002; Lin N. Social Capital. A Theory of Social
Structure and Action. N.Y.: Cambridge Univ. Press, 2001; Trust in Society / Ed. by Karen S.Cook.
N.Y., 2001; Keane J. Civil society: old images, new visions. Stanford, California, 1998; Idem. Global
Civil Society? Cambridge (UK): Cambridge Univ. Press, 2003.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Пространство и время гражданского общества России
9
пространенность, при теоретическом описании гражданского общества,
апелляций к таким терминам, как «гражданская культура» и «ценности гражданского общества», подобная аргументация используется чаще не для выявления «культурной» специфики становления гражданского общества, а
обоснования посылки о наличии его универсальных моделей и несоответствия (отсутствия) гражданских оснований в «незападных» обществах. Симптоматичны в связи с этим регулярные «волны» критики способов идеологической интерпретации ценностей «гражданских институтов» и ценностных критериев гражданского общества. Вместе с тем теоретически и методологически обоснованной аксиологии ценностного маркирования пространства «гражданского сектора» или непротиворечивых ценностнонормативных моделей гражданской культуры в транзитивных системах не
прослеживается1.
Представляется, что отмеченные выше методологические затруднения
анализа феномена «гражданственности» разрешаются более продуктивно на
основе исследовательской стратегии, которую в самом общем виде можно
назвать коммуникативным подходом2. Символизация политической деятельности трансформирует политическую реальность в коммуникативный процесс и придает ей институциональную определенность посредством системы символических условностей – политических кодов3. Теоретически зна1
За подобными структурами, формально обладающими признаками гражданских сообществ, могут скрываться «псевдогражданские» организации, а фиксируемая эмпирическими
исследованиями «приверженность» их членов либеральным ценностям не предполагает на
практике значимость чужого мнения и отрицания насильственных практик по отношению к
конкурентам и публичной власти. Поэтому для адекватного объяснения проблем становления
гражданского общества ряд отечественных исследователей акцентирует на приоритетность
изучения специфики властных отношений, характерных для общества в целом и политической
мотивации участников подобного рода ассоциаций. См., напр.: Хлопин А. Становление гражданского общества в России: институциональная перспектива // Pro et Contra. Гражданское
общество. 1997. Т. 2. Осень; Он же. Гражданское общество в России: идеология, утопия, реальность // Pro et Contra. Экология и политика. 2002. Т. 7. Зима; Хархордин О. Проект Достоевского // Pro et Contra. Гражданское общество. 1997. Т. 2. Осень.
2
В трактовке политики как коммуникативного процесса автор статьи руководствуется интеллектуальными интенциями теоретической социологии, представленными в концептуальных
разработках Т. Парсонса, Ю. Хабермаса, Э. Гидденса, П. Бурдье, Н. Лумана. Отечественная
традиция интерпретации политической деятельности как коммуникативного, дискурсивного
процесса представлена, например, в работах М.В. Ильина, А.Ф. Филиппова, В.М. Сергеева.
При подобном подходе политическая коммуникация не редуцируется в своих основаниях к
технологической и организационной стороне или таким отдельным процессуальным звеньям,
как «сообщение» и «информация». Политика в этом теоретическом контексте предстает как
система, конституирующая смысл, возникающий в процессе маркирования политических феноменов как событий, а определяющим звеном коммуникативного акта является процедура
понимания (коммуникативного согласия). Смысловое фокусирование в политике реализуется
посредством такого семантического конструкта, как власть («символического посредника»),
символические структуры которого обладают принуждающим потенциалом трансформировать
решения в действия, без чего невозможен политический процесс достижения «общеобязательных» целей.
3
В социологической литературе подобные семантические конструкты (коды) описываются как «символический экстракт культурного капитала и схемы интерпретации правил поведения» (П. Бурдье); «медийные коды» (Н. Луман); предписания к «стратегическому поведению»
(«strategic conduct» – A. Giddens); «система символических условностей, норм», предполагаю-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
К.Ф. Завершинский
чимой при изучении смыслового фокусирования в процессе политических
коммуникаций является посылка, что смысловое стягивание можно интерпретировать в трех горизонтах: предметном (как обосновывается специфика политической власти по отношению к иным социальным посредникам),
социальном (как участники политических интеракций интерпретируют
действия друг друга) и временном (как осмысляется отличие «нынешней»
власти от «предшествующей» и «последующей») 1. Политическая коммуникация, как и всякая иная, «порождает» различные временные и пространственные диапазоны в процессе продуцирования и циркуляции знания, «принуждая» как непосредственных участников политических интеракций, так
и тех, кто их «наблюдает», в частности политологов, жить «во времени и
пространстве».
При этом можно согласиться с доводами А.Ф. Филиппова, предложившего учитывать особенности изучения «способов коммуникации по поводу
фактов», несколько переформулировав ее применительно к исследованию
политических феноменов [11]. Теоретическую политологию коммуникативного процесса можно разграничить на «преимущественно» временную
или пространственную в зависимости от приоритета пространственного
или временного сопряжения фактов политической действительности.
Можно сказать, что политологи, занимающиеся изучением динамики смыслового оформления политических коммуникаций, в горизонте времени
ориентированы на исследование политической культуры, те же, кто акцентирует на предметном и социальном аспекте горизонта властных коммуникаций, ориентированы на пространственную реконструкцию. Исследование
современной политической культуры – изучение процесса «понимания»
(обобщения смысловых ориентаций) конституирования политических
идентичностей, которые наиболее полно выявляются в проекции времени
(соотнесенности с «прошлым» и «будущим») и составляют содержание
щих содержательную интерпретацию (М.В. Ильин). Посредством символического кодирования социальные агенты «классифицируют сами себя и позволяют квалифицировать» (П. Бурдье). См., напр.: Бурдье П. Начала. Choses dites. М., 1994. С. 123–128, 194, 217; Ильин М.В.
Феномен политического времени // Полис. 2005. №3. С. 11; Giddens A. Structuralism, PostStructuralism and the Production of Culture // Giddens A., Turner H. (eds) Social Theory Today.
Stanford, 1987. Р. 215–217; Луман Н. Власть. М., 2001. С. 51–94.
1
В настоящей работе предлагаемая схема структурирования политических коммуникаций
осуществляется на основе методологической посылки, что смысловое конституирование всегда осуществляется в социальном, предметном и временном горизонте. Под горизонтом следует понимать рамки, границы, посредством которых можно «наблюдать идентичное». Обоснование этой методологической позиции, несмотря на методологическую вариативность теоретической аргументации, достаточно полно представлено в современной социологии и философии. При этом темпоральный горизонт для концептуализации социокультурных процессов
Нового времени рассматривается определяющим. Подобная методологическая посылка, по
мнению автора, позволяет более обоснованно систематизировать теоретические проблемы,
вскрыть их гносеологическую природу и решить проблему «конфликта интерпретаций», возникающих при концептуализации политико-культурных феноменов в частности. См., напр.:
Луман Н. Власть. М.: Праксис, 2001. С. 116–125; Он же. Общество как социальная система.
М., 2004. С. 57; Бурдье П. Производство веры. Вклад в экономику символических благ // Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. М.: Институт экспериментальной социологии, 2007. С. 245–247.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Пространство и время гражданского общества России
11
1
политической памяти . Наличие временных измерений у политических кодов, важнейшей составляющей коммуникативного процесса, обеспечивает
непрерывность политических коммуникаций в процессе реализации решений и превращения их в действия.
Очевидно и то, что коммуникативный эффект программирования элитами динамики политических институтов в условиях современных социальных
трансформаций прямо зависит от их результативности в использовании
«символических ресурсов», символов и символических кодов (способов соединения символов, понятий и дискурсов), выступающих своего рода семантическими «катализаторами» социального конструирования и деконструкции политической действительности. Семантика дискурса разрушения «консервативного» («авторитарного») и перехода к «прогрессивному» («демократическому») «гражданскому состоянию», «правовому государству» сыграла
существенную роль в делегитимации власти в советском обществе, самолегитимации и консолидации политической оппозиции в новый правящий
класс, наследницей которого является нынешняя политическая элита.
В контексте подобных методологических установок успех социального
конструирования новых, более сложных общественных институтов в значительной степени предопределяется символическим дизайном пространственно-временного континуума процедур политической легитимации. Легитимация как мотивация («оправдание», «обоснование») принимаемых политических решений является неотъемлемым компонентом коммуникативного
процесса кодификации политической власти. Симптоматично, что в социологической теории процедура политической легитимации по сути есть описание символических кодов «веры» («доверия») в значимость существующих форм политических коммуникаций и «способности» («готовности»)
правящих элит следовать базовым символическим схемам подобного коммуникативного «консенсуса». Даже если вынести за скобки спорность утверждений, что основание процедур политической легитимации составляют
символические практики обоснования «согласия» властвующих и подвластных, очевидно, что эрозия предшествующих и появление новых процедур
легитимации, мотивации политических действий самым непосредственным
образом влияют на динамику политической институционализации гражданских институтов.
Подобные теоретические посылки более чем очевидны применительно к
исследованию политической институционализации сложного социального
образования, номинируемого гражданским обществом, дискурс которого,
пользуясь выражением М.В. Ильина, обеспечивает обобществление множества сообществ во времени и в пространстве («обобществление в квадрате»),
опосредованное институтами различных масштабов на основе общих стандартов права и прав человека. Весьма обоснованными в связи с этим представляются выводы, которые делает названный выше ученый, обсуждая про1
См., подробнее: Завершинский К.Ф. Политическая культура как способ семантического
конституирования политических коммуникаций // Политическая наука: Исследования политической культуры: современное состояние. М.: ИНИОН РАН, 2006. №3. С. 38–43.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
К.Ф. Завершинский
блему «освоения свобод и гражданств» и ставя вопрос об оценке степени
«образцовости» отдельных национальных достижений в социальном конструировании гражданского общества и разнообразии путей, моделей его формирования. Модели, выделенные им, отличаются существенными различиями институтов и институциональных дизайнов и, соответственно, организационных моделей, обусловленных «генетикой» политической эволюции,
которая в большей или меньшей мере сказывается на нынешнем функционировании соответствующих институтов. Возникает идея, что подобная политическая «генетика» в значительной степени предопределяется динамикой
процедур политической легитимации.
Становление институтов и организаций, которые символически выражены посредством понятия гражданское общество, можно представить как
оформление специфического политического коммуникативного процесса со
своими символическими кодами и процедурами легитимации. Символические коды гражданского дискурса побуждают современных политиков «к
неустанному совершенствованию умения жить в условиях одновременно
закрытых и открытых общностей, искать способы обращения конфликтов во
благо». Это породило перманентную динамику дискурса «взаимооправдания» (легитимации) институтов государства и гражданского общества [12.
С. 167–169, 331–332]. В сфере коммуникативных практик гражданского общества происходит закрепление инноваций посредством обобщения многообразных импульсов признания или непризнания властвующего режима
«путем предзаданного «раскачивания» между делегитимацией и легитимацией режима, которое не угрожает ни конституции, ни системе представительного правления. Благодаря легитимации происходит обобщение критики
политических дискурсов и санкционирование предпочтительных политических курсов как во внутринациональных, так и в международных делах»
[13].
Большинство исследователей процессов трансформации гражданских состояний в гражданское общество фиксирует, что переход к новым институтам в Новое время сопровождается становлением специфических процедур
легитимации и самолегитимации элит, существенно повлиявших на динамику социальной консолидации [14. С. 92–107]. Смысловые структуры политических коммуникаций в эту «эпоху» начинают «тяготеть» к аксиоматике политической контрактности, что указывает на становление специфического
кода политической власти («оппортунистического» – в терминологии
Н. Лумана, «бинарного» или с «ненулевой суммой» – в интерпретации
Дж. Александера и Ш. Эйзенштадта) [15–17]. Подобные исторические модификации кодов власти и политической легитимации предопределили институциональную инновационность «западной цивилизации» и специфический способ ее последующей политической кодификации посредством семантических ресурсов концепта «гражданское общество». Концепт гражданского общества стал семантическим резервуаром для все более сложных
процедур политической легитимации, характерных для обществ, вступивших в «стадию современности», где политическая культура и ее историческая модификация – гражданская культура есть семантическая целостность
(конструкт): система правил понимания, интерпретации (символических ко-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Пространство и время гражданского общества России
13
дов и схем), обеспечивающих конденсацию смысла при протекании политического процесса и конституирование политических идентичностей в горизонте исторического времени. Отсюда закономерен вывод, характерный в
том или ином виде для ряда исследователей, что лучший способ понять политику современных обществ – понять культуру гражданского общества и ее
символические коды [16. C. 154].
Подводя итог представленным выше теоретическим посылкам исследования эволюции политических коммуникаций, можно заключить, что в социальном пространстве обществ, ориентированных на семантическую схему
распределения властного авторитета, развитие сложного смыслового комплекса, связанного с понятиями «политическое», «государственный суверенитет», «конституционализм», «правовое государство», сопутствовало становлению специфических способов политической легитимации. Подобная
практика политической легитимации была семантически репрезентирована в
содержании такого понятия, как гражданское общество, ставшего источником специфических символических кодов и схем пространственного и временного оформления политических коммуникаций. Таким образом, понятие
гражданское общество, о чем свидетельствуют многочисленные исследования эволюции его семантического содержания, при артикуляции в публичном политическом дискурсе всегда выступает символическим «инструментом» для обоснования «предпочтительности», «цивилизованности» предлагаемых социальными акторами способов политического доминирования и
распределения (перераспределения) властных полномочий для придания политическим конфликтам «приемлемой» формы разрешения1.
Политические коды, как отмечалось выше, задают логику отбора и упорядочивания политической коммуникации, переводя политические действия
властвующих акторов в осознанные решения и требуя от участников политического взаимодействия трансформировать эти политические решения в
действия. Легитимность рождается из стремления обрести консенсус, но она
1
Представляется значимым критическое замечание, высказанное относительно доминирующей в обществоведении общей логики теоретической интерпретации политической легитимности в контексте веберовского наследия, которое ориентирует нас не столько на изучение
смысла легитимности, сколько на исследование отношений между легитимностью и верой в
нее (см., напр.: Beetham D. The Legitimation of Power. Atlantic Highlands: Humanities Press International, INK, 1991. P. 11–13). Подобное смысловое акцентирование редуцирует смысл политической легитимации преимущественно к процедуре достижения ценностно-нормативного консенсуса. Не подвергая сомнению возможность и необходимость нормативных или дескриптивных стратегий исследования легитимизирующей роли «социальных верований» и механизмов
их воздействия на процесс становления гражданского общества, следует все же признать наиболее перспективной эпистемологию коммуникативного подхода, в рамках которого политическую легитимность можно представить как компонент специфического способа символического кодирования. Принимая ценностно-нормативный характер мотивации политических коммуникаций, лежащий в основе «нормализующей» функции процедуры политической легитимации, нельзя редуцировать смысл к «ценностному согласию», «вере» или «доверию». Безусловно,
что символический код политической власти посредством легитимационного компонента обладает потенциалом согласования иных символических схем политического целедостижения,
выступая «основанием надежных ожиданий» (Н. Луман), однако этот его потенциал всегда
определяется спецификой «общеобязывающего», принуждающего характера политического
целедостижения.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
14
К.Ф. Завершинский
всегда предполагает потенциал делегитимации, что является своего рода
временно-приемлемой формой принуждения. Это сохраняет свою очевидность и в процедурах легитимации, характерных для демократического, гражданского процесса, где взаимопонимание зиждется на признании, обосновании естественной конфликтности как источника роста и социальной эволюции. Мотивация политических предпочтений происходит не по некоему
«согласию», искореняющему хаос произвола, а благодаря процедуре «включения-исключения» принуждения, которое номинируется легитимным или
нелегитимным [18. С. 23]. С этих позиций легитимность не является понятием с «известными значениями», а служит искоренению насилия и «нелегитимного» принуждения, государственного в частности, заменяя его обоснованием более «предпочтительным», приемлемым в конкретной ситуации, –
«легитимным». Тем самым легитимация может усложнять процедуры участия в урегулировании политических конфликтов, содействовать ограничению их рисков и опасностей и стимулировать политической регресс, особенно в период реформирования социума, когда происходит трансформация
кодов власти и соответствующих им процедур легитимации. В связи с этим
при изучении феномена легитимности и легитимации важна не только фиксация символических объектов «согласия» или констатации наличной иерархии ценностей, но и анализ того, насколько те или иные способы мотивации
политических решений стимулируют переход к более сложным процедурам
разрешения политических конфликтов. Смысловая модернизация политического процесса, символического кодирования происходит посредством мотивационных схем замещения насильственных форм властного «понуждения» на «более приемлемые», символические (собственно политические).
При этом легитимность публичной власти, ее пространственная и темпоральная динамика существенным образом зависят от того, как правящие
элиты символически актуализируют и деактуализируют значимость своих
действий, реагируя на активность общества в связи с «обязывающими решениями» политических элит.
При этом понятие политическая легитимация характеризует важнейший
компонент символического кодирования политических коммуникаций, связанный с приданием правилам характера политических решений. Легитимация представляет собой операциональный компонент политического кодирования, который посредством символических редукций обеспечивает фиксацию смысловых преференций при бинарном кодировании властных коммуникаций, трансформируя политические решения в действия. Подобная смысловая операция побуждает к действиям потому, что в ее основании лежат
семантические схемы мотивации, символического замещения одних форм
политического принуждения («нелегитимных») на другие («легитимные»).
Индивиды, усваивая и приспосабливаясь к этим символическим структурам,
совмещая их с уже имеющимися, превращаются в участников конструирования индивидуальных и групповых политических идентичностей. Политические идентичности и их символические проекции становятся источником
формирования групповых общностей, символически очерчивая их границы.
Принципиальным при коммуникативном подходе выступает анализ смысловых измерений практик легитимации, то есть того, как происходит смысло-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Пространство и время гражданского общества России
15
вое структурирование смысловых преференций, что позволяет представить
многомерность смысловых схем процедур легитимации и более комплексно
оценить их модернизационный потенциал в трех обозначенных выше смысловых горизонтах.
Изучение влияния особенностей политической легитимации как структурного компонента политического кодирования и фактора структурирования политических коммуникаций в связи с процессом становления гражданских практик и оформлением дискурса гражданского общества позволяет
более отчетливо артикулировать и культурное измерение гражданского процесса. Феномен, номинируемый в современном языке как «гражданская
культура», есть результат символического оформления политической деятельности в процессе трансформации пространства гражданского состояния
в гражданское общество как исторической фазы обобществления человеческих сообществ. Гражданскую культуру можно представить как семантическую целостность (конструкт), включающую символические коды и схемы
правил понимания и интерпретаций, которые обеспечивают непрерывность
политических коммуникаций в условиях сложнофункциональных обществ.
Символические коды и мотивационные схемы, «гражданская культура» составляют смысловое ядро дискурса гражданского общества. Для политического процесса в гражданском обществе характерны «оппортунистические»
коды политической власти с соответствующими процедурами легитимации,
мотивации «общеобязывающих» политических решений.
Политическая легитимация, характерная для культуры гражданского общества, стимулирует мотивационные схемы ограничения политических
конфликтов и насильственных практик посредством конструирования и
расширения переговорных практик. Семантические схемы мотивации, побуждения к политическим действиям оформляются в темпоральном, предметном и социальном горизонте коммуникаций. Для легитимации в гражданском обществе характерен приоритет символического конструирования в
темпоральном горизонте современности 1. Обозначенная методологическая
стратегия позволяет менее стереотипно интерпретировать процессы, происходящие ныне в российском социуме и постсоветском пространстве. Их
можно рассматривать не только в контексте «демократических волн» или их
1
В связи с этим более реалистическими и продуктивными автору представляются теоретические модели интерпретации становления пространства гражданского общества и гражданской культуры, которые исходят из идеи, что важно не акцентировать на формальных или
нормативных критериях наличия гражданского общества, а рассматривать его как «совокупность ненасильственных методов, с помощью которых люди стремятся реализовывать свой
коллективный суверенитет по отношению к государству» (Грин С.А. Государство и общественный суверенитет // Pro et Contra. 2006. Т. 10, № 1 (31)). Гражданское общество, как обоснованно замечает цитируемый автор, формируется в ответ на конкретные решения власти, а не по
нормативному образцу или в стремлении к универсальным ценностям. Гражданское общество,
особенно в реалиях современных коммуникаций, – это не статический объект, «не заканчивающийся проект», а движение, связанное с борьбой за плюрализацию власти и гражданское,
«мирное» обуздание возникающего при этом насилия (Keane J. Global Civil Society? Cambridge
(UK): Cambridge Univ. Press, 2003. P. 8). В этом случае более очевидной становится реальная
взаимосвязь между «государством» и «гражданским обществом», обусловленная динамикой
реализации политического суверенитета и процессами легитимации и делегитимации.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
К.Ф. Завершинский
«откатов», а как попытку социокультурного конструирования новых форм
политической легитимации и политической идентичности. Приведет ли этот
процесс к оформлению «оппортунистических» кодов и символических
структур «гражданской культуры», однозначно прогнозировать нельзя. Открытым при этом остается и вопрос, насколько российские политические
элиты готовы к подобной коммуникативной эволюции. В легитимирующих
дискурсах современной политической элиты весьма отчетливо прослеживаются семантические схемы, блокирующие процесс эволюции гражданского
состояния в гражданское общество с соответствующей «политической памятью». Специфика государственного суверенитета весьма часто обосновывается в контексте семантической схемы «связи части с целым», сопровождающейся срывами в бюрократический произвол, мотивация «политического
единства» стимулирует ксенофобии, а политическое время продолжает отсчитываться с «назначения первого лица». Вместе с тем процесс принятия
политических решений с использованием современных медийных технологий и коммуникативных продуктов ставит политические элиты перед необходимостью усложнения политической коммуникации власти с обществом.
В заключение уместно вновь напомнить о весьма современной мысли
интеллектуального творца проекта Просвещения, что наблюдать за трагедией, как человек борется с «невзгодами» и «искушениями» рабского состояния, может быть «трогательно» и «поучительно», но «занавес должен в конце концов упасть», и «если трагедия затягивается, она превращается в фарс;
и хотя бы актеры не устали, потому что они шуты, но устает зритель, которому довольно одного-двух актов, чтобы с полным основанием заключить,
что эта никогда не оканчивающаяся пьеса есть вечное повторение одного и
того же» [1. С. 335–337]. И все же есть основания для надежды, что «наказание порока», которое неизбежно наступает после плохого политического
спектакля, для актеров и зрителей будет носить не насильственный, а гражданско-правовой характер, а пьеса о трансформации гражданского состояния
в гражданскую культуру будет иметь продолжение.
Литература
1. Кант И. О поговорке «Может быть, это и верно в теории, но не годится для практики»
// Соч.: В 4 т. (на нем. и русск. языках). Т. 1. Трактаты и статьи. М.: Изд. фирма АО «Ками»,
1993. С. 238–313.
2. Путин В.В. О стратегии развития России до 2020 года. Выступление на расширенном
заседании Государственного совета. Москва, Кремль. 8 февраля 2008 года. Режим доступа:
http://www.kremlin.ru
3. Медведев Д. Стенограмма выступления кандидата в Президенты РФ, первого заместителя председателя Правительства России Дмитрия Медведева на V Красноярском экономическом форуме. 15.02.2008. Режим доступа: http://www.edinros.ru
4. Рикер П. Справедливое. М.: Логос; Гнозис, 2005. 304 с.
5. Луман Н. Тавтология и парадокс в самоописаниях современного общества // СоциоЛогос. М., 1991. С. 194–216.
6. Филиппов А.Ф. Российское государство сегодня правильнее всего было бы понимать
как империю, находящуюся в состоянии распада. Экстратекст. Второй выпуск (часть 9).
Август 2007. Режим доступа: http://www.politstudies.ru/extratext
7. Щербинин А.И. Вхождение в политический мир (Теоретико-методологические основания политической дидактики) // Полис. 1996. С. 136–145.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Пространство и время гражданского общества России
17
8. Коэн Джин Л., Арато Э. Гражданское общество и политическая теория. М.: Весь мир,
2003. 784 с.
9. Mouritsen P. What’s the civil society? // Political studies: 2003.Vol. 51. P. 650–668.
10. Kocka J. Civil society from a historical perspective // European Review. 2004. Vol. 12, №1.
С. 65–79.
11. Филиппов А.Ф. Перспективы теоретической социологии. Режим доступа:
http://www.sociolog.net/filippov.html.
12. Ильин М.В. Слова и смыслы. М.: РОССПЭН, 1997. 432 с.
13. Ильин М.В. Понятийная ономия: конституции и режимы. Режим доступа:
http://www.politstudies.ru/fulltext/2007/5/12.htm
14. Элиас Н. О процессе цивилизации. Т. 1. М.; СПб.: Университетская книга, 2001. 331 с.
15. Луман Н. Власть. М.: Праксис, 2001. 256 с.
16. Alexander J. C. The meanings of social life: a cultural sociology. N.Y., 2003.
17. Eisenstadt S.N. Paradoxes of democracy. Washington, 1999.
18. Луман Н. Эволюция. М.: Логос, 2005. 256 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
УДК 32.019.51 + 321.1
Н.Г. Щербинина
СИМВОЛИЧЕСКОЕ КОНСТРУИРОВАНИЕ
МИФО-ГЕРОИЧЕСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ РЕАЛЬНОСТИ РОССИИ
Представлены теоретические основы концепции мифо-героического конструирования политической реальности. Работа опирается на феноменологический подход и
традицию социального конструктивизма. Основной вывод исследования: в России
реальность героического типа конструируется политически. Предложена оригинальная трактовка политического мифа России как героической репрезентации власти, когда программирующим символическим комплексом для политического порядка
служит мономиф.
В данной статье обозначена лишь проблема концептуализации на теоретическом уровне, т.е. поставлена задача собирания теоретических основ для
создания авторской концепции мифо-героического конструирования политической реальности. С помощью данного теоретического конструкта возможно дальнейшее конкретное описание особой конфигурации символической структуры политического пространства России (не входящее в задачу
данной статьи). Для прояснения сущности героического политического мифа
как особой мифологической формы символического, по нашему мнению,
оказываются релевантными общий феноменологический подход и опора на
традицию социального конструктивизма.
Базовая для данной работы категория «реальность» интерпретирована,
исходя из теории конституирования множественных реальностей А. Шюца.
В самом общем плане феноменологическое конституирование следует понимать как процесс сотворения смысла в ходе отложения субъективно понимаемого опыта. Потому социология знания исходит из феноменологической посылки, что генетически реальность субъективна и является результатом конституирующей деятельности сознания. Согласно А. Шюцу, «именно
значение наших переживаний, а не онтологическая структура объектов конституирует реальность» [1. С. 424]. Поскольку сознание интенционально, а
феномены конституируют сами себя, то реальность – это, по определению
Шюца, «конечная область значения», «комплекс наших переживаний», некий мир опыта. Таким образом, в «интенциональной жизни» человека есть
много областей значения или субъективных миров (генетически такими мирами значений или реальностями являются и архаический мир мифа, и современный мир политики). Конститутивный характер реальности, согласно
А. Шюцу, состоит в том, что реальность конституируется когнитивным стилем. То есть каждая реальность имеет свой специфический когнитивный
стиль, а переживания нашего опыта непротиворечивы и совместимы друг с
другом относительно данного стиля. Специфический когнитивный стиль,
таким образом, – это совокупность тех отличительных черт реальности, которыми мы наделяем некую область значений. Итак, онтологически когни-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символическое конструирование мифо-героической политической реальности России
19
тивный стиль инвариантен, но конкретно он особый для каждой реальности
как смыслового мира. А. Шюц выделил шесть главных характеристик, конституирующих сам когнитивный стиль:
1) специфическая напряженность сознания («внимание к жизни», очерчивающее границы релевантности данного мира);
2) особенное эпохé («воздержание от сомнения», что мыслимый мир и
его объекты могут быть не такими, как кажутся);
3) преобладающая форма спонтанной активности;
4) специфическая форма переживания собственного Я;
5) специфическая форма социальности;
6) специфическая временная перспектива [1. С. 424–425, 427].
Если наши переживания жизненного мира подчинены особому когнитивному стилю, делает вывод А. Шюц, то мы рассматриваем некую область
значений как реальность, т.е. сами придаем ей черты реальности. При смене
установки совершается переход в другую реальность или конечную область
значений, напоминающий шок. Итак, наше сознание, согласно Шюцу,
«скачком» перемещается из одной реальности или замкнутой сферы в другую, что проявляется в субъективном переживании шока. Шок – это внутренняя трансформация, радикальная модификация напряженности нашего
сознания и перенесение акцента помысливания реальности на другую область значения. Жизненный мир, таким образом, осознается нами как состоящий из множества реальностей (мир политики и мир героического политического мифа из их числа). Такого рода реальности суть феномены жизненного мира, который структурирован стилями, т.е. жизненный мир как бы
поделен на сферы субъективного опыта. Реальности – это именно «конечные
области значения», потому нельзя одну область значений преобразовать в
другую. Между реальностями как мирами значений невозможна коммуникация, и они представляют собой тотальные миры. По мнению А. Шюца, «мир
работы в повседневной жизни является архетипом нашего переживания реальности» [1. С. 427]. Все другие конечные области значения лишь его модификации, где напряженность сознания (играющая конститутивную роль
в отношении самого когнитивного стиля) уменьшается от «бодрствования»
сознания в мире работы до бессознательности мира сновидений. Все модификации архетипического мира повседневной жизни – это квазиреальности, к ним относится и родовое для нашего исследования понятие «мир
фантазмов».
Согласно А. Шюцу, под данным понятием собраны самые общие характеристики когнитивного стиля целой группы гетерогенных конечных областей значений. Эта группа известна нам как «мир фантазии и воображения»,
включающая и миф (к мирам воображаемого мы относим и мир героического политического мифа). Каждая из модификаций мира повседневности связана с заметным снижением напряженности сознания, когда разум снимает с
некоторых слоев мира работы характеристику реальности и замещает этот
мир контекстом «квазиреальных фантазмов» [1. С. 428]. Общее во всех фантастических мирах то, что при пассивной установке сознания человек не
должен овладеть внешним миром, тем самым избавляясь от прагматического
мотива действий. То есть внешний мир уже не ставит пределы возможным
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
20
Н.Г. Щербинина
достижениям человека. В центре данной группы миров «фантазирующее Я».
Хотя действие остается для А. Шюца «спроектированным поведением», значение термина «проект» в данной связи меняется. Воображение как целеполагание не есть намерение реализовать фантазм. Здесь для нас методологически важно отличать целеполагающую проективность сознания от жизни
воображаемого (мира воображаемых образов). То есть жизнь воображаемого
вне иерархии планов мира работы, подчеркивает А. Шюц. Он приводит в
пример фантазера Дон-Кихота, который «вынужденно признает актуальную
реальность ветряных мельниц…, но интерпретирует этот факт так, как если
бы тот не имел никакого отношения к реальному миру» [1. С. 430]. А. Шюц
имеет в виду, что характеристика реальности, очевидно, перенесена на мир
воображаемых образов Дон-Кихота. Аналогично в тоталитарной России характеристика политической реальности была перенесена на фантастический
мир образов героического мифа, где спаситель боролся с мировым злом. Для
Дон-Кихота и советских граждан их индивидуальные и коллективные образы-фантазмы реальны. Конечно, речь идет о квазиреальности или абсолютной реальности, которая становится предметом веры. В подобном «царстве
воображения» фантазирующий индивид – «хозяин своих шансов», ведь содержание фантазий зависит исключительно от него. Но, подчеркивает
А. Шюц, в мире воображения нельзя преодолеть логическую несовместимость и каждый фантазм принадлежит лишь своей конечной области значения [1. С. 432–433]. Итак, «политический герой», полагаем мы, – атрибут
особой фантастической конечной области значений, обозначенной нами как
«мир героического политического мифа». Если по происхождению мир героического политического мифа субъективен, то по способу активности воображения он социален.
Мир героического политического мифа конституируется своим особым
когнитивным стилем. Все переживания данной замкнутой сферы значений
внутренне совместимы относительно когнитивного стиля героического политического мифа и несовместимы со значениями не только, к примеру, мира науки, но и мира обычной политики. Будучи разновидностью фантазма,
политическое мифологизированное сознание находится в типичной установке воображения (при этом ограничиваясь героическим паттерном). Таким
образом, осью или центром героически ориентированного мира политики
выступает самость (как ее понимает К.Г. Юнг), переживающая особый мифологический опыт. В мире героического политического мифа особенное
эпохé близко феноменологическому, т.е. данный мир даже мысленно не проверяется на предмет бытования его объектов. Напротив, политические объекты (воображаемые образы) воспринимаются так, как если бы мир героического мифа существовал в виде «лучшей» политической реальности. Потому
данный мир мифа не требует доказательств и не опровергаем доводами рассудка. Герой замещает обычного политического лидера, символизирующего
обычный политический порядок, и воспроизводит циклический путь героя
мономифа: от призыва о помощи через подвиг змееборчества вплоть до спасительной жертвы властителя. Конечно, в реальности героического политического мифа Я не реализуется полностью. Мы имеем дело с особой активностью сознания, мотивированной потребностью не преобразовать жизнен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символическое конструирование мифо-героической политической реальности России
21
ный мир с помощью деятельности как таковой, но внести смысл в политическую реальность, символически трансформировав ее в героический «высший» мир. Согласно А. Шюцу, специфическая форма социальности всех миров фантазмов состоит в том, что снижается уровень их интерсубъективности, т.е. коммуникация в ситуации «лицом-к-лицу» затрудняется. Однако
сущностная особенность мира героического политического мифа в том, что
он релевантен для непрямой символической коммуникации. С точки зрения
решения проблемы понимания, политическая коммуникация как символический обмен протекает успешно за счет самой архетипичности «кода возрождения мира». Временная перспектива (как типизация представления) здесь
локализована в мифологическом предвечном времени и именно потому героический политический миф контекстуально соотнесен со значимой проблемой сотворения мира, с символикой «вечного возрождения». При объективации данного мира работа воображения приобретает конструктивистский
характер, т.е. смысловой порядок политических объектов творится по мере
актуализации мифологического опыта в интерпретационном контексте героической схемы. В целом же феномен героического политического мифа
образован первичной модификацией политической реальности и, соответственно, вторичной модификацией мира повседневности. Потому героическая
реальность заведомо «не от мира сего» и лучший из политических миров. В
данной связи возвращение в обычную политическую реальность и тем более
в трудовую повседневность российской коллективной личностью переживается как болезненный «шок» профанности, но зато обратный «скачок» к
коммуникации в формате героического мифа можно отнести к традиционному действию.
Таким образом, феномен героического политического мифа понимается
нами как замкнутая сфера политических значений, т.е. некое смысловое поле
для «внутренней» политической коммуникации. Конститутивную роль в установлении политической реальности играет описанный нами когнитивный
стиль героического политического мифа. Особенность конституции его такова, что иерархический порядок политических объектов «прикрепляется» к
вершине как опорному политическому символу: есть лидер-спаситель – бытует мир, и наоборот. Архетипическая схема мономифа как рамка интерпретации придает политическим феноменам значимость, но феномен смысла
важен в контексте политической символизации сам по себе. Потому сущностное значение для наших рассуждений имеет понятие символической референции.
Самое общее представление о символизации мы находим в работе Эрнста Кассирера «Опыт о человеке. Введение в философию человеческой культуры». Отправная точка его феноменологии человеческой культуры – это
понятие сознания. Таким образом, Кассирер синтезирует две значимые для
нас традиции – феноменологию и антропологию в контексте культуры. Человека, полагает Кассирер, можно адекватно описать лишь в терминах его
сознания [2. С. 448]. Сущность же человека выражена функцией символизации (в результате оформления духа появляются символические формы, такие
как миф и религия, язык, искусство, история, наука). Отсюда следует, что все
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
22
Н.Г. Щербинина
культурные формы суть символические формы, а человек – «животное символическое» [2. С. 472].
В процессе символизации образуется чисто «человеческий мир» – символический универсум. Этот особый мир человека есть адаптивная символическая система, «новое измерение реальности» [2. С. 470–471]. В данной связи символ Кассирер принципиально отделяет от знака как «часть человеческого мира значений» [2. С. 477]. Подчеркнем, что перед нами понятие человека креативного. Этот человек-творец именно означивает мир и создает символы. В «работе» сознания человек сам придает значения миру, не ограничиваясь автоматическим воспроизведением смысла. Здесь мы имеем дело с феноменологической трактовкой понятия смысла, не данного изначально. Таким
образом, придание значения, по Кассиреру, – сущностное свойство человека, и
речь у него идет о символотворчестве как конституировании смысла.
Итак, символический универсум возникает, согласно Кассиреру, в результате духовного творчества. Перед нами некий промежуточный мир
субъективных значений: универсум как бы сплетается из нитей, образуя
«символическую сеть» или ткань человеческого опыта. Переходность символического мира говорит о доминирующем значении субъективного перед
объективной физической реальностью. И человек вместо того, чтобы обратиться к вещам, обращается к самому себе: образам сознания, придуманным
символам и ритуалам, человеческим эмоциям, надеждам, фантазиям, иллюзиям и страхам [2. С. 471]. Другими словами, символический универсум
субъективен по происхождению. Подчеркивая субъективную природу этой
особой реальности, сразу оговоримся, что мы выделяем субъективизм особого рода. Для наших исследовательских задач релевантен не индивидуальный,
но универсальный субъект, выделяемый и Кассирером. Отсюда мы можем
перебросить мостик к таким понятиям, как «коллективное сознание», «архетип» и «коллективная личность». Возвращаясь же к символизму, подчеркнем
значимый вывод Кассирера: человек не взаимодействует напрямую (в смысле бихевиоризма) с объективной реальностью, вместо этого человеческий
дух творит культурный мир символов в качестве «искусственного посредника». Таким образом, символ у Кассирера играет конституирующую роль в
отношении всего социокультурного пространства.
Частью символического универсума (наряду с другими перечисленными
символическими формами) выступает миф. Миф, стало быть, – один из искусственных миров и составляющая символического опыта. Миф есть базовая символическая форма, характерная для архаической стадии культуры, но
сохраняющая свое значение и в современности. Живучесть мифа объясняется Кассирером его антропологической заданностью. У него получается, что
создание мифосимволов релевантно человеческой природе как таковой. Потому миф нельзя ни «расколдовать», ни абсолютно изжить и из индивидуального опыта, и из опыта социального коллектива. Кроме того, мифологический опыт принадлежит пространству культуры как таковой: миф – это
атрибут традиционного (неизменность порядка) и универсального (структурное подобие) мышления. Здесь мы имеем дело с особым способом духовного творчества, представленным в конструктах мифомышления. Итак, в
целом можно вести речь о мире мифа, т.е. особой реальности, использующей
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символическое конструирование мифо-героической политической реальности России
23
символический язык персонифицированных образов. Мир мифа, в феноменологическом ключе, – это особый «мир смысла», конституированный мифосимволами и явленный сознанию для восприятия и интерпретации в мифообразах. Если же экстраполировать данные общие положения на нашу
конкретную исследовательскую проблему, то можно подчеркнуть, что объективирование политического опыта (переживаний политического) происходит в конструктах мифомышления, структурированного интерпретативной
героической схемой. Здесь «политическое», в сущности, редуцировано до
феномена политического лидерства. Опираясь на данные теоретические основания, возможно описание не только смыслового поля политической культуры России (символических конструктов), но и ее фундаментальных структур (архетипов персонифицированной власти и паттернов политической
коммуникации).
Базовая для нас работа А. Шюца «Символ, реальность и общество» проясняет проблему символической референции или означивания мира политики в двух отношениях. Во-первых, А. Шюцем дается понятие символа и
символизации в контексте теории множественных реальностей. В данной
связи он (вслед за Э. Кассирером) разводит понятия знака и символа. Вовторых, Шюц показывает, как образы фантазии вообще (и мифа в частности)
приобретают социально-формальное символическое значение. Символическая форма оказывается особо востребованной ввиду интерсубъективности
знаков, т.е. он подчеркивает аспект коммуникации.
«Символ» в самом общем плане описывается Шюцем как средство переживания коллективного опыта трансцендентности. А разновидностью подобного опыта трансцендентности политического, согласно нашему утверждению, является героический миф. Итак, реальность героического политического мифа – это особая политическая реальность, переживаемая в своеобразной символической форме. Потому сфера героической символики выделяется нами в качестве предметной области исследования, тогда как объектом нашего внимания будет политическая реальность – продукт политического конструктивизма. Символ в такой трактовке нужен человеку для переживания других реальностей, потому политические символы, например, и
обозначают мир политики. Символы мифа также могут служить для артикулирования политического, и особую четкость замкнутый мир политикомифологических значений приобретает за счет героического паттерна как
смысловой конфигурации. В данном контексте речь идет о содержании политического сознания, т.е. политических феноменах. Таким образом, символ
соединяет различные реальности как феномены жизненного мира.
В своем понимании символа и символизма А. Шюц отталкивается не
только от Э. Кассирера, но и от Э. Гуссерля. Именно Гуссерль выделил «феномен спаривания» (ассоциации) как самую общую особенность сознания
человека. Шюц использует и название ментального феномена, данное Гуссерлем, – «аппрезентация». Аппрезентация – это конституирование единства
двух феноменов, безотносительно направленности внимания, поскольку аналогия здесь интуитивна [3. С. 464]. Восприятие объекта внешнего мира, по
Шюцу, состоит из нашей перцепции «видимой» его стороны и апперцепции
по аналогии «невидимой» стороны. Продолжая данную мысль в нашем кон-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
24
Н.Г. Щербинина
тексте, подчеркнем, что восприятие политических объектов имеет свои особенности, задающие характер политической коммуникации. Так, презентируемый в повседневности триколор аппрезентирует Российское государство
уже как политический конструкт. Когда же мы говорим о политическом лидерстве, то имеем в виду политический феномен, знак политической коммуникации или политический символ. Потому мы воспринимаем не лидера как
такового (и дело здесь не только в посредничестве СМК), но его сконструированный образ, т.е. символический комплекс.
Рассуждая далее о феномене удвоения, Шюц подчеркивает «сигнификативный» характер аппрезентативного отношения. Он имеет в виду «условия,
при которых знак осуществляет обозначение», т.е. существенно само образование пары – спаривание символа и его значения [3. С. 457]. Кроме того,
методологически важен вывод Шюца о возможности синтеза восприятия и
фантазма: «Предполагаемый здесь пассивный синтез ассоциации ведет к тому, что схватывание присутствующего элемента ранее конституированной
пары «будит» или «вызывает» аппрезентируемый элемент, и при этом несущественно, является ли тот или другой восприятием, воспоминанием или
фантазмом, fictum» [3. С. 466]. Шюц имеет в виду, что ассоциация с фантазмом пробуждается в сознании человека без интеллектуальной работы самого
сознания. В нашем случае это интуитивное «вызывание» символов героического мифа. Причем фантазм может выступать и аппрезентирующим членом, т.е. восприниматься сразу как мифоконструкт. Так конституируется
единство актуального восприятия и героической мифо-символической референции как политической фикции. Пассивный символический опыт нужен
человеку потому, что объект восприятия переживается заведомо опосредованно через конструкты мира политики. Если политические средства, «заземленные» на повседневности, не помогают решать типичные проблемы,
символически номинируемые обществом как властные, тогда возникает «высокий» мир героической политики с «настоящей» властью. Причем символическую связь мира политики и мира героического мифа можно наглядно
представить как двойную аппрезентацию. «Эти аппрезентативные отношения могут проявляться на разных уровнях: аппрезентируемый объект, в свою
очередь, может аппрезентировать другой объект, существуют знаки знаков,
символы символов и т.д.» [3. С. 466]. Так, мир нашей повседневности вступает в символические отношения с миром политики, а тот, в свою очередь, –
с миром героического политического мифа. Когда политический лидер говорит о «возрождении России», то символика героического мифа ставится выше политической символики, соотнесенной с базовым миром повседневности. И, наконец, мы можем воспринимать готовые мифологизированные
конструкты, и этот опыт символического общения аппрезентируется в героические политические символы, конструкты конструктов.
В любом случае рассматриваемое нами символическое аппрезентативное
отношение связывает два порядка объектов, или две реальности, конституированные особым стилем. Но, согласно А. Шюцу, есть порядок и самого
спаривания, т.е. он вводит понятие «аппрезентативной ситуации». Шюцем
выделено четыре таких порядка. Для нас особое значение имеет четвертый
тип порядка – «контекстуальная», или «интерпретативная», схема. Это «по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символическое конструирование мифо-героической политической реальности России
25
рядок, к которому принадлежит само аппрезентативное соотнесение, т.е. некий особый тип спаривания, или контекста» [3. С. 469]. Здесь прослеживается связь двух других порядков спаривания: аппрезентативной схемы (апперцептируемый объект воспринимается только членом аппрезентативной пары
и один член указывает на другой) и референциальной схемы (аппрезентируемый член постигается по простой аналогии) [3. С. 468–469].
По нашему мнению, героический миф является именно связующей интерпретативной схемой. Во-первых, политические и мифо-героические объекты жестко закреплены ассоциативно, когда один член пары указывает на
другой (в России если настоящий лидер, то обязательно герой). Во-вторых,
аппрезентируемый член постигается по простой аналогии (герой Основатель = герой Продолжатель, Сталин – Ленин сегодня). В целом же связь «лидер, указывающий на героя» постигается интуитивно по простой аналогии
«лидер = герой» и получается синтетическая символическая формула «лидер-герой». В наш традиционный коллективный запас политического «знания» данный порядок спаривания входит как архетип властного порядка вообще. Почему именно данная схема из «запаса знания» российского общества так востребована? Потому что схема мономифа прошла отбор еще в архаической культуре, где были сформированы все архетипы. Традиционная
политическая культура типа российской отличается как раз приверженностью к привычным моделям восприятия, как следствие, она привносит элемент архаики и в современную политику. Политика России, имеющая
«смысл», обладает именно такой конфигурацией смысла (т.е. паттерн смысла образует символический ряд пути героя). Когда интерпретативная схема
мономифа выступает в качестве базового архетипа политической реальности, другие определения политического либо отвергаются как «неправильные», либо получают более низкий ценностный статус. Если дискурсивно
утверждается, что «политика Путина» должна найти свое продолжение в его
Преемнике, значит, властью выставляется рамка интерпретации по типу мономифа (Преемник – Второй Путин). И данный образец символически подается как легитимный прототип для конструирования политической реальности России XXI в. Наше рассуждение подкрепляется и замечанием А. Шюца
о том, что для «условных же знаков интерпретативная схема должна быть,
однако, принята в качестве базисной системы соотнесения» [3. С. 472]. Причем «тождество или, по крайней мере, сходство интерпретативной схемы,
используемой интерпретаторами, играет главную роль в установлении между ними мира дискурса» [3. С. 508]. На условность знаков героической политической реальности, помимо конструктивистской сущности, указывает, по
нашему мнению, ее особая коммуникативная природа, понимаемая нами как
моделирующая символическая манифестация коллективистской сущности
российской политической культуры.
Итак, в наших рассуждениях о теоретико-методологических основаниях
работы мы подошли к феноменологическому понятию коммуникации. Ключевым словом здесь выступает термин «аппрезентация», поскольку «другой»
нам не «презентируется» и его психическая жизнь не дана нам изначально
непосредственно. Восприятие другого, таким образом, есть система аппрезентаций. Отсюда для постижения мотивационного смыслового контекста
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
Н.Г. Щербинина
другого и нужна форма аппрезентативных отношений. «Духовное значение
всех этих объектов аппрезентативно апперцептируется как основанное на
актуально являющемся объекте, который воспринимается не как таковой, а
как выражающий свой смысл». С точки зрения феноменолога, при любом
выражении во внешнем мире (например, языковом) именно в аппрезентативном отношении устанавливается коммуникативная общая среда – среда
«понимания» [3. С. 484]. Здесь А. Шюц выступает на стороне традиции «понимающей социологии» М. Вебера, трактующей социальное действие как
осмысленно ориентированное и соотнесенное с поведением других. Шюц
часто в своих работах ссылается на веберовский «постулат субъективной
интерпретации». Данный методологический принцип им артикулируется в
двух аспектах. Во-первых, им указывается на вторичный характер интерпретаций ученого по отношению к обыденным субъективным значениям действий. И, во-вторых, подчеркивается социально-конструктивистский потенциал формирования значений именно на обыденном уровне интерпретации [4.
С. 64]. Следуя данному принципу, мы под сферой политической коммуникации будем понимать мир общих ментальных объектов, т.е. конструктов политического мышления. Данные субъективному переживанию конструкты
образуют основные «факты» актуализированного знания о политической
реальности. В нашем же исследовательском контексте общая среда понимания возникает потому, что культурно-политическим «кодом» служит миф о
герое-лидере. Другими словами, сама интерпретационная схема мономифа
придает символическую конфигурацию сконструированной политической
реальности.
С точки зрения А. Шюца, коммуникация как таковая основана на «целенаправленных знаках», т.е. первичная интенция означивания не может носить случайного характера. В отношении «коммуникатор – интерпретатор»
именно первый мотивирован «пониманием». При этом «в коммуникативный
процесс, который помещается между первоначальным коммуникатором и
интерпретатором, может быть введено сколь угодное многое число людей
или механических приспособлений». Шюц подчеркивает значение коммуникатора и в деле создания коммуникативного события, потому коммуникация
всегда протекает в верховной реальности внешнего мира [3. С. 490–491]. Таким образом, Шюц концентрируется на проблеме «интерпретации» сообщения, и в данной связи у него активной стороной общения выступает коммуникатор. В интересах адекватной встречной интерпретации ключевое значение приобретает «отрепетированный» контекст коммуникации, и «коммуникация предполагает, что интерпретативная схема, которую коммуникатор
связывает, а интерпретатор свяжет с произведенным коммуникативным знаком, будет в существенных чертах одной и той же» [3. С. 492]. На уровне
обыденного мышления, по Шюцу, такого рода контекстуальными возможностями обладают «типизации», абстрактные концептуализации опыта для
стандартизации поведения. Тем самым в феноменологической традиции выражена идея социального моделирования поведения, ограничивающая конструктивистские возможности индивида. И для нас важно, что подведение
под типизации (такие, как героическая модель лидерства) носит априорный
характер.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символическое конструирование мифо-героической политической реальности России
27
Итак, мы логически подошли к наиболее существенному для нас примеру трансценденции – переживанию общества. С точки зрения А. Шюца,
именно общество конституирует коллективную рамку для переживаний индивида. А порядок общества (социальный контекст) человеку навязывается
как детерминанта его повседневности. Индивид, безусловно, «знает» порядок социального мира, однако его ментальные феномены, выходящие за
пределы реальности повседневности, постижимы лишь в символах [3.
С. 500–501]. В данной связи А. Шюц и дает свое конкретное определение
символа: «Символ можно для начала определить как аппрезентативное соотнесение высшего порядка, в котором аппрезентирующим членом пары является объект, факт или событие в реальности нашей повседневной жизни, а
другой аппрезентируемый член относится к идее, трансцендирующей за
рамки нашего опыта повседневной жизни» [3. С. 501]. Понимание символа,
по Шюцу, это не рациональная аналогия, но экзистенциальное переживание
символической референции, интенциально направленное к трансцендентному. Итак, символическое отношение, по Шюцу, связывает, как правило, две
конечные области значения. Но символический комплекс героического политического мифа, как уже отмечалось нами, принадлежит к более сложным
комбинациям.
Согласно Шюцу, есть всего два уровня конституирования символического спаривания: символизации как культурные универсалии и особые формы
символических систем у разных культур в разные исторические периоды [3.
С. 502]. В качестве примера космического порядка первобытной культуры
Шюц ссылается на Кассирера, показавшего символическую связь людей и
общества в мифическом опыте. К универсальной символике он относит систему координат с центром-человеком, где присутствует и пространственное
измерение верх – низ, небо – земля. В традиционной политической культуре,
как известно, именно властитель-медиатор символизирует связь неба и земли. И смыслонесущую роль в легитимации как таковой, по мнению Шюца,
играют символы мифа, ведь они «выполняют особую функцию обоснования
и подтверждения истинности и правильности порядка, установленного другими символическими системами». «На этом уровне мир сакрального и мир
профанного тесно взаимно связаны» [3. С. 505]. Итак, человек выражает
свою сущность посредством символотворчества, придавая смысл социальной реальности. Но в каждом из конкурирующих порядков или «конечных
областей значения – символические аппрезентации формируются в соответствии с когнитивным стилем, характерным для данной области» [3. С. 507].
То есть создается своего рода символическое поле, где смыслы увязаны в
систему, поэтому другие порядки объектов лишаются нами статуса реальности. И хотя мы вынуждены возвращаться в реальность повседневности, мир
политического мифа может снова актуализироваться посредством знаков
непрямой политической коммуникации, провоцирующих субъективный
«шок» перехода в царство героического лидерства.
Таким образом, главный вывод А. Шюца, в контексте нашей исследовательской проблемы, касается зависимости символических аппрезентаций от
социума. Влияние социальной среды выражается в том, что человекконструктор задан социально, «субъективное» здесь детерминировано «объ-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
Н.Г. Щербинина
ективным». «На самом деле человек изначально находится в окрестностях,
уже «картографированных» за него другими: «заранее размеченных», «заранее индицированных», «заранее обозначенных» и даже «заранее символизированных» [3. С. 517]. Шюц тем самым подчеркивает значение социального
опыта и социального знания в индивидуальном опыте. «Все это знание принимается соответствующей социальной группой как не подлежащая сомнению данность и, таким образом, представляет собой «социально одобренное
знание». Все типизации, что входят в социально одобренное знание, не проверяются на истинность и используются для определения конкретной ситуации. Шюц имеет в виду, что символическая сфера жизненного мира социально конструируется: «если аппрезентативное отношение социально одобрено, то аппрезентируемый объект, факт или событие будет неоспоримо
считаться в своей типичности элементом мира, принимаемого как данность»
[3. С. 518]. В коммуникации же, согласно Шюцу, именно социально одобренные символические аппрезентации конституируют «ядро» смысла. Само
«понимание» при этом зависит от исторически конституированной системы
типизаций культуры.
Итак, знание социально одобрено и социально распределено, т.е. опыт
людей уже организован моделями. Повседневный мир изначально коллективно интерпретирован и уже во вторую очередь дан интерпретации индивида. Очевидно, что «пред-интерпретация» достигается за счет социально
одобренных интерпретационных рамок, типа схемы героического мономифа,
представляющей собой готовый символический системный прообраз мира.
Следовательно, на данном этапе выстраивания теоретико-методологических
основ мы можем определить схему мономифа как социально предопределенный феномен «матричного» типа, служащий рамкой интерпретативного
поиска при конституировании смысла политического лидерства в России.
Согласно феноменологии А. Шюца, переживание общества происходит
на уровне конструктов обыденного мышления, образующих подмир социальной реальности. Реальность повседневности (верховная реальность) и
социальный мир связаны символически. Аналогично образован и мир политики, сконструированный по сути. Государство, как отмечает Шюц, вообще
представлено индивидами. В этом антропологическом ряду символических
референций политический лидер – наиболее значимый политический символ. Но Шюц проводит различие «между связью, в которой общество репрезентируется его официальными представителями, и другой связью, в которой само общество становится представителем чего-то запредельного,
некой трансцендирующей реальности… а сам правитель представляет общество, поскольку представляет на земле трансцендентную силу, поддерживающую космический порядок» [3. С. 525]. В данном отрывке А. Шюц по
сути артикулирует две субреальности – политическую и мифологическую,
где лидер-знак символизирует либо профанный, либо сакральный мир политики. Таким образом, мир героического политического мифа представляет
собой сложный символический комплекс, когда порядок политических объектов (особый порядок фактов-конструктов обыденного сознания) конвертируется в сакральные сущности порядка героического лидерства (конструкты
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символическое конструирование мифо-героической политической реальности России
29
конструктов). Тем самым героический миф поддерживает реальность политически сконструированного мира.
Исследование «Социальное конструирование реальности» Питера Бергера и Томаса Лукмана продолжает разработку определения «реальности» в
контексте «знания», т.е. традицию социального конструктивизма, заложенную А. Шюцем. В связи с этим Бергер и Лукман вводят понятия «объективная реальность» и «субъективная реальность» и рассматривают общество в
двух ипостасях, опираясь на синтез идей М. Вебера и Э. Дюркгейма. Итак, с
одной стороны, общество создается благодаря индивидуальным значениям
действий, но с другой стороны, общество – это собрание объективных фактов. И социология знания, по их мнению, изучает именно объективации, т.е.
процесс социального конструирования реальности [5. С. 35–36]. В целом
общество описывается Бергером и Лукманом как некий диалектический
процесс, включающий экстернализацию, объективацию и интернализацию.
Каждый член общества «одновременно экстернализирует себя в социальном
мире и интернализирует последний как объективную реальность» [5. С. 210–
211]. Если коротко обобщить авторские идеи, то человек-конструктор означивает сферы реальности, а человек-интерпретатор стремится понять мир
как социальную реальность, которая «значит».
Для нашей работы особое методологическое значение имеет понятие
объективной реальности, поскольку в основание «знания» о повседневном
мире всегда ложатся объективации субъективных смыслов. Человеческие
объективации, согласно Бергеру и Лукману, неотъемлемо связаны с экстернализацией, а она, в свою очередь, – с производством социального порядка.
Человек в сущности конструирует институциональную реальность, но воспринимает ее как объективный мир. То есть объективность всегда носит искусственный характер, это «сконструированная объективность». Последней
степенью объективации, по Бергеру и Лукману, является «реификация» –
восприятие феноменов как вещей или в сверхчеловеческих терминах. Реифицированный мир неподконтролен человеку и противостоит его воле.
«Обычно реальная взаимосвязь между человеком и его миром перевернута в
сознании. Человек – творец мира – воспринимается как его продукт, а человеческая деятельность – как эпифеномен нечеловеческих процессов» [5.
С. 147]. В таком жестко детерминированном политическом сознании космос
или божество олицетворяет лидер-герой с миссией создания мира.
Важным для нас примером объективации служит «сигнификация» (процесс означивания), и все знаковые системы, как коллективный опыт, можно
считать объективациями. Системы символических представлений конструируются с помощью языка, но они уже не относятся к реальности повседневности, это другие реальности, например мир мифа или мир политики. То
есть обычный человек постоянно живет в символическом мире. При этом
базовое значение для поддержания институционального порядка имеет дотеоретическое знание, все, что человек вообще знает о социальном мире: правила поведения, моральные предписания, пословицы, поговорки, ценности,
верования, мифы [5. С. 109]. Но лишь небольшая часть человеческого опыта
«осаждается» в сознании и застывает в памяти. Интерсубъективное осаждение опыта является социальным постольку, поскольку оно объективировано
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
30
Н.Г. Щербинина
в знаковой системе. Все главные институциональные значения стереотипизируются для легкости запоминания и передачи от поколения к поколению.
Пример дает героический стереотип действия, который становится частью
любой культурной традиции. Социальное знание всегда подтверждается
символическими объектами и действиями. Так, порядок институтов обосновывается символическим порядком, т.е. легитимируется. Утверждение института в мифологической системе мышления принадлежит к «предельным
легитимациям» архаического типа. Символически выражают институциональный порядок и социальные роли, причем некоторые из них «представляют не только тот или иной институт, но интеграцию всех институтов в осмысленный мир» [5. С. 126]. К таким интегрирующим символическим действиям относится роль монарха, президента, политического лидера вообще.
Итак, значение исследуемой нами символической сферы (смысловой
структуры мира) определяется через понятие «легитимация». Бергер и Лукман рассматривают легитимацию «в качестве смысловой объективации
«второго порядка». Тем самым, полагают они, легитимация нужна для интеграции значений институциональной реальности. Функция легитимации в
том, чтобы сделать объективации «первого порядка» объективно доступными для субъективного восприятия [5. С. 151]. «Легитимация «объясняет»
институциональный порядок, придавая когнитивную обоснованность объективированным значениям». Потому легитимация включает когнитивные и
нормативные составляющие, т.е. социальное знание [5. С. 153]. Здесь знание
предшествует ценностям. Бергер и Лукман разделяют легитимацию на уровни, но подчеркивают абстрактную условность схемы, поскольку на практике
типы легитимаций пересекаются. Первый уровень дотеоретический, но одновременно он и основа само собой разумеющегося знания. Второй уровень – это типизации обыденного сознания, не будучи «теориями» в полном
смысле слова, они создают логику повседневности. Для интерпретаций используются, так сказать, народная мудрость, пословицы, моральные максимы, легенды и сказки. Третий уровень – теории как таковые, использующие
терминологию уже дифференцированной системы знания [5. С. 154–155].
И, наконец, четвертый уровень легитимации образуют символические
универсумы. Символические универсумы у Бергера и Лукмана – это «системы теоретической традиции», включающие целые области значений, но в их
символической целостности. При этом подчеркивается, что символические
процессы (процессы сигнификации) и вся символическая сфера выходят за
пределы практического мира повседневности. «Легитимация теперь осуществляется посредством символических совокупностей», и термин «универсум» означает, что на четвертом уровне достигнута смысловая интеграция.
Теперь любой человеческий опыт можно интерпретировать именно в пределах данной системы [5. С. 157]. «Символический универсум понимается как
матрица всех социально объективированных и субъективно реальных значений». В авторской трактовке символического мира для нас особенно важно
то, что универсумом охватываются и «маргинальные ситуации», например
переживание в фантазме как особой реальности. Бергер и Лукман подчеркивают, что фантазия индивида символическим универсумом интегрирована в
смысловую целостность общего мира. На четвертом уровне легитимации
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символическое конструирование мифо-героической политической реальности России
31
«весь мир творится» [5. С. 158]. Таким образом, перед нами особый символический комплекс, призванный придать жизненному миру смысловую
цельность, тем самым феноменами данного человеческого творения выступают подмиры или реальности. Одной из таких реальностей и является феноменальный мир героического политического мифа с его интегративной
символикой возрождения.
Символические универсумы, согласно Бергеру и Лукману, претерпевают
изменения в контексте социальной истории. В ситуативном же «разрезе» они
выстраивают иерархии подмиров, т.е. упорядочивают реальности. Конечно,
прямо напрашивается дополнение, что на вершине иерархии может оказаться и реальность героического политического мифа (яркий пример тому тоталитарный миф о Ленине – Сталине). Тогда смысловая конфигурация общества в целом оказывается подчиненной логике героического мифа, а символическая сфера политики идентична символике возрождения общества через
подвиг лидера-спасителя. При этом люди «знают», что живут при «настоящей» власти и в контексте так сконструированного универсума придают
фантастическому героическому миру статус реальности. Любое обыденное
индивидуальное дело (например, работа) в подобной системе отсчета приобретает героический смысл (отсюда герои-стахановцы и т.п.). Каждая ступень
социализации легитимируется, соотносясь с главным символом – лидеромгероем (звездочка Ильича у октябрят, пионерская организация имени Ленина, Ленинский комсомол и т.д.). Словом, «власть в обществе включает
власть над определением того, как будут организованы основные процессы
социализации, а тем самым и власть над производством реальности» [5.
С. 195].
Конечно, природа символизма антропологична. «Источники символического универсума коренятся в конституции человека. Если человек в обществе – конструктор мира, то это возможно благодаря его конституционно
данной открытости миру». Потому человек и конструирует мир по мере экстернализации: «В процессе экстернализации он проецирует свои собственные значения на реальность» [5. С. 170].
Таким образом, с помощью символического универсума общество, его
институты и роли легитимируются в единый смысловой мир. Бергер и Лукман приводят пример архаического политического порядка, который легитимируется соотнесением «с космическим порядком власти и справедливости, а политические роли легитимируются в качестве репрезентаций этих
космических принципов». Распространенный случай такого рода предельной
легитимации – институт божественного происхождения царской власти. Основные термины, описывающие бытие архаического мира, «порядок» и «хаос»: «Всякая социальная реальность ненадежна. Все общества конструируются перед лицом хаоса» [5. С. 169]. Отсюда боязнь хаоса из-за замены властителя, что архаизирует и современное политическое общество (потому в
России сакраментальным вопросом является проблема ухода лидера).
Бергер и Лукман специально останавливаются на концептуальных механизмах поддержания универсума. Уровень теоретической рефлексии характерен лишь для генезиса символического универсума, но жить в мире символов можно, находясь в естественной установке сознания. Кроме того, ос-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
Н.Г. Щербинина
мысление в контексте символического универсума уже не требует легитимации его самого. Особенно это касается мифологии, которой «можно придерживаться наивно, без теоретической рефлексии по ее поводу» [5. С. 171].
Успех же концептуальных механизмов вообще зависит от власти тех, кто
управляет данными механизмами. «В столкновении альтернативных символических универсумов заключена проблема власти: какое из противоречащих друг другу определений реальности «победит» в обществе» [5. С. 178].
Концептуальные механизмы поддержания символических универсумов
содержат уже существующие системы когнитивных и нормативных легитимаций. И, конечно же, нас интересует мифология как тип концептуального
механизма. Безотносительно привязки к эволюционистской схеме мифология – это архаическая легитимация вообще и древнейшие концептуализации –
мифологические по форме. Бергер и Лукман определяют в данной связи «мифологию как концепцию реальности, которая полагает непрерывное проникновение священных сил в мир повседневного опыта». Мифологически понимаемая реальность не только непрерывная связь космического и социального порядков, но и их легитимаций [5. С. 180]. Мифологические реконструкции возникают тогда, когда появляется нужда в интеграции. И потому,
добавим мы, мифы актуализируются в переломную эпоху. Мифология как
знание остается на наивном уровне, и специалисты по мифам тяготеют к эзотерическим учениям, включая «магов» современной рекламы. Однако общества архаические и современные отличаются тем, что в первом случае все
концептуализации универсума мифологические, а во втором – нет. Со временем мифологический универсум формулируется в терминах теории, а собственно мифология переходит в теологическую концептуализацию. В теологическом мышлении главная идея – посредничество между миром богов и
миром людей. Но во многих культурах один и тот же символический универсум поддерживают и мифология масс, и богословие элиты [5. С. 181–
183]. Так, феномен двоеверия в истории России делает довольно условным
определение нашей культуры как «христианской», поскольку традиционный
запас знания полон архаических моделей.
В контексте рассуждений о концептуальных механизмах поддержания
символических универсумов вообще и мифе в частности, следует сделать
оговорку в отношении понятия «идеология». «Когда частное определение
реальности соединяется с конкретным властным интересом, его можно назвать идеологией». Другими словами, идеологии – это различные интерпретации единого универсума, вызванные особыми социальными интересами [5.
С. 201]. Для нас сопредельное понятие идеологии не является методологически базовым, поскольку идеологические конструкты не объединяют, но символически разделяют общество (исключение составляет идеология тоталитарной России, но ее интегрирующие конструкты носят скорее мифологический характер). Если героический миф конституирует солидарность всего
общества, то политические идеологии – лишь групповую (партийную) солидарность. Но надо иметь в виду, что современные общества плюралистичны.
Это значит, что в них сосуществуют центральный универсум (социально
одобренное знание) и частные универсумы (стремящиеся, скорее, коопери-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символическое конструирование мифо-героической политической реальности России
33
роваться с ним). Потому политические идеологии сегодня и теряют свое доминирующее символическое значение.
Таким образом, теоретические основы нашей исследовательской конструкции можно обозначить как синтез объективизма и субъективизма. Субъективным является способ производства реальностей, потому мир героического политического мифа по природе феноменологичен, это содержание
нашего сознания, особым образом конституированное. Но сама интерпретационная рамка мономифа объективна, поскольку не зависит от субъективных интенций индивидов. Кроме того, она конституирована архаическим
коллективным опытом героического типа, что задает мифологические особенности символически сконструированной политической реальности. Потому мы опираемся не только на субъективистскую точку зрения А. Шюца,
но и на синтетическую концепцию П. Бергера и Т. Лукмана. В связи с этим
для нас представляет интерес и конструктивистский структурализм П. Бурдье, также выражающий идею диалектической взаимосвязи объективного и
субъективного. Кроме того, в отличие от феноменологов, специально не интересующихся взаимоотношениями символических форм и власти, Бурдье
артикулирует символическую власть как исследовательский объект.
Согласно П. Бурдье, символический капитал как разновидность социальной власти – это объективация структурного типа, т.е. рамка для субъективного восприятия мира вообще. При интернализации данных структур возникает габитус – индивидуальная ментально-мотивационная модель постижения социального мира. Но габитус как таковой, по Бурдье, вносит лишь частичный вклад в дело формирования представления индивида, которое зависит, с другой стороны, от его позиции в рамках социального пространства.
То есть Бурдье подчеркивает роль объективных детерминант в процессе социального конструктивизма. Проблема же субъективного понимания им
сводится к релевантности кодов или моделей классификаций социальной
реальности. У Бурдье получается, что социальный мир, с одной стороны, это
объективированная символическая система: пространство стилей и статусов.
Но, с другой – на уровне субъективного восприятия социального мира классификационные модели, особенно языковые, отражают структуры символической власти. Итак, неизбежно возникает символическая борьба за право
сформулировать представление о легитимном порядке. Именно слова и понятия становятся ставкой в социальной борьбе на символическом уровне,
потому что изменение самой системы классификаций конституирует реальность. В политической же сфере, как правило, идет борьба за новое/старое
видение мира. Потому символический капитал – это экономический или
культурный капитал, но признанный в соответствии с утвержденными категориями восприятия. Так, символические властные отношения укрепляют
объективные властные отношения. Другими словами, общественное сознание формируется на символическом уровне потому, что за счет символического капитала утверждается монополия на обозначение объектов. При этом
государство и его представители имеют исключительное право на символическое насилие: перефразируя Вебера, это – монопольное право на легитимное символическое насилие. Бурдье уточняет, что государство, скорее, играет здесь роль арбитра, но очень могущественного. Однако навязать легитим-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34
Н.Г. Щербинина
ное видение социальной реальности, так сказать, в полном объеме государству все же не удается. В итоге в социальном мире сталкиваются разные
символические власти, конструирующие свои представления, исходя из собственных интересов. Таким образом, символическая власть есть власть креативная, ведь она, навязывая свои ментальные конструкты, творит мир. Причем конструктивизм символической власти, согласно Бурдье, есть, по сути,
политический конструктивизм. Именно политическая власть манипулирует
субъективными понятиями и объективной структурой общества, например,
утверждает вербальные «ярлыки» или конституирует группы. А от фиктивной группы всегда вещает ее властный представитель – политический лидер,
персонифицируя сконструированную реальность [6].
Итак, из рассуждений Бурдье вытекает, что политическое конструирование социальной реальности производится в формате символической власти:
именно символически (например, переопределяя политические объекты)
конструируется мир политики. Тем самым создается новая политическая
реальность как замкнутый мир значений и целостный мир. Причем именно
государство обладает наибольшим символическим ресурсом, поскольку определение порядка от «лица» государства воспринимается как заведомо легитимное. Таким образом, символически насильственно конструируется политическая реальность вообще. Если же политический лидер в ней символически определяется как герой (а это релевантный код для традиционной российской культуры), тогда героический миф придает реальность политически
сконструированному миру.
Завершая наши рассуждения о символической сфере, мы должны описать семиотический аспект культуры как таковой. И здесь ведущим термином является «семиосфера» Ю.М. Лотмана. Понятие семиосферы возникло
для объяснения связи коммуникации и языка. Теоретической основой рассуждений Лотмана служит посылка: семиотический опыт должен предшествовать самому акту означивания. По сути посылка феноменологическая, т.к.
опыт в феноменологическом понимании является основанием и пределом
«знания». Лотман конкретно имеет в виду, что для знаковой деятельности
сознания должна существовать соответствующая среда. И, по аналогии с
биосферой Вернадского, предлагает выделять «семиотическое пространство». Семиотическое пространство не простая сумма языков, поскольку
язык – это «сгущение» пространства. Язык, понимаемый в семиотическом
смысле, «оказывается погруженным в некоторое семиотическое пространство, и только в силу взаимодействия с этим пространством он способен функционировать». В пространстве семиозиса (конституирования знаков) происходит обновление кодов, а единицей семиозиса служит семиотическое пространство особой культуры. В целом же «семиосфера – и результат, и условие развития культуры» [7. С. 250–251].
Семиосфера, по Лотману, характеризуется неоднородностью, поскольку
языки различны по своей природе и гетерогенны [7. С. 252]. Структура семиосферы асимметрична, т.к. большинство языков не имеют «взаимно однозначных смысловых соответствий». А центр семиосферы образуют структурно организованные языки. Чтобы воспринимать все языковые конструкции как смыслонесущую информацию, «возможность значимых структур
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символическое конструирование мифо-героической политической реальности России
35
должна быть дана в сознании и в семиотической интуиции коллектива» [7.
С. 254]. Переводя вышесказанное в термины нашей концепции, резюмируем:
любой язык создает свою особую картину мира (образ мира), которая ситуативно может быть воспринята коллективом как реальность, в нашем случае –
политико-героическая реальность.
Итак, культура, в некотором смысле, – это семиотическая объективация
и внешний мир культуры человек означивает и символизирует, чтобы он
имел смысл. «Культура организует себя в форме определенного «пространства – времени» и вне такой организации существовать не может. Эта организация реализуется как семиосфера и одновременно с помощью семиосферы». Все субструктуры семиосферы сведены к общей системе координат: ось
времени – прошлое, настоящее, будущее; ось пространства – внутреннее
пространство, внешнее, граница между ними [7. С. 259]. Человеческий мир –
это всегда космос, а за границей его расположен хаос или антимир – внеструктурное пространство, населенное чудовищами [7. С. 266 ].
Лотман особо подчеркивает, что семиотика пространства имеет доминирующее значение в формировании картины мира. Потому каждая культура и
создает пространственную модель (образ) универсума, причем «пространственное моделирование реконструирует пространственный же облик реального мира». Однако возможно и конституирование пространства как единства
абстрактных топологических объектов, объединенных каким-то признаком
(примером подобной «чистой» абстракции выступает мифологическое пространство) [7. С. 275–276]. Итак, Лотман полагает, что пространственное
моделирование производится с помощью языковых средств, создающих непространственные понятия. В нашем контексте таким мифо-символическим
пространством выступает единство политико-топологических объектов на
основании героического признака. Пространственная модель тоталитарной
политической культуры формирует героическую картину мира: странагерой, города-герои, места, носящие имена героев-людей, и места высшего
статуса, названные именем лидера-героя.
Уже на данном этапе рассуждений Ю.М. Лотмана очевидна их типологическая схожесть с теорией множественных реальностей А. Шюца, но только типологическая. Если реальности (за исключением повседневного мира) –
это символические миры, то языки – миры знаков. В любом случае перед
нами замкнутые миры значений, не переводимые один в другой по сути. Потому понимание и осмысленная коммуникация возможны лишь тогда, когда
общение происходит на одном семиотическом языке. Языком героических
мифообразов, миром взаимосвязанных символических значений и является
героический политический миф. И он совершенно не переводим на практический язык повседневного мира или на язык научных абстракций. Таким
образом, мы можем синтезировать конструктивистскую идею «реальности»
и семиотическое представление о «языке» общения социума. Здесь ключевое
слово – «значение». Реальность есть замкнутая область значений, не конвертируемых в другие значения. А область языка – это такая коллективная ментальная структура, которая своими «языковыми» средствами конструирует
значимые объекты-факты реальности. Кодом же служит схема пути героя
как архаическая матрица коллективной символики возрождения мира. Толь-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
Н.Г. Щербинина
ко пользование кодом (процесс коммуникации) дает возможность включиться в героический символический мир и понять языковые конструкты символической власти. Символическая же власть (отражающая объективные
структуры социальной власти) политически конструирует мир, перемещая
героический код на вершину иерархии культурных кодов как наиболее значимый.
Итак, коммуникативная релевантность героического кода подводит нас к
проблеме архаической сущности политически конституированных смыслов.
Ю.М. Лотман замечает, что архаические символические образы из сферы
культурной памяти переносятся в мир фантазий человека. При этом символ
выступает в качестве кодирующей «программы» творчества [7. С. 239]. С
точки зрения Лотмана, в символе как таковом «всегда есть что-то архаическое» и потому культура нуждается в текстах, «выполняющих функцию архаики». Некоторые архаические знаки представляют собой «свернутые мнемонические программы текстов и сюжетов, хранившихся в устной памяти
коллектива». У символа, согласно Лотману, есть еще одна архаическая черта: символ как член текстового единства, входя в другой языковой ряд, сохраняет смысловую и структурную самостоятельность. То есть символ легко
включается в другие тексты, сбрасывая прежнее семиотическое окружение.
Потому символ и «пронзает» культуру по вертикали времени [7. С. 241]. По
нашему мнению, кодирующей программой архаического типа для российской политической культуры является схема мономифа с ее символикой возрождения универсума, а ее сжатой «формулой» – героическая символика
лидерства. Данный символически выстроенный ряд легко переносится в политико-семиотический контекст любой эпохи, экзистенционально означивая
власть и придавая политике как таковой смысл. Налицо политикокультурная традиция легитимации власти в контексте героической символики, опирающаяся на «сгущения» коллективной памяти в моменты социального перелома. Именно в данных «разрывах» и формируется паттерн феномена политического лидерства как атрибут запаса социально одобренного
знания этих «осажденных» переживаний власти по модели героического
мифа «смерть – возрождение».
Подводя итоги, следует подчеркнуть, что наша концепция символического конструирования мифо-героической политической реальности представляет собой разновидность политического конструктивизма. Это означает
монопольное положение политической власти в отношении символического
капитала: именно она произвольно определяет политическую реальность как
мир героического мифа. Подобная героическая репрезентация власти, как
правило, предпринимается в моменты социального перелома, когда требуется заново означить и переосмыслить политику. Сам же процесс героической
репрезентации представляет собой коммуникацию в политико-культурном
контексте. Коммуникационное предназначение героических символов состоит в том, чтобы скорректировать картину мира политики как представление о социальном порядке, согласуя его с космическим порядком на уровне
мифологического опыта. Другими словами, образы мономифа проецируются
на сферу политического опыта россиян в контексте традиционной культуры,
актуализируя архаическую ее составляющую. С точки же зрения политиче-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символическое конструирование мифо-героической политической реальности России
37
ской культуры героический миф России предстает как символический комплекс, выражающий традиционное понятие власти. Итак, образ героя, предпринимающего путь спасения социума (цельный символический комплекс),
мы можем рассматривать как модель для паттернирования политической
реальности вообще. Но, по нашему мнению, героическая репрезентация имеет, в частности, непреходящее конструктивистское значение в отношении
политической реальности России.
Литература
1. Шюц А. О множественных реальностях // Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом. М.: РОССПЭН, 2004. С. 401–455.
2. Кассирер Э. Опыт о человеке // Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. М.: Гардарика, 1998. 784 с.
3. Шюц А. Символ, реальность и общество // Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом. М.: РОССПЭН, 2004. С. 456–532.
4. Шюц А. Формирование понятия и теории в социальных науках // Шюц А. Избранное:
Мир, светящийся смыслом. М.: РОССПЭН, 2004. С. 51–68.
5. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии
знания. М.: «Academia-Центр»; «Медиум», 1995. 323 с.
6. Бурдье П. Социальное пространство и символическая власть. Электронный ресурс. Режим доступа свободный: http://www.politizdat.ru/article/22
7. Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Ч. 2: Семиосфера // Семиосфера. СПб.: Искусство – СПб, 2001. С. 250–391.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
УДК 304.9
G. Calder
HOW CAN THE PAST BE WRONGED? THE «HOLOCAUST INDUSTRY»
AND MORAL CAPITAL1
A claim in recent discussion of what has been called the «Holocaust Industry» is that the
Nazi Holocaust has been used as a source of «moral capital»: a commodity to be appropriated for political effect in the competition for resources, public attention and influence. The
implication is that this is an «abuse» of the past, distinguished from another, more authentic, ethical, or critical sort of relationship that we might have to it. This article considers
possible (and problematic) dimensions of a distinction between true and exploitative relations to the past. I make two main claims. One is that the possibility of «doing justice» (in
both an ethical and a representational sense) to the past indeed depends on there being an
available contrast between its use for moral capital and a genuine attention to its specificity – as does the more problematic business of learning lessons from historical events. A
second claim is that adequately considering what the second might mean requires way of
approaching «remembrance» which is at odds with both «traditional» (positivist) and
postmodernist views of the nature of history.
If there is a truth, it is that truth is a stake in struggles
Pierre Bourdieu [3. P. 118]
1. Abusing the past: the very idea
Can memory be misappropriated? Can the past be stolen? Can history be sold?
A «yes» in response to each of these questions seems assumed in much contemporary discourse about the past and our relationship to it. Put like this, it carries a
negative charge: a wrong is committed in treating events of the past instrumentally, like property – as «moral capital» to be exchanged for political, propagandistic or financial gain, or as a symbol of a special status claimed by its bearer.
Frank Furedi, striking an already reverberating note, has written that «today,
remembering the Holocaust has been transformed into an official ritual that allows every sanctimonious politician to put their superior moral virtues on public
display»2 [4. P. 21]. In addressing the nature and implications of such a claim,
1
Aspects of the discussion here are echoed in [1. Ch. 4] – a specific argument about the implications of Rorty’s pragmatism for historiography – and in [2]. I am grateful to Bob Brecher, Norman
Geras, Christopher Norris and Kalle Pihlainen for opportunities to discuss these ideas in various contexts, and for their own thoughts on them. I would like especially to thank my father, Angus Calder,
for a string of conversations over the years shedding all kinds of light on the issues raised here.
2
History is cast here, one might say, as a tool or prop: the sort of device deployed, in other contexts, by European and other politicians in their current happy propensity to apologise for (say) their
country’s imperial past, and so score relatively costless political points. I’m thinking here, amid a raft
of recent examples, of Tony Blair’s apology to the Irish people for Britain’s role in the famine of
1845-9; Bill Clinton’s apology to the people of western Africa for slavery; Japan’s apology to European war veterans for their treatment during World War 2; and Pope John Paul II’s 2000 apology for
the wrongs committed in the name of Roman Catholicism during the previous two millennia. To call
these «costless» is not to imply that there is nothing given in the gesture; rather, it is to take the (admittedly cynical) view that more was gained than lost by the apologizers – that such apologies are
undertaken for reasons of political gain as much as genuine contrition.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
How can the past be wronged?
39
we need to acknowledge, but mostly to sidestep, a clutch of attendant vexed
questions arising from debates about the Nazi holocaust’s uniqueness as a historical event that will always haunt any such discussion1. It might be that the
terms must be different when discussing this particular case. But this does not,
as I hope to show, remove the import of the question: how might we distinguish
between legitimate, morally acceptable appeals to the past, and on the other hand
its exploitation?
Implied in any charge that the past has, or might be, abused is that there is a
«truer», more «authentic» relationship to be had with it. To be more precise: that
there is a sense in which we can talk about historical events without committing
the wrong of using them as means to present ends, and that it is only in this sense
that their full significance can be registered. The stakes need not be political in a
formal sense for such a wrong to be committed. It is alleged just as often of populistic or inappropriate aesthetic representation, in films or museums. A recent article by Stanley Cohen gives an inventory of typical allegations in connection with
the Nazi holocaust: «exploitation, sentimentality, simplification, dumbing-down,
kitsch, pornography, Spielberg-clones, products of the Holocaust industry, Disneyland theme parks, death-camp chic, etc». As it happens, Cohen’s own verdict
is that often, «this condemnation is too glib and elitist: the usual whining of moral
and intellectual entrepreneurs who believe they own the past and only they can
understand its complexity»2 [5. P. 45].
Cohen may have a point here – but so, I think, do the «whiners». I want to
suggest that there can indeed be a sort of wrong in the reduction of the specific
significance of past events to the uses presently made of them. Now this, straight
off, might seem a strange sort of claim. By itself, aside from our appropriations,
interpretations and so on, the past might seem to have no significance whatsoever.
Talking of it as something wrongable might seem a rather extravagant sort of anthropomorphism. As post-modern history theorist Keith Jenkins presents this
view, «in and for itself» there is nothing for us to get out of [the past] other than
that which we have put into it» [6. P. 3]. On these terms, the past simply is an instrument of the present, such that there is no available sense in which we are not
using it for present purposes. This view is mistaken, I think, for reasons I return to
later on, but can be stated briefly here. It rules out of court, in Cohen’s terms, the
possibility of understanding abuse of the past (call it exploitation, sentimentalization, kitsch-ifying, or whatever) in a way which isn’t glib and elitist. This possibility depends, I think on there being a distinction – however difficult to nail down –
between our interpretation, appropriation, or simply our memory of the past and
the events themselves. Peter Novick has suggested just such a distinction in terms
of a sense of «historicity»: «Historical consciousness, by its nature, focuses on the
historicity of events – that they took place then and not now, that they grew out of
circumstances different from those that now obtain. Memory, by contrast, has no
1
In what follows I will move between «Nazi holocaust» and «The Holocaust» in describing that
event. Neither term is meant in itself to prejudge the uniqueness issue, adequate coverage of which, as
I say, would need far fuller exploration than is possible here.
2
Cohen’s point here raises a string of questions – Is «moral capital» such that it requires scarcity
value, and so wanes with the wider dissemination of understanding? Is it in some sense derived from,
or proportionate to, power? – which there is not the space to address in the present paper.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
G. Calder
40
sense of the passage of time; it denies the «pastness» of its objects and insists on
their continuing presence1 [7. P. 4].
«Memory», in Novick’s sense, reduces the ontological separateness of past
events to the uses which are presently made of them. How, then, do we talk about,
draw lessons from, commemorate or otherwise invoke the events of the past without treating them instrumentally – in a way which does justice to their historicity?
In what follows, I consider this question in the context of recent, contentious discussion – in works by Novick and by Norman Finkelstein – of what has been
called the «Holocaust industry». One claim I’d like to make is that the possibility
of «doing justice» (in both an ethical and a representational sense) to the past
depends on our addressing history as a reality in important senses independent of
its subsequent representation, or its mediation through discourse. In turn, this
depends on there being an available contrast between its use for moral capital
and a retrieval of what Novick calls the «historicity» of past events. There must
be a sense (a non-mystical sense) in which we can violate the past itself, and not
just (in Novick’s sense) memories of it. I make a further suggestion: that the
possibility of drawing lessons from past events depends, too, on an adequate
sense of its historicity. Novick and Finkelstein are right that the Holocaust
should not be used as moral capital. But Novick’s underlying philosophical assumptions seem less conducive, and Finkelstein’s more so, when it comes to
evaluating the kind of wrong that such a use amounts to, and the scope for legitimate lesson-learning.
2. The «Holocaust Industry»
In different, provocative ways, both Novick and Finkelstein have shown how
the Nazi Holocaust has been used as a source of moral capital: a bargaining chip in
the competition for resources and for public attention2 [7, 8]. Both have concerned
themselves with the history of cultural treatment of the Holocaust, rather than with
«the events themselves». The language and imagery of the Holocaust have, on
these terms, indeed become a sort of property, or commodity, available for ideological appropriation. The implication – untheorized by either author but the
source of much of the rhetorical force of their respective cases – is that, again, this
is an «abuse» of the past, distinguished from another, more «authentic», ethical, or
critical sort of relationship that we might have to it3.
Thematically, Finkelstein’s case takes its cue from Israeli writer Boas Evron’s
observation that «Holocaust awareness [is actually] an official, propagandistic
indoctrination, a churning out of slogans and a false view of the world, the real
aim of which is not at all an understanding of the past, but a manipulation of the
1
Originally published in the USA in 1999 as «The Holocaust in American Life».
Note that the term «Holocaust industry’ is Finkelstein’s, rather than Novick’s – the latter prefers to talk in terms of its «institutionalization».
3
I should confess that my response to these works is, on one level, somewhat muddled. While
Novick’s, it seems to me, is much the more impressively researched, even-handed, analytical and
detailed account, I have problems with many of its conclusions, and indeed its philosophical undertones. And while Finkelstein’s work is bitty, sometimes over-polemical and rather selective in its
focus, its concerns, it seems to me, are valid ones, and fit rather better with my own argument here.
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
How can the past be wronged?
41
1
present» [8. P. 41]. The spur for this endeavour was provided less by concern for
Holocaust survivors than by political imperatives. Pointing to the long period of
post-war inattention in the United States, even amongst Jews, to the Nazi holocaust, his case is basically this: that the Holocaust became an interest (in both
senses of the word) for the American Jewish establishment only after the 1967
Arab-Israeli war. At this stage, it became expedient to cast Israel as a «victim»
state, born of a unique catastrophe and thereby permitted, somehow, to flout international law and human rights conventions in its aggression against the Palestinians. Subsequently, with a fully-grown industry installed to exploit the
«uniqueness» of Jewish suffering in order to divert attention from Israeli misconduct, its attention was turned to possibilities for straightforwardly commercial gain. Using greatly inflated numbers of Holocaust survivors, the industry
has pursued financial and government agencies in Switzerland, Germany and
latterly eastern Europe for compensation – supposedly on behalf of those survivors, but, in practice, primarily to line its own pockets. Finkelstein presents this
as extortion, in the name not of needy victims (including his own parents, now
dead, both victims of the Warsaw ghetto and of the Nazi concentration camps)
but of ideological interests. If he’s right, it is thus, in the terms discussed above,
an abuse of the past.
Much of Finkelstein’s technique hinges on identifying rhetorical deceits and
hyprocrisies. Thus, US politicians will invoke «a responsibility for actions taken
by forebears» of the now living when appealing to the Swiss to be «generous» in
their financial compensation, while ridiculing African-American appeals for compensation for the slavery endured by their own ancestors2 [8. P. 105]. Thus also
the overlooking by American interests of the fact that US banks have an inferior
record to those in Switzerland in locating and dealing with dormant Holocaust-era
accounts [8. P. 115–116]. Thus also the zeal with which compensation was sought
by those interests, and the rather less distribution thereafter of the sums secured 3.
Thus also the use of the Holocaust, in the 1970s and 1980s, to protect quite unrelated (class, or corporate) Jewish interests, using anti-semitism as an allegation
against initiatives – such as affirmative action programmes – perceived to be
threatening to those interests 4. Thus also the US’s unwillingness to recognize
genocides committed by its allies as recalling the Holocaust, while using Nazi
comparisons rather more liberally in connection with its enemies in (for instance)
Iraq, Cambodia or Serbia. And thus also (as a last example) the strategic inflation
of the number of survivors to levels which would, with sobering irony, require that
1
See also the article, effectively a condensed version of the book [9. P. 120].
The quoted words are former US Secretary of State Madeleine Albright’s.
3
Finkelstein’s claim is that Jewish organizations have left undistributed $1.25 billion paid over
by Swiss banks as compensation [8. P. 115–116, 123]. This has duly been countered with the insistence that the money, though agreed upon, has yet to be transferred from Switzerland because the US
courts have still to approve its distribution. See [10. P. 17].
4
Finkelstein describes the process as follows: «Moving aggressively to defend their corporate
and class interests, Jewish elites branded all opposition to their new conservative policies antiSemitic. Thus ADL head Nathan Perlmutter maintained that the «real anti-Semitism» in America
consisted of policy initiatives «corrosive of Jewish interests» such as affirmative action, cuts in the
defence budget, and neo-isolationism, as well as opposition to nuclear power and even Electoral College reform» [8. P. 37].
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
G. Calder
the death-toll of the Nazi genocide was far less than anyone except professional
Holocaust deniers would ever suggest1.
Something noticeable about the largely hostile reception which Finkelstein’s
book received on publication is that it consisted largely in the questioning of the
author’s character or motivations, or contestations of specific factual aspects of his
case2. That is to say, the moral logic of his case – put conditionally: if the following claims are true, then the «Holocaust industry» exploits Jewish suffering, and
this is a bad thing – remained pretty much untouched. This is important, I think –
and a point to which I’ll return later on.
Novick’s account, meanwhile, revolves around the claim that American Jewish culture has been warped and damaged by an intensifying preoccupation with
the Holocaust. The preoccupation’s effect has been to centre that culture’s sense of
communal identity negatively, on mourning, rather than on a more affirmative
focus. The claim runs deeper, though: that it is American needs which have shaped
dominant views of the Holocaust, and ensured its peculiar prominence as a moral
exemplar. Before the mid-1960s, there were no monuments to the Nazi holocaust
in the US, and in fact most major Jewish organizations opposed such memorialization. Novick explains this, in essence, as a symptom of the priority of conformism
and assimilation among US Jews in the aftermath of World War 2, and relatedly,
of the general American political climate of the time [7. P. Ch. 4]. He charts the
ways in which contemporary concerns and priorities (the Cold War, affairs in Israel, the degree of Jewish influence in cultural life, the concentration on victimhood as a political strategy) have shaped the profile and function of the Holocaust
in American life – rather than, again, the events themselves. His concern is with
the way in which the Holocaust has become an American collective memory, crucial to how American Jews «understand and represent themselves». His point is
that this is a sort of misappropriation: «The Holocaust is simply too remote from
the experience of Americans for it to perform this function» [7. P. 278–279]. His
work chimes with Finkelstein’s in tracing the emergence of the Holocaust as an
American possession, central to that nation’s consciousness, to the 1967 and 1973
Arab-Israeli wars. More particularly, it served as a means of mobilizing support
for the Israeli cause, by reviving fading memories of the Jewish tragedy. «While
1
As Finkelstein puts it: «The standard claim is that the Final Solution was a uniquely efficient,
assembly-line, industrial extermination. But if, as the Holocaust industry suggests, many hundreds of
thousands of Jews survived, the Final Solution couldn’t have been so efficient after all. It must have
been a haphazard affair – exactly what Holocaust deniers argue. Les extrêmes se touchent» [8.
P. 128].
2
Finkelstein’s book provoked an immediate, hostile reaction on its publication – and serialization in The Guardian – in July 2000. In that newspaper, Jonathan Freedland contended that Finkelstein’s book «reads like a rant, with splenetic attacks on individuals, many of them survivors, and vast
generalizations about the whole of world Jewry» – and that Finkelstein himself «appears to have nothing but contempt for his own people», that he lends impetus to the cause of Holocaust deniers, that he
«does the anti-semites» work for them’, that his approach is «closer to the people who created the
Holocaust than to those who suffered in it» [11. P. 22]. Subsequently, on the letters page [12], Finkelstein’s case was dismissed or condemned as «demagoguery», as «an ill-considered outburst», as aiming «to shock rather than provide accurate information». (Although it should be noted that voices
raised for and against were, in terms of published letters, fairly even in number.) Factual disputes
emerged over both the data he uses, and about that which he doesn’t include – for a sample, see
Rayner, «Finkelstein’s List».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
How can the past be wronged?
43
American Jewish organizations could do nothing to alter the recent past in the
Middle East, and precious little to affect its future, they could work to revive
memories of the Holocaust. So the «fading memories» explanation offered an
agenda for action» [7. P. 155]. And a source of identity: where direct religious
appeal might no longer work, the Holocaust, as one Jewish benefactor put it, «The
Holocaust works every time». It was thus a strategic asset to be hung onto, a card
to be played.
A salient point in Novick’s textured, detailed work is that the Holocaust was
increasingly treated less as history, and more as a sort of all-purpose source of
moral lessons. He disputes this possibility, and thinks that it demeans the event
itself. This, again, is a point to be returned to later. In the meantime, I’d like to
address an aspect of both Finkelstein’s and Novick’s analyses which goes largely
unexplored in their own accounts. It is this: that the Holocaust is seen something
that can be misappropriated – or else, that its appropriation for given ends is suspect in itself. Novick seems to waver on this second claim, but certainly a dominant theme of his book is that the Holocaust can’t do the work which American
Jewry requires of it. Finkelstein invokes the memory of his own parents – and
their own desire to treat the Holocaust as history, as something unfit for public
spectacle – to suggest that the very common currency of the Holocaust in its present culturally disseminated form is an affront to its victims 1 [8. P. 5–7]. The
shared (though largely implicit) point here is that the Holocaust should not be used
as a source of moral capital at all, regardless of the purposes to which it is put.
3. «They are stealing the Holocaust from us»: lessons and appropriation
For both Finkelstein and Novick, crucial to the Nazi holocaust’s use as moral
capital is that it the legitimate and exclusive property of the Jews – such that use
of the words «Holocaust» and «genocide» to describe other catastrophes defies the
incomparability of the genocide of the Jews. Property, of course, can be stolen.
Thus, as Finkelstein notes, the New Yorker titled its exposé of Binjamin Wilkomirksi’s fraudulent memoir «Stealing the Holocaust»2. Novick catalogues a litany
of direct references to the «moral capital» deriving from the Holocaust which
those who question its uniqueness have attempted to «rob», to «plunder», to «kidnap» or «appropriate» [7. P. 156]. Both link claims to this property as crucial to
the maintenance of a certain victim status – and, for Finkelstein, «immunity to
criticism, however justified» [8. P. 3].
For Finkelstein, this points to a need for a more rational engagement with the
significance of the Nazi genocide, a more appropriately moral relationship to it
which does not reduce its significance to that of a bargaining chip. «The challenge,» he says in concluding his book, «is to restore the Holocaust as a rational
subject of inquiry. Only then can we really learn from it. … The noblest gesture
1
In a subsequent radio interview, Finkelstein frequently evoked the memory of his parents, their
courage and will to survive despite their experiences, as a source of inspiration and critical measure
[13].
2
Novick quotes Elie Wiesel’s objection that «they are stealing the Holocaust from us» as (for instance) a response to the use of the word «ghetto» for black slums in the US [8. P. 41]. Finkelstein
cites Edward Alexander as framing this quite directly: «the uniqueness of The Holocaust is «moral
capital»; Jews must «claim sovereignty» over this «valuable property» [7. P. 243].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
G. Calder
for those who perished is to preserve their memory, learn from their suffering and
let them, finally, rest in peace.» [8. P. 150]. None of this has been served by the
Holocaust’s appropriation as exclusively Jewish property, which for Finkelstein
distracts from the fact that «In and of itself the Nazi holocaust does not serve any
particular agenda» [8. P. 41].
Novick, on the other hand, seems not to allow that there might be a distinction
between the drawing of legitimate and illegitimate moral implications from the
Holocaust, precisely because the very idea of drawing lessons from history is for
him too problematic to get off the ground. He gives much more extended treatment of the claim that we can learn anything in particular from rational engagement with the Holocaust. He rejects it, for a series of reasons, based largely on
scepticism about the general idea that lessons can be drawn from history in the
first place. They might be loosely summarized as follows. First, if we’re seeking
moral lessons of everyday application «the Holocaust would seem an unlikely
source», because of its very extremity [7. P. 13]. Second, making the Holocaust
«the benchmark of oppression and atrocity» or «the touchstone of moral and political discourse» means «trivializing crimes of lesser magnitude», and ushers in
«disgusting» calculations of whether other events might be «truly holocaustal or
merely genocidal»; «truly genocidal or merely atrocious» [7. P. 13]. Third, lessons
drawn from are so diverse, and flatly contradictory, that they are either empty or
illicitly imposed on the Holocaust. As examples, he gives a startlingly long list of
general lessons often drawn [7. P. 239–242].
The Holocaust…
– is «a salutary reminder of the presence of evil in the world»;
– is «an antidote for innocence»;
– «serves to disabuse us of Enlightenment illusions about the «perfectibility of
man» (George Bush Sr.)»;
– «explodes the popular belief in steady, irreversible progress»;
– «refutes the grand Renaissance illusion that man becomes better as he becomes more clever»;
– «brings the revelation that science and technology are not necessarily benevolent, or even neutral»;
– is «the symbol of «modernity», with its bureaucratic rationality and its division of labour, which fragments responsibility»;
– finds an equivalent in legalized abortion;
– finds an equivalent in anti-abortion campaign rhetoric;
– was made possible by the dominance of patriarchal values;
– teaches the dangers of «big government»;
– finds an equivalent in the fur trade, or indeed the meat industry;
– finds support in sociobiology;
– would not have happened if Germany had had the right to bear arms (Newt
Gingrich);
– reinforces orthodox Christian teachings about family values.
A fourth point follows: that where the lessons are controversial, «they seem to
be not so much lessons drawn from the Holocaust as brought to it. It did not teach
George Bush «a dim view of human nature and human prospects», or about the
dangers of big government, or whatever. He had those views already, and found
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
How can the past be wronged?
45
the Holocaust a useful prop in putting them across. And at any rate, fifthly, it is
not clear how we could divide proper from improper lessons of the Holocaust,
especially in light of the fact that those «who insist on the universal implications
of the Holocaust» tend to be «equally insistent that nothing else is comparable to
it», and so cannot expect its lessons to be directly applicable elsewhere [7. P. 243].
A final point made by Novick is that there are dangers in reducing historical
catastrophes to easily packaged lessons, precisely because it denies the specificity
of the events themselves. This has been the unfortunate by-product of increasing
educational attention to the Holocaust: «In the end, it hardly seemed to matter
whether one was learning the lessons of the Holocaust or the lessons of the Potato
Famine, because the lessons were all pretty much the same: tolerance and diversity
were good, hate was bad, the overall rubric was «man’s inhumanity to man».» [7.
P. 258–259]. On the contary, says Novick, there is really nothing to be learned
from the Holocaust «that will fit on a bumper sticker, and nothing to inspire».
«Awe and horror when confronting the Holocaust – for the first time or the thousandth time; then, now, and forever – are surely appropriate. Yet no matter how
broadly we interpret the word «lesson», that’s not a lesson – certainly not a useful
one» [7. P. 262]. One might relate this to a more general argument: that we should
avoid squeezing the implications of past events into easy moral boxes in line with
present priorities, or to make up for a shortfall in current moral resources 1.
This last strikes me as perhaps the most forceful of Novick’s points, and I’ll
reapproach it shortly. To the others, variously problematic, I’ll respond in turn.
Firstly, rejecting the Holocaust as a source of everyday moral guidance because of
its very extremity is to object to its simplification or distillation into trite moral
maxims, but not to the very idea that we might learn from it. Put differently, it is
an objection only if we require everyday moral lessons from the Holocaust: it does
not stand as a refutation of the very possibility of deriving lessons. Secondly,
again, to draw lessons of contemporary resonance from the Holocaust by no means
requires that we install it as some sort of crude yardstick by which to gauge relative atrocity. Thirdly, Novick’s startling list of the lessons which have in fact been
drawn is taken by him to signify that nothing about the Holocaust itself resists its
interpretation in any given way: that since we can use it as we will, any lessons
derived from it will be empty, and supply nothing further to the original point for
which it is adduced as back-up. It provides no resistance to the uses to which it is
put, and effectively becomes a sort of fifth wheel in the process. This, though,
must mean that it cannot be misappropriated, and thus that «anything goes» in
terms of the Holocaust’s educational use. Yet the mere fact of its diverse appro1
Anne Karpf makes a version of this point thus: «As a culture, we’ve become grave-robbers,
raiding the past for the ethical meanings – of good and evil – which the present can’t supply, and
which shouldn’t be imposed from the Shoah.» [14]. Novick’s own angle is more specific to the
American context, arguing that «talk of uniqueness and incomparability surrounding the Holocaust in
the United States … promotes evasion of moral and historical responsibility. The repeated assertion
that whatever the United States has done to blacks, Native Americans, Vietnamese, or others pales in
comparison to the Holocaust is true – and evasive. And whereas a serious and sustained encounter
with the history of hundreds of years of enslavement and oppression of blacks might imply costly
demands on Americans to redress the wrongs of the past, contemplating the Holocaust is virtually
cost-free: a few cheap tears» [7. P. 15].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
G. Calder
46
priation as «moral capital» does not by itself prove that all of these appropriations
are equally justified, or that all are equally empty, or that it cannot be more relevant to some claims than to others.
Fourth was his claim that substantial, as opposed to empty or platitudinous,
lessons are not drawn from the Holocaust so much as imposed on it. It would be
facile to dispute that this has been the case. But I have two points to make here.
One is that it’s a rather useless generalization to make. Zygmunt Bauman’s linking
of the Holocaust to «modernity», and the lessons he draws from this, is not (as it
happens) a position with which I myself entirely agree [15]. But to say that his
lessons are not «drawn from» the Holocaust would be mistaken: on the contrary,
they are drawn precisely from available accounts of what actually did happen in
the Nazi genocide. This is what gives his case its force. It does not prove that his
lessons are correctly drawn, but it does prove that they are lessons. My second
point is related, but more petty. Novick himself, towards the end of his book,
makes the following claim: «There was… a disposition, before the Holocaust, to
think of the most barbarous deeds as being the deeds of the most barbarous folk –
the least cultured, the least advanced. We’ve learned from the Holocaust that that’s
wrong» [7. P. 262]. This is both resonant of much of what Bauman claims in his
work, and is also, fairly obviously I’d have thought, a lesson. If lessons can’t be
drawn, then this breaks Novick’s own rules. But in any case, it seems to me a perfectly reasonable, and important, and resonant claim to make. The views of
George Bush Sr., as it happens, do not. I think this is precisely because deriving
lessons from the Third Reich about the evils of «big government» in contemporary
western economies is mistaken. Neither does this, though, imply that it is somehow in principle impossible.
Novick’s fifth and sixth points seem to me to be more telling. Without wanting to venture too far sideways into the uniqueness debate, I think he’s right in
arguing that one implication of an insistence that the Holocaust is «unique» (rather
than, say, unprecedented)1 is that it can be analogous to nothing, and so is largely
drained of its capacity to provide lessons. With such a case, as he points out,
«Rigorous criteria of similarity are irrelevant: it’s a matter of being reminded of
the Holocaust when encountering some later atrocity or injustice, of that later instance evoking some of the emotions one feels about the Holocaust» [7. P. 243]. I
think this is right, and I think too that Novick is right to imply that denying the
Holocaust’s uniqueness is not to deny its extremity or its specificity as an event.
Where I think Novick goes wrong is in implying that uniqueness is a prerequisite
for there being «universal implications of the Holocaust», or for lessons to be
drawable at all. More on this later; meanwhile, turning to his sixth point, we might
rephrase it thus: that in reducing the Holocaust to moral lessons, we deny what,
specifically, makes it morally affecting. When addressing it with appropriate awe
and horror, no lessons can be forthcoming. This recalls the more widespread argument that the sheer magnitude (whether empirical, or conceptual) of the Holocaust places it beyond the reach of rational understanding, and thus beyond that
from which we can learn.
1
See, on this point [16. P. 17–28].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
How can the past be wronged?
47
This sixth point seems to me to be half right, but again, to over-reach itself. To
derive trite, homely moral maxims from the Holocaust, or to treat it as an ideologically convenient means of supporting particular political beliefs, are things of
which we should rightly be very wary. They represent, indeed, the sort of use of
the Holocaust as moral capital against which Novick, with good reason, marshals
grave objections. Fine. But from this there is a disorientating leap to the conclusion that there can be no lessons from the Holocaust: that we can learn nothing
from it, for instance in the desire to prevent anything like it happening again. I
can’t see the necessity of any such link, and indeed think the opposite follows. The
force of the first point seems to be that there is such a thing as mis-appropriating
the moral significance of the Holocaust. This does not require that all such appropriations are wrong. In fact, a stronger case against the mis-appropriation of the
significance of the Holocaust would base itself in a judgement of how we might
legitimately identify that significance.
This bends back in the direction of Finkelstein’s rather more bitty, scattered
comments on this general topic. They may or may not be warranted in terms of
their veracity. But their logic is one that I would like to endorse: that understanding of the Holocaust must be possible in order for us to appreciate its moral significance, and that this itself is crucial to any intention to do justice to those who
have been wronged. 1 This belief, we can infer, drives Finkelstein’s conviction that
the Holocaust has indeed been misappropriated and abused; that «Holocaust
memory is an ideological construct» [8. P. 5]; that «Organized American Jewry
has exploited the Nazi holocaust to deflect criticism of Israel’s and its own morally indefensible policies» [8. P. 149]; and that «too many public and private resources have been invested in memorializing the Nazi genocide», when «Most of
the output is worthless, a tribute not to Jewish suffering but to Jewish aggrandisement» [8. P. 8].
Again, whether or not Finkelstein is right about all this (and the American
Jewish establishment is guilty as charged), the charge itself seems to me a valid
one. If the Holocaust has served as a means of benefiting unrelated interests rather
than those who directly suffered in it, then this is an abuse of it. In direct response
to Novick’s claims that the «very extremity» of the Holocaust makes it incapable
of providing moral lessons, and that its installation as a «benchmark of oppression
and atrocity» belittles other catastrophes, Finkelstein insists that lessons can be
drawn. «[T]he Nazi holocaust can also sensitize us to these injustices. Seen
through the lens of Auschwitz, what previously was taken for granted – for example, bigotry – can no longer be» [8. P. 148]. Thus, Finkelstein’s case hinges on an
implicit distinction between, on the one hand, the Holocaust’s use as a contribution to moral understanding, and on the other hand, its appropriation as moral
capital to be used for other purposes. Novick, having rejected the drawing of lessons as such, can provide no such distinction. And yet objecting, as both Finkelstein and Novick do, to the appropriation of the Holocaust as the property of a particular, geographically remote group (something subject to «copyright», as it
were) seems itself to require exactly that.
1
See, on this point [16. P. 18].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
G. Calder
This, though, might leave us back where we started. Even if the possibility of
drawing lessons from the past is desirable – even if it is necessary in order for
there to be a contrast-effect with illegitimate uses of the past – this doesn’t prove
that it’s actually possible. In what remains, I consider how we might indeed bolster such a claim.
4. Doing justice to the past
Having argued that the «mainstreaming» of Holocaust awareness has actually
served to dilute it, Novick reaches the following conclusion: «In the United States,
memory of the Holocaust is so banal, so inconsequential, not memory at all, precisely because it is so uncontroversial, so unrelated to real divisions in American
society, so apolitical» [7. P. 278].
This is an odd sort of claim for Novick to make, in light of the passage on
«historicity» I quoted in part 1. Memory, Novick says there, «has no sense of the
passage of time; it denies the «pastness» of its object and insists on their continuing presence» [7. P. 4]. Thus, collective memory in contemporary America can
hardly be upbraided for failing to provide the sort of deeper purchase on the Holocaust that he now regrets the absence of. It seems to me that his initial hunch about
memory gives us something useful to work with in figuring out how we might do
justice to the past.
I use «doing justice» here in a deliberately ambiguous sense. On the one hand,
it signifies the possibility of paying moral attention to the suffering of the victims
of catastrophe. On the other hand, but inseparably I think, it has an epistemological aspect: like a photograph can fail to do its subject justice, so our representations of, and understandings of, past events, can succeed or fail in capturing what
makes them specifically what they are. This opens, to be sure, a sizeable can of
worms, and returns us to (amongst other questions) the issue of whether the Holocaust is uniquely unrepresentable, or incomprehensible, as a historical event. A
good deal has, of course, been written – by Theodor Adorno and by poststructuralist theorists as well as by the Jewish tradition – to suggest that our selfreassuring sense of the possibility of rational explanation is pulled up short by the
sheer ineffability of the Nazi genocide. Suffice it to say that, as will already be
clear, I think that installing any historical event as an ineffable noumenon places it
beyond what we can draw moral lessons from. Characterizing our relationship to
the past in terms of memory, I suggest, has a similar effect.
To show what I mean, we might inspect a fairly familiar-sounding claim,
made in a recent issue of History Today: «As citizens, we are under a moral imperative to remember events which should not be forgotten» [17. P. 15]. This
claim is no less laudable for being difficult in three obvious respects. Where does
this moral imperative come from? What is remembrance (as opposed to memory,
or forgetting)? And how do we decide which events should not be forgotten? In
fact, the claim as put totters on the edge of toothless circularity. There is a moral
imperative to remember events which should not be forgotten, which events which
we can only settle upon on the back of their being remembered, which itself appears to be the upshot of an ethical imperative. It seems to me that one way of
avoiding this circularity – and to preserve what is most important and worthwhile
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
How can the past be wronged?
49
in the claim – is to shore up a distinction between «memory», on the one hand,
and «remembrance» on the other 1.
I’ll put it bluntly, and briefly: memory has nothing to do with truth or justice,
whereas remembrance has. There is no contradiction, as A. C. Grayling notes, «in
regarding a given mental experience as a memory, with there yet being no reliable
connection between it and a past event» [19]. Remembrance, on the other hand,
has a critical aspect. It is a practice to be decided upon. It involves values, agency,
interests, discrimination. It is a judgement on what is worthy of commemoration –
a judgement for which we can be held to account. More than that, remembering is
itself a sort of holding the past to account. Thus, it can be true or false. It has a
cognitive, rational aspect. And thus, because it is directly related to our understanding of the past, it links directly in to our capacity to do justice to it.
If remembrance has something to do with truth, while memory doesn’t necessarily, then what Novick objects to in contemporary America’s «banal», «inconsequential» relationship to the Holocaust might better be seen as a failure of remembrance, rather than memory. For his argument is that the inconsequentiality of the
Holocaust in American life stems from the fact that it is recognized, and its influence is felt, despite the widespread lack of a real understanding of its causes, its
conditions, and so forth. So it has a sort of inauthentic status, divorced from the
specific conditions of its significance, floating free with no particular anchor in the
events to which «the Holocaust» refers. It is this anchorlessness, one might argue,
which makes it so readily malleable, and allows it to be freely appropriated as
moral capital and used for ulterior purposes.
Now some – Keith Jenkins among them – would argue that this applies to all
discourse about the past: that it is simply a set of free-floating signifiers, unconstrained by what actually happened. «Left on its own», as he puts it, the past «has
no discoverable point», «expresses no intelligible rhyme or reason», «consists of
nothing independent of us that we have to be loyal to», «no truths we have to respect», «no problems we have to solve», and so on [6. P. 3]. It is entirely a fictional construction. As I’ve argued at greater length elsewhere, this approach simply inverts the classical fact/value distinction beloved of positivist approaches to
historiography, which would have us seek the facts, and nothing but the facts, in a
purely «scientific», value-neutral manner 2. Though apparently opposing, both
camps have a tendency to reduce the past it is possible to talk about to our current
representations of it – as discourse, or «the facts», or whatever. It’s a curious form
of idealism which, as Christopher Norris puts it, denies any possible distinction
between «history» as that which actually occurred quite apart from our current
best state of knowledge concerning it and «history» as that which historians recount from their various (no doubt partial and prejudiced) viewpoints» [20. P. 25].
For Jenkins, collapsing this gap leads inexorably to the conclusion that the past, as
such, can teach us nothing we don’t know already: it is, after all, simply what we
have decided it to be.
I think Jenkins is right here. The very possibility of lessons – and of distinguishing between legitimate appeals to, and exploitative abuses of, the past – does
1
2
I have set out this distinction at greater length in other papers, most notably [18] and in [2].
See, again [2].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
G. Calder
indeed require that gap between ontology and epistemology which he’s happy
enough to collapse. That’s why we shouldn’t collapse it. We will not always be
aware of the full magnitude of past events. But that does not licence their being
written off, a priori, as beyond the reach of inquiry. Indeed, to know that they are,
ultimately, either ontologically unique or beyond the range of that from which we
can learn, would require a degree of complete knowledge available only to those
who would happily collapse historicity into memory, or the events of the past into
what we happen currently to be saying about them. Learning, and distinguishing
fair from foul uses of the past, requires keeping that channel open. The possibility
of truth requires that we might now be wrong, perhaps radically wrong, about the
past. And the possibility of truth is required for any «responsibility to remember»
to have substance and purchase.
Truth and moral capital are related on two immediate levels. Firstly, a degree
of credibility is required for a version of the past to function as moral capital: for it
to have the necessary rhetorical force. Secondly, the very phrase «moral capital»
has a pejorative loading: it implies an ideological element, in the sense distinguished from a «true», perhaps «pure» moral aspect. I’d make a third claim. This
is that dissolving the fact/value distinction diffused throughout both positivist and
post-modernist assumptions about our relations to the events of the past means
that we can dissolve the claim that truth must be somehow divorced from all ethical concerns (i.e., must be neutral) to be truly true. Crucial for our ethical relations
to it is that the past is neither reified, nor installed as a sort of ineffable noumenon,
nor reduced to the present. In neglecting the complexity and specificity of historical catastrophes, we lose touch precisely with the separate, particular aspects of
their happening which lend them their moral weight in the first place. If there is an
ethical lesson of the «Holocaust industry», then that, I would argue, is it.
Literature
1. Calder G. Rorty’s Politics of Redescription. Cardiff: University of Wales Press, 2007.
2. Calder G. Pragmatism, Postmodernism and the Possibility of an Ethical Relationship to the
Past // Theoria. 2005. № 106.
3. Bourdieu P. Pascalian Meditations. Cambridge: Polity Press, 2000.
4. Furedi F. Why Auschwitz has become the symbol of the century // LM. Dec 1999/Jan 2000.
№ 126.
5. Cohen S. Memory wars and peace commissions // Index on Censorship. Jan/Feb 2001.
№ 30/1.
6. Jenkins K. Why History? Ethics and Postmodernity. London: Routledge, 1999.
7. Novick P. The Holocaust and Collective Memory. London: Bloomsbury, 2000.
8. Finkelstein N.G. The Holocaust Industry: Reflections on the Exploitation of Jewish Suffering.
London and New York: Verso, 2000; second edition, 2003.
9. Finkelstein N.G. The Holocaust Industry // Index on Censorship. 2000. № 29/2. March –
April.
10. Rayner J. Finkelstein’s List // The Observer. 2000. 16 July.
11. Freedland J. An enemy of the people // The Guardian. 2000. 14 July.
12. The Guardian. 2000. 17 July.
13. Taking a Stand // Radio 4, broadcast. 2001. 30 Jan.
14. Karpf A. Memories aren’t made of this // The Guardian. 2001. 26 Jan.
15. Bauman Z. Modernity and the Holocaust. Oxford: Blackwell, 1989.
16. Brecher B. Understanding the Holocaust: The Uniqueness Debate // Radical Philosophy.
1999. № 96. July – Aug.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
How can the past be wronged?
51
17. Gray P. and Oliver K. The Memory of Catastrophe // History Today. 2001. № 51/2. Febr.
18. Making Space for Misremembrance. // Apollon D., Fure O.B. and Svasand L. (eds). Approaching a New Millennium: Lessons from the Past – Prospects for the Future. Bergen: HIT, 2000.
19. Grayling A.C. The Last Word on Memory // The Guardian. 1999. 9 Oct.
20. Norris C. Deconstruction and the «Unfinished Project of Modernity». New York: Routledge,
2000.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ
СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ
УДК 32.019.51: 37
А.И. Щербинин
«КРАСНЫЙ ДЕНЬ КАЛЕНДАРЯ»: ФОРМИРОВАНИЕ МАТРИЦЫ
ВОСПРИЯТИЯ ПОЛИТИЧЕСКОГО ВРЕМЕНИ В РОССИИ
Ставится проблема дефицита органичной консервативности в сознании современного российского общества, что рассматривается как угроза линейной модели нынешнего политического курса. Автор вводит в оборот категорию «матричное циклическое мышление» и показывает, как календарь осуществлял матричный механизм
воздействия на память многих поколений россиян.
Выборы Президента Российской Федерации 2008 г. прошли под знаком
стратегической преемственности и продолжения политики Путина. Предъявленное общественности накануне парламентской избирательной кампании
словосочетание «план Путина» (несмотря на его ретроспективную расшифровку – семь посланий президента Федеральному Собранию РФ), безусловно, имеет право на существование, если брать проективное и/или программное развитие России. Путин предстает как автор и инициатор реформ, но он
же одновременно охранитель и даже в метафорическом смысле «консервативный революционер». Полагаю, что в понимании данного явления сегодня
важны не столько детали дальнейшего преобразования, сколько вопрос: «какова модель движения вперед»? Стратегию социально-экономического развития России президент В. Путин изложил на заседании Государственного
Совета 2 февраля 2008 г., и она в общем и целом выдержана в духе советской риторики: «догнать и перегнать».
Сегодня основные тренды известны: во всеобщем контексте быстро меняющегося мира Россия стремится наверстать упущенное в области технологий, сократить отставание от ведущих стран в экономике и социальной сфере. Одновременно перед режимом Путина остро встала задача перестройки
политической системы на консервативных началах. В этих условиях отчетливо проявилась не столько «нищета», сколько «тщета идеологии» правящей
партии объяснить природу и, что более важно, применимость к обществу
декларируемого консерватизма. Причин тому может быть много, но главная
в том, что этот консерватизм построен лишь рационально, а это противоречит самой природе данной идеологии, которая должна крепко цепляться
корнями за жизнь, интерпретировать ее, основываясь на базовых ценностях.
Итак, сегодня политический мир непривычно усложнился, в то же время
непреодоленная ситуация переходности находит отражение в политическом
сознании – этом потенциальном совокупном носителе консервативного начала как общества, так и элиты, по-прежнему предпочитающих традицион-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Красный день календаря»: формирование матрицы восприятия политического времени
53
ные политические институты и политические процессы. В данной работе
речь пойдет о двух основных моделях политического времени – линейной и
циклической, лежащих в основе понимания институтов и процессов. Также
поднимается проблема, каким образом могут сочетаться линейная и циклическая модели времени и как календарь регулирует политическую идентичность общества в целом и его отдельных групп со стабильностью и переменами. Сама тема воздействия календаря на формирование сознания общества
является не слишком разработанной, хотя в последнее время появляются
большие труды, относящиеся к праздникам, в которых ставится и проблема
места календаря в политической жизни общества [1]. Заранее предваряя возможные упреки в «презентизме», отмечу, что в работе речь пойдет не о демонстрации возможности истории в ипостаси «наставницы жизни», а о методе реконструкции исторической ситуации с целью пояснения, как в условиях новейшей истории России формировалось матричное мировосприятие.
В этом году исполнилось 90 лет с тех пор, как в нашей стране был введен
григорианский календарь и метафорически, и фактически Россия с этого момента объективно живет в одном времени с Европой. Вместе с тем календарь – это не просто время, нарезанное теми или иными «порциями», которые обществу удобно «потреблять», по поводу чего писал Ж. Бодрийяр:
«Измерение времени тревожит, поскольку привязывает нас к социальным
обязанностям», но и действует успокоительно, поскольку превращает время
в субстанцию и разделяет его на порции, словно некий предмет потребления.
[2. С. 19]. Испокон веков календарь был сакральным регулятором – посредником между миром людей и божественным космосом. Энциклопедия «Мифы народов мира» отмечает, что «Прометей у Эсхила считал объяснение календарных закономерностей людям важнейшим своим благодеянием» [3.
С. 613]. Каков же механизм изначального понимания календаря? «Упорядочивающая деятельность времени в «нормально» функционирующем космосе
представляется мифотворческому сознанию разумной, его необратимость
божественной мощью, его невещественность – таинственной силой созидания и разрушения. К. поэтому везде священен, а наблюдение за ним находится в ведении жрецов» [3. С. 612]. Следует обратить особое внимание на
то, что не только «везде», но и, как правило, «всегда» календарь относится
явно (через церковь) или скрыто (через государство) к сфере сакрального.
Даже в условиях режимов, ориентированных на радикальный разрыв с прошлым (и потому обреченных на линейный порядок трактовки времени), идет
длительная борьба между старым и новым миром за монополию на интерпретацию циклического времени. Даже когда государство слабо, подобно
режиму Б. Ельцина, оно формирует и интерпретирует календарь, пусть даже
за счет паллиативов (День согласия и примирения, угнездившийся на не вытесненном из сознания «красном дне календаря»), новых коммемораций –
День России, День российского флага, День Конституции.
Когда же государство сильно, в своем стремлении преодолеть прошлое
оно не только стремится с ним порвать, но и интерпретировать прошлое,
контролировать настоящее и готовить будущее. В этом плане стоит обратить
внимание на «два основных механизма, поддерживающие равновесие в обществе», которые выделил Ч.Р. Миллс. Это социализация и социальный кон-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
А.И. Щербинин
троль. «Первая задача по поддержке социального равновесия заключается в
том, чтобы заставить людей добровольно делать то, что требуется от них.
Если это не удается, появляется вторая задача – другими средствами заставить их делать то, «что положено» [4. С. 44]. Правда, он тут же оговаривается, что не может объяснить «что положено», а мы добавим, что те, кто знают, «что положено», могут и порядок действия поменять местами: сначала
контроль, а затем социализация. Но нередко оба процесса действия совпадают. Примером тому является деятельность царя Петра Великого. Из всего
многообразия преобразований остановимся на реформе календаря и его внедрении в российский быт, а из качеств царя-революционера выделим лишь
его склонность к дидактике. Начнем с последнего. Петр был не только инициатором и ревностным редактором первой русской газеты и гражданского
календаря, сообразованного с тогдашним европейским юлианским летосчислением, но даже законодательство, как пишет Кевин Платт, «при Петре I
имело явный характер назидательного памфлета: если предыдущие законодатели были озабочены по большей части тем, чтобы оговорить все запреты,
то петровские указы имели прескриптивный характер, направляя поведение
подданных во всех сферах их жизни» [5. С. 53]. Петровский линейный прорыв породил не только естественное стремление общественного сознания
цепляться за привычный консервативный цикл, но и любопытство: что там,
за горизонтом повседневности? И этому спросу потрафил так называемый
«Брюсов календарь» с росписью-прогнозом на двести лет. Несколько позже
государственная монополия на издание календарей рационального плана
была отдана Академии наук, что составило конкуренцию «Брюсову календарю» практически на полтора века.
Если регламентацию как одну из подфункций контроля представить в
виде рекомендаций, которые не предполагают немедленных санкций, но
официально распространены и приняты «публикой» (по Г. Тарду), их влияние мыслится нами как очень эффективное среди носителей общественного
мнения. В этом плане календарь был наиболее убедительной формой декларирования паттернов в светской среде. Если мы вспомним сцену из комедии
А. Грибоедова «Горе от ума», где Фамусов предлагает Скалозубу: «Уж коли
зло пресечь, / Забрать все книги бы да сжечь». И буквально в следующей
сцене, ссылаясь на календарь как на авторитетный печатный источник, говорит Хлестовой: «В моем календаре…» [6. С. 110, 111]. В подтверждение
данному соображению об авторитетности календаря сошлемся на сцену ознакомления с «интеллектуальным наследством», которое оставил Евгению
Онегину дядя, тех «самых честных правил»: «Онегин шкафы отворил: / В
одном нашел тетрадь расходов, / В другом наливок целый строй, / Кувшины
с яблочной водой / И календарь осьмого года: / Старик, имея много дел, /В
иные книги не глядел» [7. С. 31–32].
Со временем календарь становится достоянием широких масс российского общества. Так, «в нач. 20 в. книгоиздатель И.Д. Сытин организовал
издание дешевых, ярко оформленных К. для народа». Общий тираж настольных и отрывных календарей достиг 14 млн экземпляров [8. С. 200].
Не вдаваясь в детали и спецификацию календарей, остановимся на их
влиянии на индивидуальное и коллективное сознание. Календарь восприни-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Красный день календаря»: формирование матрицы восприятия политического времени
55
мался как извечный посредник с космосом, Божественным промыслом, сакральной канвой текущего и ожидаемого времени. Длительность же его обращения в народной и элитарной культуре превратили календарь в один из
наиболее эффективных (в силу его архаической незаметности и естественности) механизмов формирования матричного мышления. Дж. Дж. Уитроу в
главе «Время и психология памяти» обращается к работе Ф. Бартлета «Воспоминание», где тот на основе тщательно подобранных легенд пришел к выводу, что «отдаленное» припоминание является «воображаемой реконструкцией», зависящей от «установки» человека во времени припоминания и использующей только несколько примечательных подробностей». [9. С. 125]. В
качестве «основного элемента механизма памяти Бартлет ввел понятие схемы, под которой он понимал… схематическую форму прошлого» [Там же].
Если эти выводы верны, нам следует предположить, что календарь не просто
навязывает интерпретационную схему, но является матрицей, формирующей
особый «рельеф» сознания. И еще один аспект, все мы помним то, что для
нас важно, ценно и даже священно. Как писал французский историк П. Нора,
сравнивая память и историю: «Память – это всегда актуальный феномен, переживаемая связь с вечным настоящим. История же это репрезентация прошлого». И далее: «Память помещает воспоминание в священное, история его
оттуда изгоняет, делая прозаическим» [10. С. 20].
Обратим внимание на два момента, вытекающих из точки зрения Нора.
Календарь находится на границе истории и памяти, превращая первую во
вторую, задавая траекторию восприятия истории (и политики, как истории
творимой). При этом «репрезентация», осуществляемая историей, если понимать ее этимологически, как это делает П. Рикёр, всегда будет проигрывать
памяти по той причине, что «слово это одновременно обозначает и замещение и приблизительность. Замещение – в том смысле, в каком латинское representatio употреблялось в эллинистическую, а затем в византийскую эпоху
применительно к особе, в чьи обязанности входило замещать отсутствующего монарха… Наместник, однако, не равен тому, кого заменяет» [11. С. 40].
П. Рикёр, называющий память «матрицей истории», считает, что «проблема
репрезентации прошлого это… не проблема истории, а проблема памяти»
[11. С. 40, 41]. По мнению Нора, «история превратилась благодаря школе и
времени в кадр и в матрицу нашей коллективной памяти» и сама по себе история не представляла «ничего иного, кроме углубления памяти» [12. С. 126].
Выделим из этого рассуждения категории матрица и углубление памяти,
чтобы сделать вывод, что календарь представляет собой матричный механизм воздействия на память. Этот механизм отчасти похож на такую разновидность индоктринации, как инкалькация (inculcation) – внедрение, внушение, о которой мне уже приходилось писать. В американском словаре
«American Heritage Dictionary» даны следующие его значения: 1) как отпечаток чего-либо в памяти другого при посредстве часто повторяемых инструкций или репетициях; 2) как обучение другого с помощью часто повторяемых
инструкций или репетиций. Но для нас более важен перевод с латыни, где
«inculco» означает буквально «втаптывать», а также впечатлять, запечатлевать, вдалбливать, втолковывать, навязывать кому-либо, насильственно заставлять слушать себя [13. С. 135].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
А.И. Щербинин
Особенности календаря в том, что он впечатывает в память события, оставляя «самое отчетливое в следе», если воспользоваться выражением
П. Нора [10. С. 28], основываясь на естественно-циклическом характере восприятия сáмого архаического времени. И уже на отпечаток этой матрицы
наслаиваются, надолго или нет, события писаной и изучаемой истории, привязанные к основным (впечатанным в память) датам, их череде и иерархии.
«Кажется, что каждый год и каждый месяц требует своей порции обязательных или сфабрикованных годовщин» [12. С. 96]. С ними согласовывается
актуальная политическая действительность, если напомнить рассуждение
Бодрийяра о превращении времени в субстанцию и разделении его на порции, словно некоего предмета потребления. От себя добавим применительно
к календарю – политического потребления. С такой памятью трудно бороться декретами, она не умирает вместе с режимом, для этого требуется долгая
и кропотливая работа по завоеванию консервативно-матричного мышления.
И мы вновь возвращаемся к событию девяностолетней давности, о котором, собственно, было написано в начале статьи. На первых порах новая революционная власть пыталась вписаться в старые рамки календаря. Первый
календарь был выпущен советским государством в 1918 г., он так и назывался «Советский календарь на 1919 год». Календарь ценен не только своим
содержанием, как первый советский политический опыт такого рода, как
образец неожиданно осторожного подхода большевиков к управлению восприятием времени, но и как художественное произведение. Сам красочный
переплет (в традициях Сытина) презентован в стиле русского модерна. Точнее, в соединении двух стилевых эпох: словосочетание на переплете «Советский календарь» как разрыв с прежней традицией и церковно-славянское
«Лето 1919». Расположенные по углам четыре псевдосредневековых клеймаминиатюры означали четыре основных вида деятельности: кузнечное дело,
книгопечатание, хлеборобство и воинскую службу. По центру, в зодиакальном круге, на фоне солнечных лучей – красный всадник на красном крылатом коне с факелом в правой и пером в левой руке. Последняя фигура имела
отношение не только к просветительской символике ранних лет после Октября, но и к данному изданию.
Вопреки распространенному мнению, реформируя календарь, большевики не сразу взялись стирать циклическое (церковное) время «до основанья, а
затем» переходить к линейному, целенаправленному движению. Революционный характер введения григорианского календаря объяснялся донельзя
прозаически. Календарь 1919 г. пояснял преобразования затруднениями в
общении с заграницей, неудобством для местностей, где жило население,
опиравшееся по своему вероисповеданию на григорианский календарь (и
праздники приходилось отмечать дважды), но главное – это ошибки в сроках
земледельческих работ, связанных с определенными днями в литургическом
календаре [14. С. 3]. И последнее подтверждают народные пословицы типа
«По календарю сеять, хлеба не веять» (В.И. Даль). На этом, казалось бы,
эксперименты с календарем кончились.
Наиболее ярко вхождение новой власти в циклическую модель демонстрируют опубликованные на следующей странице «Правила об еженедельном
отдыхе и праздничных днях», подписанные председателем ВЦИК Я. Сверд-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Красный день календаря»: формирование матрицы восприятия политического времени
57
ловым и секретарем ВЦИК В. Аванесовым. Под пунктом 7 мы читаем:
«Производство работ воспрещается в следующие праздничные дни, посвященные воспоминаниям об исторических и общественных событиях»: 1 января – Новый год; 22 января – день памяти событий 9 января; 12 марта –
низвержение самодержавия; 18 марта – день Парижской коммуны; 1 мая –
день Интернационала; 7 ноября – день Пролетарской революции. Далее
пункт 8 гласит: «Местные Советы Профессиональных Союзов, с согласия
Народного Комиссариата Труда, могут устанавливать, помимо вышеуказанных, особые дни отдыха, но не свыше 10 в году, согласуя эти дни с обычными народными праздниками, местными условиями и составом населения и
заранее опубликовывая таковые во всеобщее сведение, при том непременном, однако, условии, чтобы такие дни отдыха не оплачивались». И ниже
идет текст о том, что Московский Совет Профессиональных Союзов постановил считать таковыми «Рождество – 2 дня, Пасха – 2 дня, Духов день, Благовещение, Преображение, Вознесение, Успение и Крещение». Здесь же указывается, что в канун Рождества и Пасхи работы прекращаются в 12 часов
дня [14. C. 4].
Итак, мы видим, что в православный литургический год были вписаны
новые (доминирующие) праздники. Казалось бы, этот факт комплиментарности можно объяснить молодостью советской календарной системы (и системы политической), а в традициях советской историографии таким клише,
как «переходный период». Однако проходит почти десять лет, а симбиоз не
исчез. Более того, «Всеобщий настольный календарь» на 1928 г., претендующий, по замыслу Государственного издательства, на статус «необходимого для каждого справочного ежегодника» (где прямо в соответствии с буквой феноменологии «наряду с общекалендарными сведениями… помещено
множество справок по самым разным вопросам советской житейской практики»), уже в единой официальной колонке «Праздники и дни отдыха», мы
читаем: «январь 1 – Новый год, 22 – День памяти В.И. Ленина и Кровавого
воскресенья (9 января 1905 г.); март 12 – Низложение самодержавия, 18 –
Парижская коммуна; апрель 16 – Второй день Пасхи; май 1 – День Интернационала, 24 – Вознесение»; июнь 3 – Троица, 4 – Духов день; июль 1 – День
Союза ССР; август 6 – Преображение, 15 – Успение; ноябрь 7 – День пролетарской революции; декабрь 25–26 – Рождество». Что примечательно, в параллельной колонке были выделены «особые дни»: январь 21 – умер
В.И. Ленин; февраль 23 – День Красной армии; март 8 – Международный
день работниц, 18 – День МОПР’а; апрель 17 – Ленский расстрел; май 5 –
День печати, 15 – День Красного флота; июль 6 – День утверждения Конституции СССР, 7 – Международный день кооперации, 14 – День Осоавиахима;
сентябрь 2 – Международный юношеский день; октябрь 15 – основание Крестьянского интернационала [15. С. 1].
Обратим внимание на две существенные детали. Во-первых, «особые
дни» того, что называют «красным календарем», еще не вытеснили религиозные праздники (а следовательно, консервативное мышление признавалось
властью). Во-вторых, в обеих колонках присутствует дата смерти вождя
пролетарской революции и основателя государства В.И. Ленина, но его рождение (22 апреля) не выделено ни в праздничный, ни в особый день. Это по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
А.И. Щербинин
зволяет думать, что для ментальной матрицы смерть вождя как жертва важнее рождения. Даже детям в период каникул рекомендовалось «вести в течение двухнедельного перерыва подготовку к дням траура по Владимиру Ильичу Ленину» [16. С. 73].
Однако даже на одиннадцатом году Октябрьской революции (вести параллельное летосчисление от октября 1917 г. стало традицией советских календарей) еще не разорвана мистическая связь с дореволюционным циклизмом. Красочную заставку с советским гербом по центру и симметрично расположенными «рабоче-крестьянами» разных национальностей под красными
флагами декорирует зодиакальная дуга, упирающаяся справа вверху в красное солнце, а слева вверху в белый полумесяц. Вместе с тем здесь мы видим
мягкую тактику вытеснения двунадесятых церковных праздников через
разъяснение религиозных заблуждений, а иногда и высмеивание библейских
сюжетов. Структурно советские праздники, годовщины были размещены
вверху в правой колонке, церковные (с соответствующей вивисекцией) были
внизу. К примеру, январь 1928 г. был представлен двухсотлетием академического календаря, годовщиной смерти В.И. Ленина и Богоявлением (Крещением). В левой колонке в православных традициях имянаречения по святым,
прикрепленным к датам литургического года, публиковались имена. Связь
времени с именем – важнейшая сакральная, связанная с первостепенными
житейскими делами, а значит матричная, функция календаря. Ю.М. Лотман
и Б.А. Успенский называли мир имен собственных особым, «иначе устроенным» языком в языке, отличным от других «языковых категорий» в силу его
тесной связанности с архаикой, мифом [17. С. 530]. В этом плане первый
советский календарь полностью сохранил дореволюционную традицию. Календарь же на 1928 г. очень сильно разбавлен как «романтическими», так и
революционными именами. Так, наряду с Авдотьями и Пахомами предлагались Борей, Изида, Садко, Икар, Церера, и рядом – Спартак, Новомир, Октябрина, Революция, Шахта, Коммунара, Заря, Карманьола. «Творческий»
характер календаря в деле именаречения подчеркивался объявлением: «Редакция календарей просит всех, дающих новые имена своим детям, сообщать эти имена по адресу: Государственное издательство РСФСР, Календарный отдел, Москва, Рождественка, 4» [15. С. 26]. По подсчетам автора данной статьи, подобных имен было свыше 200: от Автодора и Артиллерии до
Ясленика (Я с Лениным и Крупской) [18]. Имя, разрывающее традицию, было одним из моментов изменения матрицы, поскольку номинативная функция языка, связанная с маркировкой мира, является важнейшей деятельностью по символическому сохранению/преобразованию реальности. В данном
случае доминировали мотивы политического соответствия духу времени, а
также архаически-витальное желание защитить себя и дитя в новой реальности. Подобную ситуацию применительно к Великой Французской революции в живой и остроумной форме описывали О. Кабанес и Л. Несс в главе
«Республиканский календарь» книги «Революционный невроз», где речь шла
об изъятии из календаря имен святых и замене их названиями растений, животных и орудий труда. Добавим к этому имена-обереги типа Свобода, Равенство, Братство, Робеспьер, Марат и пр. В итоге младенцам (и взрослым,
желавшим поменять имя из соображения «политкорректности» или по моде)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Красный день календаря»: формирование матрицы восприятия политического времени
59
давали имена Неприкосновенность, Гуманность, Артишок, Орешек, Аристид, Сцевола, Публикола, и даже Цивилизация-Жемаппа-ПобедаРеспублика, Чеснок-Мак и т.п. [19. С. 428–440].
В обстоятельствах наступления на бастионы прежнего консервативного
мировосприятия в календаре выбирались особые формы презентации поступательного развития. Календарь в условиях нового режима демонстрировал
поступательные интенции, направленные на формирование новых ориентиров общественного сознания. Январский разворот, озаглавленный «Наше
хозяйственное строительство», начинается словами: «По всей советской
земле идет великая стройка новой жизни» [15. С. 3]. Все последующие (по
месяцам) развороты посвящены детализации этой главной темы: «Индустриализация», «Наше сельское хозяйство», «Наш транспорт», «Наши финансы», «Наша торговля» и т.п., пока не появляется синтезирующая статья
«Строим социализм». Это наглядно демонстрирует механизм соединения
цикла и линейного прорыва. Впрочем, календарь как таковой не исключал
изменений: «Мифы о создании календаря всегда манифестируют представления о цикличности, но отмечается и благодетельность смены одной фазы
другой, т.е. поступательное движение времени внутри цикла» [3. С. 613].
«Пиаровская» функция календаря, вызывающего доверие даже к меняющейся системе, была понята большевиками уже в 1918 г. Так, первый послереволюционный календарь был в буквальном смысле советским, демонстрировавшим те уникальные возможности, которые новая власть дает гражданам. В традициях дореволюционных академических словарей все повествование начиналось со строения вселенной, зарождения жизни на Земле, а затем через историю изложение приходит к главному событию – Октябрьской
революции. Отметив в календаре «Светочей человечества» (о просветительском стиле этого календаря мы уже говорили в начале статьи): Маркса,
Энгельса, Ленина, Лассаля, Робеспьера, Марата, Бебеля, Халтурина, Либкнехта и Адлера, составители открывают часть, посвященную повседневной
жизни. Не останавливаясь подробно на деталях, отметим открытость первого
календаря. В частности, в нем были указаны адреса и телефоны всех центральных учреждений Советской республики. Например, Комиссариат народного просвещения – Остоженка, 12, тел. 5-25-48, ЧК по борьбе с контрреволюцией (адрес не изменился), тел. 5-79-23. Это единство сакрального и
повседневного по логике сознания в известной мере снимало настороженность в отношении к промежуточной, идеологической, части.
Преобразования на основе замещения старых элементов матрицы новыми делали изменение самой реальности возможным и даже успешным. Вместе с тем для политических изменений в интересах правящей элиты необходимо было поколение, для которого революция уже закончилась, и эти опасения режима подтвердила троцкистская демонстрация в 10-ю годовщину
Октября. Революция должна была остаться годовщиной-символом, главной
датой в циклически-консервативном мировосприятии. Как пишет Е. Добренко, «назревала смена политического проекта: революционно-романтический
проект уравнительного коммунизма заменялся традиционно-национальным,
имперско-милитаристским, полицейским, иерархическим» [20. С. 335].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
А.И. Щербинин
Анализ лозунгов, опубликованных в газете «Правда» за 1927–1928 гг.,
показывает, что революция как бы перемещается вовне: «Навстречу гигантским мировым потрясениям!»; «Навстречу великим и жестоким битвам
классов!»; «Навстречу славным революционным штурмам!»; «Навстречу
гибели капитализма и торжеству социализма!»; «Навстречу бурям, в которых расцветает заря мировой пролетарской победы!» И одновременно внутри страны: «Железная дисциплина нашей партии есть основа диктатуры
пролетариата»; «Ленинская партия – партия октябрьской победы, партия
строительства социализма. Сплотимся вокруг партии большевиков!»; «Кто
нарушает единство ВКП(б), тот изменяет Октябрю. Долой раскольников и
дезорганизаторов!»; «Долой нытиков, маловеров и дезорганизаторов! Да
здравствует победоносное строительство социализма! Да здравствует единство ВКП!»; «Теснее сомкнем боевые ряды вокруг ВКП(б)»; «ВКП(б) –
вождь и организатор Красной армии»; «Да здравствует сильная, сплоченная
Красная армия!»; «Рабочий, борись за снижение себестоимости, за удешевление продукции. Этим ты укрепишь свою классовую мощь и союз с крестьянством». И в завершение – структурирующие сознание лозунги: «Строя
социализм в СССР, мы взрываем весь буржуазный мир»; «Коммунизм –
наша цель. Ленин – наше знамя. Сплоченность железных батальонов пролетариата – залог нашего успеха»; «Классовый враг усиливает сопротивление социалистическому строительству – теснее ряды вокруг партии Ленина!» [21].
В условиях утверждения советского политического консерватизма перед
руководством страны возникает проблема конкуренции с консерватизмом
социальным, главным носителем которого была многомиллионная армия
крестьянства, но прежде всего надо было избавиться от идеологического
конкурента на консервативном поле – церкви. Оба эти консерватизма были
привычны для сознания основной части общества и поэтому онтологически
враждебны укрепляющейся власти. В этой связи становится понятным широкое наступление на религию, начавшееся в конце 20-х годов прошлого
века. С 1929 г. в СССР храмы начали закрывать сотнями, демонстрацией наступления на религию стали взрывы церквей, театрализованное сжигание
икон, священных книг и т.п., фактически воспроизводя якобинские антирелигиозные карнавалы, описанные Моной Озуф. Психология осквернителей –
преувеличенно восторженная: ничего не случилось, гром не поразил, Бог не
заступился [22. С. 129–132]. Только в отличие от революционной Франции
это произошло не на гребне Гражданской войны, а в период стабилизации,
которая была войной за сознание в условиях окостенения революции.
Война с христианским календарем могла иметь успех, когда, по Лотману, в семиосфере уничтожаются все языки – носители отвергаемой интерпретации мира. В одной семиосфере не может быть двух доминирующих
языков, как не может быть двух доминирующих матриц сознания. В этой
связи стоит коснуться темы, как на дорациональном уровне православные
праздники сначала вытеснялись на семиотическую периферию, чтобы попасть затем в разряд прямо враждебных новому режиму. В «Книге тишины»
С. Румянцева отмечается сложность и любопытность «праздничного уклада
и всей культуры 20-х годов». Румянцев, опираясь на авторитетные источни-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Красный день календаря»: формирование матрицы восприятия политического времени
61
ки и литературу, писал, что к 1917 г. в Москве насчитывалось 846 православных храмов и часовен с 3 тыс. колоколов, а по России в храмах, монастырях имелось от 70 до 100 тыс. колоколов, в том числе в стране было 75%
всех мировых колоколов-«тысячников» (т.е. весом в тысячу пудов и более)
[23. С. 199]. С приходом к власти большевиков зрительные и слуховые образы сначала постепенно, а затем в массовом порядке физически стирались в
сознании. Символическое значение колокольного звона трудно переоценить
в сознании человека прошлых эпох. Об этом я, ссылаясь на Гюго и Терещенко, уже писал в статье, посвященной коммуникативной культуре праздника
[24. С. 7].
Изъяв колокольное оформление времени и пространства из семиосферы,
большевики добились не только того, что «длительное отсутствие сáмого
мощного и регулярного звона русского звономира губительно и страшно
сказалось на сознании, звукосозерцании русского человека» [23. С. 203]. В
данном случае мы можем вести речь о своеобразной «перезагрузке», когда
ко времени анализируемого нами календаря 1928 г. «в СССР было 348 тыс.
радиоточек, а в 1941 уже 5,9 млн, когда каждый начальник должен был
обеспечить радиотрансляцию из Москвы в дни праздников «красного календаря». С 1929 г. 1 мая и 7 ноября стали проводиться «всесоюзные радиопереклички», и пространство Красной площади, полное речей, возгласов и
кликов, расширилось до масштабов Союза» [23. С. 54]. И колокола больше
не были конкурентами языку радиокоммуникации.
На 1929 г. приходится и единственная в своем роде попытка радикального «взлома» матрицы. Можно говорить о механическом совпадении фронтального наступления на церковь и нового этапа в решении утилитарных
проблем сталинской модернизации, но Постановлением Совета Народных
Комиссаров СССР от 26 августа 1929 г. «О переходе на непрерывное производство в предприятиях и учреждениях СССР», а также Постановлением
специальной комиссии Совета Труда и Обороны календарь был изменен.
Начнем с того, что были обезличены дни (вместе с отвергаемым воскресением), 72 пятидневки составляли год в 360 дней. И здесь советское правительство вернулось к времясчислению вавилонян. Оставшиеся 5 дней отвели на
новые праздники: День Ленина – после 30 января, День труда – после 30 апреля, два Индустриальных дня – после 7 ноября. Таким образом, оставшееся
на семиотической периферии воскресенье исчезло из дискурса советского
общества на двенадцать лет. В 1931 г. пятидневку заменили шестидневкой с
фиксированным выходным, и только за год до Великой Отечественной войны был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о
запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений», который вернул гражданам СССР привычное счисление времени. Эксперимент над временем показал, что оно является одним из главных
ресурсов, принадлежащих государству. Само же обезличивание дней, если
воспользоваться метафорой Бодрийяра о «порционности» времени, все
больше стало напоминать лагерную пайку, вскоре ставшую значимым элементом советской реальности.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
62
А.И. Щербинин
Итак, мы можем констатировать, что к 30-м годам календарь не только
избавился от идеологически лишнего, но и разросся до размеров энциклопедии, начал «отпочковывать» специальные издания. К примеру, таковым стал
календарь «Страна социализма» [25]. В этом издании доминировал топос
страны победившего социализма. В хронологическом плане календарь отражал только главные праздники и немногочисленные даты жизни самых
«главных» людей прошлого и настоящего, «отфильтрованных» к 1941 г. И
хотя Е. Добренко писал по другому, более конкретному поводу, все же здесь
уместно процитировать его: «Страна настолько срослась с дискурсом «Наших достижений» (журнал, выпускавшийся по инициативе М. Горького. –
А.Щ.), что просто не могла быть от него отчуждена» [20. С. 450]. В нашем
случае речь идет напрямую о репрезентационной ипостаси СССР. Не случайно на первой иллюстрации (предваряя культовые портреты Ленина и
Сталина) и на первом плане изображен не Кремль, а Дворец Советов, так
никогда и не построенный на месте взорванного Храма Христа Спасителя.
Чуть раньше из календаря выделился и хронос, точнее по-большевистски
интерпретированная Клио. В 1939 г. под редакцией А.В. Шестакова вышел
«Историко-революционный календарь», где вся история вплоть до момента
выхода была интерпретирована с точки зрения обострения классовой борьбы, а точнее с неоманихейских позиций [26]. Метастазирование в топос и
хронос свидетельствовало о потенциях календарной матрицы по «обработке» новых горизонтов сознания.
Сознание нынешнего старшего поколения россиян, основанное на непосредственной или символически сконструированной памяти, привыкло делить нашу современную историю на «до войны» и «после войны» (деление
на «до революции» и «после революции» давно стало идеологическим конструктом в отличие, например, от «до перестройки» и «после перестройки»,
являющегося, по крайней мере пока, житейско-идеологическим конструктом). В этом перечислении эпохальных рубежей наибольшей глубиной отличается временной водораздел на «до войны» и «после войны» как выражение
непосредственно переживаемой памяти. В этой связи хотелось бы обратить
внимание на рассуждения о «живой памяти» известного английского журналиста Генри Мортона, который, ссылаясь на книгу кардинала С. Бернса
«Мученичество святого Петра и святого Павла», писал о большой амплитуде
исторических событий, охватываемых жизнями людей: «Ребенокхристианин в Риме в 67 году мог видеть своими глазами мученичество святого Петра, видеть его распятым на кресте, а в 150 году этот очевидец вполне мог быть еще жив и способен рассказать об этом кому-нибудь. Ребенок,
которому он мог рассказать это, в свою очередь состарившись, мог передать
эту историю кому-нибудь, кто дожил до 312 года и процветания Церкви при
Константине» [27. С. 218]. Проинтерпретированная таким способом живая
память делает достоверными события социального конструкта, каким является календарь. Сам же порядок непреложной череды дней, месяцев, времен
года и лет, отраженный в календаре, делает нечувствительным процесс смещения акцентов, элиминирования некоторых событий и акторов. Относительно устойчивый порядок и его проецирование на календарь (и наоборот)
в полной мере нашли свое отражение в массовом «Настольном календаре»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Красный день календаря»: формирование матрицы восприятия политического времени
63
на 1941 г., год разрыва с ментальной эпохой «до войны». Квазирелигиозность циклического миротолкования в нем уже оформилась: сначала раздел
«Знаменательные даты», затем «Великие годовщины и всенародные революционные праздники», расположенные в порядке «красного» литургического
года. Далее (судя по объему материала на каждого и размеров портретов)
коммунистические «божества» – Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин. Вслед за
божествами-вождями в строго определенной последовательности вожди поменьше: Молотов, Ворошилов, Каганович, Калинин, Андреев, Микоян,
Жданов, Хрущев, Берия, Шверник. Советский мартиролог (в хронологическом порядке) строго ограничен именами Свердлова, Фрунзе, Дзержинского,
Менжинского, Кирова, Куйбышева, Орджоникидзе, Крупской. От раздела к
разделу календарь излагал официальную точку зрения на все сферы советской жизни, от морали до обороноспособности. Декларируемые в них принципы подкреплялись примерами воинского и трудового героизма, непримиримости к любой форме посягательства на установленный порядок (от
шпионажа и вредительства до опозданий на работу) [28]. И годами спустя
календари оставались авторитетом. Поставленные в один нарративный ряд
череда времен года и укоренившихся праздников, мифологизированные события истории и герои советской реальности, репрезентация достижений
наряду с бытовыми рекомендациями (как настроить телевизор, отчистить
пятна, наточить лезвие безопасной бритвы, воспитывать пионера и т.п.) выгодно отличали календарь как от официально преподаваемой в учебных заведениях (и поэтому отчужденной) истории, так и от живой, но официально
не легитимированной памяти [29].
Война, явившаяся испытанием на прочность существующего строя и одновременно ментальности народа, укрепила веру в консервативную составляющую советской политической динамики, характерную не только для
первого послевоенного десятилетия, но и для более позднего времени. В
данной связи стоит обратить пристальное внимание на то, какую политикосоциализирующую роль сыграл календарь в послевоенные годы в деле формирования циклически консервативного мышления у младшего поколения.
Это важно еще и потому, что сегодня основную массу электората пока составляет генерация, получившая социализационный заряд именно в тот период. П. Рикёр, рассматривая восприятие, пишет о том, что «читатель приступает к историческому тексту, вооруженный не только определенными
ожиданиями, в частности, ожиданием того, что ему «не будут рассказывать
сказки», но и собственным историческим опытом: ведь всякий читатель выступает протагонистом в той истории, что происходит сегодня. Именно ему
приходится оценивать дискурс, возникающий на пересечении настоящего и
прошлого» [11. С. 39]. На наш взгляд, здесь допущены как минимум два существенных упрощения. Во-первых, по логике Рикёра, к историческому тексту обращается уже изначально готовый читатель, на восприятие которого
ничто и никогда не оказывало влияние. Во-вторых, по своей природе «сказка» (миф, идеология и т.п.) – наиболее удобная интерпретационная схема. И
читатель-гражданин, который живет, по словам Рикёра, в каждом «протагонисте истории», действительно ищет правдивости в историческом тексте или
«правды жизни» в самой жизни, но эту правду он интерпретирует в соответ-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64
А.И. Щербинин
ствии с заложенной схемой «сказки», и в том числе не в последнюю очередь
в соответствии с матричным мышлением.
В этой связи хотелось бы показать на примере советских детей, как в
процессе социализации (в том числе и тоталитарной индоктринации) у них
вырабатывалось матричное циклическое мышление. В качестве примера мы
возьмем контекстуальные аналоги календарей, среди которых особо (по продолжительности – сорок с лишним лет, тиражу в 100 тыс. экз., по объему,
качеству художественного содержания и оформления, сбалансированности
текста и идеи вокруг матрицы) выделяется альманах «Круглый год» – книгакалендарь для дошкольников и младших школьников. Это издание, на наш
взгляд, систематически оформляло весь комплекс календарного воздействия
на формирование сознания подрастающего поколения. Комплекс, в который
входили альманах для октябрят «Звездочка», «Календарь школьника», циклически структурированные детские и пионерские журналы, праздники в
детском саду и в школе, наконец, учебники, начиная с букваря и т.п. Особо
стоит остановиться на первом альманахе, подписанном к печати осенью
1945 г. Сама по себе идея дать малышам, большая часть жизни которых
пришлась на годы войны, а у многих навсегда искалечена войной, книгупраздник заслуживает признательности. В комплекте с первыми альманахами выходили настенные календари, выкройки бумажных елочных украшений, воздушных змеев и пр.
Структурно альманах просуществовал без изменений, он был привязан к
смене времен года, понятной ребенку: «Зима», «Весна», «Лето», «Осень»,
«Снова зима». Внутрь природного цикла встраивались советские праздники.
Как пишет маленьким читателям «Круглого года 1964» ветеран Великой
Отечественной войны С. Георгиевская, «календарь – это память: недели, месяцы, дни, рабочие и воскресные. Календарь – это октябрь, который стал
Октябрьским праздником; и май, праздник Первого мая. Календарь – это
Время. Рассказ о снеге и солнце, воде и земле. Без памяти нет ничего на свете, даже самой обыкновенной пятерки» [30. С. 27].
Иногда политический текст вмонтировался в циклически-природную
схему механически, а иногда органически (с точки зрения логики тех лет,
когда природа подчинялась не просто воле человека, но политической воле).
И сам календарь природы становился механизмом, обслуживающим политический календарный цикл. Возьмем, к примеру, стихотворение Е. Благининой, воспроизводившееся в весеннем разделе альманаха в разные годы:
– Черемуха, черемуха,
Ты что стоишь бела?
– Для праздника весеннего,
Для мая расцвела!
– А ты, трава-муравушка,
Что стелешься мягка?
– Для праздника весеннего,
Для майского денька!
– А вы, березки тонкие,
Что нынче зелены?
– Для праздника, для праздника,
Для мая, для Весны! [31. С. 58]
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Красный день календаря»: формирование матрицы восприятия политического времени
65
Как тут не вспомнить предельно жесткую оппозицию апреля и января в
пионерской песне 30-х годов (З. Левиной) «Тих апрель», где дети просят апрель – месяц рождения Ленина – подарить розы, а «тебе, январь, не рады,
друга ты от нас унес».
Предваряло каждую новую книгу введение, которое на первых порах называлось «На пороге нового года». Сначала анонимное, а затем подписанное
известными детскими писателями, оно задавало импульс, пробуждало интерес к новому году. С концептуальной точки зрения, это наиболее интересная
для политолога часть. Затем в ранних альманахах (до середины 50-х годов)
шли портреты Ленина и Сталина, патриотические стихи и песни. Вслед за
этим – пять вышеуказанных разделов, объединенных общей идеей круглого
года, навеянной одноименным стихотворением С. Маршака, фрагменты которого сегодня помнит каждый, кто учился в советской школе: «Открываем
календарь – начинается январь», «Слава армии родной в день ее рожденья»,
«День седьмого ноября – красный день календаря», и конечно, предновогоднее: «Елка плакала сначала от домашнего тепла…». Завершалось круглогодие четверостишием: «Год прошел, как день вчерашний./ Над Москвою в
этот час/ Бьют часы Кремлевской башни/ Свой салют – двенадцать раз».
В данной работе хотелось бы на основе контент-анализа выделить наиболее типичные матричные приемы, используемые прежде всего во введении-«пороге». Сама по себе идея текста-порога, отмечающего сакральную
границу между годами, опирается на мощную мифическую традицию. Слова, произнесенные (написанные) в лиминальной части, относящейся не к
конкретной дате, а предвечному времени, имеют чрезвычайно большое значение – это слова о главном. В период междугодия ни человек, ни год не могут быть одинокими – они связаны с Родиной, со всем сакральным временем.
Вот как Е. Пермяк сформулировал эту мысль во введении к «Круглому году
1961»: «…Если ты будешь вместе со взрослыми встречать новый, 1961 год,
то не думай, что только он один сидит за столом или веселится вместе с тобой у елки. Нет! Все сорок три года (с Октябрьской революции. – А.Щ.)
празднуют вместе с нами и встречают Новый, 1961 год, потому что все они
накапливали ему силу и наращивали его новогоднее могущество» [32. С. 4].
В этом плане первая книжка «Круглого года» уникальна тем, что предлагает
компенсировать детям четыре Новых года, пришедшиеся на период войны.
Впервые на страницах альманаха появляется слово «славно»: «Давно мы с
тобой не встречали так славно Новый год». Но наряду с радостью великой
Победы слова скорби и памяти о погибших «славных боевых товарищах».
Альманах советует: «Не трать даром времени, не теряй ни одного денька…
Для каждого времени года есть свои дела. Война кончилась. Небо спокойно.
Теперь тебе уже никто не помешает расти, играть, учиться, отдыхать. Наступило мирное время, чудесное время!» [33. С. 5]. Сам по себе первый альманах был порогом в новую жизнь – мирное и чудесное время (оно и в дальнейшем будет презентоваться как чудесное), а с точки зрения нашей темы –
наиболее удобной формой становления матричного мышления у детей.
Итак, как уже говорилось, использовались прилагательное ‘славный’,
наречие ‘славно’, существительное ‘слава’: «Прошлый, 1947 год, кончился.
В труде и славе прошел он для нашей великой Советской страны»; «И слав-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
А.И. Щербинин
но отпраздновал весь советский народ два великих праздника» (о 800-летии
Москвы и 30-летии Октябрьской революции); «У всякого года свои заботы,
своя слава, свои новости»; «Много славных дней ждет тебя в новом году»
[34. С. 3–4]. «Славно проводили мы последний прошлогодний день и радостно встретили первый день нового года… Слава старому году, 1948-му!
Здравствуй, новый год, 1949-й. Много славных дел совершил наш народ в
прошлом году»; «Желаем и тебе, дружок, провести каждый день нового года
так, чтобы когда он пройдет весь и снова зажгутся огни на елках, ты, вспомнив свои хорошие трудовые дни, мог сказать: “Да, славный у нас у всех был
этот 1949 год”» [35. С. 3–4]. «Наступил славный 1950-й год» (далее о достижениях, радостных рапортах всех трудящихся со всех концов страны): «Вот
какой это будет славный год». И в единственном альманахе за 1950 г. прямо
во введение вставлены лозунги: «Слава нашей Родине! Слава партии большевиков! Слава дорогому Сталину – мудрому вождю нашей Советской
страны» [36. С. 3–4]. И снова: «Славным был прошедший год, еще более
славным будет новый, 1951-й» [37. С. 3]. И только про 1946 г. написано, что
мы «неплохо прожили его». Но эти слова предваряет смысловой конструкт:
«У каждого года свои особенные дела, своя собственная слава. Были годы
войны, тяжелые, трудные годы. Потом пришел год Победы – 1945-й. И за
ним наступил первый мирный год, 1946-й» [38. С. 3].
Итак, закладывался стереотип, что у нас могут быть и трудные годы, но
один славный год сменяет другой. Это было прямой противоположностью
тому, как подавался образ дореволюционной смены лет. Е. Пермяк изображает старый год «провинившимся и жалким», уходящим «боязливо крадучись» по задворкам на трясущихся ногах. Но и новый год был обманщиком,
розовощеким мальчишкой, обещавшим счастье: «Покрасовавшись день-два
на рисунках сказочным мальчиком, он вдруг вырастал и становился похожим на старый год». Писатель показывает смену лет как «старую скрипучую
карусель», когда для одних «все пятьдесят две недели были праздниками, а
для других – черными днями нужды и голода». Эта карусель лет «кружилась
до тех пор, пока народ не сломал ее гнилую ось» [32. С. 3].
Сравним по степени смысловой нагрузки концепт счастья. Это «боевое
счастье» воинов и «мирное счастье» для маленького читателя, пожелание
«счастья и удачи на весь год» в альманахе на 1946 г. [33. С. 4–5]. Безусловно,
доминирует «слава». В отличие от счастья, индивидуального и интимного
(даже в масштабе страны), она – коллективна и публична. Год может сравниться с годом только славой. Труженики различных отраслей, воины различных родов войск и простые люди, потенциально включая и детей, в ней
видят главный критерий сравнимости и поступательного движения. Мир,
который рисует календарь, далеко не весь в радужных красках. Наряду с героями – носителями славы в нем есть и злые враги. Если в первых альманахах образ врага оставался в прошлом, этот враг – фашизм, который принес
страдания и разрушения нашей стране и ее людям, но был повержен, то к 50-м
годам это уже враг, существующий с нами одновременно и угрожающий нашему спокойному и обустраивающемуся миру. Поэтому наша страна «с каждым днем, с каждым годом благодаря труду всех советских людей становится… все прекраснее для нас и все неприступнее для врагов, если они захотят
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Красный день календаря»: формирование матрицы восприятия политического времени
67
нам опять помешать мирно жить и работать» [36. С. 4]. «У Советской страны
есть враги, которые только и думают о том, как бы помешать нам дружно
жить и работать. Но друзей у нас гораздо больше» [37. С. 4].
Слава коллективная и индивидуальная отражена в праздничных днях. Из
нашего текста понятно, что открывает «славный год» новогодний праздник.
Во введении могли детально раскрываться «красные дни календаря», включая и профессиональные праздники, или анонимно указывалось на них как
на «большие дни». Особо акцентировалось внимание на юбилеях (Октябрьской революции, Ленина, Красной армии, комсомола, Москвы). Для славы
ни один день не может быть пустым. «Не всякий день в календаре напечатан
красной краской. Куда больше дней будничных, рабочих. Много будет в году трудовых понедельников и вторников, простых сред и четвергов, обыкновенных пятниц и суббот. Но каждый из этих дней может стать большим, памятным и счастливым днем, если человек в этот день так хорошо работал
или учился, чтобы к вечеру мог сказать: “Да, хороший был денек!”» [35.
С. 4].
Глориализм анализируемых детских альманахов должен был сформировать у детей представление о славном единстве власти и народа, гарантирующем преемственность славных лет. Эта мысль в своей предельно концентрированной форме была выражена в последнем четверостишии стихотворения С. Маршака «Новый год»:
Год идет навстречу году
По земле в морозной мгле.
Слава нашему народу
И вождю его в Кремле! [31. С. 9].
И, несмотря на то, что после смерти Сталина стихотворение, воспроизводимое потом в различных детских изданиях, стало короче на последнее
четверостишие, утратив свою сакральность и став почти обычным детским
стишком о первом дне нового года, «программная» сущность его осталась в
механизме «впечатывания» глориалистского восприятия советского времени. «Почти обычным», потому что в стихотворном «остатке» предпоследним
четверостишием декларируется предвосхищение счастья коллективного, которое несет новый год, а следовательно, счастья, являющегося источником
новой славы:
Заалеет на рассвете
Самоцветная звезда,
И тогда мы с вами встретим
Год счастливого труда [31. С. 9].
Разумеется, в небольшой работе нет возможности проанализировать всю
специфику детских альманахов «Круглый год», да это и выходит за ее предметные рамки. Так получилось, но в предмете нашего исследования совершенно случайно совпали аналоги «мест памяти», которые Пьер Нора выделил в качестве примера для иллюстрации своего проекта, – «революционный
календарь» и детская книга «Путешествие по Франции двух детей», названная Нора «Малым Лависсом», которая сформировала «память миллионов
юных французов». Книга для многих поколений не просто энциклопедия о
родине, но «перечень того необходимого, что следует знать о Франции,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
А.И. Щербинин
идентификационное повествование и путешествие-инициация». Ее популярность спустя сто лет после выхода объясняется историком бесконечным возвращением «циклов памяти» [10. С. 41–43]. Таким образом, все больше исследователей, а вслед за ними и практиков возвращаются к проблеме ментальных основ стабильности.
Что касается современной России, то ее поступательное развитие пока
идет в отрыве от циклического фундамента. Мифологически новая Россия,
«Россия Путина», пока висит над «исторической бездной» – у нее нет собственного прошлого. То короткое прошлое, которое сформировалось за последние восемь лет, пока еще тонкая «амальгама» чувства стабильности в
период укрепления государственного начала. И это уже неплохо, потому что
за свою историю россияне привыкли (не всегда любя) видеть в государстве
главного гаранта стабильности и справедливости. Но, открывая политический «календарь осьмого года», хотелось бы, чтобы обществу вернули
праздники, а не порожные дни, чтобы новые поколения россиян (через формирующие сознание книги, фильмы, передачи и т.п.) не просто увеличивали
национальную биомассу, но осознавали свою причастность к прошлому, место в настоящем и ответственность за будущее.
Литература
1. Dennis Matthew. Red, White and Blue Letter Days: An American Calendar. Ithaca: Cornell University Press, 2002.
2. Бодрийяр Ж. Система вещей. М.: Рудомино, 1995.
3. Брагинская Н.В. Календарь // Мифы народов мира: Энциклопедия: В 2 т. / Гл. ред.
С.А. Токарев. М.: Рос. энциклопедия, 1994. Т. 1: А–К.
4. Миллс Ч.Р. Социологическое воображение. М.: Стратегия, 1998.
5. Платт Кевин М.Ф. История в гротескном ключе: литература и идея революции.
СПб.: Академический проект, 2006.
6. Грибоедов А.С. Горе от ума // Грибоедов А.С. Горе от ума. Сухово-Кобылин А.В.
Пьесы. Островский А.Н. Пьесы. БВЛ. Сер. вторая. Т. 79. М.: Худ. лит-ра, 1974.
7. Пушкин А.С. Евгений Онегин. Роман в стихах // Пушкин А.С. Собр. соч.: В 10 т.
М.: Худ. лит-ра, 1975. Т. 4.
8. Толмачев А.В. Календарь // БСЭ. М.: Сов. энциклопедия, 1973. Т. 11: Италия –
Кваркуш.
9. Уитроу Дж. Естественная философия времени. М.: Едиториал УРСС, 2003.
10. Нора Пьер. Между памятью и историей. Проблематика мест памяти // ФранцияПамять / П. Нора и др. СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 1999.
11. Рикер П. Историописание и репрезентация прошлого. Памяти Франсуа Фюре //
Анналы на рубеже веков: антология. М.: XXI век: Согласие, 2002.
12. Нора Пьер. Как писать историю Франции // Франция-Память / П. Нора и др.
СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 1999.
13. Щербинин А.И. «С картинки в твоем букваре», или Аз, Веди, Глагол, Мыслете и
Живете тоталитарной индоктринации // Полис. 1999. № 1.
14. Советский календарь на 1919 год. М.: Изд-во ВЦИК, 1918.
15. Всеобщий настольный календарь на 1928 год. М.: ГИЗ, 1927.
16. Душен В., Замятина А. Политические праздники в школе и детском доме. М.;
Л.: ГИЗ, 1926.
17. Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Миф – имя – культура // Лотман Ю.М. Семиосфера. СПб.: Искусство – СПб, 2001.
18. Ирошникова М., Шелаев Ю. «Октябрение» // Родина. 1991. №9–10 и др.
19. Кабанес О., Несс Л. Революционный невроз // Революционный невроз. М.:
Инст. психол. РАН; Изд-во «КСП+», 1998.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Красный день календаря»: формирование матрицы восприятия политического времени
69
20. Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение,
2007.
21. Правда. Орган Центрального комитета ВКП(б). 1927, 1928 (Подбор лозунгов
помесячно проведен И.В. Кологривовой).
22. Озуф Мона. Революционный праздник: 1789–1799. М.: Языки славянской культуры, 2003.
23. Румянцев С.Ю. Книга тишины. Звуковой образ города. СПб.: Дмитрий Булавин,
2004.
24. Щербинин А. Коммуникативная природа политического праздника // Политический маркетинг. 2007. №6.
25. Страна социализма. Календарь на 1941 год. М.: Соцэкгиз, 1941.
26. Историко-революционный календарь. М.: Соцэкгиз, 1939.
27. Мортон Генри В. Рим. Прогулки по вечному городу. М.: Эксмо; СПб.: Мидгард,
2007.
28. Настольный календарь 1941. М.: Соцэкгиз, 1941.
29. Настольный календарь 1959. М.: Госполитиздат, 1958.
30. Георгиевская С. Память. Письмо читателям «Круглого года» // Круглый год
1964. Книга для чтения. М.: Детгиз, 1963.
31. Круглый год 1953. Книга-календарь для детей на 1953 год. М.; Л.: Детгиз, 1952.
32. Круглый год 1961. Книга для чтения. М.: Детгиз, 1960.
33. Круглый год 1946. Книга-календарь для детей на 1946 год. М.; Л. Детгиз, 1945.
34. Круглый год 1948. Книга-календарь для детей на 1948 год. М.; Л.: Детгиз, 1947.
35. Круглый год 1949. Книга-календарь для детей на 1949 год. М.; Л.: Детгиз, 1948.
36. Круглый год 1950. Книга-календарь для детей на 1950 год. М.; Л.: Детгиз, 1949.
37. Круглый год 1951. Книга-календарь для детей на 1951 год. М.; Л.: Детгиз, 1950.
38. Круглый год 1947. Книга-календарь для детей на 1947 год. М.; Л.: Детгиз, 1946.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
УДК 32.019.51
И.В. Кирдяшкин
ТРАНСФОРМАЦИОННОЕ ВРЕМЯ И ЕГО СИМПТОМЫ
(МОЛОДЕЖНЫЙ ФАКТОР
В РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКЕ)
Рассмотрены базовые свойства социально-политического времени современности,
позволяющие включать в процесс создания его идеологии молодежь. Дается характеристика проектам социально-политического времени современности, их российской специфике, основанным на переходном типе мышления, присущем молодежи.
Суть современности может пониматься как кайрос. Кайрос обозначает
разрыв между двумя эонами – достаточно протяженными отрезками мировой истории, во время которых не происходит никаких чрезвычайных и радикальных событий, способных резко изменить ее ход, когда совершается
нечто экстраординарное, порождающее серьезные последствия для судьбы
всего человечества. В кайросе происходят основные политические события,
когда проявляются творческий динамизм, идейное нетерпение и духовная
тревога, формирующие эпохи жизни народов и стран [1. C. 215]. Свойства
переходного периода трансформируют весь мир социальности и ход линейного времени, определяющей тенденцией которого является ускорение течения времени и темпов социальных изменений. Этот аспект является следствием процесса трансформации образцов социального времени, что осуществляется в режиме конкуренции альтернативных проектов социального времени, претендующих на реализацию мегасинтеза на основе тех или иных
ценностных и когнитивных порядков.
Время кардинально меняет не только свою систему (одну на другую), но
и структуру, лежащую в их основаниях, заложенную в архетипическом, менее подвижном содержании человеческого опыта, бессознательных формах
проявления и воздействия культуры. И. Валлерстайн, выделяя в своей теории миросистемного анализа кайрос как трансформационное времяпространство, связывает его со временем-пространством человеческого выбора и периодом особо интенсивных свершений и преобразований. Это переход от параметрической модели обратимого «времени часов» к исторической модели необратимого «времени-возраста», переход от вертикального
(календарного) к «поперечному» времени-пространству, которое воплощается не в последовательности событий, а в долговременных ментальных конструкциях, культурных архетипах, социальных иерархиях, т.е. в «горизонтальных» цивилизационных структурах исторических систем. Это время,
когда человек не может избежать морального выбора, в этом времени человек реализует свою свободную волю, творит новый порядок [2. C. 116]. Согласно И. Валлерстайну, современное мировое сообщество, начиная с революционных событий 1968 г., переживает глобальный системный кризис, в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трансформационное время и его симптомы
71
течение которого мировая система, отождествляющаяся исследователем с
капиталистической мироэкономикой, должна перейти к новому порядку и
формам существования. Одной из основных черт переходного периода являются резкие колебания всех структур и процессов, которые считались неотъемлемой частью миросистемы, которая приводит к росту социальной нестабильности. Этот период, считает исследователь, знаменуется, прежде всего, трансформацией либеральной идеологии, являвшейся основой структур
миросистемы [3. C. 177]. Либерализм основывал свои убеждения на одной из
ключевых посылок идеи Просвещения: рациональная мысль и действие –
путь к спасению, то есть к прогрессу. После 1968 г. эта установка стала одной из числа соперничающих идеологий среди других [4. С. 244].
Проявления тенденций, связанных с состоянием хаоса в начале третьего
тысячелетия, согласно И. Валлерстайну, заметны в уменьшении способности
государств поддерживать внутренний порядок, государства захлестывают
требования безопасности и благосостояния, которые они политически не в
силах удовлетворить; еще большем ослаблении межгосударственной системы взаимодействия государств, ослаблении роли идеологий как объяснений
межгосударственных конфликтов. В условиях, когда государства (и межгосударственная система) начинают рассматриваться как теряющие эффективность, члены общества обращаются за защитой к «группам». Они могут быть
самыми разнообразными: этнические, религиозные, гендерные, «меньшинства» самого разного характера. Но в этом, как считает И. Валлерстайн, нет
ничего нового. Новое – в степени, в которой такие группы рассматриваются
как альтернатива «гражданству» и участию в «государстве», являющееся по
определению домом для многих групп (пусть и относимым к неравным категориям). И это вопрос доверия. Здесь, как считает исследователь, сложность
в том, что эти «группы» являются продуктом демократизации, чувства, что
государства потерпели неудачу, так как либеральные реформы были миражем, поскольку «универсализм» государств на практике означал забвение
или подавление более слабых [5. С. 364–367].
Кризис логоцентризма способствует распространению культурных форм,
интегрирующих социум посредством смыслов и типов сознания локальных
сообществ, структурой которых являются культура и ее системное качество – мифо-ритуальная система. Центральное место в последней занимает род
(в единстве мифологического представления и наличной реальности). Род
имеет значение как бы общего знаменателя, он актуализирует в переживании
всеобщую эмпатическую связь, устанавливает ее иерархические градации.
Архетип (комплекс) рода – сфера перехода от программ животного поведения к осознанной культурной деятельности. Он является центрирующим и
системообразующим стержнем всей культурной системы индивида. Он органически связан с потребностью в партиципации (чувственном сопричастии), так как дает возможность переживания ситуативно восстановленной
всеобщей эмпатической связи между субъектом и объектом, переживания
безотчетного, не опосредованного рефлексией, где взаимодействуют субстанциональные энергетические поля [6. С. 81].
Обеспечение управления социумом в ситуации активизации локальных
сообществ их ценностей и когнитивных порядков стало в значительной сте-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
72
И.В. Кирдяшкин
пени возможно благодаря информационным технологиям и новейшим средствам коммуникации, ставшим основой переходного времени и управления
разрозненным политическим пространством. Системные качества культуры,
зафиксированные в мифо-ритуальной системе, связующим фактором которой является эмпатическая связь ее компонентов и сознания индивидуума,
в свою очередь становятся условием эффективности и эволюции технических коммуникаций в качестве средств управления обществом. Это значительно усиливает политическую роль группового сознания и дает возможность использовать его в качестве инструмента политического давления,
для создания и реализации альтернативных форматов социального времени. Их свойством является направленность на сверхфорсированные темпы
социальных изменений и проекты мегасинтеза, построенные на радикальных методах трансформации социальных пространств, в которых архетипы
политического поведения, инкорпорированные из мифо-ритуальных систем, призваны компенсировать ослабление роли идеологий как мобилизующего общество фактора. Этот процесс сопровождается появлением необходимых для осуществления форсированных темпов социальнополитического развития участников политического процесса, для которых
производные мифо-ритуальной системы являются важными компонентами
социальной адаптации.
Период начала 90-х годов ХХ – начало ХХI в. – период появления сверхэффективных методов коммуникации и времени активных попыток стран,
представляющих ряд ведущих центров технических и политических инноваций форсировать процесс осуществления политического мегасинтеза. Это
политическое время, обусловленное состоянием мирового пространства политики, формируемого центрами инноваций. Оно характеризуется: увеличивающимся предложением знаково-символических ресурсов для формирования политического времени за счет усиливающегося производства виртуальных образов; сокращением возможностей центров создания технологий и
средств управления инновационным временем, в лице ведущих инновационных центров Запада, чтобы их обрабатывать и использовать для совершенствования технологий и методов обработки получаемой информации. Как считает М. Делягин, современный мировой структурный кризис имеет главную
фундаментальную причину, общую для самых различных стран и отраслей:
резкий, непредставимый для неподготовленного человека рост эффективности информационных технологий, связанный с переходом крупнейшей экономики мира – США – на постиндустриальную, информационную модель
развития. Этот рост эффективности привел к классическому кризису перепроизводства, в данном случае информационных услуг, понимаемого в самом широком смысле слова – не только коммуникаций и исследований, но и
создания и поддержания соответствующих ожиданий и, более того, соответствующего образа мыслей и типа сознания. Это перепроизводство «ожиданий» и, более широко, «представлений» [7. С. 221].
В этот период Россия переживает начало активной фазы интеграции в
мировое трансформационное время-пространство, создание необходимых
для этого институтов, системных качеств и проявление стратегий форсированного ускорения российского социально-политического времени. С конца
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трансформационное время и его симптомы
73
90-х годов ХХ – начала ХХI в., наряду с тенденциями интегрирования России в процессы, связанные с увеличением темпов социальных изменений,
российская власть начинает формировать собственные режимы социального
времени. Причины: активизация ряда отраслей экономики; благоприятная
экономическая конъюнктура на мировом рынке в отношении российского
сырья для энергоресурсов Запада; усиление конкурентоспособности; как
следствие – начало восстановления контроля за потреблением населения;
массовое распространение персональной компьютерной техники, мобильной
связи, развитие системы Интернет. Одним из элементов этих подвижек стало
и то, что власть начинает включать в свои идеологические стратегии компоненты мифо-ритуальной системы российского общества и их носителей,
обеспечивающих легитимность ее деятельности, символические и мобилизационные ресурсы которой задействуются властью посредством технологий,
средств управления коммуникациями и социально-политическим временем.
Начало ХХI в. – период начала активного использования властью знаково-символических, мобилизационных ресурсов мифологического мировосприятия с целью увеличения темпов общественных изменений, формирования собственных проектов времени и создания условий их интеграции в
публично-правовое пространство политики. Ход этого процесса отражает
тенденции рефлексии сознания, его расширение в культуре и содержании,
фиксирующий опыт социальной жизни в прошлом. Идеологическим основанием политической власти становится власть над прошлым, относящимся к
практически неосознаваемым, бессознательным для большинства, планам
социального бытия человека. В силу резкого ускорения социальнополитического времени, идеологической стратегией власти становится опора
на политические ресурсы, уже имеющиеся в историческом прошлом, а усложнение социальных и политических проблем подталкивает власть на поиск прецедентов во все более архаичном историческом пространстве. Неэффективность проектов встраивания России во время развития инновационных процессов обусловлена нарушением ритмов взаимодействия российской
социально-политической системы и архитепического содержания российской культуры.
Исследователь проблем социокультурной динамики И.Г. Яковенко на
основе работ российской школы цивилизационных исследований и цивилизационной компаративистики выделяет среди наиболее значимых системообразующих характеристик российского социокультурного универсума лежащий в основании российского культурного кода социокультурный идеал
(социальный абсолют, по И.Г. Яковенко), который имеет вид нерасчлененного синкрезиса. Идеал синкрезиса, по мнению И.Г. Яковенко, имеет устойчивую тенденцию к идеократическому государству в России, запрос на
единство власти и идеологии, предпочтение нерасчлененной власти как
единственно возможной, эффективной, «настоящей». Этой характеристике
сопутствует значимая в трансформирующемся обществе тенденция к сакрализации власти, главная идея которой состоит в том, что власть не есть общество, она сакральна, а общество – профанно, что блокирует механизмы их
обратной взаимосвязи [8. С. 34–47]. Власть в современной России имеет
тенденцию к самодостаточности. Это благоприятствует условиям существо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
И.В. Кирдяшкин
вания новейших средств коммуникации, краткосрочности идеологических
проектов, способности власти придавать обществу импульсы, развитие которых обеспечивается национальными архетипами. Это требует участия молодежи как наиболее мобильного социального элемента. Молодежь является
социальной группой, сознание которой еще не прошло школу логикорационального членения мира и которая по своей природе восприимчива к
идеям, вырастающим из переживания синкрезиса как ценности. У молодежи
в силу недостатка социально-политического опыта низок уровень социального и политического самосохранения.
С начала ХХI в. российская власть совершает первые за постсоветский
период пробные попытки участия в противостоянии типов социального времени и общественной организации, соперничестве когнитивных порядков.
Эта тенденция фиксируется в ряде идеологических проектов, ориентирующихся не только на национальное политическое пространство, но и на мировой контекст соперничества смыслов, точнее, на подготовку к нему. Главным социальным носителем проектов является молодежь и ее общественнополитические организации, возникновение которых было инспирировано
самой властью. Их деятельность – превентивная мера в ответ на попытки
центров технологических инноваций форсировать с помощью участия молодежи эволюцию политического времени в таких странах СНГ, как Украина,
Грузия, Киргизия.
Процесс создания нового времени-пространства требует новых носителей как в ценностно-смысловой, так и в знаково-символической сферах. Их
необходимым свойством является наличие возможностей достаточно гибких,
соответствующих тенденциям постоянных изменений, смыслообразования в
отношении социального бытия. В условиях глобализации власть формируется как феномен всеобщий, не ограничивающийся национальной государственностью, что только мешает ей быть властью и требует соответствующего
типа мышления. В центре внимания оказываются в том числе и идеологические векторы, воздействующие через чувственное восприятие и телесность,
мифологические образы и ритуальные действия, которые в силу самой специфики архаичного сознания и восприятия мира обладали наибольшими
возможностями для «космологизации» индивида, его включения в биокосмические и глобальные ритмы существования социума [9. С. 563]. Это требует новых инструментов и систем познания для субъекта, перед которым
мир за последние несколько десятков лет существенного расширил и продолжает расширять свои границы. Для российского социума необходимость
в изменении систем обработки информации об окружающем мире, постоянно расширяющем для субъекта свои границы, проявилась неожиданно и в
относительно короткий промежуток социально-политического времени.
Шок изменений расширил не столько сферу познанного об окружающем
мире, сколько сферу мифа о нем, относящихся главным образом к его идеологическим коннотациям. Как отмечает Э. Кассирер, миф и ритуал вступают
в силу там, где не хватает знания. Реальный субъект мифа – не субстрат
мысли, а субстрат чувства, осуществляющего внутреннюю взаимосвязь
смысла и разумности. Мифический мир управляется законом метаморфоз,
неустойчивость которого связана с неспособностью человека мифа (человека
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трансформационное время и его симптомы
75
в лиминальном или переходном состоянии, молодого человека, архаического
человека) понять эмпирические различия вещей, но способностью увидеть
различия, находящиеся в спутанном, дологическом, недифференцированном
состоянии, вне установленных правил мышления и типа социальной системы [10. С. 529–535]. Этот фактор выразился в использовании форм «дологического мышления» и составляющих мифо-ритуальной системы российского
социума, его политической культуры «дологического периода».
Согласно выводам социологической школы Л. Леви-Брюля, в «дологическом мышлении», руководствующемся «законом сопричастия» (партиципации), воспринимаемый объект может быть самим собой и чем-то иным, находиться в различных местах, а свойства изображения могут быть тождественны свойствам оригинала [11. С. 11]. Влияние «дологического мышления»
претворяет новое «одушевление» российского культурного универсума, основой которого являются мифологическое мировоззрение и свойственное
ему время, дающее импульс развития новых параметров политического. Как
считает Г.В. Зубко, мифологическое время – особый вид энергии, представляющей собой активное начало, запускающее в действие все процессы развития. Благодаря своей энергетической природе время структурирует пространство и все, что в нем находится. Время само претерпевает изменения.
Меняются его структура и частота. В силу этих свойств, в частности неоднородности и способности к трансформациям, время дробит Мир на отдельные
фрагменты, или конкретные пространственно-временные зоны (поля, миры),
в каждом из которых время и пространство имеют свои особые характеристики. При этом все они части Вечного времени, которые существуют одновременно. Время не линейно. Оно не излучается в каком-либо конкретном
направлении. Как часть Вечного времени оно просто существует [12. С. 552].
Согласно мифологической парадигме, хаос «ликвидирует» то, что вызывает
застой в системе, утрачивающей свою динамичность. Он – естественное
проявление постоянных изменений, необходимых для развития. Отношения
между хаосом и порядком характеризуются большой «эластичностью» и
подвижностью. Нарастание напряженности в системе хаос – порядок наблюдается в период перехода от одного «измерения» в другое. При этом претерпевают важные изменения все характеристики, свойственные данной зоне,
меняется и структура времени, поскольку при переходе от хаоса к порядку (и
наоборот) происходит ускорение процессов, а интенсивность энергий все
возрастает [12. C. 544].
Власть в этих условиях нуждается уже не только в носителях логического мышления, но и в носителях «дологического мышления», обладающих
высоким социоэнергетическим потенциалом, которые участвуют в организации социума в условиях кризиса логоцентризма и основанных на нем формально-правовых систем жизнеобеспечения социума. Важным условием
также является отсутствие уже закрепленных в сознании носителя когнитивных порядков, которые только следует сформировать, создавая между носителем и властью необходимую для управления партиципационную связь. По
объективным причинам главным претендентом на эту роль стала молодежь,
для которой это посредничество обеспечивает возможности ускоренной социализации.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
76
И.В. Кирдяшкин
При этом смешиваются первичный этап социализации, проходящий в
семье и других первичных группах (групп сверстников), характеризующийся
чувственно-эмоциональным восприятием, и вторичный этап социализации,
или процесс освоения все новых и новых норм, образцов культуры, с которыми человек непрерывно сталкивается на протяжении всей своей жизни.
Эмоционально окрашенная и телесно выраженная первичная социализация
расширяет свои границы во вторичной. Процесс формирования обобщенного
«Другого», свойственный вторичной социализации, продлевается и распространяется не только на сложившиеся возрастные границы детства. Характерной чертой этапа вторичной социализации современного молодого человека является то, что такие ее обязательные элементы, как интеграция в новые секторы общества, обретение возможностей для самостоятельного выбора ценностных установок и рационального выбора объекта для идентификации [13. C. 219], формируются под воздействием не столько самой реальности, сколько ее образов. Они конструируются на основе производных той
или иной мифо-ритуальной системы, посредством которых осуществляется
контроль над социализацией.
В условиях трансформационного времени связующим звеном двух стадий социализации становятся потребительские установки. С одной стороны,
они являются мотивом социализации, смыслом производства линейного
времени, создают условия для вторичной социализации, не позволяя молодому человеку полностью возвратиться к состоянию первичной социализации и эмоционально-телесному переживанию реальности. С другой – способствуют рецидивам возврата в состояние первичной социализации, что
значительно снижает возможности потребительских стратегий сформировать абстрактные правила, требующиеся для удержания молодежи в рамках
каких-либо социальных норм как таковых. Преимуществом и одновременно
недостатком потребительских стратегий является то, что они могут стать
основанием для создания, главным образом, кратковременных идеологических проектов, рассчитанных на кратковременный мобилизационный эффект, обусловленный наличием ресурсов для потребления. В них любой
ценностно-когнитивный порядок может быть представлен только как универсальный, что ослабляет навыки осмысления усложняющихся проблем
социализации, сужает пространство выбора.
Потребительские стратегии в разрыве с символическими ресурсами содержания российской мифо-ритуальной системы существенно снижают ее
потенциал, поэтому важной задачей власти является сближение их приоритетов в формировании социальной системы, противоречия которых переводятся в сферу политического мифотворчества и рекламы. Когда происходит
сближение пространств за счет новейших технологий и власть над временем
становится весомее власти над пространством, значение пространств как
формообразующего субстрата социальной и политической реальности не
исчезает, а переносится в виртуальную сферу. Происходит замещение реальности ее симуляцией/образом, конкуренция образов замещает конкуренцию
институционально определенных действий – экономических, политических
или иных. «Дологическое мышление» – основа управления виртуальной реальностью, требует не столько географических и культурных пространств,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трансформационное время и его симптомы
77
сколько свободных от воздействия логического мышления социальных
групп. Развитие технологий вытесняет из социальной практики понятийнологическое мышление, замещающееся дологическим, и усиливает социальное и политическое значение мифологического, расширяющего спектр культурных и политических стратегий для управления социумом в условиях усиления сложности социальных процессов. Молодежь – социальный феномен,
актуализирующийся в условиях кризиса логического мышления и его социальных институтов в ХХ в., когда увеличивается степень абстракции механизмов социального управления и общество нуждается в проявлении новых
смыслов, типов организации пространств, поиске эффективных методов социального управления и осуществлении быстрых темпов их реализации.
Воздействие мифа и ритуала проявляется, главным образом, через семейные, возрастные и другие группы, формирующие локальные миры, в
символических пределах которых молодые люди переживают фрустрации не
институциональной социализации. Взросление в них происходит посредством чувственно-эмоциональной сопричастности к сообществу, что является
не только пространством политического управления, но и механизмом социализации и вхождением в систему путем адаптации в ней, которые в той
или иной степени имеют контркультурную направленность. Ее проявления
тесным образом сопряжены с эволюцией властных отношений и пронизаны
идеями и символами Малой традиции, в частности, в европейской культуре.
Малую традицию объединяют такие идеи и мировоззренческие комплексы,
как манихейско-гностический комплекс; обостренный эсхатологизм; генеральная установка мы – они, идея инаковости к Большой традиции, содержащей в себе импульс к отторжению этого мира и консолидации по признаку «мы – другие»; аристократизм избранности; склонность к маргинальным
культурным практикам, моделям поведения, формам образа жизни и др.
[14. С. 167–168]. После распада новоевропейского социокультурного синкрезиса в ХХ в. Малая традиция стала важной составляющей мировой политической культуры и властных отношений в целом. Ослабление влияния линейных образов времени обусловило влияние образов конечности времени,
концепций «конца истории», ограниченности времени достижения политических целей, недостатка времени подготовки политических решений. После
распада СССР как одного из полюсов конструктивной напряженности,
производящей смыслы универсального социального времени, Малая традиция получила еще большее распространение, а после появления новейших коммуникаций – сужающийся спектр образов и смыслов, ею воспроизводящихся.
Малая традиция – важная составляющая политического времени в условиях кризиса логоцентризма. Используя идеологический потенциал мифа
для создания альтернативных форматов времени, власть берет на вооружение идеи и ценности Малой традиции, интегрирующие общество в ситуации
роста локализма, увеличения нагрузки на социальные системы и их институты. Для их легитимации молодежная культура, как в Европе, Северной Америке второй половины ХХ в., является эффективной подсистемой, необходимой для трансформации социальных институтов и формирования властных отношений в условиях кризиса универсальных норм социальной эволю-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
И.В. Кирдяшкин
ции. Социальное время в молодежной культуре базируется на стремлении
молодежи к своей относительной независимости от взрослого общества и
исторически обусловлено необходимостью осмысления усиливающейся
сложности окружающего мира. Оно дискретно, обращено вовнутрь и практически самодостаточно. Сферой рефлексии и сопричастия молодежной
культуры является условно завершенное, готовое к использованию в качестве ресурса знание, выраженное в мифологической, удобной для восприятия
форме, становящееся, в том числе, и символическим капиталом властных
отношений.
Сопричастность с миром осуществляется при посредничестве мифа, определенного средой и временем, и, главное, прецедента как основы произрастания любого, в том числе и политического, мифа, в который помещается
молодой человек той или иной политической ситуацией. Мифологическое
же мышление связано с глубоким убеждением в фундаментальном и неустранимом всеединстве жизни, связывающем воедино все множество и разнообразие единичных форм. Общая предпосылка мифологического мышления,
полагает Э. Кассирер, зафиксирована не только в пространстве в виде чувства солидарности природы и человека, но и во времени, в виде представлений
о неразрывности поколений, представляющих единую цепь в своих перевоплощениях [10. С. 536]. Исторический миф становится идеологемой, мотивирующей политическое участие. Языковым носителем мифа является мифологема, которая, так же как и молодежная субкультура, конструирует для
молодого человека вторичную реальность, для того, кто верит. Такой вторичной реальностью для начала ХХI в. являются образы средневековой, советской и постсоветской России. При этом мифологема способна быть и полюсом скепсиса, который присутствует в идеологических проектах практически всех молодежных общественно-политических движений современной
России, где она становится орудием разоблачения политической доксы.
Этим временем-пространством для всех движений является период реформ
1990-х, период, маркирующийся под знаком восстановления логоцентризма
в политике. Как считает Е. Шейгал, аксиологическая направленность и эмотивная маркированность мифологем в сочетании с нечеткостью денотативного компонента позволяют относить их к категории политических аффективов, отражающих ценностные структуры общественно-политического сознания [15. С. 153].
Как для современной России, так и для молодежи, важна одна из главнейших функций мифа – способствование нахождению своего места-в-мире,
формирование его путем моментального схватывания-осознания, заставания
себя-в-мире в определенном месте и в определенной ситуации, раз и навсегда данным. Миф – способ вписывания себя в мир, нахождение в нем своего топоса, изначально и естественно человеку присущего (топос человеческого – «естественное место» страны, человека). Способ вписывания –
отождествление себя со своим местом-в-мире и собственно с миром (предельный случай – мифологема тождества микро- и макрокосма). Миф, в
том числе миф о происхождении, есть способ этого отождествления [16.
С. 84]. Мифологическое мышление и его символические ресурсы – инструмент восстановления целостности субъекта, кратковременных импульсов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трансформационное время и его симптомы
79
и ускорений, в целом «запуска» новых форматов социального времени и их
новых измерений.
Начало ХХI в. – активный этап формирования политического сознания
российской молодежи. В основе молодежных общественно-политических
движений, возникших в начале ХХI в., находятся феномены мифологического сознания, связанные с активизацией его компонентов в управлении российским социумом и его властных отношениях. Проявление этих феноменов
связано с аффективной реакцией российского населения, особенно молодежи, на происходящие политические, экономические и культурные перемены,
культурный и экономический шок, полученный в результате реформ 1990-х.
Аффект – условие начала активного формирования идеологических установок. В состоянии аффекта баланс сознательно-бессознательных сил в психике человека смещается в сторону бессознательного, а правом принятия решений независимо от «Я» начинает обладать физиологическая сторона социального бытия, выживание и потребление становятся важными факторами
политической культуры. Аффект является условием, при котором возможен
трансгрессивный скачок в сознании человека, который характеризуется отрицанием табуированности предела той или иной культурной традиции [17.
С. 58–59]. При трансгрессии опыт прошлого теряет значение, как источник
направленности действий субъекта, человек принадлежит исключительно
настоящему, его потребности и чувства определяются характером разворачивания событий (ритуала, праздника, политической акции). Рождение нового качества сознания – событие, вытекающее не из логического продолжения
предыдущего, а из появления новых методов и форм переработки сознанием
бессознательно используемых в социальной практике компонентов коллективного опыта, основанных на чувственном восприятии. «Дологическое
мышление» – основа и «площадка» новых измерений социального временипространства и предшествующего им идеологического синтеза, который
первоначально осуществляется в чувственно-эмоциональной и знаковосимволической сферах. Они активно формируются молодежной субкультурой, являющейся направлением современной микрофизики власти, потенциал которой, в частности, как сетевого ресурса, активно востребован в российской политике.
Не сформировавшись в западноевропейском и североамериканском
смыслах слова как субкультурные образования, российские молодежные
движения в ХХI в. под воздействием в том числе и воспроизводимого властью аффекта травм изменений 1990-х начинают активно формироваться как
социально-политические, участвуя в создании культуры для молодых. Культура для молодых отличается тем, что инициируется «отцами» для «детей»;
культура для молодых – явление всеобщее, массовое для биологически молодых людей, поскольку она затрагивает всех (или почти всех) молодых независимо от того, работают они или учатся; культура для молодых хотя по
форме и может отклоняться от традиционной культуры, по сути – одно из
проявлений современной массовой культуры индустриально развитых и постиндустриальных обществ, ее сегмент, а потому удерживает молодых людей в рамках общества. Культура для молодых предельно доступна и апеллирует более к биологическим (физиологическим), нежели интеллектуаль-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
И.В. Кирдяшкин
ным реакциям и способностям молодых людей; для молодежной субкультуры характерен эскапизм, поскольку молодые люди бегут в нее из общества;
культуре для молодых, наоборот, присуще стремление быть сопричастными
той культуре, которую им навязывает общество; молодежная субкультура
характеризуется нонконформизмом; а культура для молодых – конформизмом; молодежная субкультура – феномен урбанистический, характерный для
крупных городов; культура же для молодых рассчитана на молодых людей
вне зависимости от того, где они живут.
Молодежная субкультура и культура для молодых, считает С.И. Левикова, сосуществуют порой параллельно, порой пересекаясь, но никогда не сливаясь [18. С. 110–112]. Ее формированию способствует социальная неустроенность большинства молодежи, выраженная в сложностях, отсутствии норм
и правил социализации и обретения своего места в социуме. Эти тенденции
являются следствием не только временем российских трансформаций, но и
вышеуказанных тенденций, связанных с переходом в трансформационное
время – кайрос. Неравномерные режимы социального времени, в котором
значительно усиливается неспособность социальных систем справляться с
темпами изменений, и создают прецеденты, когда по главу угла ставятся
ценности, политические практики и техники прошлых исторических эпох,
главным образом устойчивых социальных состояний, воспроизведенный
опыт которых может значительно обострить ситуацию. И чем глубже кризис, тем архаичнее могут быть применяемые социальные практики и социальные реакции на них. Они становятся основами мифологем и методами
управления обществом, которое в периоды активизации «дологического
мышления» в публично-правовой сфере общественных отношений стремительно теряет свою субъектность.
Культура для молодых, построенная на эффектах массовой культуры,
связана с потребительскими стратегиями молодых, превалирование которых
обусловлено аффектами, транслируемыми СМИ, и осознанием уязвимости
перед стремительно развивающимися изменениями и пертурбациями в экономике, политике и культуре. Основой сопричастности молодежи к обществу, его смыслам и культуре как пространству вторичной социализации,
внутри которого она может обрести комфортный полюс для партиципации
на более абстрактном, менее обусловленном локальными смыслами уровне
социального бытия, является «базовое доверие» (термин Э. Эриксона). Доверие, согласно Э. Эриксону, понимается как психологически связанное пространство-время и возникает благодаря осознанию факта, что отсутствие не
означает дезертирства или покинутости. Базовое доверие, считает Э. Гидденс, входит в систему так называемой онтологической безопасности индивида, выражающей независимость (автономность) контроля за действиями
человека в рамках предсказуемого хода событий. Формирование доверия к
другим как наиболее глубокого элемента этой системы происходит на основе предсказуемых и заботливых действий по уходу, связанных с фигурами
родителей. Система онтологической безопасности охраняется механизмами
защиты (вежливость, тактичность), но основывается не столько на них,
сколько на предсказуемости происходящих событий, нарушаемой в критических ситуациях [19. С. 100].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трансформационное время и его симптомы
81
Для поколения, выросшего в 90-е годы ХХ в. и осуществляющего свою
вторичную социализацию в начале ХХI в., опыт и аффект социального существования родителей, полученные в период первичной социализации и
формирующие «базовое доверие» к социальной системе, оказались доминирующими в выборе политических стратегий в период вторичной социализации. В условиях первичной социализации культурная и социальная «уязвимость» для молодежи становится фактором становления ее политической
культуры. В период вторичной социализации этот аспект приобретает весьма напряженный и постоянный характер. Молодой россиянин обретает новую форму существования – со своей неустойчивой системой ценностей и
социальной зависимостью от колебаний экономической и политической
конъюнктуры. Он вырастает в индивида, который нестабилен, еще более
незащищен и внушаем, в котором чувство социальной незащищенности
компенсируется, в том числе, и стремлением слиться с властью как полюсом
для партиципации, гарантирующим стабильность и социальный комфорт.
Аффект способствует, во-первых, выбору между субкультурностью и
культурой для молодых, формируемой властью, в пользу последней, которая
вовлекает российскую молодежь в политику и связывает ее с функционированием социальной системы; во-вторых, увеличению темпов процесса формирования идеологических проектов ускорения социального времени. Местом воспроизводства их различных форматов становятся молодежные объединения и молодежь в целом, в особенности находящаяся в сфере образования, обеспечивающие воспроизводство навыков согласования когнитивных порядков на абстрактно-формальном уровне. Молодежная политика является подсистемой внутри системы властных отношений. Она необходима
для поддержки целостности системы власти в официальном пространстве
российской политики; компенсации политических потребностей широких
масс и полученной в результате реформ 1990-х годов «травмы» социального
и культурного развития; решения задач оперативного включения производных мифо-ритуальной системы в публичное пространство политики и формирования российской властью типов организации времени-пространства,
конкурентоспособных институтов увеличения темпов социальных изменений и мобильного инкорпорирования методов преодоления возрастающей
сложности переживаемых обществом и отдельным человеком проблем, связанных с процессами эволюции и трансформации сложных систем, их нелинейной динамики.
Пока они в стадии формирования или не эффективны, ускорение социально-политического времени приводит к тому, что два уровня – этапа социализации – сливаются и становятся обращенными к одному и тому же
способу переработки получаемой информации, а именно, к чувственноэмоциональному, активизирующему «дологический тип» мышления человека. Его доминирование как средства форсированного сближения пространств
как расширяет, так и сужает горизонт возможностей для решения сложнейших политических проблем, связанных с мегасинтезом различных проектов
социального времени в единый поток Универсальной эволюции человечества. Благодаря его использованию в политических целях социальнополитическая реальность представляется своего рода краткосрочным проек-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
82
И.В. Кирдяшкин
том, предполагающим ситуацию последнего шанса, последнего усилия перед
окончательной развязкой, окончательным становлением, т.е. представления
об исчерпанности социального развития и достижения совершенства.
Востребованность в политике молодежного участия – следствие формирования новых содержаний и режимов воспроизводства социального времени, проектов будущего и их духовных оснований. Тенденции ускорения и
краткосрочности демонстрируют быстрое истощение смысла и социальных
образов, не относящихся к архетипическому содержанию культуры. Молодежь в этой ситуации становится как инструментом синхронизации со временем центров технических инноваций, так и инструментом обеспечения
целостности российского общества, применение которых связано с попытками ее быстрой реализации в виде проектов сверхфорсированного ускорения социального времени в целом – экспериментов со временем. Этот процесс сопровождается аффективным воздействием на социальную среду с
целью формирования норм и правил социального поведения, обеспечивающего легитимность экспериментов со временем, сопряженных с поиском
путей включения компонентов мифо-ритуальной системы в современное
развитие российского общества.
Форсированные темпы производства российской властью альтернативного формата времени-пространства и его институтов сопряжены с поиском
ценностных и духовных оснований российского социума. Его расширение
сказывается на увеличении потребности в политических проектах, необходимых не только для преодоления «критических состояний» социальнополитической системы, но и ее выхода в новые измерения и границы политического времени-пространства. Это требует восстановления системных
качеств культуры и формирования их носителей, способных в ситуации
идеологического плюрализма или отсутствия идеологических стратегий вообще создавать условия для объединения и мобилизации общества, управления им и различными режимами времени его жизнедеятельности.
Литература
1. Бачина В.А. Библейская теология времени и вечности // Модусы времени. Социальнофилософский анализ: Сб. ст. / Под ред. И.В. Кузина. СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 2005.
2. Валлерстайн И. Изобретение реальностей времени-пространства: к пониманию наших
исторических систем // Время мира. Вып. 2. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001.
3. Валлерстайн И. Миросистемный анализ: введение. М.: Территория будущего, 2006.
4. Валлерстайн И. После либерализма. М.: УРСС, 2003.
5. Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. СПб.: Университетская книга, 2001.
6. Пелипенко А.А. Исторические этапы и уровни эволюции субъектности // Субъект во
времени социального бытия: историческое выполнение пространственно-временного континуума социальной эволюции / Отв. ред. Э.В. Сайко. М.: Наука, 2006.
7. Пантин В.И., Лапкин В.В. Философия исторического прогнозирования: ритмы истории
и перспективы мирового развития в первой половине ХХI века. М.: Феникс+, 2006.
8. Яковенко И.Г. Риски социальной трансформации российского общества: культурологический аспект. М.: Прогресс-Традиция, 2006.
9. Пелипенко А.А., Хачатурян В.М. Измененные состояния сознания субъекта в контексте
кризиса логоцентризма // Субъект во времени социального бытия: историческое выполнение
пространственно-временного континуума социальной эволюции / Отв. ред. Э.В. Сайко. М.:
Наука, 2006.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трансформационное время и его симптомы
83
10. Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. М.: Гардарики, 1998.
11. Фирсов Н.Н. Миф в российском политическом дискурсе 90-х гг. ХХ века. М.: Центр
цивилизационных региональных исследований, 2005.
12. Зубко Г.В. Время в мифологической и рационалистической парадигмах мировосприятия и в познании мира субъектом // Субъект во времени социального бытия: историческое
выполнение пространственно-временного континуума социальной эволюции / Отв. ред.
Э.В. Сайко. М.: Наука, 2006.
13. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М.: Медиум, 1995.
14. Яковенко И.Г. Большая и Малая традиции в дифференциации субъектов и в формировании целостности субъективности европейской культуры: динамика взаимо-действия // Субъект во времени социального бытия. Историческое выполнение пространственно-временного
континуума социальной эволюции / Отв. ред. Э.В. Сайко. М.: Наука, 2006.
15. Шейгал Е. Семиотика политического дискурса. М.: Гнозис, 2004.
16. Саврасов Л.В. Миф как структура глубинного воображаемого // Виртуальное пространство культуры: Матер. научн. конф., 11–13 апреля 2000 г. СПб.: СПб. гос. ун-т, 2000.
17. Никитин В.Н. Онтология телесности. М.: Когито-Центр, 2006.
18. Левикова С.И. Молодежная субкультура. М.: Гранд-Фаир, 2004.
19. Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. М.: Академический проект, 2005.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
УДК 304.44
Е.В. Попова, О.В. Бычкова
ЛЮДИ И ВЕЩИ В ПРОЦЕССЕ
ПОЛИТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ:
НА ПРИМЕРЕ ЖКХ г. ЧЕРЕПОВЦА
Представлены промежуточные результаты исследовательского проекта «Самоуправляющие ассоциации на Северо-Западе России», который был организован Академией Финляндии несколько лет назад (грант 208170). Проект исследовал развитие
ассоциаций на двух уровнях: низовом – товарищества собственников жилья и на
уровне города.
Извечный вопрос политической теории, поставленный еще Аристотелем:
как сохранить правильную форму правления, основанную на принципе общей пользы, а не на личном благе, или, говоря языком современной политологии, каким образом максимально ограничить власть, чтобы при этом она
эффективно работала? Существует несколько ответов на этот вопрос. Ответ,
предлагаемый теорией институтов, – выработать эффективную теорию
сдержек и противовесов. Ответ современных теорий гражданского общества
и политической культуры – формировать демократические установки и ценности и обучать гражданина через участие. Других ответов нет. Система навязанных формальных институтов, как показывает практика переходных режимов, зачастую не работает. Откуда берется «правильная» политическая
культура и как сформировать необходимые ценности, теоретическая мысль
ответить затрудняется1.
Часто голосование рассматривают как основной этап смены режима и изменения установок граждан, обучения жить по демократическим правилам.
Остальные перемены кажутся вторичными. Голосование несомненно объединяет граждан, легитимирует режим, позволяет идентифицировать жителя
с гражданами своей страны, региона, города. Однако как часто люди голосуют? Один раз в четыре-пять лет, выбирают 3–6 институтов. Объединяет ли
это в достаточной мере, позволяет почувствовать гражданином демократической страны, жителем своего города? Или есть другие практики, которые
могут учить людей жить вместе, заботиться о себе, других и среде обитания?
Для того чтобы понять, как и почему работают или не работают демократические институты, нужно обращать внимание на гражданское образование
через повседневность. Надо обратиться к изучению взаимодействия людей и
вещей. Именно взаимодействие, например с водопроводом, единой теплосетью, с детства обучает определенным практикам общей пользы и жизни в
коллективе.
1
Недаром для теорий переходов самым сложным является ответ на вопрос, каким образом
происходит этап консолидации демократии.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Люди и вещи в процессе политических изменений: на примере ЖКХ г. Череповца
85
Еще раз повторимся – формальное наличие признанных демократических
институтов (выборы, разделение властей и наличие местного самоуправления) еще не значит демократической системы. Для гражданина важна его
повседневная жизнь – чтение газет, общение с сантехником из домоуправления, отключение горячей воды летом. Именно из таких «мелочей» складывается его представление о работе политической системы, и именно на это, в
том числе, необходимо обращать внимание при изучении политического режима и форм управления.
В своем проекте мы решили исследовать роль таких «мелочей» в политической жизни города и показать место, которое технологии, городская инфраструктура занимают в политике города. Влияют ли они на принятие политических решений, способствуют или препятствуют развитию демократических практик в городе?
Основной аргумент: Никто не будет оспаривать тот факт, что городская
инфраструктура прочно вошла в нашу жизнь и потому незаметна. Однако
действительно ли она не важна для понимания развития демократии? Мы
считаем, что сложившаяся техническая система и практики взаимодействия
вокруг нее оказывают значимое влияние на характер социальных и политических связей в городе. Материальные объекты отражают комплексное
взаимодействие общественных отношений и властных механизмов на момент их создания. Это взаимодействие сохраняется значительно дольше, чем
жизнь их создателей. Механизмы координации и дисциплинирования вписаны в ЖКХ сети (о советских практиках домовых объединений см. в [1.
P. 142]). Технология, созданная в советском коллективистском обществе,
передает все свои установки и нормы поведения новому демократическому,
рыночному обществу, которое большинство российских городов пытаются
сейчас построить (cходный аргумент см. в [2]). Новые формы накладываются на уже существующие технологии с заложенными в них нормами поведения потребителей и специалистов. Именно постепенное изменение этих само
собой разумеющихся практик к более открытым и диалоговым, полагаем,
можно рассматривать как индикатор и условие наличия реальных демократических практик.
Для описания данной роли мы использовали несколько теоретических
понятий. Во-первых, в случае описания взаимодействий в сети городской
инфраструктуры и по ее поводу мы будем использовать термин «res publica»,
а не демократия. В случае возвращения вещей в теорию демократии именно
этот термин кажется более адекватным для описания, поскольку его этимология указывает не только на силу, мощь или власть народа, но и на общественное дело и общие вещи (об этимологии и использовании понятия res
publica, см., например, в [3–5]), по поводу которых необходимо эту власть
применять. Мы расширяем понятие политического, включая в эту сферу любые проявления социального, экономического, технического и т.д., которые
ведут к политическим последствиям либо их трансформации в политическое
решение.
Во-вторых, для описания роли технологий в политическом процессе мы
использовали идеи акторно-сетевого подхода, разработанного в 80-е годы во
Франции. Как утверждает данный подход, технологии – не просто неважные
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.В. Попова, О.В. Бычкова
86
элементы человеческого общества, а активные участники в становлении и
поддержании человеческих отношений (о философских исследованиях взаимодействия технологий и общества см. в [6]). В отличие от существующих
теорий, которые утверждают первичность либо людей, либо технологии,
ANT показывает, что в различных ситуациях взаимодействие может осуществляться между людьми, между людьми и вещами, незапланированное
взаимодействие между технологиями, но с важными последствиями для всех
участников сети [6, 7]. Примером последнего может стать взаимодействие
сети телевещания и водоснабжения. В момент рекламы или окончания
фильма по ТВ забор воды оказывается столь высоким, что иногда система
подачи попросту не справляется со своими функциями, и предприятию приходится вносить коррективы в работу технологии с учетом этого взаимодействия.
Жалобы идут, особенно в часы максимального водоразбора… И еще чисто
человеческий фактор такой. Все смотрят сериалы, а потом одновременно встают
и идут готовить, моют посуду. Это серьезно, не шутки… стоишь на водомере,
ходим, например, с ребятами в подвале общежития Северстали, идет какой-то
фильм, на счетчике стрелочка еле-еле шевелится, никто воду не берет. Закончился фильм. Захлопали двери, и бешено завертелись цифры на водомере, разовый расход пошел такой. Потом через два часа все закончится, но вот пиковые
ситуации надо снимать 1.
Акторно-сетевой подход предлагает множество концепций для описания
взаимодействий между людьми и нелюдьми. В проекте мы использовали
только две из них – скрипты, или предписания, и делегацию полномочий.
Скрипты – это инструкции, которые создатели технологии вписывают в технологию при ее создании. Известный пример скрипта, предложенный Бруно
Латуром, – лежачий полицейский, который предписывает водителям определенное поведение на дороге – то, что они должны снизить скорость на определенных участках дороги [8, 9]. В случае же нарушения данного предписания водитель рискует поломом тормозов в своей машине. Данный же пример
объясняет и вторую концепцию акторно-сетевого подхода, которую мы использовали в своей работе, – передачу полномочий от человека к вещи. Вещи, такие как лежачий полицейский, отличаются более предсказуемым поведением, чем, например, обычный человек-полицейский; ему нельзя улыбнуться и уговорить не штрафовать за превышение скорости, нельзя дать
взятку. Именно по причине такой надежности инженеры во многих странах
и вписывают в технологии, или, как выражается Латур, делегируют им право
за соблюдением определенных социальных норм [8].
В работе мы используем концепции res publica, предписаний (скриптов)
и передачи полномочий для описания развития ЖКХ в современной России.
В течение 2 лет мы исследовали Череповец в Вологодской области и историю развития ЖКХ в этом городе. Мы провели 45 интервью с представителями администрации города, Теплоэнергии и Водоканала, жилищных орга-
1
Интервью с представителем Водоканала. Череповец, 2005. Осень.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Люди и вещи в процессе политических изменений: на примере ЖКХ г. Череповца
87
низаций и журналистами и исследовали большой массив письменных данных, включая городские архивы и местные газеты.
Прежде чем перейти к описанию роли коммунальных технологий в жизни
г. Череповца, коротко об общей истории развития ЖКХ в стране.
Сети ЖКХ в советский период
Что касается административной истории сектора в СССР, можно выделить четыре основных агента (специально мы не рассматриваем влияние
партийных органов в секторе) [10. P. 116–118]:
1. Администрация города – формально основное действующее лицо в
секторе, отвечающее за развитие ЖКХ в городе. Однако реально являлось не
самым сильным агентом, поскольку не могло контролировать производство
жилищных и коммунальных услуг по причине отсутствия денег.
2. Городские предприятия и отраслевые министерства, чаще всего располагающиеся в Москве. Городские предприятия, которые поддерживались
финансово из Москвы, в основном и строили дома для своих рабочих и проводили к ним коммунальные сети. В Череповце, например, Череповецкий
металлургический комбинат (ЧМК) был основным застройщиком города. В
1955 г. здесь всего 30% всех домов принадлежало городу, а 50% – различным предприятиям города [11. С. 2–3]. ЧМК также отвечал за постройку и
содержание основных тепловых сетей и был заказчиком водной и канализационной системы города. Для обслуживания теплового сектора части города,
например, даже был создан особый отдел, цех внутри металлургического
завода.
3. Предприятия, обслуживающие отдельные подотрасли. Они делились
на жилищников и коммунальщиков. Жилищники были представлены и сейчас представлены ЖЭУ и ЖЭКами – организациями, занимающимися обслуживанием дома и инженерных сетей, начиная с входа в дом. Коммунальщики обслуживают городскую инфраструктуру. МУП «Водоканал» – водную и канализационную сеть города, МУП «Теплоэнергия» – тепловую сеть.
4. Жители города – никогда не рассматривались (и не рассматриваются
сегодня) не только как серьезные акторы, но и как значимые потребители.
Если у вас не будет воды дома неделю, что будет? Да ничего в принципе не
будет! Ну плохо будет, неудобство, вам воду привезут, вы спуститесь, нальете в
колонке воды. В магазин сходите, купите. Если не будет на предприятии воды, например на хлебокомбинате, на молкомбинате... да ничего не будет. Ответственность-то разная, там должны по-разному содержаться эти трубы. По-разному ремонтироваться, группы дежурные будут и тому подобное... Что такое воду на Северсталь не подать? Там мощное производство, там охлаждения не будет, там все
встанет...1
До приватизации жители являлись не собственниками квартир, а лишь их
арендаторами, они не играли практически никакой роли в финансировании
работы сектора.
1
Интервью с представителем ДЖКХ мэрии. Череповец, 2005. Весна.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
Е.В. Попова, О.В. Бычкова
Теперь несколько слов о технологической истории сектора. В СССР наличие городской инфраструктуры было обязательным элементом жизни
большинства городов и некоторых сельских местностей. В 1950–1970 гг. городские сети были развиты практически везде и многие жители советских
городов не могли представить свою жизнь без горячей и холодной воды в
кране на кухне, тепла и электричества. В случае Череповца, например, к
1980 г. 95% всех жилых зданий города было оборудовано горячим и холодным водоснабжением и отоплением.
Технологически организация городских сетей основывалась на административных принципах управления сектором. Жилищные и коммунальные
организации были самыми полномочными представителями ЖКХ, а жители – самым незначительным агентом и потребителем. В тепловом секторе,
например, хотя товар тепло в основном и производился для обычных жителей, они не могли контролировать качество и частоту услуги. Все квартиры в
многоэтажном доме соединены системой, когда одна-единственная труба
доставляет тепло в дом. В результате нет технической возможности отключить от тепловой сети отдельную квартиру в доме, во-первых, потому что
общие стояки отопления в отдельно взятой квартире убрать или отключить
невозможно; во-вторых, отключение отопления отдельно взятой квартиры
многоквартирного дома не предусмотрено строительными нормами и правилами, т.к. это может причинить ущерб конструкциям всего здания, что существенно нарушит права других жильцов данного дома.
Если подвести итоги вышесказанному, то можно выделить два основных
принципа, по которому строились и функционировали городские сети в советских городах:
1. Административно основными агентами в секторе были местные предприятия и отраслевые министерства, городские администрации играли небольшую роль в процессе определения развития инфраструктуры. Коммунальные и жилищные предприятия играли важную роль на каждодневном
уровне работы отрасли, в то время как жители домов – основные потребители услуг сектора – не имели никакого влияния на сектор ни в финансовых,
ни в административных отношениях [12, 13].
2. Эти принципы были вписаны в технологическую структуру сектора
ЖКХ или, выражаясь языком акторно-сетевого подхода, были предписаниями для технологий. Советская городская инфраструктура была организована
технически так, чтобы навязать жителям домов определенные нормы поведения по отношению к коммунальным и жилищным предприятиям.
Постсоветские практики реформирования ЖКХ
на примере г. Череповца
После перестройки в городе действительно делается много: в 90-е годы в
сфере водоснабжения построена ВОЗ-3, внедрена установка ультрафиолетового обеззараживания воды, в сфере теплоснабжения сделана закольцовка
котельных (для надежности работы отопительной системы на случай аварии
и ремонта системы горячего водоснабжения в городе), большая часть домов
города оборудована новыми автоматизированными теплообменниками по
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Люди и вещи в процессе политических изменений: на примере ЖКХ г. Череповца
89
проекту Мирового банка реконструкции и развития, в сфере взаимодействия
городской власти, населения и муниципальных предприятий введена единая
платежная система (далее – ЕК) и в департаменте ЖКХ мэрии города работает единая диспетчерская служба (далее – ЕДС).
Мы описываем лишь небольшое число новаций, которые были осуществлены в городе, и связаны они с возможной минимизацией властных полномочий городской администрации и муниципальных предприятий (далее –
МУП) в сфере ЖКХ. Это ЕК и автоматические теплообменники. Здесь не
описываются особенности работы отдельных технологий. Мы обращаем
внимание на принципы организации их работы, попытавшись разделить установки технологии по принципу: «отвечает централизованным установкам
и практикам советского общества» и «попытка изменить предписания технологической и организационной системы на новые практики потребления в
сети ЖКХ». Здесь следует заметить, что «советское» не значит плохое, а
«постсоветское» – хорошее.
Единая квитанция. Появилась в 2000-х годах, после повышения цен на
услуги и представляет собой электронную платежную систему, а для жителей – единый бумажный бланк, с которым они приходят в банк, оплачивая
коммунальные услуги.
Это еще одна попытка внесения изменений в устоявшиеся модели взаимодействия горожан и МУПов. Нужно отметить, что история развития системы оплаты тесно связана с изменениями статуса муниципальных предприятий в 90-х годах. До этого времени она практически не менялась, потому
что, как уже было сказано, оплата за услуги ЖКХ гражданами не зависела от
себестоимости этих услуг для предприятий ЖКХ и экономической целесообразности.
История создания автоматизированных систем оплаты ЖКУ в СССР. В
советское время все средства по оплате услуг ЖКХ проходили через городскую администрацию, расчет услуг осуществлялся в домоуправлениях или в
Сбербанке. В качестве первичного платежного документа квартиросъемщики
пользовались отдельными расчетными книжками по оплате за электроэнергию, газ, квартиру. Каждый житель самостоятельно заполнял расчетный листок книжки и производил оплату. На руках у него оставалась квитанция с отметкой об оплате. Извещения об оплате передавались в коммунальные предприятия, где в журналах вручную проводился расчет долга. Такая система и
сейчас действует в большинстве малых городов и сел России.
Раньше ведь была у нас книжечка... оплата вся шла в домоуправление, да? И там
было шесть пунктов, я как сейчас помню, 6 пунктов. То есть тепло столько, вода
столько, канализация столько... Это все шло на один счет, и в банк приходили и платили 1.
В начале 1970-х годов в некоторых областных центрах страны стали создаваться машиносчетные станции и вычислительные центры. Появились
единые расчетные книжки, где были собраны все коммунальные платежи.
1
Интервью с представителем жилищной организации города. Череповец, 2005. Осень.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.В. Попова, О.В. Бычкова
90
Общая технология (поход в Сбербанк, оплата каждой квитанции на коммунальные услуги отдельно, передача этих квитанций в коммунальные службы, внесение данных в журналы) осталась прежней. Тарифы на тепло, воду,
техобслуживание и прочее были достаточно постоянны, и расчет квартплаты
производился сразу на несколько лет. С работой по начислению и учету
квартплаты в такой ситуации вполне справлялись набранные для этого люди.
С начала 1990-х годов (когда цены на коммунальные услуги стали резко
меняться практически каждый месяц, когда были установлены/менялись постоянно различные льготы и субсидии для различных категорий граждан),
работа служб платежей выросла в несколько раз. Из-за большого объема работы, которая в основном делалась вручную, бухгалтеры нередко допускали
ошибки в расчетах квартплаты, что приводило к постоянным конфликтам с
квартиросъемщиками. Выход из такой ситуации был двоякий:
1) увеличить штат работников, занимающихся начислением и учетом
квартплаты, но этот путь позволил бы лишь несколько разрядить ситуацию,
а не решить полностью проблему;
2) разработать и внедрить автоматизированную систему, которая позволила бы избавиться от ручной работы по расчету квартплаты и учету ее оплаты.
Причины, по которым второй вариант предпочтителен (хотя первоначально и более дорогой), очевидны. Такой вариант оплаты коммунальных
услуг был внедрен в начале – середине 1990-х годов во многих городах России, в том числе и в Череповце1. В каждом ЖЭУ установили программу для
начислений, перешли на выпуск бумажных «счетов» (куда помещалась индивидуальная информация о долгах, начислениях, суммах оплаты), ежемесячно пачками распечатывали «счета» и затем разносили по квартирам. В
муниципалитет информация передавалась либо на дискетах, либо в бумажной форме.
Как результат этого, муниципалитет столкнулся с той же проблемой, что
и ранее ЖЭУ: что делать с этой разрозненной информацией, как подсчитывать количество выделяемых жилищных субсидий? Системы автоматизации,
установленные в отдельных ЖЭУ и МУПах, были неоднородны; отсутствовали единые классификаторы; данные неоднократно дублировались; информация была совершенно непрозрачной для потребителей, которые посещали
МУПы по одному поводу несколько раз и постоянно писали жалобы в местную администрацию.
Помимо ежемесячной смены тарифов в 90-х годах второй причиной смены системы ЖК-платежей стало то, что МУПы стали более независимыми от
городской власти и оказались заинтересованными в получении денег не
только от предприятий-потребителей и из городского бюджета, но и от жителей города. К середине 90-х годов, когда предприятия стали работать на
своих средствах, сбор оплаты через кассы домоуправления оказался неприемлемым для коммунальщиков, т.к. жилищники далеко не всегда перечисляли «коммунальные» деньги их хозяевам.
1
Факт. Дешево, но «сердито» // Речь. Череповец, 1999. 25 мая.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Люди и вещи в процессе политических изменений: на примере ЖКХ г. Череповца
91
Раньше были расчетная книжечка отдельно – на электрика, отдельно было – на
теплоэнергию. Так как они тоже отсоединились, раньше в начале 90-х годов за все в
одной книжечке платили через ЖЭК, потом перечислялись Водоканалу, Теплоэнергии… Просто были договорные отношения… мы осуществляли сборы, потом перечисляли Теплоэнергии, Водоканалу, лифтам. Начало 90-х период был очень сложный,
и в стране у нас очень сложно по сборам, т.к. накопились огромные долги перед Теплоэнергией, перед Водоканалом. Они отошли от этого, пришли к тому, чтобы самим
отдельно собирать, чтобы люди платили им отдельно…
В: Это был их посыл?
О: Да, это была их... Потому что были большие судебные разбирательства. У нас
ведь... Раз система была дотационная, как бы… практически вот сейчас у меня еще до
сих пор… небольшой долг еще остался на 2004 г. а 2003 г., огромные были долги за
2003, если еще углубляться, то… Не то, что мы не хотели, естественно, мы просто не
могли. У нас не было средств, каждый о себе. Естественно, мы сперва з.п. рабочим
начислим, налоги заплатим. А потом уже и перечислим (усмехнулась). Были судебные
разбирательства, пени нам начисляли, потом, правда... смогли их убрать. Потому что
у нас тоже... у нас недофинансирование, и большое недофинансирование. И мы разделились, Теплоэнергия и Водоканал отдельно стали собирать через банк – один расчетный счет. Антенны потом потихонечку стали свои расчетные центры открывать 1.
Результатом экономических и организационных проблем 90-х стало то,
что жители оказались в непривычной для них ситуации: вместо двух обычных платежей – за жилье и за свет, они получили на руки финансовые счета
от нескольких компаний, каждая из которых ставила свои условия по платежам: банк-посредник, сроки оплаты и т.д. Часто жители не знали, где они
могут заплатить и какой процент с них за это возьмут. Например, в газете
«Речь»2 (1999 г.) пишут о том, что «до 1999 г. деньги (в банках. – Авт.) не
взимали, но сейчас нет процента только с предприятий, которые заключили
соответствующие договора. Водоканал, Телеантенна и межрайонная электросеть взяли расходы по обслуживанию платежей на себя. Теплоэнергия
чуть позже сделала это»3.
Предприятия сами стали решать, с какими банками им работать, в какой
форме эта работа будет осуществляться.
В результате всех этих проблем в городе возникла идея создания единой
автоматизированной системы начислений, была разработана Целевая городская программа «Развитие жилищно-коммунального хозяйства города в
2002–2010 годах», в рамках которой и предусматривалась реализация Программы внедрения интегрированной системы расчетов платежей за жилищно-коммунальные услуги.
Работа системы. Квитанция выдается гражданам один раз в год – в январе, согласно изменяемым в начале года тарифам на услуги ЖКХ. В Череповце введено правило, что перерасчет тарифов возможен только раз в год,
поэтому квитанция одна. До недавнего времени, когда тарифы могли меняться в течение года, приходилось разносить еще одну квитанцию с измененными цифрами. Житель идет в банк, имея на руках такой расчетный до1
Интервью с представителем жилищной организации города. Череповец, 2005. Осень.
Городская газета.
3
Почем коммунальный платеж? // Речь. 1999. 19 янв. С. 2.
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
92
Е.В. Попова, О.В. Бычкова
кумент и квитанцию за предыдущий месяц. Согласно данным документам
производится начисление за очередной месяц.
Распространением единого извещения раз в год занимаются ЖЭУ, которые получают всю информацию от ЦМИРиТа.
Этим извещением предприятие показывает, что столько хотело бы с вас взять.
При этом тут каждое поле – оно отвечает за что-то... Если вы со всеми цифрами согласны, но понимаете, что денег-то у вас нет. Вот есть это поле – насчет субсидий. Я
прикидываю и обращаюсь в отдел субсидий...1
Образец квитанции, который остается у потребителя после оплаты КУ в
банке, и используется как извещение для оплаты услуг в следующем месяце.
Вот он платеж... Этим вы доказали ваш платеж2.
Прием платежей. Рабочее место в Промстройбанке оснащено компьютером с автоматизированным рабочим местом оператора-кассира и принтером
для печати счет-квитанций по оплате. Потребитель предъявляет оператору
квитанцию оплаты за прошлый месяц, оператор вводит кодовый адрес из
этой квитанции. На экране появляется месячный «электронный счет». Производится расчет, и выдается три копии новой «счет-квитанции»: одна копия
остается у оператора; вторая копия, с которой надо идти в кассу банка и выплатить указанную сумму, остается у потребителя, с данными о платеже он
придет в банк в следующем месяце.
У нас приходишь в банк, говоришь свой адрес и тебе дают всю распечатку. Говорят, с
вас столько-то. Потом читаешь, теплоэнергия, допустим, за два месяца плачу – за апрель
столько-то, за май – столько. Водоканал то же самое... Теплоэнергия идет отдельной строкой, Водоканал, жилищное предприятие и электроэнергия. Раньше еще за мусор отдельно
собирали, теперь отказались от этого3.
В конце дня оператор передает суточные оперативные документы по
электронной почте в центральное отделение своего банка. Банк, собрав данные со всех точек, передает их в расчетно-кассовый центр. Одновременно
собранная сумма перечисляется платежным поручением на специальный
транзитный счет расчетно-кассового центра (РКЦ). РКЦ производит обработку суточных поступлений и перечисляет деньги на расчетные счета жилищно-коммунальных предприятий, а электронные «извещения» раскладывает по почтовым ящикам «электронной почты». На следующий день они
попадут на компьютер бухгалтера жилищного или коммунального предприятия для работы с населением.
1
Интервью с директором одного из некоммерческих агентств, занимающихся реформой
ЖКХ в городе. Череповец, 2005. Весна.
2
Интервью с директором одного из некоммерческих агентств, занимающихся реформой
ЖКХ в городе. Череповец, 2005. Весна.
3
Интервью с журналистом местной газеты. Череповец, 2005. Весна.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Люди и вещи в процессе политических изменений: на примере ЖКХ г. Череповца
93
Роль горожан в сети ЕИ. Единая платежная система, принятая в 2000-е
годы в г. Череповце, – это система, где компьютерам делегированы способности создания извещений для оплаты, подсчета средств, оплаченных горожанами за услуги ЖКХ, и хранения информации о произведенных платежах.
На место бумажных форм приходят электронные средства вычисления и
хранения данных. Но что эта смена технологии расчетов меняет для жителей
города (табл. 1)?
Таблица 1. Изменение практик в проекте единого извещения об оплате услуг ЖКХ
Советские практики
• Единая квитанция на все услуги
• Отсутствует перерасчет услуг
• Отсутствует перечень услуг
• Единый тариф на ЖК независимо от состояния дома
Постсоветские практики
• Разделение платежей по отдельным предприятиям
• Сбором денег занимаются банки
• Электронная система платежей
• Появление идеи о перерасчете недополученных услуг
Общение с гражданами показывает, что для них в 2000-е годы практически ничего в системе оплаты с 1980-х годов не меняется, за исключением
суммы оплаты и места оплаты. В 90-х годах на этапе смены статуса муниципальными предприятиями с увеличением их самостоятельности, в том числе
и финансовой, каждое предприятие печатало свою квитанцию. И через увеличение количества приносимых домой и оплачиваемых счетов горожанам
сообщали, что границы ответственности каждого предприятия четко разделились. Теперь за комфорт в доме отвечает не ДЖКХ, а каждое конкретное
муниципальное предприятие. Им платите, с них и спрашивайте. Однако жители привыкли, что они оплачивают один счет, в одном месте, что в случае
неудовлетворительной работы они обращаются с жалобой в органы городской власти. С советских времен им был предписан определенный репертуар
действий во взаимодействии с предприятиями ЖКХ, который так и не смог
поменяться.
С помощью вновь введенного единого платежного документа горожане
вернулись в советские практики оплаты: один платежный документ, для жилищных услуг не предусмотрена система автоматического перерасчета недополученных услуг, граждан не уведомляют, сколько и за что они платят.
Одна квитанция сообщает горожанам, что где-то есть единый субъект ответственности за услуги ЖКХ. И если что-то не ладится, то проще не разбираясь, кто виноват, обратиться к этой верховной власти. Благо, изменения системные, и есть очень удобная для жалобы ЕДС.
Уже из образцов ЕИ можно увидеть, что квитанция не расписывает набор
услуг, за который платят горожане, соответственно, понять по документам,
был ли перерасчет в ситуации, например, неработающего лифта, очень
сложно. И действительно, опрашиваемые говорят о том, что житель должен
прийти в ЖЭК и обосновать свое требование уменьшения суммы платежа,
доказать, что услуга действительно была недополучена. Хотя сам факт, что
можно, пусть и трудным для горожанина способом, получить перерасчет,
говорит о некоторых изменениях в системе.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.В. Попова, О.В. Бычкова
94
Однако перечисленные особенности ЕК позволяют сформулировать следующий тезис о едином платежном документе: ЕИ не позволяет ввести потребителя в сферу ЖКХ как значимого субъекта. Он все еще должен «идти в
домоуправление» и «доказательно договариваться».
Мы создаем и сознательно создавали систему, где извещение – некий диалог. Вы
пришли в кассу, вам говорят, что платить столько-то, столько вам начислено. Дальше
вы совершаете действие, в зависимости от вашей жизненной ситуации. Если вы не
согласны с какой-то цифрой, вы идете в домоуправление, и вам обязаны дать компетентное разъяснение, почему так-то и так-то. И вы дальше идете платить ту сумму, о
которой вы доказательным образом договорились. А с собой вот это извещение1.
Единая диспетчерская служба ДЖКХ администрации города. Идея
появляется в 1998 г. Жалобы и информация об авариях от граждан и предприятий принимаются оперативно по телефону (табл. 2).
Таблица 2. Изменение практик в проекте «Единая диспетчерская служба»
Советские практики
·
Сохраняется принцип «жалобы» в
органы власти как способа воздействия жителей на характер описываемых услуг
·
Ответственность МУПов перед органами власти, а не перед жителями
Постсоветские практики
·
Оперативность управления
·
Возможность принятия и фиксирования жалобы как документа, требующего
официального ответа, в т.ч. по телефону
·
Возможность использования жалоб
в ЕДС в судебных органах
Создав ЕДС, администрация Череповца упростила путь работы с жалобами горожан. Каждой заявке, переданной по телефону в ДЖКХ, присваивается входящий номер, и в случае непринятия решения по заявке человек
может прийти в ДЖКХ, получить выписку из журнала учета обращений. В
ней будут указаны входящий номер, дата обращения и характер жалобы.
Далее гражданин может обратиться с этой выпиской в другие инстанции и
даже в суд.
Это, безусловно, удобно для горожан, которым намного проще повлиять
на действия МУПов и жаловаться в случае их бездействия. Однако при общем повышении эффективности действий власти и предприятий ЖКХ в
данном случае мы наблюдаем усиление нерыночных механизмов. Рынок
предполагает прямое взаимодействие между предприятием, поставляющим
услугу, и потребителем этой услуги. В случае сложившейся централизованной системы ЖКХ примеров такого образа действий мы не видим, а для увеличения эффективности работы предлагается усиление контроля со стороны
более высокой инстанции. То есть ЕДС – это позитивный пример работы
монопольно организованной централизованной жестко иерархической системы, с введением которой усиливается ответственность предприятий перед
собственником – мэрией.
Таким образом, два начинания представляют собой увеличение эффективности, но при сохранении старой централизованной системы, с городской
властью как основным субъектом контроля и принятия решений в отрасли.
1
Интервью с директором одного из некоммерческих агентств, занимающихся реформой
ЖКХ в городе. Череповец, 2005. Весна.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Люди и вещи в процессе политических изменений: на примере ЖКХ г. Череповца
95
Автоматизированные теплообменники. Метафорой реформы ЖКХ в
РФ может служить пример внедрения новых теплообменников по кредиту
МБРР. Это автоматические бойлеры, в которых температура воды устанавливается технологией в соответствии с температурой на улице. И предполагается, что во всех квартирах одинаковая температура: 20 или 22 градуса
(согласно местным газетам – 22 градуса, по материалам интервью – 20 градусов).
Хотя на практике отрегулировать температуру в квартирах и сделать ее
одинаковой технически сложно. Помимо особенностей вертикальной разводящей сети, когда труба с горячей водой, проходя по всем квартирам, охлаждается, возникает еще проблема самостоятельного решения жильцами проблемы тепла.
Представьте, вы живете на первом этаже, а вы живете на последнем этаже. Квартиры
абсолютно одинаковые, только вот вы подшустрили и поставили себе в два раза больше
батарейных секций, а вы не смогли... Как тут сделаешь балансировку? И первокласснику
понятно, что отрегулировать температуру при этих условиях просто невозможно... 1
Я заехал в свою квартиру, мне кажется все так плохо, или еще какие соображения, или
полетел радиатор, пластинчатые чаще выходят из строя. А мне вдруг захотелось 10 секций,
чугунную, естественно, там другая теплоотдача. И я немного посадил соседа. Уже идет
разбалансировка2.
Таблица 3. Изменение практик в работе внутридомовых сетей теплоснабжения
Советские практики
· Вертикальная система разводки теплоснабжения =
невозможность отключить неплательщиков (граждане –
заложники соседей), невозможность самостоятельно регулировать температуру, невозможность поквартирного учета
теплоснабжения
· Подключение двух бойлеров в одном доме – сперва
старого, затем нового автоматизированного
Постсоветские практики
· Установка автоматических теплообменников
· Невозможность децентрализировать систему теплоснабжения в целом
Что касается технической стороны обслуживания теплового узла, как показывают интервью, в каждом доме работает два бойлера – старый и новый.
Да, работают они по очереди, при подключении отопления сперва включается старый кожухотрубный бойлер, и только после запуска всех домов ЖЭУ
переключает систему отопления на новый теплообменник (табл. 3). А это
требует двойных затрат на содержание теплообменников и на работу сантехников3. Вопрос: зачем это нужно, почему это происходит?
Первая проблема связана с советским делением обслуживающих предприятий на жилищников и коммунальщиков. Горожане оплачивают техническое обслуживание каждого вида сетей двум предприятиям, а диалога между
предприятиями как не было, так и нет, потому никто не озабочен вопросами
экономии средств, ресурсов.
1
Интервью с представителем местной администрации. Череповец, 2005. Весна.
Интервью с представителем одного из ЖЭУ. Череповец, 2005. Осень.
Таким образом, жилищникам приходится нести дополнительные затраты: на содержание
двух узлов, более дорогие комплектующие для автоматических обменников, большую зарплату техперсоналу, обслуживающему новое оборудование, которое требует более высокой квалификации, а обещанная экономия относится к предприятию тепловых сетей.
2
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.В. Попова, О.В. Бычкова
96
На данном этапе, когда мы с населения не собираем за тепло и не платим сами
Теплоэнергии, мы не видим эффекта как такового, который должен… он есть там, наверняка есть. Потому что если все дома, кроме кооперативных – их немного, если все
дома одной котельной обслуживают такие дома, он должен быть, наверняка они там
видят. Экономия наверняка есть. Но на уровне дома мне ее не видно1.
В принципе я считаю, что я как предприятие, как руководитель предприятия, я
должен быть заинтересован в энергосбережении, если я плачу с дома определенное
количество рублей за тепло, электроэнергию, я должен быть заинтересован. То есть
так, я провел какую-то модернизацию, у меня уменьшился платеж, я посмотрел, ага,
здесь нужно дополнительную изоляцию поставить, здесь дополнительные продухи,
расход, естественно, пойдет меньше... Мы не совсем заинтересованы в этом плане.
Мы стоим по разную сторону баррикады, так скажем. Поэтому пока не будет единой
заинтересованности, оно так и останется, При всем желании, как бы там я ни хотел,
как бы там меня ни ругали, к этому ни склоняли…2
Второе объяснение одновременного существования двух теплообменников в одном доме заключается в технических особенностях отопительной
системы России. Новые теплообменники технически сложнее, поэтому в то
время, когда ЖЭУ нужно подключать отопление, очень быстро, одновременно сотни домов с малым числом квалифицированных рабочих рук, проще включить сперва старые бойлеры, а потом, не торопясь, переключаться
на новые.
Если запуск отопления пошел, естественно, мы запускаем пока по старой схеме
через элеваторы. Потом перешли на автоматику, потому что автоматика требует постоянного внимания, отладки. Это нужно время, а люди уже замерзли, им холодно,
им нужно тепло сейчас и сразу. Поэтому идет сперва по старой схеме, идет через элеватор, как раньше, по старой схеме, а потом переходим уже на автоматику постепенно3.
То есть мы все, как обычно, делаем быстро, подключаем тепло часто, когда уже идет снег и тянуть дальше некогда (хотя в Череповце в последние
годы все подключается в более щадящем для горожан режиме), но все еще у
жилищных предприятий при подключениях нет времени работать со сложной техникой.
Кроме того, респонденты указывают на технические особенности старой
системы теплоснабжения: в начале отопительного сезона «автоматика начинает отключаться... пока еще гидравлика у самой Теплоэнергии не настроена».
Еще одно объяснение директоров жилищных предприятий: увеличивается надежность системы: сломается новый импортного производства, а у нас
есть старый.
Мы практически обслуживаем два узла. У нас есть еще резервный, свой старый,
чтобы перейти на него в случае аварии. Но мы же его тоже должны обслуживать и
подготовить к зиме4.
1
Интервью с представителем одного из ЖЭУ. Череповец, 2005. Осень.
Интервью с представителем одного из ЖЭУ. Череповец, 2005. Осень.
3
Интервью с представителем одного из ЖЭУ. Череповец, 2005. Осень.
4
Интервью с представителем одного из ЖЭУ. Череповец, 2005. Осень.
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Люди и вещи в процессе политических изменений: на примере ЖКХ г. Череповца
97
Но любопытно, почему в тех домах, где новые теплообменники не установлены, работает один старый советский кожухотрубный бойлер, а в новых
ТСЖ ставятся только новые теплообменники? На этот вопрос ответа мы не
получили. Думается, что в данном случае можно говорить об устойчивой
советской технологической культуре.
***
Все указанные проблемы связаны, на наш взгляд, с сохранением советских технологий в сфере ЖКХ, причем не только в технической, но и в организационной. Основным актором в отрасли все еще является городская исполнительная власть. Это беда не только г. Череповца, но и всей системы
городской инфраструктуры, всего бывшего социалистического лагеря: когда
проблемы ЖКХ вместо хозяйственных всегда являлись и до сих пор часто
являются политическими. Например, чтобы подключить отопление – нужно
подписанное постановление мэра о том, что зима началась. Какому предприятию принадлежит какой дом и каково их общее количество – результат торга между городской властью и предприятиями. Какая должна быть температура в квартире, температура воды и сколько ее должно быть, решается в
Москве нормативами Госстроя. Список можно перечислять бесконечно. Горожан в сети ЖКХ как не было, так и нет. Так же, как и все, более-менее
крупные технические внедрения требуют не только доброй воли обслуживающих предприятий, но и решения мэрии.
Однако сказать, что надо дать волю потребителю, акционировать муниципальные предприятия и нивелировать вмешательство городской власти в
этот процесс, как мы видим на протяжении более чем 10 лет реформ, это
только сказать. Старая система – централизованная система, причем не только на уровне взаимоотношений администрации и МУПов, но и на уровне
работы всей технологической системы, которая предписывает определенный
набор возможных практик действий и взаимодействий.
Говорить о политической децентрализации в ситуации централизованной
системы вещей бессмысленно. Что делать на данном этапе? 1. Нужно посмотреть, что делается у наших соседей по бывшему соцлагерю, как они
справляются с проблемой технологических скриптов советского периода.
2. Поменять установки, заложенные в технологиях, сложно и дорого. Но
есть возможность добавить другую инфраструктуру – сети публичной жизни, скрипты которой могут давать новые возможности, которые сейчас не
видны.
Литература
1. Andrusz G.D. Housing and urban development in the USSR. London: Macmillan Press, 1984.
2. Collier, Stephen J. Post-socialist city: The government of society in neo-liberal times, Ph. D.
Dissertation, University of California, Berkeley, 2001.
3. Schofield M. Cicero’s Definition of Res Publica, in Powell J.G.F. (Ed.). Cicero the Philosopher. Oxford: Clarendon Press, 1995.
4. Дормидонтов Г.Ф. Система римского права. Казань, 1910. Гл. Понятие res и деление
вещей.
5. Rose C.M. Romans, Roads and Romantic Creators: Traditions of Public Property in the Information Age // Law and Contemporary Problems. 2003. Vol. 66.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
Е.В. Попова, О.В. Бычкова
6. Verbeek P. What things do? Philosophical reflections on technology, agency and design.
Translated by Robert P. Crease. University Park, Pennsylvania: The Pennsylvania State University
Press, 2005.
7. Latour B. Reassembling the Social. An Introduction to Actor-Network-Theory. Oxford: Oxford University Press, 2005.
8. Latour B. Where are the missing masses: The sociology of a few mundane artifacts, in Wieber,
Bijker and John Law. Shaping technology/Building society. Cambridge: MIT Press, 1992.
9. Akrich M. The de-scription of technical objects, in W.E. Bijker and J. Law (eds.) Shaping
technology/Building society: Studies in sociotechnical change. Cambridge: MIT Press, 1992. P. 205–
224.
10. Evans A.B. Economic Resources and political power at the local level in post-Soviet Russia //
Policy Studies Journal. 2000. 28 (1).
11. Сведения о ЖКХ за 1955 в сравнении с 1940, 1950 гг. Годы 1940–1955 (Фонд 697. Отдел коммунального хозяйства. Архивная опись №2 за 1927–1930, 1933, 1936–1966 гг. Дело
156).
12. Bertrand R. The Housing system of the former Soviet Union: Why do the Soviets need housing markets? // Housing Policy Debate 3. 1992. № 3. P. 877–899.
13. Country Profiles on the housing sector: Russian Federation. New York and Geneva: United
Nations, 2004.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
УДК 32:130.3; 32:316.63
О.В. Агишева
ОБРАЗ ГОРОДА В РОССИЙСКОМ ПОЛИТИЧЕСКОМ
ПРОСТРАНСТВЕ
Рассмотрен образ города в политическом пространстве. Образность политического
мира глубоко укоренена в российской политической культуре. Наиболее «сильным»
является образ города, уходящий своими корнями в архетипические представления.
Особо значимые образы городов включают в себя элементы образа «великого» и
«сакрального» города. Образ города неизбежно несет в себе яркую ценностную составляющую, отражающую субъективное отношение.
Сразу оговоримся, образ города в контексте данного исследования понимается как определенный политико-культурный феномен, развивающийся по
своим законам и имеющий влияние на политическую жизнь. Как и образ в
целом, образ города представляет собой естественно-психическое явление,
лежащее в плоскости соединения рационального и эмоционального, где
встречаются объективная и субъективная реальности. Для образа свойственно сочетание качеств действительности и духовного мира человека, который создает данный образ, его эмоциональных и психологических качеств, особенностей восприятия реальности. Компактный пространственный образ переводит достаточно сложные структуры восприятия и описания географического пространства в своеобразные простые и универсальные коды, некие матрицы, несущие в себе определенную ценностную составляющую, в том числе и политических явлений и событий.
Образ появляется вместе с самим городом. То есть образ города становится той самой отличительной чертой самого городского феномена, его
принципиальным отличием от других форм социальной и политической организации. Освальд Шпенглер отмечает появление «души» города, как «единого целого», связывающего воедино ранее разрозненные образования: «Образ самого города представляет собой предметное единство языка форм и
истории стиля, которое присутствует во всем жизненном течении культуры»
[1. С. 93]. Образ города был тем самым связующим элементом, благодаря
которому город воспринимался как единое целое. Появилось даже такое понятие, как урбанизируемое сознание, когда роль города в сознании человека
определяется следующим образом: «В силу того, что в триаде «Я-ГородМир» понятие Город занимает срединное положение, образные представления о городе могут легко сжиматься до ничтожной точки, а могут разворачиваться до бесконечности. «Город» при этом оказывается чем-то вроде медиатора, …это образ-посредник, соединяющий несоединяемое, связующий
крайние абстракции: бесконечно малого ничто и бесконечно огромного все.
Такой «град» нематериален. Он духовен и призрачен, как призрачны попыт-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
О.В. Агишева
ки слияния с Абсолютом, в котором противоположностей не существует» [2.
С. 73].
Любой город, а точнее его образ, несет в себе ценностную составляющую. В зависимости от политической необходимости и способности акторов, действующих на этом поле, она может быть грандиозной по своим масштабам или же повседневной, окрашенной в позитивной или негативной тональности. Традиционно в русских культуре и фольклоре образу города соответствует все самое яркое, светлое, возвышенное: «В образе города кроется нечто притягательное для героев, в городе никогда не бывавших, нечто
заставляющее их стремиться к нему, искать его, мечтать о нем… Путь к мечте лежит через город и реализуется только в городе… Проникновение в город равнозначно чудесному превращению, наделению магическими способностями, исцелению, достижению богатства, бессмертия и т.п.» [3. С. 208];
«Посредством обретения города герой обнаруживает божественные способности, выявляет свое могущество, раскрывает в себе властные возможности»
[3. С. 222]. Таким образом, пространство приобретает позитивный или негативный заряд, в свою очередь, проецирующийся и на власть, которой данное
пространство принадлежит (либо на которое она имеет определенные претензии). Города зачастую выступают как индивидуальные места, более насыщенные содержанием, нежели общее политическое пространство: здесь
яркие воплощения форм, концентраторы смыслов [4. С. 7]. Для восприятия
города характерны уплотнение всех смысловых, пространственных, даже
материально-предметных характеристик бытия, предельная цивилизационная сосредоточенность.
Образ включает в себя представления человека о настоящем, связанные с
прошлым и надеждой на будущее (в последнем – черты идеального города).
Образ любого города включает в себя отпечаток своей цивилизации: «Черта,
общая всем городам и, однако, лежащая в основе глубокого различия в их
облике, – это то, что все они суть продукт своих цивилизаций» [5. С. 537].
При этом далеко не всегда в образе прошлого города лежат исключительно
реальные факты: «Своя история своего города ровно в ту меру надуманна и
правдива, в какую мы откровенны с собой о себе и своем времени, в какую
пытаемся извлечь из прошлого то, что занимает нас теперь, в какую, наконец, сознаемся в субъективности нашей истории нашего города, пристрастности истории его образа и образа его истории» [6. С. 9]. Город как политико-культурный феномен живет по собственным законам, непрерывно обогащаясь и заставляя нас постоянно обновлять представление о нем.
Образ города не привязан намертво к территории. Сильный образ может
переходить от одного города к другому. Сами идеи «переходящего» города
уходят корнями в особенности культурного восприятия. Особенно гладко
они ложатся на мифологизированность политической культуры России, где
большую роль играет вопрос о преемственности. Кроме того, историки говорят и о реальном переносе городов на начальном историческом этапе Руси
(конец Х – начало ХI в.) [7. С. 39]. Традиция «уходящего» или «переходящего» города восходит к Древней Греции. Анализируя гибель городов в греческих трагедиях, филолог О.М. Фрейденберг приходит к выводу, что они в то
время в своей образной основе не являлись еще позднейшими понятийными
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ города в российском политическом пространстве
101
городами, реальными политическими странами; их семантика была космической, и поэтому их могли воплощать «герои» [8. С. 452]. Такие города периодически погибали и вновь воссоздавались, подобно космосам греческой
философии.
В образе города как олицетворении самого общества всегда присутствует
определенная иерархия: «Никакой город никогда не предстает перед нами
без «сопровождения» других» [5. С. 510]; «Чтобы существовать, ему нужно
было господствовать над какой-то «империей», пусть даже крохотной» [5.
С. 511]. Ф. Бродель в данном случае говорит о том, что города образовывают
и сохраняют некоторую иерархию: одни предстают как господа («городсолнце» в системе городов), другие же – в качестве слуг или даже рабов. В
территориальной организации традиционного общества власть выстраивает
властные отношения, основывая их на принципах семейно-родовой иерархии: «На Руси глава княжеского рода раздает города и земли в управление
своим сородичам: старшим – более крупные и богатые, младшим – менее
значимые. Отношения старшинства внутри княжеской фамилии оказываются
отношениями между городскими центрами» [3. С. 246]. Иерархичность политического пространства чрезвычайно важна для построения четкой властной системы. Кроме того, она помогает установить, обозначить и поддерживать связи внутри территории.
Не случайно, что при установлении тоталитарного режима в Советском
Союзе сложилась и достаточно четко выделилась иерархия городов. Вторым
по значению городом после столицы объявляется Ленинград: «Москва и Ленинград… устойчиво становятся «№1» и «№2». Конечно, место, занимаемое
городом в иерархии городов, первоначально связывалось с числом населения, объемом производства и т.п., но после того как город становился на ту
или иную ступень иерархии, практические соображения уже отступали на
задний план, соотношение между №1 и №2 становилось уже несоизмеримым
с отношением их населения или объемов производства. То, что можно было
Москве, например, быть образцом для всех столиц мира, нельзя было Ленинграду; а то, что можно было и Москве, и Ленинграду, нельзя было всем остальным городам» [9. С. 109]. Это неравенство городов друг другу, вытекавшее из общей неравномерности пространства, было налицо.
В основе образа города в большей или меньшей степени всегда лежит некий архетип, выполняющий роль определенного скелета, основания для всего образа. Архетипический образ города выступает как праобраз, несущий
определенную ценностную нагрузку. Среди различных городов особое место
занимают те, в образе которых отражается некая святость, сакральность. К
этому стремятся практически все города, претендующие на значимость в
социальном пространстве. Традиции «святого» города уходят корнями в
Библию, где городская тема является одной из основных. Да и в целом, можно сказать, что в любой городской цивилизации города носят – в большей
или меньшей степени – некую сакральность, которая подкрепляется мифами
и легендами местной культуры и религией.
В целом небесная символика придает особое смыслообразующее значение образным характеристикам города: «Ему присущи наивысшая праведность и исключительность, свет и чистота. Это мир, где справедливость по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
О.В. Агишева
лучает немедленное воздаяние, красота обретает царственное достоинство,
слово – статус божественного закона. Это источник начал и центр вечного
притяжения» [3. С. 223]. В Средневековье мироздание имело отчетливый
вектор – снизу вверх, от земли в недосягаемо высокие небеса, к которым обращались с молитвой и в которые устремлялись колокольни, башни и шпили
города [10. С. 18].
Сакральный город во многих религиях предстает как объединяющее начало противоположностей: абсолютный минимум и абсолютный максимум
совпадают за пределами понимаемого в мире божественного. Так, например,
в образе «Града Божьего» соединяются противоположные полюса, снимаются все дуальные оппозиции, совпадают все противоречия [2. С. 73]. Может
поэтому город как архетип культуры изначально сакрален, он превращается
в символ немыслимого.
В главной христианской книге – Библии – четко прослеживается значение города для истории, развития общества. Французский исследователь
Жак Ле Гофф говорит о том, что первые представления в библейских текстах
о Рае как о природном уголке (Райский сад) постепенно подменяются вечным городом (Небесный Град) [11. С. 284]. Города в Библии имеют особое
значение, которое подчеркивается тем, что они, исходя из текстов, находились под полной властью Господа. Так заслуги людей, их благочестие признавались либо в единичных случаях (отдельный «святой» человек), либо
целыми городами. Наказывался народ также чаще всего целыми городами
(насылались напасти или же уничтожались).
Интересен и феномен уходящего и возвращающегося города. К примеру,
если жители города погрязли в грехе, он выходит из-под покровительства
Господа, может быть разрушен, проклят и забыт. Но позже этот город может
появиться вновь, «вернуться», пережить вновь расцвет. Причем географически город может «вернуться» как на старое, так и на совершенно другое место. Эта «уловка», идущая от Библии, со временем становилась все популярнее, среди городов разворачивались «сражения» за понравившийся образ.
Град Божий Августина Блаженного тоже назван был «блуждающим», пока
он находится среди людей [12. C. 7].
Основополагающей городской антитезой в Библии является виртуальное
противостояние Иерусалима и Вавилона. Она воплощает «напряженную
борьбу и противостояние города хорошего и города дурного, города спасения и города погибели; противостояние завершается разрушением Вавилона» [11. С. 283]. Вавилон становится символом злого города, к нему уходит
корнями традиция восприятия города как вместилища порока, опасных новаций и пагубы. Ему противопоставляется Иерусалим как символ святости.
Причем хронологически эти два города даже не существуют одновременно.
Вавилон был разрушен и проклят задолго до начала строительства Иерусалима. Но в истории дуализм этих двух городов прочно закрепился и постоянно актуализировался.
Но Вавилон – не единственный «дурной» библейский город. В Ветхом
Завете появление городов сразу связывается с плохими знамениями. Первое
упоминание города в Библии связано с Каином. Именно он заложил первый
город главной христианской книги – Енох (назван по имени сына Каина),
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ города в российском политическом пространстве
103
когда после убийства Авеля ему необходимо было уйти от всех людей, отгородившись стенами. Каин пытается остановить свои скитания, «запечатав»
их построенным городом. Город появляется, когда человек начинает огораживаться, организовывать вокруг себя пространство, ища некий центр в нем.
С этого момента для людей начинается новый отсчет времени, город в каком-то смысле помогает человеку преодолеть страдания, защищает его даже
перед гневом Бога, заключая в себе некое отдаленное напоминание о возможности обретения подобия рая [13. С. 138].
Таким образом, городская тема в Библии представляет двойственную
природу города. Он предстает и как следствие отторжения человека от Бога,
и как место обетованное, в нем человек ищет спасения и в буквальном смысле обретает новые возможности выживания, и в высшем духовном – ибо
кульминационный акт спасения свершится в Граде [Там же]. Город – место
падения и место возвышения человека. Это двойственное отношение к городу приобретает в Библии особый накал. С одной стороны, Божьим провидением и устами пророков творится суд над порочным, развратным городом, а
с другой – в Библии открывается новая высокая красота горнего града –
Царства небесного.
Одной из разновидностей оппозиции «святой город» – «город погибели»
является «город на горе» (прототип – Небо) и «город под землей» (Подземелье). Мир жизни и загробный мир. Исследуя образы города в истории,
Н.А. Хренов говорит о том, что в образе любого (в том числе и современного) города просматривается архетип загробного мира. Он объясняет это тем,
что древние города соотносились с царством смерти, загробный мир становился архетипом города [14. С. 153]. В русском фольклоре подземный город
во многом характеризует раздвоение источника власти, его разнополюсность: «В восприятии связи царствующего города с царством Змея мы раскрываем как бы оборотную, теневую сторону всякой власти» [3. С. 237].
В российской политической культуре традиционно образ города представлялся величественным, священным. Исследователь русской культуры
С.Д. Домников утверждает, что «для традиционного сознания противоположность между городом и деревней представляется смыслообразующей и
определяется через противопоставление сакрального центра и окружающего
пространства» [3. С. 213]. И далее: «Город при этом наделяется символикой
небесного, противостоящего земному, со всеми характеристиками, вытекающими из такого рода дуального позиционирования: несовершенству и
тленности земной жизни здесь противостоят вечность и нетленность как характеристики совершенного» [3. С. 214]. То есть в мифологии город был
вписан в архаическую модель Вселенной, где традиционно представлялся
воплощением сакрума (или «градом Божиим») и царственным существом
(как воплощение сакрального пространства). Отметим, что подобные представления характерны не только для русской культуры, поскольку идут от
христианства.
Для появления города или обоснования его значения была необходима
легенда. В основном она опиралась на религиозное сознание и использовала
священные мотивы. К примеру, Псков, по легендам, был основан на месте,
где княгине Ольге было чудесное световое видение, Святослав воздвигает
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
О.В. Агишева
Переяславль там, где была одержана победа над печенегами, а Андрей Боголюбский строит Боголюбово на месте явления образа Богоматери.
Впоследствии строительство городов также было связано с сакральными
мотивами. Власть, крестившая Русь, выступала фактически создателем городов и церквей. Подтверждение этому мы находим в материалах «Книги степенной царского родословия», созданной духовником Ивана Грозного Андреем (позже митрополит Афанасий) по поручению митрополита Макария в
1560–1563 гг. Согласно представлениям автора Степенной книги, одной из
наиболее важной сторон деятельности христианского правителя было утверждение «благочестия» в стране путем строительства церквей [15. С. 630–
631]. Основание города в безлюдном месте и церковной организации в нем
рассматривалось книжником круга митрополита Макария как неразрывный
процесс, в котором важную роль играет князь (в данном случае описываются
деяния князя Владимира). Особое внимание к такому аспекту деятельности
русских князей, как основание ими «благочестия» на «пустых» местах, могло обусловливаться реалиями России середины XVI в., в которой после присоединения Казани и Астрахани появилось множество подлежащих христианизации мест.
Однако более распространенным было применение так называемого «кочующего» образа города, т.е. когда один уже прочно сложившийся образ
переносится от города к городу. В духовной сфере концепция реинкарнации
уходит в область религиозной абстракции, что позволяет городам (в основном возникающим столицам) сохранять свои функции и после смены власти
[16. С. 201]. Обосновывается все мистическими совпадениями: географические условия, сроки строительства или осады, родство властителей, архитектурное подобие, наличие «святых» мест и т.п. При этом идет идеологическая
борьба в руководящих слоях общества среди претендентов на данный образ.
Таким образом, сам образ становится некоей матрицей для презентации и
интерпретации действительности в политическом пространстве. Образы
«святых» городов, сыгравших большую роль в истории, постоянно актуализируются в современности. При этом нужно отметить, что в современности
обнаруживаются преемники не только глубоко положительных образов города, но и «города греха». К примеру, Петербург с самого момента его основания зачастую сравнивался с Вавилоном.
На начальном этапе существования государственности на Руси – в киевский период – земли объединяла прежде всего общая религия. Только формы
вероисповедания и богослужения были едиными в этой неоформившейся
цивилизации [17. С. 43]. Когда объединяющей силой были не политические
или экономические факторы, необычайно большую роль играло все воспринимающееся сакральным, поэтому образ святого города был необычайно
популярен и действен.
В становлении Москвы как политического центра разрозненных русских
земель важное место занимает перенос митрополичьей кафедры из Владимира в Москву при Иване Калите. С этим событием Москва становится церковным центром всей Руси. Политическое значение этого трудно переоценить: старая традиция связывала для русских людей представления о «царствующем городе» с тем местом, где жили и государь, и митрополит. Москва
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ города в российском политическом пространстве
105
получила неоспоримые преимущества перед всеми другими городами, светская власть нашла себе духовную опору.
Образ Иерусалима – главного святого города – транслируется во многих
современных цивилизациях. Для любого христианского города, претендующего на особое значение, необходим образ Иерусалима. На Руси его использовали все города, сыгравшие значимую роль в истории государства. Прежде
всего, это Киев, Тверь, Новгород, Москва. Святой город Иерусалим для православного человека не только и не столько историко-географическое понятие, сколько символический образ Небесного града, в котором обретут спасение праведники [18. С. 2]. Для религиозного сознания центр мира расположен в Святой земле в Иерусалиме. Из него исходит божественная святость. Поэтому столь важно было обосновать связь города с Иерусалимом.
Нередко в истории появлялись его «преемники», примерявшие на себя образ
«святого города».
Особую роль имело «родство» правителей с царями, правящими в Иерусалиме. Оно давало божественное обоснование их власти, т.е. ее полную легитимацию. Так, по народным представлениям, основатель русской земли
св. Георгий приходился сыном иерусалимской царицы св. Софии [3. С. 68].
Таким образом, происходило рождение некой «идеологии» власти: народ
объявлялся Богом избранным, а власть – проводником божественного промысла. Отсюда и название – Святая Русь.
Еще одним способом привлечения образа святого города становилось
обоснование градостроительных решений. Строительство города на горе или
холме имело значение не только с точки зрения безопасности или удобства
для расположения, строительства. Этому есть и мифологическое обоснование: расположенный таким образом город играл роль «посредника» между
землей и небом [19. С. 14]. Этим он подкреплял «святость» своего образа.
Другой аспект, который влиял на усиление священных мотивов в образе города Древней Руси, – это окружение города тесными кольцами монастырей.
Кроме этого, такой градостроительный шаг усиливал и образ власти. «Образ
города-монастыря, окружающего пространство власти аурой «умного делания», – знаковый феномен русской духовной культуры, – утверждает
С.Д. Домников. – Образ такого города-монастыря с наибольшей последовательностью отражается на градостроительной политике Москвы, на каждом
из этапов развития которой освоенное городское пространство окружалось
кольцами монастырей» [3. С. 260].
В целом можно сказать, что в российской истории и культуре пространство города характеризовалось всеми признаками священного пространства.
А для исторических и социально-утопических легенд характерно усиление
мотива сакральности пространства утопических городов. Особое внимание
при этом уделялось количеству расположенных в них церквей и неприступной мощи крепостных стен. При этом главную роль играл Московский
кремль: укрепленный политический центр государства поддерживался и небесными силами.
Образ «святого города» широко использовался в разные исторические
периоды нашего государства. Город оказался христианизированным ядром
Русского государства, и из него исходили все религиозные импульсы, рас-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
О.В. Агишева
пространяясь по всей территории [14. С. 151]. Можно выделить три основных механизма построения сакрального образа: привлечение соответствующей легенды, заимствование уже сложившегося образа и обоснование определенных градостроительных идей. Идеальным образным воплощением любого города виделся праобраз небесного града, в этом случае он становился
святыней для окрестных земель. При этом применение «святого» образа далеко не ограничивается периодами Древней Руси и Московского царства. И
сегодня многие города используют его при самоопределении. Особенно популярным остается сравнение современных городов с их «великими» собратьями, т.е. образ «святого города» и в наше время остается актуальным.
Заложенное в Библии противостояние «проклятых» и «идеальных» городов глубоко архаично по своей природе. Данная оппозиция существует в
образе любого города. В современности особенно ярко это проявляется в
периоды выборных кампаний, когда политическое пространство испытывает
наибольшее напряжение. В этот период наиболее четко прослеживаются составляющие политического образа города (как благоприятные, так и негативные). Политики всегда сражаются за контроль над политическим пространством. Выигрывает тот, кому удастся присвоить пространство себе.
Претенденты на значимые городские посты создают различные по значению
образы города, в их PR-концепциях постоянно идет война «плохого» и «хорошего» города. Одни рисуют картину ужасных реалий, которые немедленно нуждаются в реформировании, другие же расписывают городскую реальность как оазис в пустыне.
Другое архетипическое представление, широко использующееся в образе
города, имеет в своем основании проблему политического центра. Идея города, понимаемого как центр мира, идет из архаики и поэтому очень устойчива. В условиях общественного развития город становится тем центром,
вокруг которого разворачивается пространство цивилизации, к нему устремлены сознание общества и культура. Кроме того, с древнейших времен идет
понимание главного города государства, его столицы, обладанию которым
придается большое значение.
В политической культуре России исторически сложилось понимание центра как символически насыщенного пространства. Отсюда идет особая роль
столицы в общественно-политической жизни страны и в целом система власти, ориентированная на вертикальные связи. Да и сам город возникает в
определенной социальной и демографической ситуации, когда организация
общества становится настолько сложной, что дальнейшая его жизнедеятельность без координирующих центров оказывается невозможной. Именно в
такой насыщенной социальными связями среде происходит кристаллизация
городов, являющихся сгустками этих связей [7. С. 29]. На раннем этапе города выступали преимущественно в качестве военно-политических, административных, культурных и религиозных средоточий.
С другой стороны, схема «центр – периферия» весьма популярна в современных исследованиях, поскольку претендует на комплексное описание
пространственной среды. Само разделение на центр и периферию появляется
с имперским принципом политической организации [20. С. 229]. Центр –
главный, активный, организованный, целеполагающий компонент, интегри-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ города в российском политическом пространстве
107
рующий систему изнутри, периферия – подчиненный, зависимый, аморфный; их взаимодействие порождает и описывает динамику системы. Схематическая пространственная проекция дихотомии «центр – не-центр» лежит в
основании выделения в том числе сфер влияния городов. Принадлежность к
провинции является определенным типом самооценки, типом культурного
самосознания и самоопределения. Любой нестоличный город стремится преодолеть периферийную ограниченность и стать небольшим, но центром.
Во времена феодальной раздробленности на Руси каждая земля или волость имела политический центр: это главный, или старший город. В нем
находился княжеский стол, отчего город назывался еще стольным [21. С. 67].
Крупные городские центры выступали олицетворением определенной стратегии и тактики политической власти, поэтому за контроль над ними всегда
разворачивалась жесткая борьба. Столичный город неизбежно наделяется
сакральным статусом, что предопределяло стремление «младших» городов
во всем уподобляться царственной столице: «Все древнерусские города даже
внешним обликом стремились быть похожими сначала на Киев, затем на
Москву (белокаменные кремли), а впоследствии на Петербург (линейная
планировка центральных улиц со зданиями в классическом стиле). В свою
очередь, каждая новая столица воспроизводила черты предыдущей» [3.
С. 247].
Определение центра страны и утверждение его в сознании граждан имеет
большое значение в различных отраслях жизнедеятельности и в первую очередь в политике. В осознании центра политического пространства участвуют, прежде всего, мифологические структуры сознания. Географический
образ неотделим от структур пространственного мышления, которое связано
с понятием мифа. Д.Н. Замятин объясняет данную связь следующим образом: «Сакральное пространство и его “первоточка” так или иначе связаны с
реальным географическим пространством, а эта связь требует адекватного ей
выражения. Мифологическое мышление осознает окружающий его мир
прежде всего пространственно, это – понятное и понятое пространство. Географический образ по определению, в силу своей естественной медиативности, использует позитивные стороны мифологического мышления» [22. С. 7].
Поэтому образы столицы государства всегда являются особенно сильными
и эффективными, выделяющимися на фоне других географических образов.
«Сакральное» восприятие центра политической культурой России, по
мнению В.Н. Топорова [23. С. 201], глубоко укоренено в политической мифологии: сакральный центр предстает чистой схемой мифологического
мышления, которая воспринимается в сознании как некий образец. В этом
смысле город становится таким своеобразным сакральным центром власти,
он как бы «стягивает» на себя окружающее профаническое пространство.
Геометрия центра расширяется вовне и навязывает себя тому, что лежит вне
центра. Особую роль здесь играет образ столичности и противостоящий ему
провинциальный образ. Обыденное восприятие политики в обществе осуществляется через призму городской «столичности». При этом исследователь
политических мифов Н.И. Шестов указывает на укорененность данного восприятия в отечественной политической культуре: «Мифология городской
“столичности” и “провинциальности”, свойственная имперскому периоду и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
108
О.В. Агишева
дожившая до наших дней, возникла не на пустом месте и в этом смысле действительно является “исконной”» [24. С. 213].
В любой культуре существует тип столичного города: «Как говорит уже
само его полное глубокого смысла название, это есть тот город, дух которого, его политические и экономические методы, его цели и решения господствуют над землей, над страной. Вся страна с ее обитателями становится
средством и объектом этого руководящего духа» [5. С. 97–98]. Именно в нем
стремится сосредоточиться политика. Город, который превращается в столицу, – это «воронка, куда ведут все географические, политические, моральные
и умственные стоки страны, куда направлены все естественные склонности
целого народа; это, так сказать, кладези цивилизации и в то же время каналы, куда, капля за каплей, век за веком, без конца просачиваются и где скапливаются торговля, промышленность, образование, население, – все, что
плодоносно, все, что живительно, все, что составляет душу нации» [25.
С. 696].
Итак, столица, стольный град, венчающий властную пирамиду, задает
модель властвования всем прочим городам, в этом смысле царственный
город изоморфен государству. Не случайно в истории России мы выделяем
эпохи Киевской Руси, Московского царства, Петербургской империи. В
любом столичном образе в большей или меньшей степени (в зависимости
от особенностей политической культуры) всегда присутствует и государство в целом. Столица представляет собой лицо страны, а зачастую и ее воплощение.
Примечательны в этом смысле процессы, происходящие в Москве в
1930–1940-х годах: «Выделенность Москвы, представление о Москве как о
центре Космоса, начались в ноябре 1933 года транспарантом… “Превратим
Москву в лучший город мира по архитектуре и благоустройству”, – достигли
апофеоза в 1947 году во время празднования 800-летия Москвы, когда Сталин в своей речи назвал Москву “образцом для всех столиц мира”. Москва…
становится тождественной всей стране (ситуация, поразительно напоминающая 17 век, когда… под Московским государством… разумели обыкновенно один царствующий град») [9. С. 109].
Отметим, что пространственные образы зачастую отрываются от своей
географической основы и стереотипизируются, а стереотипическое обозначение географического объекта в свою очередь нередко становится выразителем принципа организации той структуры, в которую этот объект входит
[24. С. 236]. Поэтому в соответствии с этой логикой становления мифологического стереотипа в современном российском политическом лексиконе понятия «Москва», «центр» устойчиво обозначают не столько географическую
реальность, сколько определенное отношение региональных политических
институтов к федеральной власти и ее проявлениям. Становится очевидной
дистанция, разделяющая уровни власти в политическом процессе.
В российском политическом пространстве выделяются два города, претендовавших на столичный статус. Москва была столицей единого Российского государства с XV до начала XVIII в., когда Петр I перенес столицу в
основанный им в устье Невы город Санкт-Петербург. Москва и Петербург
с самого начала были городами-антиподами: «В начале 18 столетия, когда
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ города в российском политическом пространстве
109
новая, имперская, “каменная” Россия обрела новую столицу на Балтийском
побережье, преодолев наконец средневековый комплекс водобоязни, сразу
же возникло противопоставление двух столичных городов, сложилась оппозиция Москва – Петербург, дающая знать о себе по сию пору» [6. С. 9]. Они
являлись выразителями разных сфер общественной жизни. Сам образ Петербурга во многом строился как мифологизированная антимодель Москвы [26.
С. 11]. Глубокое, хотя и подспудное соперничество этих городов остается
непреходящей темой их зрелого культурного развития.
После Куликовской битвы в 1380 г. за Москвой закрепилась слава общерусского политического и культурного центра. Несмотря на политические
проблемы XV в. (Cмута, борьба за престол) политическое первенство Москвы становилось неоспоримым. Мистическая вера московских князей в свое
историческое предназначение составила основание идеологии Московского
государства. Задолго до появления идеи о том, что Москва – это Третий Рим,
Москва фактически обрела статус святого города, города-Спасителя. За несколько веков Москва становится прочным символом России, завораживающим русское воображение [17. С. 78].
Образ Петербурга удачно лег на представления средневекового человека
о воде, «водяная» символика господствовала в литературе того периода. Образ города, возведенного на воде, был вызовом миру, лепкой Цивилизации
из политического ничто, творение действительного Чуда – города-рая, города-корабля среди болотных хлябей, колеблющихся вод и морских ветров [3.
С. 476].
При том, что и одна, и другая столица были противопоставлены патриархальной провинции, между собой у них также были непреодолимые различия. На примере Москвы и Петербурга видны различия в отношении города
к переменам. Если Москва всегда в сложные времена поддерживала традиционные ценности, то Петербург существовал как традиционная оппозиция
царской власти, олицетворял собой авангард русской политической идеи.
Поэтому в Москве были популярны консервативные течения, в Петербурге
же – либеральные. Москва и по духу, и по внешнему облику более соответствовала традициям национальной культуры. Петербург служил для России
«окном в Европу», в его архитектуре четко просматриваются европейские
сюжеты. Да и именно с Петербурга Петр I начинал все свои преобразования,
направленные на европеизацию государства. Здесь они принимались наиболее безболезненно. Петербург изначально формировался противоположным
Москве и по классовому составу. В Москве оставался «старый свет», Петербург же стал городом новой знати. В таблице представлены основные характеристики, по которым идет противостояние двух главных городов России.
В эпоху Петра I Петербург становится воплощением русской художественной идеи того времени, предметным воплощением дела и личности государя, перемен в государстве, ритма исторического движения России [27.
С. 22–27]. Архитектура – не просто как отдельное сооружение, дворец или
храм, но как целая архитектурная страна, – стала адекватным выражением
перемен, происходивших в государстве при Петре I. Она четко выражает
принцип жизни нового времени, классового общества.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О.В. Агишева
110
Составляющие образов Москвы и Петербурга как городов-антиподов
Категории
Москва
Петербург
Планирование и темпы
строительства
Постепенное, стихийное развитие («Москва не сразу
строилась…»), хаотически
застраиваемый город
Стремительное строительство
(город построен в течение нескольких лет) строго по проекту, планиметрический город
Идеологическая направленность
Консерватизм
Либерализм
Политические ценности
Традиция
Авангард, реформа
Основные ценности
Ценности прежнего, старого
(опыт)
Новые ценности, движение
вперед
Воплощение государственности
Русь
Россия
Культурное основание
Выражение национальной
культуры, истинно «русский»
город
Заимствованный «европейский»
город
Преобладающая ориентация
Азиатский город с довлеющими чертами самобытности
Европейский город
Основное сословие
Город исторически значимых
сословий (барская Москва)
Город «нового света» (петербургский свет)
Отношение к семейным и
домашним ценностям
Почвенная, семейственная,
органичная, домашняя, теплая
Казенный, официальный, казарменный, чиновничий, холодный
Тяготение к полюсу эмоции либо разум
Чувственная Москва
Рациональный Петербург
Тип градостроительства
Концентрическая структура
города
Линейная планировка
Суть застройки
Замкнутое пространство стихийной застройки
Открытая перспектива улиц и
площадей, прокладываемых и
застраиваемых по заранее составленному плану
Основной материал
строительства
Деревянный город
Каменный город
Отсюда и столь быстрые сроки возведения города на совершенно пустом
месте, непригодном для жилья (город стоит на болоте, до сих пор все города
строились на холмах – Рим, Москва): «В самом замысле построить город
здесь заключен дразнящий и насилующий природу и естество человека триумф общества над природой, духа над материей, разума над чувственностью.
При этом и то и другое вступают здесь в бой в своих крайних напряжениях:
абсолютно непригодное для жилья болото – и прекраснейший город, “полнощных стран краса и диво”» [27. С. 23]. В сердцевине русской жизни чувствовался конфликт. Петербург, как образ этой жизни, этого времени, также
был неоднозначен. С одной стороны, это слава и воплощение исторической
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ города в российском политическом пространстве
111
судьбы России как целого, с другой – в нем выражено абсолютное безразличие и надругательство интереса целого над интересом индивида.
Отметим, что образ Петербурга является лидером среди российских городов по количеству заимствований, несмотря на то, что это один из самых
нетипичных, непохожих на остальные город. Но множество городов обращаются к его образу, находят сходства в истории, функциях, градостроительных и архитектурных воплощениях. Причем это касается не только распространения образа Санкт-Петербурга на внутригосударственной территории (например, его активно использовали Пермь, Калининград, Оренбург),
некоторые зарубежные города также используют его в собственных интересах (к примеру, индийская Калькутта).
Активное использование образа определенного города, его распространение вовне географических границ подтверждает то, что сильный и эффективный образ города действительно работает и имеет политическое значение. Такой образ становится мифологическим центром политического пространства, обозначая и связывая его в единое целое. Чаще всего происходит
заимствование устойчивых, сильных образов городов, то есть так называемых «великих».
Создание неких мировых городов, претендующих на всеобъемлющую
роль в истории, было продиктовано самой цивилизацией. Без них не могли
появиться империи, когда центр распространяет свое влияние вовне практически бесконечно. В древности, мешая человеческое с божественным, происходило возвеличивание начала городов, тем самым освящая их происхождение и возводя к богам [28. Т. 1. С. 9]. Герои древнегреческих культов преимущественно связаны с основанием городов-племен-родов: большинство
сюжетов о героях заключают в себе элементы сказаний о рождении города.
Кроме того, можно говорить и о том, что герои были мифологическим воплощением городов, а истории героев – историями разрушения и созидания
городов [8. С. 450]. Это происходит оттого, что город традиционно предстает как личность, поэтому герой может воплощать в себе судьбу города. Косвенным подтверждением этому служит перенимание имени героя.
Город, которому удалось достичь величия в образе, без сомнения претендует на статус мировой столицы, «этот чудовищный символ и хранилище
полностью освободившегося духа, средоточие, в котором сконцентрировался
ход всемирной истории. Мировые столицы – это весьма ограниченные по
числу гигантские города всех зрелых цивилизаций, которые презирают материнский ландшафт своей культуры и дискредитируют его, низводя до понятия «провинция» [5. С. 101]. Самыми первыми мировыми столицами были
Вавилон и Фивы. Существует мнение, что все крупные города, претендующие на статус мировых столиц, это в некотором смысле разные модусы одного города [4. С. 112], разные варианты одной модели городского устройства: Первый, Второй, Третий Рим, Иерусалим и Новый Иерусалим и т.п. Зачастую для усиления образа города используются несколько источников.
Например, Москва, с одной стороны, активно пользовалась концепцией
Третьего и последнего Рима, а с другой – примеряла на себя образ второго
Иерусалима, унаследовавшего первоначальный источник истины. То есть в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
112
О.В. Агишева
центре России были сосредоточены два источника политической и духовной власти.
В целом же великий город – это всегда большой город. В политической
культуре многих народов с давних пор существует представление о большом
городе, столь сильно действующее на воображение, что практически никогда
не ставится вопрос о его достоверности [29. С. 122]. Оно обладает известной
принудительной силой, поскольку в нем угадываются черты мифических
представлений. Мифологическая структура быстро развивается: несметному
Городу начинает противостоять легендарный Герой, призванный его покорить. Так зачастую появляется «великая» история конкретного города.
В истории одним из самых знаменитых городов древности является
Троя. В период расцвета она представляла собой центр политической, культурной и военной силы. Политическую важность обладания этим городом
показывает постоянная борьба за него, в которую, по легендам, были включены не только люди, но и боги. Впоследствии Троя, а позже и Рим, становятся частью политической традиции европейской цивилизации. В рамках
восточной политической традиции более популярным является обращение к
образу Иерусалима. Россия же, находясь на перекрестке Востока и Запада,
использует как одни, так и другие идеи в зависимости от политической необходимости. После разрушения Трои ее образ, чрезвычайно сильный, остается жить и даже раздваивается, поскольку расходятся судьбы двух единственных уцелевших троянцев Энея и Антенора. Интересен тот факт, что после гибели древней Трои ее название переходит к одному городу (новая
Троя), а величественный образ – к другому (Рим).
Образ Рима по-своему уникален. Несомненно, он входит в число наиболее популярных образов и актуализируется на протяжении всей истории с
момента возникновения города и до сего дня. Здесь, говоря о Риме, мы имеем в виду прежде всего хрестоматийный величественный и идеальный образ
древнего республиканского Рима, родины гражданского и воинского героизма, воплощения совершенного общественного устройства, цитадели законности и права, созданный еще Титом Ливием. При этом необходимо отметить, что во многом этот образ противостоял существующей тогда действительности, однако отражал город, существовавший в сознании его жителей. Сквозь грубые реалии Средневековья для современников продолжал
сиять образ Вечного Города, символического ключа к мировому господству,
без которого не открывался путь ни императорской, ни папской власти [30.
С. 359]. Во многом именно благодаря ему древнее государство добилось
столь значимых успехов, поскольку в образе постоянно находили подпитку
гражданственность и патриотизм, а следовательно, он руководил поступками
граждан, вселял в них уверенность в собственные силы и исключительность
Рима, даже в самые трудные времена вдохновлял на подвиги во имя своего
города. При этом сама римская тема обращена не столько к человеку, сколько к государству, власти, величию [31. С. 9]. Рим и есть образ этой власти –
величия во всей ее полноте и славе, образ державы, империи, мира в целом, а
также символ гражданственности, правопорядка, символ в равной степени
как империи, так и республиканизма. Образ Рима, с одной стороны, уникален, но в то же время чрезвычайно популярен. Его стремятся использовать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ города в российском политическом пространстве
113
не только отдельные города, но и целые государства, что отчасти привело к
тому, что Рим во многих культурах признается столицей мира либо вместилищем целого мира, соединением традиций и всепоглощающим городом. В
истории существует лишь два образа города – Рима и Иерусалима, имевших
столь сильное влияние как на своих жителей, так и распространившееся,
можно сказать без преувеличения, по всей Земле. Они прославили свои государства на долгие века, к этим образам до сих пор обращаются политики
при создании образов своих городов.
Трансляция древней идеи Рима привела к ее сильнейшей архаизации, с
одной стороны, и значительной трансформации – с другой. Можно говорить
о том, что политическое пространство Средневековья (особенно европейского) надолго стало «римоцентричным», так как Рим придавал ему смысл, а
постольку и градоцентричным, ведь выход из социального хаоса связывался
с властью города, который противостоял анархии и распаду. В исторической
перспективе отчетливо видна очень важная особенность – не важно местоположение Города, важно, что это Рим. Вечный город мог беспрепятственно
перемещаться в пространстве, придавая ему смысл и организуя его, ибо Рим
царит над миром, правит им и может воплощаться там, где средоточие власти [13. С. 137]. Где град, там центр мира. На этом базировались идеологемы
Второго и Третьего Рима. В то время, когда была популярна идея о движущемся Риме, даже возникла поговорка «Рим есть там, где есть римляне».
Каждый житель этого величественного города являлся носителем его образа
и мог «принести» этот образ вместе с собой. Однако наличие горожан являлось не единственным связующим звеном при трансляции образа города.
Если идея становилась политически значимой, у города-преемника обнаруживалось множество схожих черт с тем, к образу которого он стремился (наличие практически идентичного храма, градостроительные особенности и
даже сходный ландшафт).
Образ Рима представляет собой наиболее яркий пример «переходящего»
образа: от Трои к Риму, затем к Константинополю и, наконец, к Москве. Известная концепция «Москва – Третий Рим» прекрасно демонстрирует, как
правильно сформированный образ города становится политически значимым. После падения на Руси татаро-монгольского ига страна нуждалась в
поддержке, укреплении в качестве целого, самостоятельного государства. В
этот период идея «движущегося Рима» находит свое продолжение: первый
Рим (империя) сменил Новый Рим (Византия), после его падения появляется
патриотическая теория об исторической миссии России. «Движущийся» в
данном контексте означает, что вместе с образом передается мистическая
сущность власти: Рим – это не пространственный и не локализованный в
пространстве объект, а обозначение единственного в средние века государства, настоящего, истинно христианского. То есть формула Филофея обозначала, что Московская Русь стала государством. Вероятно, идея «Москва –
Третий Рим» («два Рима падоша, а третей стоит, а четвертому не бытии»),
мыслилась ее автором как универсальная идеология усиливающегося Русского православного государства, в том числе обосновывающая государственную централизацию и абсолютистский статус царя. Ориентация на Рим
совпала с ориентацией на историю, традицию и вечность: идея Рима всегда
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
О.В. Агишева
возникает в русской культуре одновременно с идеей вечности, поскольку
Третий Рим всегда мыслится как последний. Существует мнение, что концепция «Третьего Рима» свидетельствует и о возникшей в это время в общественном сознании потребности декларировать и утверждать связь России с
европейским и средиземноморским миром, включенность ее в общий магистральный ход христианской истории [31. С. 13].
Трансляция идеи великого Рима происходит во многие города, стремящиеся к образу мировой столицы. При этом практически все из тех, кому это
удается, сами становятся примером для подражания. К примеру, в Европе
таковыми без сомнения являются Париж и Лондон, на Востоке выделяется
Багдад. Его стремятся использовать не только отдельные города, но и целые
государства, что отчасти привело к тому, что Рим во многих культурах признается столицей мира либо вместилищем целого мира, соединением традиций и всепоглощающим городом.
В заключение отметим, что несмотря на все различия, порой очень даже
существенные, образ великого города используется практически всеми претендующими на особенное положение городами. Однако лишь немногим
удается эффективно воплотить его в политической практике. В целом же
образ любого города в массовом сознании имеет свою динамику, при этом
существует несколько устойчивых, чаще всего архетипических, образов города, постоянно актуализирующихся в политике. Наиболее значимые образы городов включают в себя элементы образа «великого» и «сакрального»
города и предстают как значимые центры политического пространства. То
есть эффективно действующий в политике образ города неизбежно несет в
себе яркую ценностную составляющую, отражающую субъективное отношение.
Литература
1. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т. 2: Всемирноисторические перспективы. М.: Мысль, 1998. 606 с.
2. Стародубцева Л.В. Город как метафора урбанизируемого сознания // Урбанизация в
формировании социокультурного пространства. М.: Наука, 1999. С. 70–93.
3. Домников С.Д. Мать-земля и Царь-город. Россия как традиционное общество. М.: Алетейя, 2002. 672 с.
4. Каганский В.Л. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство. М.: Новое
литературное обозрение, 2001. 576 с.
5. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, ХV–ХVIII вв. Т. 1:
Структуры повседневности: возможное и невозможное. М.: Прогресс, 1986. 624 с.
6. Вдовин Г.В. Образ Москвы 18 века: город и человек. М.: Наш дом – L’Age d’Homme,
1997. 140 с.
7. Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1988. 269 с.
8. Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М.: Издательская фирма «Восточная
литература» РАН, 1998. 800 с.
9. Паперный В. Культура «Два». М.: Новое литературное обозрение, 1996. 384 с.
10. Данилова И.Е. Итальянский город XV века: реальность, миф, образ. М.: Российский
государственный гуманитарный университет, 2000. 253 с.
11. Ле Гофф Ж. Средневековый мир воображаемого. М.: Издательская группа «Прогресс», 2001. 440 с.
12. Антология средневековой мысли (Теология и философия европейского Средневековья): В 2 т. СПб.: РХГИ, 2001. Т. 1. 539 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ города в российском политическом пространстве
115
13. Уколова В.И. Город как парадигма средневековой культуры // Урбанизация в формировании социокультурного пространства. М.: Наука, 1999. С. 134–147.
14. Хренов Н.А. Образы города в истории: психологический аспект смены парадигмы //
Общественные науки и современность. 1995. № 6. С. 150–161.
15. Усачев А.С. Древнейший период русской истории в исторической памяти Московского
царства // История и память: историческая культура Европы до начала Нового времени. М.:
Кругъ, 2006. С. 609–634.
16. Ершова Г.Г. Асимметрия зеркального мира. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2003. 258 с.
17. Биллингтон Дж. Х. Икона и топор. Опыт истолкования истории русской культуры. М.:
Рудомино, 2001. 880 с.
18. Иерусалим в русской культуре. М., 1994. 224 с.
19. Семиотика города и городской культуры. Петербург. Вып. 18: Труды по знаковым
системам. Тарту: Изд-во Тарт. ун-та, 1984. 139 с.
20. Ильин М.В. Слова и смыслы. Опыт описания ключевых политических понятий. М.:
РОССПЭН, 1997. 432 с.
21. Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб.:
Наука, 2005. 384 с.
22. Замятин Д.Н. Власть пространства и пространство власти: Географические образы в
политике и международных отношениях. М.: РОССПЭН, 2004. 352 с.
23. Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ. Исследования в области мифопоэтического. М.: Изд. группа «Прогресс» – «Культура», 1995. 624 с.
24. Шестов Н.И. Политический миф теперь и прежде. Саратов: Изд-во Саратов. ун-та,
2003. 422 с.
25.Джонс К. Париж: биография великого города. М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2006. 736 с.
26. Топоров В.Н. Петербург и петербургский текст русской литературы // Семиотика города и городской культуры. Петербург; Тарту: Тарт. гос. ун-т, 1984. С. 4–29.
27. Гачев Г.Д. Образ в русской художественной культуре. М.: Искусство, 1981. 248 с.
28. Ливий Т. История Рима от основания города. М.: Наука, 1989. Т. 1. 576 с.
29. Кайуа Р. Миф и человек. Человек и сакральное. М.: ОГИ, 2003. 296 с.
30. Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Т. 1: Феномен средневекового
урбанизма. М.: Наука, 1999. 390 с.
31. Синицына Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции
(XV–XVI вв.). М.: Индрик, 1998. 416 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
УДК 32:130.3
И.В. Кологривова
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИДЕОЛОГИИ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ
Рассматривается траектория развития современных идеологий в условиях российской политической истории постсоветского периода с акцентом на институциональных характеристиках становления публичной политики в России.
Вопрос о траектории развития политических идеологий является квинтэссенцией любого этапа исторического развития, так как служит интеллектуальным средством структурации социального пространства и типизации
политического дискурса. Любое социальное изменение как единичный случай и «социальный хронотоп» как всеобщность диалектически взаимосвязаны с процессом воспроизводства идей [1]. Их генерирование обычно происходит в интеллектуальной среде, представляющей собой не только сеть научных институтов и центров, но и структуры средств массовой коммуникации – газеты, радио, телевидение, информационные серверы, издательства и
т.д., которые служат каналами передачи закодированной информации, базирующейся на определенных идейных постулатах.
В отличие от эпохи модерна, хронологически совпадающей с реализацией «проекта Просвещения», воплощенного в идейном поиске путей развития
становящегося капиталистического общества отдельных интеллектуалов
(родоначальника консерватизма Э. Берка, либерализма – Дж. С. Милля, коммунизма – К. Маркса и Ф. Энгельса), эпоха постмодерна, в которую мы живем на современном историческом этапе, отдает приоритет в культивации
идей не становящегося проекта будущего, а в оправдании существующего
порядка вещей. Речь идет о легитимации установленного верховной властью
политического порядка, мысль о которой, как отмечают П. Бергер и Т. Лукман, возникает тогда, когда «объективации институционального порядка
нужно передавать новому поколению» [2. С. 152].
В России становление эпохи постмодерна, в отличие, например, от стран
Восточной Европы, наиболее подготовленных к периоду социальных трансформаций в силу культурных особенностей, происходило на фоне серьезных
«травматических» событий, начиная с «бархатной революции» 1991 г. (в
различных идеологических кругах события 1991 г. рассматриваются как «государственный переворот», «мирная революция», «крушение великой империи» и т.д.), последующих радикальных экономических реформ (приватизации, ваучеризации), «шокового» открытия правды о прошлом и заканчивая,
безусловно, открытием границ во внешний мир. Именно крушение «железного занавеса» и впервые за всю историю государства Российского введение
права для всех на свободное перемещение стало импульсом для становления
идейной среды, рождавшейся в бурных публичных дискуссиях. Под «идей-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политические идеологии в современной России
117
ной средой» следует понимать, прежде всего, хаотическое поле смыслов, не оформленных в структурированные мировоззренческие схемы –
идеологии.
Цементирующей идеей этого поля смыслов стала вынашиваемая в анклавах прежней политической системы идея антитоталитаризма. Она несла в
себе мощный психологический заряд со знаком отрицания – отрицания прошлого образа жизни. Ее носителями стали, как это ни парадоксально, сами
«носители смыслов» – творческая, вузовская и инженерно-техническая интеллигенция (мы вынуждены здесь обратиться к советскому политическому
языку), а также не успевшие достичь карьерных высот молодые партийные
функционеры.
В ходе публичных дискуссий, транслирующихся не только на открытых
уличных площадках, но и через становящуюся медиа-среду, антитоталитарные идейные импульсы постепенно начинают отпочковываться и оформляться в некие протоидеологии, под которыми мы понимаем идейные течения, закамуфлированные использованием иной идеологической риторики (появление, например, «зеленых», «либерал-демократов», «монархистов»).
Ключевой протоидеологией становится либерализм, который культивируется со стороны новой политической элиты через серию экономических
реформ, ведущих к формированию новой социальности. В культурном плане
он опирается, прежде всего, на американскую культурную программу, полностью разрушающую национальные устои (например, попытка ввести институт фермерства в аграрных провинциях).
Протоидеологической антитезой либерализму выступает традиционализм, носителями которого является старая партийная элита, лишенная привилегий, а также та часть населения, которая не смогла справиться с «культурной травмой» (термин П. Штомпки) [3]. Ключевую роль в травматизации
сознания сыграл синдром «социалистической ментальности», который характеризуется двумя алогичными, формально взаимоисключающими внешними факторами. Первый из них, по мысли П. Штомпки, – «длительный
«контроль над мыслями» со стороны социалистических институтов и идеологических структур, внедрение фальшивой «идеологической реальности» в
человеческие мозги до такого состояния, когда она достигает области мотивации на уровне безусловных рефлексов, подсознания, глубоко заложенных
психологических кодов» [4. С. 304]. Второй фактор связан с защитными механизмами личности, старающейся преодолеть условия символической реальности, которые демонстрировали обратный эффект – адаптивность к новым условиям.
Идейной основой традиционализма являются ностальгия по прошлому и
идентификация лучших моментов жизнедеятельности «Я» с ним. При этом
следует отметить, что традиционализм никогда не реконструируется в идеологию в силу иррациональности своей природы, но станет питательным гумусом или каменной почвой для расцвета или гибели других идеологий.
Трансформироваться из протоидеологии в идеологию в публичной политике удалось либерализму, умело абсорбировавшему антитоталитаризм в
психологическом и культурном аспектах, вершиной торжества которого ста-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
118
И.В. Кологривова
ли президентские выборы 1996 г., воплощенные в противостоянии Бориса
Ельцина как «либерального демократа», политика Настоящего и Геннадия
Зюганова, «коммуниста», политика Прошлого. Борьба Настоящего и Прошлого стала не просто идеологической борьбой: это была борьба «культурных проектов», своего рода историческая развилка.
Впоследствии либерализм стал постепенно терять антитоталитарную составляющую в силу различных причин. Во-первых, в нем разочаровалась
большая часть интеллигенции, лишенная прежнего уважения к своему социальному статусу и не сумевшая адаптироваться в новых исторических условиях. Во-вторых, жертвы политических репрессий, не получившие материальной компенсации за свой исторический статус. В-третьих, борцы со старым режимом были разочарованы реализацией на практике «либерального
проекта».
Государственный заказ на поиск национальной идеи (государственной
идеологии) не имел успеха. Для плюралистического по многим параметрам
российского общества (как по горизонтали, так и по вертикали) невозможно
было сконструировать очередной идеологический проект в силу хаотичной
сущности не только социального пространства, но и публичной сферы. Противостояние властных институтов (раскол в исполнительной власти, борьба
исполнительной и законодательной ветвей власти, федеральных и региональных элит, демарш силовиков), вылившееся в борьбу в медиа-среде, не
позволяло верховной власти создать государственную идеологию. По словам
И. Засурского, в это время «подлинными партиями были телеканалы. Именно с их помощью разыгрывался политический спектакль и выстраивалась
иерархия ролей на политической сцене, которая позже, непосредственно перед выборами, воплощалась в брэнды партий и политических движений, за
которые предлагалось голосовать избирателям» [5. С. 98–99]. В России царил «идеологический плюрализм» (этот период очень подробно рассмотрен
О.Ю. Малиновой) [6] в соответствии с давно известным тезисом «Пусть цветут сто цветов».
Реальная политическая борьба, имеющая целью контроль над стратегическими ресурсами, постепенно трансформировалась в виртуальные бои, где
образы политиков и партий имели большее значение, чем декларируемые
ими идеи. Новый носитель власти – масс-медиа – заинтересован в однообразии, безликости публики. Как отмечает Ж. Бодрийяр, «масса вбирает в себя
все знаки и смыслы, и они уже не являются знаками и смыслами. Она поглощает все обращенные к ней призывы, и от них ничего не остается. На все
поставленные вопросы она отвечает совершенно одинаково» [7. С. 34–35].
Иррационализация публичной политики и размытость социальной структуры общества поставили под сомнение необходимость функционирования
альтернативных идеологий как проектов ratio, опирающихся на конкретные
социальные группы.
Следует помнить, что идеология как искусственно созданная интеллектуалами мировоззренческая схема основывается на базовых бинарных оппозициях: означивании «своих – чужих», выражении отношения к «прошлому – настоящему – будущему», идентификации по линии «Восток – Запад»,
а также определении желаемых моделей «гражданина – партии – государст-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политические идеологии в современной России
119
ва». Наиболее сильный эмоциональный заряд несет категория «чужие», то
есть определение врага, с которым надо постоянно бороться и который угрожает благополучию всех граждан. «Враг» был найден внутренний – «коммунисты», в которых многие политические акторы после президентских выборов 1996 г. уже не видели реальной угрозы. Неудачной в идеологическом
плане выглядела перспектива работы с категорией «прошлое» – воспоминания о «коммунистическом прошлом» становились все более туманными, а
«начало 90-х» было критиковать совсем опасно по причине нахождения у
власти прежней элиты.
При таком раскладе была важна работа с ключевой категорией «будущее», которая выразилась не в реконструкции «либерального проекта», а в
представлении политической элите (прежде всего региональной) и обществу
верховной персоны – кандидатуры нового президента, который должен
предложить свой «идеологический проект».
В свой первый этап президентства (2000–2004 гг.) Владимир Путин полностью реконструировал политическое пространство современной России,
усилив позиции федерального центра. На втором этапе (2004–2008 гг.) происходят изменения в институциональной сфере: отменяются прямые выборы
глав регионов, меняется механизм избрания законодательных органов власти
на федеральном и региональном уровне. Верховная власть вновь обращается
к поиску государственной идеологии, способной, в первую очередь, оправдать те изменения, которые произошли в политической сфере, то есть легитимизировать существующий порядок вещей. Во-вторых, идеология может
стать для верховной власти объединяющей разъединенное плюралистическое (мультикультуральное) общество.
В процессе поиска государственной идеологии в России наблюдается
политика универсализации политических идеологий, имеющая компилятивный эффект: это смешение либерализма, консерватизма и социалдемократизма. При этом все идеологии в современной России воспроизводятся не как рационализированные схемы, а как культурные программы.
Консерватизм выражается в известной формуле Уварова «православие –
самодержавие – народность». Православие становится, по сути, государствообразующей религией, несмотря на светский характер современного российского государства. Самодержавие проявляется в вертикализации государственных и политических институтов, подчиняющихся непосредственно
или опосредованно верховному правителю и его администрации. Как точно
отмечает А. Чадаев, «…реальным инструментом власти в современной системе является не административная вертикаль, а система влияния, основанная на моральном авторитете и значимости. Президент больше “жрец” или
“судья”, “чем царь”. Но мера его ответственности при этом “царская”» [8.
С. 9]. Народность базируется на стремлении унифицировать общество в вере
в такого верховного правителя.
Фундаментом здания современного «официального» российского либерализма является, безусловно, свобода самовыражения, выражающаяся в
свободе действий. Это формирование инновационного типа личности для
новой экономики – «экономики знаний». По Э. Хагену, ему присущи следующие характеристики: любознательность, стремление управлять миром,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
120
И.В. Кологривова
принятие на себя ответственности за плохие стороны мира, сопряженное с
потоком лучших решений и попытками внести изменения, откровенность и
терпимость к подчиненным, одобрительное отношение к их оригинальности
и стремлению к новациям [4. С. 301].
Социал-демократизм базируется на обещании равенства не только стартовых возможностей, но и результата для любого члена общества. Например,
все имеют право на бесплатное образование, которое является катализатором
для получения престижной работы.
Все эти идеологии опираются на определенный тип цивилизации. У консерватизма она самостоятельная, «цельная», «закрытая». У социализма и
либерализма – «открытая», имеющая родственные цивилизационные связи –
европейские.
В определенный исторический момент, когда наблюдается период конфронтации со странами Запада, верховная власть делает акцент на консерватизме, и тогда появляется концепция «суверенной демократии», обосновывающая право «российского народа» на самостоятельную внешнюю и внутреннюю политику [9]. В период, когда важно обеспечить легитимность процедуры создания или изменения институтов, верховная власть в своих идеологических практиках, под которыми мы понимаем речевое действие
политических акторов, несущее изменение устоявшихся идейных смыслов, начинает говорить о том, что Россия – это европейская цивилизация.
Нечеткость, расплывчатость скомпилированной идеологии позволяет
проводить верховной власти прагматическую внешнюю политику, что вполне понятно в силу географического положения России.
Следует отметить, что интеллектуальные программы всех политических
идеологий в России генетически произрастают не из научных центров – исследовательских институтов, а транслируются из «центрообразующего ядра
власти» – президентской администрации. Этот процесс можно именовать как
насаждение идеологии сверху, исходя из собственного понимания верховной
власти необходимости в рекрутизации идеологий в политическое поле российской политики.
Так, в настоящее время поиск идеологии на государственном уровне
проходит ее апробацию в идеологической политике «партии власти» – «Единой России». Под идеологической политикой мы понимаем программу
действий политического актора, направленную на аккумуляцию и последующую рекультивацию идейных смыслов. Появившись на выборах в Государственную думу Российской Федерации 2003 г. как партия с прагматическими идеологическими позициями, в основе которой лежат интересы
«большинства» [10], в 2006 г. «Единая Россия» в основу своей программы
положила идеологию «суверенной демократии» [11], а в 2007 г. пошла на
выборы с программой, в основе которой лежал «план Путина».
При этом скомпилированная идеология «партии власти» при тотализации ресурсов – контроле над медиа-ресурсами, использовании административного и силового ресурсов – становится угрозой для существования других идеологий, на которых базируются идеологические практики других политических партий. Дело в том, что у верховной власти и ее сателлита –
«партии власти» есть преимущество – аккумуляция любого идейного им-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политические идеологии в современной России
121
пульса в свои программные тексты и их последующее воплощение в идеологических практиках. Речь идет о создании гегемонии, о которой писал
А. Грамши в своих «Тюремных тетрадях» [12]. Эта тема интересно развита у
М. Ильина в статье «Умножение идеологий, или Проблема “переводимости”
политического сознания». Он отмечает, что в борьбе за гегемонию обнаруживается способность к полиглотии: «преимущество получает тот, кто сможет освоить больше “языков”, чей дискурс допускает “переключения” с одного на другой язык…» [13].
Такая возможность у верховной власти имеется благодаря тотальности в
вертикализации органов исполнительной власти, преодолевшей даже барьеры не входящих в эту систему органов местного самоуправления, а также
благодаря абсолютному большинству в законодательных органах власти на
федеральном и региональном уровнях.
Главным идейным противником «партии власти» становятся не «национал-патриоты» или «коммунисты», а «либералы», с которыми она борется по
линии «порядка идей». Речь идет о классическом споре «либералов» и «демократов» (хотя для представителей «партии власти» такая риторика является имманентно чуждой). «Демократы» всегда руководствуются интересами
«большинства» вопреки «либералам», учитывающим интересы «меньшинства». Опора на «большинство» поднимает проблему адекватной их интересам
проводимой политики наращивания государственных расходов – рост стипендий, пенсий и зарплат, качественное государственное образование и
здравоохранение – все это требует колоссальных государственных инвестиций. «Либералы» в качестве ответа на такие действия говорят об инфляционных рисках. Помимо бюджетополучателей меняются и позиции предпринимателей, которые в 90-х годах прошлого века служили сущностной электоральной опорой «либералов», но теперь поддерживают «демократов»: их
бизнес становится все более зависимым от характера взаимоотношений с
властью и от стабильности в получении государственных заказов.
Тип политиков-либералов, имеющих в арсенале собственные исследовательские центры и институты, становится непопулярным на политическом
поле современной России. В лучшем случае им отводится роль экспертов,
которых не допускают к процессу принятия политических решений. В худшем – они маргинализируются. Лучше всего роль «либералов» и «демократов» выразил И. Валлерстайн, перефразировав старую шутку об отношениях
богача и мудреца: «Либерал говорит демократу: “Если ты представляешь
большинство, то где же твоя компетентность?” Ответ: “Если ты такой разумный, почему же ты не заставишь большинство согласиться с твоими
предложениями?”» [14. С. 142].
Постепенно нелегитимизированные идеологии нивелируются, и им на
смену приходят радикальные идеологии, базирующиеся не в публичной, а
в теневой сфере – неофашизм, национал-социализм, необольшевизм и др.
Они не контролируемы, так как находятся вне поля зрения традиционной
«системы координат тотального конфликта», о которой писал У. Матц [15].
Их носители вместо официальной политической борьбы за власть предпочитают уличные акции, пусть даже и не носящие массовый характер: пике-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
122
И.В. Кологривова
ты, флеш-мобы, погромы и т.д.; агитацию через сеть Интернет – сайты,
блоги и форумы.
По сути в настоящее время идеологическое поле российской политики
можно охарактеризовать формулой, озвученной И. Клямкиным: «посмодернизм в традиционалистском пространстве» [16]. Идеология выступает интеллектуальным оправданием воссоздания традиционной системы власти во
главе с верховным правителем, которому, вопреки закрепленному в Конституции РФ принципу разделения властей, подчиняются напрямую или опосредованно (через представителей) институты власти.
В постмодерновом понимании на место традиционных идеологий пришли так называемые «частные идеологии» (А. Соловьев) [17. С. 11] или то,
что У. Матц назвал «дисперсией идеологического» [15]. Они пронизаны
идеологемами классических идеологий, но вынуждены учитывать внешние
условия в виде «текучей современности» (термин З. Баумана) [18].
В отличие от традиционалистского пространства, которое З. Бауман обозначил метафорой «твердое тело», в «текучей современности», в основе которой лежит метафора «жидкость», большинством управляет «ключевая и
экстерриториальная элита» [18. С. 20]. В эту эпоху пространственновременные рамки не имеют значения, в центре истории стоит преодолевающий их человек. «Быть современным, – пишет Бауман, – означает постоянно
опережать самого себя, находиться в состоянии постоянного неповиновения;
это также означает иметь индивидуальность, которая может существовать
лишь как нереализованный проект» [18. С. 36].
Что общего между традиционным постмодерновым проектом идеологии
и постмодернизмом в традиционалистском пространстве? Любое современное общество является обществом плюралистическим, где традиционные
формы осуществления власти уже невозможны. Следовательно, верховной
власти для сохранения государственности остается одно – унифицировать
общество, чтобы его политически мобилизовать. Унификация происходит на
иррациональном уровне – путем эксплуатации темы страха – страха за своих
близких, страха потерять достигнутый уровень благосостояния, страха перед
началом новой войны, страха перед террористической угрозой и т.д. А. Филиппов замечает по этому поводу: «Та морально-политическая концепция,
которая вслед за Кантом пытается апеллировать к категории долга, провалится, а та, которая будет тем или иным способом бороться с возбуждением
чувств, с многообразием опыта выиграет» [19. С. 156].
Эстетика и культура в траектории развития политических идеологий в
современной России пришла на смену этике и рациональности, что является
импульсом для становления всего российского политического пространства.
Литература
1. Логинов А.В. Идеология и социальный хронотоп. Режим доступа: www2.usu.ru/philosophy/soc_phil/rus/texts/sociemy/12/loginov.html
2. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии
знания. М.: Медиум, 1995. 323 с.
3. Штомпка П. Социальное изменение как травма // Социс. 2001. №1. С. 6–16.
4. Штомпка П. Социология социальных изменений. М.: Аспект-пресс, 1996. 223 с.
5. Засурский И. Масс-медиа второй республики. М.: МГУ, 1999. 297 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политические идеологии в современной России
123
6. Малинова О.Ю. Идеологический плюрализм и трансформация публичной сферы в
постсоветской России. Режим доступа: www.strategy-spb.ru/partner/files/Publ_sphere_Polis.doc
7. Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства, или Конец социального. Екатеринбург:
Изд-во Урал. ун-та, 2000. 95 с.
8. Чадаев А. Путин. Его идеология. М.: Европа, 2006. 232 с.
9. Стенограмма выступления заместителя руководителя Администрации Президента –
помощника Президента РФ Владислава Суркова перед слушателями Центра партийной учебы
и подготовки кадров ВПП «Единая Россия» 7 февраля 2006 года «Суверенитет – это политический синоним конкурентоспособности». Режим доступа: www.edinros.ru/news.html?id=111148
10. Предвыборная программа политической партии «Единая Россия». Утверждена 20 сент.
2003 г. на III cъезде Всероссийской политической партии «Единство и Отечество» – «Единая
Россия». Режим доступа: www.edinros.ru/news.html?rid=42&id=5538
11. Программное заявление партии «Единая Россия» «Россия, которую мы выбираем» от
2 окт. 2006 г. Режим доступа: www.edinros.ru/print.html?id=115712
12. Грамши А. Тюремные тетради. Режим доступа: http: // lib.fictionbook.ru /ru/author/
gramshi_antonio/tyuremniye_tetradi_izbrannoe/
13. Ильин М.В. Умножение идеологий, или Проблема «переводимости» политического
сознания. Режим доступа: www.politstudies.ru/fulltext/1997/4/6.htm
14. Валлерстайн И. Конец знакомого мира: Социология XXI века. М.: Логос, 2003. 368 с.
15. Матц У. Идеологии как детерминанты политики в эпоху модерна. Режим доступа:
www.politstudies.ru/fulltext/1992/1/12.htm
16. Клямкин И.М. Постмодерн в традиционалистском пространстве. Режим доступа:
www.politstudies.ru/fulltext/2004/1/8.htm
17. Соловьев А.И. Политическая идеология в российском транзите: возможности и пределы влияния // Власть. 2001. №8. С. 8–15.
18. Бауман З. Текучая современность. СПб.: Питер, 2008. 240 с.
19. Филиппов А. Эпоха карнавала // Политический журнал. 2007. №13–14. С. 156–157.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
УДК 3; 32.019.52
В.Г. Скочилова
ИДЕОЛОГИЯ КАК СИМВОЛИЧЕСКАЯ СИСТЕМА
Идеология представлена как символическая система, структурирующая идеальную
сферу политики и обеспечивающая восприятие политического пространства. Особое внимание уделено особенностям существования идеологий в субъективном измерении, уровню и характеру её личностного восприятия.
Идеология определила свое существование как некий идеальный концепт, с появлением которого людям были предложены систематизированные
методы ориентации в политике и целенаправленной деятельности. Являясь
средством проектирования действительности, идеология определяет форму и
характер существования ментального в реальном политическом мире. Она
конструирует и преобразует картину мира – то «внутреннее измерение реальности» [1. С. 6–7], которое преломляется сквозь призму идеологии.
«Картина мира» как явление, определяющееся культурными и историческими факторами, складывается в том или ином сообществе в конкретное
данное время и при соответствующих конкретных условиях развития этого
сообщества. «Картина мира» – объективно формируемая, но субъективно
конструируемая форма отображения действительности, определенный способ концептуализации действительности, являет собой воплощение «выработанных обществом и субъектом культурных форм, уровней и степени самоопределения и характера отношения, человека к действительности, раскрывая эту связь в четко определенной сфере её проявления…» [2. С. 40]. В
данном случае одной из таких конкретных сфер и предстает идеология.
По словам А.И. Соловьева, «идеальный компонент морфологически закреплен в политическом факте» [3. С. 6], существование которого определяется посредством приписывания ему значений, отражающих процесс коммуникации внутри властных отношений. Именно придание факту определенной знаковости закрепляет за ним некоторое идеальное значение.
«Идеализация вообще есть представление одного бытия через другое или
в форме другого, то есть (во-первых) воображение и преображение или (вовторых) осмысление и переосмысление последнего (бытия). Наконец, идеализация действительности – это предпосылка и непременное условие образования и преобразования общественной жизни, а также её воспроизводства
в качестве таковой (как образованной или преобразованной)» [4. С. 6]. При
этом идеализация политической действительности является подвидом идеализации социальных и общественных отношений.
Идеальное определяет себя как политическую действительность, равно
как и характеризует природу «политического», понимаемого нами как сфера
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Идеология как символическая система
125
обыденной жизни, лежащая между, во-первых, практикой управления как
особым родом деятельности и социальных отношений (политикой) и, вовторых, механизмом перераспределения, определяющим стиль отношений
внутри политики1.
Обыденная жизнь (или наиболее часто используемый в феноменологической традиции термин «повседневная жизнь») выступает как реальность,
субъективно интерпретируемая индивидами. «Это мир, создающийся в их
мыслях и действиях, который переживается ими в качестве реального» [5.
С. 38]. Подобные интерпретации обыденной/повседневной жизни в обыденном сознании воспринимаются как само собой разумеющиеся и очевидные,
поскольку индивид переживает и интерпретирует мир внешних или субъективно им полагаемых объектов, обладающих определенными характеристиками, как существующий и организованный независимо от его понимания.
По А. Шюцу, «этот опыт в форме «наличного знания» (knowledge at hand)
выступает как схема, с которой мы соотносим все наши восприятия и переживания» [6. С. 131]. И далее: «Человек в любой момент его повседневной
жизни находится в биографически детерминированной ситуации, т. е. в определенной им самим физической и социокультурной среде. В такой среде
он занимает свою позицию. Это не только позиция в физическом пространстве и внешнем времени, не только статус и роль в рамках социальной системы, это также моральная и идеологическая позиция» [Там же].
Идеологии как компоненты обыденного сознания являются эмоциональными образами социально-политического мира, но и своеобразными способами субъективации, а вместе с тем и рационализации действительности. По
сути сама идеальная модель рациональна, поскольку изначально происходит
сознательное противопоставление «реального» и «идеального». Идеология
задает систему координат и определяет видение вещей, но единственным
источником легитимности идеологии может стать только тот, на кого непосредственно направлено идеологическое воздействие. Таким образом, действия и мнения зависят не от всеобщих критериев, а от рамок, заданных легитимностью.
Идеальное измерение, структурирующее политическую жизнь, также
формируется в рамках наличной культуры с имеющимися в ней символами,
знаками, смыслами и значениями. Как духовная практика политической
жизни идеология символизирует «политическое», отражая тем самым субъективное измерение политической реальности. Собственно, являясь символической системой, направленной на формирование символических образов,
идеология уже имеет в своем арсенале общепринятые культурные символы,
задающие и поддерживающие социальные связи политических агентов.
Идеология позволяет всякому отдельному индивидууму, классам, социальным слоям, стратам или всему обществу в целом рассматривать каждый
конкретный факт как проявление целостного мира политики. Идентифици1
При этом необходимо отметить, говоря об идеальной практике политической жизни, мы
не означаем, в сущности, определение чего-то наилучшего, здесь подразумевается мыслительный, рациональный характер феномена идеологии.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
126
В.Г. Скочилова
руясь с идеологией, индивид принимает её за основание реальности, включается в символическое поле, создание которого есть способность во всех
событиях и явлениях увидеть проявление одной сущности. При этом идеологическое содержание может меняться, но символическое поле может сохраниться и будет обеспечивать правильную (нужную, актуальную) трактовку
явлений и сути происходящего.
Реальность, как социальная, так и политическая, создается и поддерживается сознанием индивидов здесь и сейчас. Политическое пространство
структурируется интерсубъективно политическими акторами и объективируется вне их деятельности посредством культурных артефактов, в том числе символов, которым приписывается определенный смысл. Символизация
организует восприятие политического пространства и структурирует идеальную сферу политики. Символические формы не просто артикулируют
или скрывают социальные отношения и интересы, но конституируют социальные отношения как таковые. Символический характер политической реальности предполагает при этом особого рода политическую коммуникацию,
которая в данном случае понимается нами как уникальный способ информационной связи между политическими акторами, действующими в политическом поле и осуществляющими властную конкуренцию.
При этом необходимо отметить, что, определяя идеологию как символическую систему, мы подразумеваем определенный контекст, предполагающий отношения власти, господства и влияния. И сама идеология выступает
как проявление символической власти. Не всякие политические практики,
носящие символическую форму, возможно наделить идеологическими
функциями, но лишь те, которые способны обеспечить легитимацию или
делегитимацию существующего порядка. Идеология задает и определяет те
способы, в которых значения, мобилизованные посредством символических
форм, служат установлению и поддержанию определенного порядка. Феномен же идеологии базируется на специфике отображения мира и практически уникальных способах осуществления властной конкуренции и коммуникации [7. С. 8–9]. Символическая коммуникация, являясь уникальным типом
властного принуждения, предполагает высокий адаптационный потенциал
среды. Процесс адаптации суть «понимание человеком силы и ресурсов верховной власти, а следовательно, осознание им потенциальной угрозы…» [3.
С. 7], зафиксирован в символах. В таком контексте идеология выступает как
особая форма символического принуждения. Такое действие само по себе
выступает как символ, использующий символические ресурсы для легитимации и упрочнения существующего политического порядка.
Специфика русской политической культуры определила конфигурацию
политического пространства и дальнейших способов властной легитимации
в России. Жесткая вертикаль власти с четко определенным центром культивирует безусловное и одностороннее доверие к себе. Каких бы очертаний и
форм не принимала идеологическая модель в тот или иной период истории
России, единство общества обеспечивается на основе архаических символических схем, упрощающих понимание мира политики. Базовый этос в российских представлениях о власти основывается на символическом «собор-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Идеология как символическая система
127
ном» единстве общества, в центре которого возвышается сакральная фигура
лидера, олицетворяющего и самое власть, и государство.
В современной России не выстраиваются основы для перехода к качественно иной мотивации деятельности индивида и общества в целом, нежели
мотивирование патриотических чувств. Смысловое подразумевание в идеологеме традиционных символов и знаков, переживаемых индивидом как нечто внутреннее и безусловное, захватывает эмоционально. Однако национальную идеологию придумать нельзя, иначе она навсегда останется плодом
фантазии, не имеющим отношения к жизни. Ее можно только выразить. Она
созревает в толще национальной культуры, и в сущности носителем национальной идеи является сам народ. Реальность в российском традиционном
(идеализированном и мифологизированном) сознании непременно подвергается оцениванию. М. Вебер в начале XX в., говоря о политических процессах
в современной ему России, заметил: «Резкие смены бешеной активности и
полного подчинения обстоятельствам вытекают из того, что этически нейтральное не признается существующим или чем-то таким, что может иметь
“ценность”, а стало быть, и заслуживать активности» [8. С. 21–22].
Формально в нынешней России власть стремится к «объективности», избавляясь от последних остатков сакральности. Однако же, определяя себя
исключительно функционально и выражая идеологию посредством социальных институтов, действующих в рамках заданной идеологической ценностной системы, непременно возвращается к необходимости подтверждения
аутентичности харизмы и опирается на традиционализм русского политического сознания. В этом заключается своего рода успех современной российской идеологии: идеологический конструкт предстает как незавершенный, и
его открытость еще более воздействует на сознание индивидов, которые
включаются в достраивание представлений и образов, тем самым самоидентифицируясь в политической реальности.
Литература
1. Щербинин А.И., Щербинина Н.Г. Политический мир России. Томск: Водолей, 1996.
2. Сайко Э.В. Субъектное выполнение социального пространственно-временного континуума //Субъект во времени социального бытия: историческое выполнение пространственновременного континуума социальной эволюции. М.: Наука, 2006.
3. Соловьев А.И. Политическая идеология: логика исторической эволюции // Полис. 2001.
№2.
4. Федоров И.А. Парадигмы философии социального преобразования (античность и христианство). СПб.: Издательский дом «Мiръ», 2006.
5. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии
знания. М.: Медиум, 1995. С. 38.
6. Шюц А. Структура повседневного мышления // Социологические исследования. 1988.
№ 2. С. 131.
7. Соловьёв А.И. Политическая идеология в российском транзите: возможности и пределы
влияния // Власть. 2001. №8.
8. Вебер М. О России. Избранное. М.: РОССПЭН, 2007.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
УДК 321.7 (470)
И.А. Шкурихин
ПРОБЛЕМА ПРЕЕМСТВЕННОСТИ
ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ИДЕАЛА В РОССИИ
Рассматриваются демократические идеалы и отношение к ним.
Современная Россия в институциональном и нормативном планах уже
достаточно сильно удалилась от демократических идеалов, которые отстаивали с тем или иным энтузиазмом демократы периода перестройки. Демократические ценности лишь иногда появляются в дискурсе современной элиты, причем в весьма специфических коннотациях, которые не дают возможности с твердостью говорить о существовании демократической ориентации
(например, понятие «суверенная демократия» не дает четкого представления
о механизмах взаимодействия населения и власти и порядке решения политических задач). Как пишет Т.П. Лебедева, еще рано говорить о полном крахе демократического проекта в России: «Россия только в начале пути к демократии, а фасадность институтов – временные сложности, с которыми
можно справиться, двигаясь постепенно и целенаправленно» [1. С. 84]. Отмечая некоторые позитивные сдвиги в демократическом направлении при
правлении В.В. Путина, в частности соединение демократии с социальными
функциями государства и поиск национального сочетания ценностей демократии и традиционной российской культуры, Лебедева упускает из виду
важные аспекты функционирования политической системы – дискурс и
внутреннюю структуру современной элиты. Именно градус изменений внутри элиты и в публичном дискурсе вызывает опасения авторитарного или даже тоталитарного подавления независимых субъектов социальнополитического пространства. Основные изменения можно определить следующим образом:
1) политический центр сконцентрировал почти все важные ресурсы
управления страной в своих руках;
2) в структуре политических отношений стали преобладать иерархические формы;
3) альтернативные дискурсы не запрещаются, а скорее вытесняются на
периферию, а главная публичная сфера становится проводником официальной государственной идеологии [2. С. 19].
В современной периодической литературе лишь немногие авторы выражают оптимизм по поводу возможной динамики современной политической системы в сторону демократических форм. Большинство же считает,
что отказ современной элиты от демократических идеалов настолько радикален, что страна встала на иной в политико-культурном плане путь разви-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблема преемственности демократического идеала в России
129
тия. В нашей статье мы попробуем оценить, насколько радикальным следует считать этот поворот. Предметом рассуждений является отношение к
демократическим идеалам, а не их внутреннее содержание. В первую очередь нам необходимо ответить на вопрос: что сделали лидеры демократического движения конца 80-х – начала 90-х годов для легитимации демократии в России?
· Мобилизовали ли массы на поддержку либерально-демократического
идеала? Вряд ли об этом можно говорить, как минимум, по двум основаниям: во-первых, по социальным опросам. Например, ВЦИОМ в марте 1990 г.
(данные приведены по [3. С. 156]) выявил, что только 8% населения страны
поддерживает переход к капитализму (30% – за сочетание капитализма и
социализма, 35% – за «обновленный социализм»). Чем же тогда объяснить
массовое участие в демонстрациях, которые проводили демократы (десятки
тысяч человек)? Прежде всего, это было следствием того, что только демократическое движение остро противопоставляло себя коммунистическому
режиму, что обеспечило приток на демонстрации противников режима, не
обязательно связанных с демократическими идеалами. Во-вторых, как отмечает А.С. Ахиезер, между либеральным идеалом, к которому стремилась элита, и ценностями локальных сообществ, мысливших в категориях «соборность – авторитаризм», была существенная разница [4. С. 633–635]. Поэтому
переход осуществлялся движением, внутри которого нормативноидеалистическая сфера была слабо дифференцирована. Но некоторый общий
фокус соотнесения идеалов с системой позволил объединить необъединимое.
· Идеал демократии на политическом уровне был противопоставлен
коммунистическому практически как единственно возможный, поэтому противостояние носило принципиальный апологетический характер при нежелании демократов идти на компромиссы. Например, в статье под названием
«Что делать, когда никто не виноват или кто виноват, когда неизвестно, что
делать» в «Комсомольской правде» от 16 декабря 1990 г. Г.Х. Попов считал,
что единственно возможным «компромиссом» между демократами и аппаратом может быть только функциональное разделение: демократы создают
проект, а аппарат проводит его в жизнь [5]. Н.И. Травкин, лидер ДПР, в отношении политического диалога высказывался весьма резко и показательно:
«Все эти разговоры, бесконечные “круглые столы”… Я не могу выносить эти
посиделки…» [6. С. 202]. Высказывая подобные взгляды, демократы отрицали один из базовых механизмов демократии – умение продуктивно вести
диалог между разными социальными, политическими силами.
· В дискурсе демократия долго ассоциировалась с идеалом правды. Демократы первой волны особенно выделялись изобличительными речами в
адрес коммунистических лидеров, номенклатуры, репрессивного аппарата
советской системы. Как отмечается в исследовании С.В. Нестеровой и
В.Г. Сибирко, «в 1993–1995 гг. рядовые граждане, как правило, называли
демократами тех политических лидеров, к которым испытывали симпатию
или доверие» [7. С. 74]. Далее эти авторы отмечают резкое падение авторитета демократов к 1996 г.: если в 1993–1995 гг. лишь 23% считали, что никто
из действующих политиков не является демократом, то в 1996 г. их стало
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
130
И.А. Шкурихин
39%. Соотнося эти данные с предыдущими, мы можем утверждать, что падение авторитета было обусловлено скорее не отказом от демократических
ценностей, но ростом недоверия к лидерам, называвшим себя демократами.
· Невыгодная связь демократического имиджа движения с авторитетом
президента. Как только доверие к президенту стало падать (с середины 90-х),
демократы стали проигрывать политическую конкуренцию другим политическим силам. Как отмечает израильский политолог И.М. Брудный, совокупный
результат на парламентских выборах партий демократической ориентации в
1994 г. – 34%, в 1999 г. – только 15% [8. С. 96]. Проблема, по мнению ученого,
состояла в том, что «демократы сделали ставку на Ельцина не как на “духовного лидера”, но как на политика, готового справиться с коммунизмом» [8.
С. 95]. С другой стороны, им никто особо не мешал выбрать другого лидера и
изменить функциональную нагрузку демократического движения (не борьба с
коммунизмом, но непосредственные задачи построения демократического
общества). На наш взгляд, не стоит винить Б.Н. Ельцина в судьбе демократического движения, просто импульсов для внутреннего развития последнего
явно не хватало, особенно в ситуации, когда необходимо было начинать решать структурные и идеологические задачи, а не бороться с внешним врагом.
Демократические идеалы не пустили корни ни в политической практике,
ни в общественной жизни, но весьма активно пропагандировались элитой
1990-х годов. Как отмечает М.Г. Делягин, «искусственное внедрение демократических институтов в относительно неразвитые общества, как правило, не
ведет к «построению демократии», но к ее разнообразным и разрушительным
извращениям» [9. С. 110]. Многие принципы, за которые ратовали демократы
90-х, не нашли достаточной поддержки, когда их стали «извращать» под собственные интересы представители путинской элиты. Но есть ли принципиальная разница в отношении к демократическим ценностям между старой и новой
элитами? Как же соотносятся между собой первые признаки болезни российской демократии, о которых мы уже сказали выше, с состоянием «организма»
в настоящее время? На эти вопросы мы постараемся ответить в следующем
блоке рассуждений:
· Путинская элита (как отмечает О.В. Гаман-Голутвина, «власть первого
лица государства в России традиционно имела всеобъемлющий характер,
стягивала все ресурсы и подчиняла себе все политические силы» [10. С. 346])
в большей степени начинает напоминать служилый класс при российских
императорах. Но на самом верхнем этаже власти, по мнению О.В. ГаманГолутвиной, линии политических размежеваний не исчезли, но изменили
конфигурацию. Одной из значимых стала дихотомия государственников и
антиэтатистов [10. С. 355]. Можно отметить постепенное смещение демократического дискурса от утверждения формальных механизмов функционирования демократии к противостоянию проектам усиления влияния государства на общественную и экономическую жизнь.
· Можно констатировать тот факт, что демократы в 90-е годы на пике
эмоционального подъема оставили несколько в стороне одну из важнейших
проблем соотношения эффективного государства и демократических институтов. Проблема оказалась завуалированной благодаря тому, что государст-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблема преемственности демократического идеала в России
131
во в лице его президента взяло моральные обязательства по установлению
демократии. В результате было принято множество норм вполне демократического содержания, но лишь в незначительной степени подкреплявшихся
реальной практикой функционирования государства. В.В. Путин подошел к
этой проблеме более основательно, но, по всей видимости, его не устроили
та медлительность и нечеткость дискуссий по поводу дальнейшего развития
демократии и он решил активно реализовывать свой собственный проект
модернизации страны, отдавая приоритет усилению государства в ущерб
демократическим институтам.
· Политика Путина была встречена серьезной критикой как со стороны
«демократических партий» (СПС и «Яблоко»), так и в бизнес-элите. Первые
постепенно были вытеснены на периферию политического пространства и
уже потерпели два сокрушительных поражения на парламентских выборах
(в 2003 и 2007 гг.). В отношении вторых в начале своего правления Путин
провел политику равноудаления, а затем постепенно урезал возможности
бизнес-элит определять политику государства (дело М. Ходорковского было
особенно ярким на фоне притеснения Б. Березовского и В. Гусинского и др.).
Значительного перевеса президент достиг в поле публичной политики. По
замечанию О.Ю. Малиновой, центр постепенно исключает независимых акторов из публичного поля и вбирает в себя оттенки мнений исключенных
политических сил [2. С. 8]. Таким образом, он обеспечивает неприступность
своих позиций, оставляя за собой множество возможностей для противостояния критике. Подобную стратегию проводил М.С. Горбачев, но с меньшим энтузиазмом, что привело к известным результатам. В этом плане система повышает риски резкого снижения устойчивости при ослаблении жесткой хватки президента.
Если оперировать терминологией А.С. Ахиезера, политика Путина носит
скорее медиативный характер, поскольку в некоторой степени примиряются
методы и ценности советского тоталитаризма и ельцинской модели демократии: ослабление парламента компенсируется поддержкой партий (переход на
пропорциональную систему выборов, усиление позиций федеральных партий в региональных парламентах); отстранение бизнеса от принятия ключевых политических решений несколько компенсируется поддержкой либеральных изменений в экономике и т.д. Хотя, если рассматривать политику
Путина из перспективы формальных достижений 90-х годов, можно констатировать значительный поворот в авторитарном направлении. Но при этом
трудно говорить о трансформации ценностей российской элиты, поскольку и
в середине 90-х лидеры демократических организаций не особо ценили демократию. Мы можем отметить только изменение соотношения между ценностями и нормативным образцом функционирования системы. В путинское
время предпринимается гораздо больше усилий, чтобы примирить их, и надо
заметить, что даже слишком много. Настолько, что нормативная модель начинает подавлять те еще не окрепшие ценностные ориентации, которые элита выработала в 90-е годы. Если в течение 90-х годов наблюдалась относительная свобода участия и выражения политической позиции, то современный нормативный стандарт ограничивает эти демократические права на ос-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
132
И.А. Шкурихин
новании их препятствия государственной эффективности. На наш взгляд,
для развития демократии в перспективе важно преодолеть этот культурный
стереотип, только в таком случае демократия будет развиваться, несмотря на
смену правящей элиты.
Литература
1. Лебедева Т.П. Либеральная демократия как ориентир для посттоталитарных преобразований // Полис. 2004. №2. С. 76–85.
2. Малинова О.Ю. Идеологический плюрализм и трансформация публичной сферы в
постсоветской России // Полис. 2007. №1. С. 6–22.
3. Заславская Т.И. Российское общество на социальном изломе: взгляд изнутри. М., 1997.
299 с.
4. Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Т. I: От прошлого к будущему. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1997. 805 с.
5. Попов Г.Х. Что делать, когда никто не виноват, или кто виноват, когда неизвестно, что
делать? // Комсомольская правда. 1990. 16 дек. С. 1–2.
6. Интервью Н. Травкина. Московские новости. 1990. 26 авг. // Россия сегодня. Политический портрет, 1985–1990 гг. / Отв. ред. Б.И. Коваль. М.: Международные отношения, 1991.
С. 202.
7. Нестерова С.В., Сибирко В.Г. Восприятие политических лидеров и отношение к демократии: некоторые особенности сознания россиян // Полис. 1997. №6. С. 73–80.
8. Брудный И.М. Политика идентичности и посткоммунистический выбор России // Полис. 2002. №1. С. 87–104.
9. Делягин М.Г. Ценностный кризис: почему формальная демократия не работает? // Полис. 2008. №1. С. 109–123.
10. Гаман-Голутвина О.В. Политические элиты России: Вехи исторической эволюции.
М.: РОССПЭН, 2006. 448 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
УДК 342.53
А.Н. Диденко
СУЩНОСТЬ ПАРЛАМЕНТАРИЗМА
И НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ ЕГО СТАНОВЛЕНИЯ
В СУБЪЕКТАХ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
Дан анализ существующих подходов к определению понятия «парламентаризм» в
субъектах Российской Федерации, а также изучены конкретно-исторические условия, которые повлияли на становление парламентов в российских регионах.
Российская Федерация по Конституции 1993 г. является демократическим
федеративным правовым государством с республиканской формой правления (п. 1 ст. 1) [1. С. 2]. Кроме того, ст. 10 Основного закона в России провозглашен принцип разделения властей на самостоятельные ветви: законодательную, исполнительную и судебную [1. С. 6]. Реализуется указанная
власть через соответствующие государственные органы. Так, согласно российской Конституции представительным и законодательным органом РФ
является Федеральное собрание – парламент Российской Федерации, который обладает государственно властными полномочиями в России вместе с
Президентом РФ, Правительством РФ и судами РФ.
Вместе с тем специфика отечественного национально-территориального
устройства создает необходимость организации государственной власти на
уровне субъектов Российской Федерации.
Согласно Конституции в регионах Российской Федерации1 должны создаваться законодательные (представительные) органы государственной власти, система которых устанавливается субъектами РФ самостоятельно, но с
учетом основ конституционного строя и общих принципов организации, определяемых специальным Федеральным законом.
Таким образом, в Конституции Российской Федерации 1993 г. заложены
правовые основы для организации и деятельности законодательных (представительных) органов государственной власти – парламентов – как на федеральном уровне (Федеральное собрание РФ), так и на уровне субъектов
Российской Федерации (региональные парламенты)2.
Обязательное наличие законодательных и представительных органов государственной власти в центре и на местах является следствием конституционного принципа народного суверенитета. Так, исходя из смысла п. 2 ст. 3
1
Здесь и далее понятия «регион Российской Федерации (России)» и «субъект Российской
Федерации (России)» рассматриваются автором статьи как равнозначные и включают в себя
республики в составе Российской Федерации, края, области, города Москву и СанктПетербург, автономную область и автономные округа.
2
Здесь и далее понятия «законодательный», «представительный», «законодательный
(представительный)» органы государственной власти объединяются автором в одно собирательное понятие «парламент».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
134
А.Н. Диденко
Основного закона РФ [1. С. 2], можно сделать вывод о том, что многонациональный народ России осуществляет исходящую от него и ему же принадлежащую власть, в том числе через законодательные органы. Наличие свободно избираемого и самостоятельного парламента как на федеральном, так
и на региональном уровнях связывается, как правило, с наличием в государстве демократического режима. В этом смысле в федеративном государстве
парламенты «выступают гарантами демократии» [2. С. 28], а позволяет им
играть столь важную роль в общественно-политической жизни страны или
региона неотъемлемое полномочие – принятие законов.
Недостаточная политическая активность равно как отсутствие экономической самостоятельности большинства российских регионов, представляется, есть следствие слабости и незавершенности внедрения демократических
начал и элементов парламентаризма в субъектах РФ. Ведь благосостояние
граждан, обеспечение их прав и свобод, поддержание общественной безопасности и стабильного экономического развития региона во многом зависят
от качества законодательной деятельности, важнейшим фактором которого
является решительный, самостоятельный и самодостаточный орган народного представительства – парламент.
Вместе с тем наличие федеральных и региональных органов государственной власти парламентского типа является необходимым, но не основным
условием становления парламентаризма в центре и на местах.
Несмотря на то, что в конституционном тексте установлена республиканская форма правления (ст. 1 Конституции РФ) [1. С. 2], остается неопределенным характер Российской Республики. В юридической литературе выделяют следующие основные виды республики: суперпрезидентская, президентская, парламентская, смешанная (полупрезиденская, президентскопарламентская) [3. С. 30–37]. В отечественной науке конституционного права большинство ученых (например, М.В. Баглай [4. С. 123], Е.И. Козлова,
О.Е. Кутафин [5. С. 152–153]) склоняются к мнению о становлении в России
смешанной или полупрезидентской республики, причем никто не оспаривает
привилегированное положение Президента РФ в рамках такой формы правления, которое обусловливается закреплением в Конституции РФ серьезных
по объему полномочий главы государства в отношении Правительства и
Парламента РФ.
В этой связи становится обоснованным вопрос о возможности парламентаризма в условиях, когда лидирующее место в системе высших государственных органов не принадлежит парламенту. Для того чтобы найти ответ на
этот вопрос, а также изучить особенности становления института народного
представительства в российских регионах, необходимо уяснить сущность и
дать определение понятия «парламентаризм».
В юридической и политологической науке немало внимания уделено вопросу определения и становления в российской политико-правовой среде
института парламентаризма. Но зачастую, активно используя данную категорию, ученые не могут четким определением охватить столь многогранный
феномен. В этой связи М.А. Моргунова справедливо отмечает, что о парламентаризме давно размышляют «юристы, политологи, социологи, журналисты… однако даже в одних и тех же работах как российских, так и зарубеж-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сущность парламентаризма и некоторые особенности его становления
135
ных авторов можно видеть существенные противоречия не только в оценке,
но и в его определении и сущности» [6. С. 10].
Действительно, число ученых, изучающих институт парламентаризма,
так велико, а предлагаемые ими трактовки последнего столь разнообразны,
что «пытаться определить их – все равно что гвоздем прибивать к стене пудинг», – как сказал У. Бек в отношении другого, не менее сложного для постижения феномена [7. С. 42].
Так, одна группа исследователей институт парламентаризма раскрывает
через категорию «государственный режим (строй)», который основан на
верховенстве парламента в системе государственных органов (например,
М.В. Баглай [4. С. 432]). Впервые такое понимание парламентаризма было
предложено М.А. Моргуновой, которая определяет, что «это не форма, а метод осуществления государственной власти, особый режим, определяемый
реальными взаимоотношениями, складывающимися между законодательной
и исполнительной властью в каждом конкретном государстве, при котором
ведущую роль играет парламент» [6. С. 26]. Разделяет эту точку зрения и
Р.М. Романов, который под парламентаризмом понимает такую «систему
управления обществом, при которой четко распределяются законодательные
и исполнительные функции власти; а парламент занимает доминирующее
положение по отношению к другим органам государственной власти» [8.
С. 133].
Опасность такого подхода, представляется, в том, что связывание парламентаризма с верховенством парламента в государственном механизме, что
характерно только для парламентских республик, не согласуется с признаваемым в России принципом разделения властей и приводит к смешению
парламентаризма с парламентской формой правления. Кроме того, раскрытие феномена народного представительства через государственный режим
(строй) порождает определенные трудности при отграничении парламентаризма от политического режима или типа государства.
Другие ученые полагают, что для парламентаризма вполне достаточно
наличия в системе органов государства избираемого парламента независимо
от его роли в системе сдержек и противовесов. Так, коллектив авторов энциклопедического словаря по конституционному праву под парламентаризмом понимает одну из особенностей организации государственной жизни,
характеризующейся существованием постоянно действующего, избираемого
населением парламента, его авторитетом и влиянием на государственные
дела, политическую жизнь общества, а также специфическими формами работы и отношениями членов парламента и избирателей [9. C. 417–418].
К основному недостатку указанного подхода можно отнести отсутствие
указания на место парламента в системе разделения властей, поскольку понятия «авторитет» и «влияние» являются оценочными и должны быть подкреплены реальными властными полномочиями в отношении исполнительной власти (президента, монарха, правительства). В этой связи можно согласиться с мнением О. Н. Булакова о том, что в государстве «может существовать парламент, но не быть парламентаризма как системы правления» [10.
С. 30]. Данное высказывание обнажает еще одну слабость подобного подхода – допускается принципиальная возможность парламентаризма вне демо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
136
А.Н. Диденко
кратического режима, так как парламентский орган может существовать и в
тоталитарном, и в авторитарном государстве.
Наиболее удачной к определению сущности указанного института представляется позиция тех авторов, которые не мыслят парламентаризма без
особого положения парламента в политической системе общества равно как
вне принципа разделения властей. Так, И.В. Гранкин определяет парламентаризм как систему «организации и функционирования органов государственной власти на основе конституционного принципа разделения властей»
[2. С. 29]. При этом в содержание принципа разделения властей, по Гранкину, включается система сдержек и противовесов, но сохраняется особое,
привилегированное положение парламента, которое не является, однако, доминированием (верховенством) в системе органов государственной власти.
Подобная трактовка института парламентаризма разделяется и другими учеными (например, Е.И. Козловой, О.Е. Кутафиным [5. С. 410], А.А. Мишиным [11. С. 204], О.Н. Булаковым [10. С. 45–46]).
Итак, если попытаться исключить такие оценочные характеристики, как
«особое», «привилегированное», «верховенствующее», и распространить
содержание понятия «парламентаризм» на уровень субъектов РФ, можно
дать следующее определение. Региональный парламентаризм в России – это
система организации и деятельности органов государственной власти в
субъектах РФ на основе принципа разделения властей при существенной
политической и идеологической роли парламента, при которой он выступает
в качестве важнейшего актора в общественно-политической жизни региона и
объединяет интересы различных социальных слоев и групп населения субъекта РФ. Данное определение представляется наиболее удачным для уяснения сущности феномена парламентаризма в субъектах РФ, так как в нем раскрыт важнейший внутриприсущий признак парламента – адекватное представительство элементов гражданского общества в рамках государственного
института – органа законодательной власти.
Таким образом, для констатации становления парламентаризма в субъектах РФ необходимы следующие условия: институциональное оформление в
виде органа законодательной власти, реально функционирующий принцип
разделения властей и существенная роль парламента в политической жизни
региона.
Чтобы сделать вывод о внедрении элементов парламентаризма в субъектах РФ, необходимо обратиться к рассмотрению конкретно-исторических
условий, в которых происходило оформление парламентов российских регионов.
За десятилетия советской власти сформировалось устойчивое негативное
отношение к парламенту как явлению буржуазному. В этой связи нельзя не
упомянуть высказывание В.И. Ленина о том, что «без представительных учреждений мы не можем представить демократии, даже пролетарской демократии, а без парламентаризма можем и должны» [12. Т. 33. С. 48].
В соответствии с Конституцией СССР 1977 г. государственную власть в
стране осуществляли Советы народных депутатов – выборные квазипарламентские органы. Система формирования этих представительных учреждений не отличалась демократичностью, так как кандидаты в депутаты всегда
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сущность парламентаризма и некоторые особенности его становления
137
представляли единый блок коммунистов и беспартийных, а сами выборы
были безальтернативными. Кроме того, фактически в стране власть принадлежала КПСС – «руководящей и направляющей силе» в советском обществе.
В оценке представительной роли Советов можно согласиться с Е. К. Бородиным в том, что «Советы не привыкли быть властью, они всегда служили
лишь ширмой для действительных органов власти – партийных комитетов»
[13. С. 34].
Существенные преобразования системы представительных органов начались вместе с перестройкой: альтернативность выборов, выдвижение независимых кандидатов. Однако и тогда «КПСС и подчиненные ей официальные
органы власти делали все возможное и невозможное, чтобы такие представители не становились… депутатами» [13. С. 33].
Относясь нейтрально к самой личности и воздерживаясь от субъективных
оценок, можно с уверенностью утверждать, что важнейшее влияние на становление парламентаризма в центре и на местах оказал первый Президент
России Б. Н. Ельцин.
Безусловно, после поражения ГКЧП и издания указа «О приостановлении
деятельности Коммунистической партии РСФСР» фактически и юридически
было исключено возможное влияние на Советы со стороны партийных органов. В этой связи потребовалось новое правовое поле, в котором региональным представительным органам нужно было реализовать свое новое предназначение – стать действующей властью.
На первоначальном этапе своей президентской деятельности Б.Н. Ельцин
заложил прогрессивные для того периода правовые основы формирования
самостоятельных парламентов в субъектах РФ. Так, например, в Советах
народных депутатов были образованы малые Советы, которые состояли из
профессиональных депутатов, появилась регулярность проведения сессий,
повысилась работоспособность Советов.
Однако демократические преобразования организации государственной
власти в регионах вскрыли довольно серьезную проблему: усиливалось противостояние вертикали исполнительной власти во главе с Президентом РФ и
системы Советов. Причиной противоречий между законодательными и исполнительными органами власти, скорее всего, можно считать тот факт, что
за десятилетия правления Советов политическая элита не привыкла к сосуществованию двух систем органов, которые избираются путем демократических выборов и функционируют параллельно. Действительно, единый способ формирования неизбежно приведет к спору о большей легитимности и
верховенстве между органами законодательной и исполнительной власти.
Закончился этот конфликт событиями 3–4 октября 1993 г., когда после
роспуска Съезда народных депутатов и Верховного Совета Российской Федерации указом Президента РФ № 1400 «О поэтапной конституционной реформе» попытки высшего представительного органа страны противостоять
Президенту были подавлены залпами танковых орудий по Белому дому.
Представляется, что октябрь 1993 г. стал определяющим в отношении будущего отечественного парламентаризма как на федеральном уровне, так и
на местах, ведь указ Президента РФ № 1400 фактически не получил поддержки в представительных органах власти субъектов РФ.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
138
А.Н. Диденко
Как следствие, реакция президента Ельцина не заставила долго ждать, и
уже 22 декабря 1993 г. был принят указ № 2266 «О действии законодательства Российской Федерации об органах государственной власти краев, областей, городов федерального значения, автономной области, автономных
округов Российской Федерации». Этим нормативным актом вводилось ограничение на число депутатов, работающих на постоянной основе. Очевидно,
что занимающиеся депутатской деятельностью профессионально, народные
избранники более самостоятельны в реализации своих полномочий, что не
может не беспокоить руководителей региональных администраций. Сокращение постоянно работающих депутатов представительных органов субъектов РФ (не более 2/5 от общего числа) означало откат к негативному опыту
работы Советов, когда депутаты-«любители» не разбирались в существе рассматриваемых вопросов, а голосовали по указанию «руководящей и направляющей силы».
Кроме того, во вновь сформированных – в период с декабря 1993 по март
1994 г. – региональных парламентах не без участия местных администраций
оказалось немало представителей исполнительной власти, а также работников государственных (муниципальных) предприятий. В этой связи получила
распространение практика, когда «Советы не могли набрать кворум и распускались исполнительной властью» [13. С. 43]. Вследствие роспуска правовые акты для проведения выборов принималась администрацией края (области). В таких регионах сложилась ситуация, когда исполнительная власть
путем прямого правового регулирования реформировала власть законодательную, что является грубейшим нарушением принципа разделения властей.
Вместе с тем следует отметить и положительное влияние правления
Б. Ельцина на становление парламентаризма, а именно: создание условий
для институализации региональных легислатур как автономных органов государственной власти в субъектах РФ. По Конституции РФ 12 декабря
1993 г. законодательные (представительные) органы государственной власти
субъектов РФ (особенно республик) стали пользоваться большой самостоятельностью в выборе форм и методов своей организации и деятельности.
Следствием этого стало широкое разнообразие схем организации государственной власти в российских регионах.
Однако с приходом к власти Президента РФ В.В. Путина в стране был
взят курс на укрепление «вертикали власти» не только исполнительной, но и
законодательной. Государственное стимулирование активности политических партий повлекло за собой повсеместное реформирование порядка формирования региональных парламентов, и, как следствие, изменение их внутренней структуры и форм деятельности. Подобные меры, как представляется, привели к тому, что была утрачена характерная черта российского регионального парламентаризма периода 1993–1999 гг. – разнообразная региональная специфика.
Итак, если наложить данное ранее определение понятия «парламентаризм» на конкретно-исторические условия его становления, то приходится
констатировать, что столь важное для демократического государства явление все еще находится на стадии становления, хотя за полтора десятилетия
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сущность парламентаризма и некоторые особенности его становления
139
функционирования в России региональных легислатур, безусловно, произошло их оформление как институтов политической системы государства.
Вместе с тем такое важнейшее условие парламентаризма, как фактическая
реализация принципа разделения властей при сохранении активной роли
парламента в политической жизни региона, к сожалению, по-прежнему остается лишь перспективой. Ведь что изменилось с 1985 г.? Влияние на региональные легислатуры со стороны КПСС было заменено на не меньшее влияние исполнительной власти в лице высшего должностного лица субъекта
РФ. Кроме того, при очевидных недостатках партийной системы нашего государства за последние пять лет усиливается зависимость парламентов регионов от крупных всероссийских политических партий. В итоге, оценивая в
настоящем роль региональных парламентов в России, приходится согласиться с С.А. Авакьяном в том, что «представительные учреждения в нашем государстве нередко напоминают назойливых мух, от которых с досадой отмахиваются лица из исполнительной власти» [14. С. 10].
Литература
1. Конституция Российской Федерации. Официальный текст с историко-правовым комментарием д-ра юрид. наук, проф. Б.А. Страшуна. М.: Норма, 2005. 128 с.
2. Гранкин И.В. Сущность российского парламентаризма // Конституционное и муниципальное право. 2005. №4. С. 27–31.
3. Ачкасов В.А., Грызлов Б.В. Институты западной представительной демократии в сравнительной перспективе: Учеб. пособие. СПб.: ИВЭСЭП; Знание, 2006. 264 с.
4. Баглай М.В. Конституционное право Российской Федерации: Учеб. для юридических вузов
и факультетов. 2-е изд., изм. и доп. М.: НОРМА (Издательская группа НОРМА – ИНФРА-М),
2000. 776 с.
5. Козлова Е.И., Кутафин О.Е. Конституционное право России: Учеб. 4-е изд., перераб. и
доп. М.: ТК Велби; Проспект, 2008. 608 с.
6. Моргунова М. А. Скандинавский парламентаризм. Теория и практика. М.: Рос. гос. гум.
ун-т, 2001. 350 с.
7. Бек У. Что такое глобализация? М.: Прогресс-Традиции, 2001. 304 с.
8. Романов Р.М. Истоки парламентаризма. От законодательных органов древности до наших дней. 2-е изд., доп. и перераб. М.: Современная экономика и право, 2006. 296 с.
9. Конституционное право: Энциклопедический словарь / Отв. ред. и рук. авторского коллектива – д-р юрид. наук, проф. С.А. Авакьян. М.: НОРМА (Издательская группа НОРМА –
ИНФРА-М), 2001. 688 с.
10. Современный парламент: теория, мировой опыт, российская практика / Под общ. ред. д-ра
юрид. наук О.Н. Булакова. М.: Эксмо, 2005. 320 с. (Российское юридическое образование).
11. Мишин А.А. Конституционное право зарубежных стран: Учеб. 6-е изд., перераб. и доп.
М.: Белые альвы, 1999. 456 с.
12. Ленин В.И. Государство и революция // Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 33. М.: Политиздат,
1981. 433 с.
13. Бородин Е.К. Правовые и организационные вопросы становления и функционирования
законодательных (представительных) органов государственной власти субъектов Российской
Федерации: Дис. … канд. юрид. наук. М., 2004. 189 с.
14. Авакьян С.А. Проблемы народного представительства в Российской Федерации // Проблемы народного представительства в Российской Федерации / Под ред. проф. С.А. Авакьяна.
М.: Изд-во МГУ, 1998. С. 5–13.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
УДК 81’272
Д.А. Катунин
СТАТУС ЯЗЫКОВ В СОВРЕМЕННОМ
СЕРБСКОМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ
КАК РЕАЛИЗАЦИЯ ЯЗЫКОВОЙ ПОЛИТИКИ ГОСУДАРСТВА1
Предпринимается попытка описания и типологизации статуса языков в законодательных актах всех уровней Республики Сербии (в том числе Косова). Приводятся и
анализируются положения о языке основных законов государства, автономных образований и муниципалитетов: уставов и статутов, а также специальные законы
об употреблении языков и защите прав национальных меньшинств.
1. Введение
К 2008 г. на территории бывшей Югославии существовало
6 независимых и признанных мировым сообществом государств: Босния и
Герцеговина, Македония, Сербия, Словения, Хорватия, Черногория. В
2008 г. объявил о своей независимости от Сербии бывший Автономный край
Косово и Метохия. Историческое развитие каждой из этих стран существенно отличается от судеб других государств бывшей Югославии. Их совместное и относительно равноправное сосуществование в рамках «первой» и
«второй» Югославии датируется двумя достаточно короткими временными
отрезками ХХ в. (1913/1918–1941 и 1945–1991 гг.), каждый из которых заканчивался трагическими и нередко отличающимися крайней жестокостью
национальными и конфессиональными конфликтами.
К особенностям устройства так называемой «второй Югославии» (1945–
1991 гг.) относится её декларативно федеративное деление по национальному и – иногда – религиозному признаку на шесть формально равноправных
социалистических республик и два автономных края (в составе Сербии). Однако зачастую границы между республиками проводились не по национальным, а по историческим и административным критериям. Так, демаркация
между Сербией, Хорватией и Боснией и Герцеговиной была проведена не по
границам расселения сербов и хорватов, а на основании исторически сложившихся к 1878 г. (оккупация Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией) и
принявших относительно законченный вид в 1913 г. (завершение 2-й Балканской войны) границ между Сербским королевством, Османской империей и Австро-Венгерской монархией. Такое размежевание было потенциально
конфликтогенным, что и подтвердили события конца ХХ в.
До распада Югославской Федерации на территории государства функционировало 3 официальных южнославянских языка: 1) разные диалекты
сербско-хорватского (кириллическая графика) в Сербии, Черногории, Бос1
Работа выполнена при финансовой поддержке фонда «Оксфорд – Россия» (Oxford Russia
Fund).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Статус языков в современном сербском законодательстве
141
нии и Герцеговине и диалект этого же языка под названием хорватскосербский (латинская графика) в Хорватии и Боснии и Герцеговине;
2) македонский язык (кириллица) в Македонии; 3) словенский язык (латиница) в Словении. Центробежные тенденции, обусловившие распад единого
федеративного государства, оказались столь значительны, что произошло
декларативное (в том числе и на конституционном уровне) не только вполне
прогнозируемое разделение сербского и хорватского языков, но и появление
боснийского (босанского / бошнячкого) и черногорского языков. Кроме того,
поскольку формальная разница между сербским и хорватским вариантами
сербско-хорватского (хорватско-сербского) языка выражалась не в последнюю очередь на уровне графики, то особую роль приобретают формулировки об официально установленном алфавите («письме») в том или ином государстве бывшей Югославии.
Статуирование официального языка характерно далеко не для всех
стран мира: например, в конституциях Германии, Дании, Нидерландов,
Японии, Австралии и т.д. не содержится такого понятия. В то же время во
всех конституциях государств бывшей Югославии указываются язык или
языки, которые являются официальными в этих странах. Кроме того, и основные документы (конституции и статуты) административных единиц
разного уровня также могут содержать положения об официальных языках,
которые вводятся дополнительно к общегосударственному. На территории
бывшей Югославии статусом официального законодательно наделяются
16 языков. Такая ситуация обусловлена как объективными факторами –
наличием в этих странах достаточно большого количества национальностей и их стремлением законодательно закрепить статус своих языков, так
и субъективными – желанием наций заявить свой язык как отдельный, обособиться от народов – носителей родственных языков и тем самым дополнительно подчеркнуть суверенность новообразованных государств.
Задачей настоящего исследования было проследить особенности отражения официального статуса языков в законодательстве Сербии (и дефакто независимого Косова). Для этого была выявлена группа документов,
которые содержат (или могут содержать) положения о языке: Конституция
Сербии, Конституционные основы Косова, Статут Воеводины, статуты общин и разного рода государственные и региональные законы. Анализ и типологизация таких положений в этих юридических актах позволяют достаточно полно представить и охарактеризовать основные направления национальной языковой политики в юридической практике современной
Сербии.
2. Положения о языках в законодательстве Республики Сербия
Официальное употребление языка на территории Сербии регулируется
Конституцией страны 2006 г. и рядом законодательных актов. В Конституции сербский язык определяется как официальный («служебный») язык государства и оговаривается возможность официального употребления других
языков и алфавитов:
Језик и писмо. Члан 10. У Републици Србији у службеној употреби су
српски језик и ћириличко писмо. Службена употреба других језика и
писама уређује се законом, на основу Устава [1].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
142
Д.А. Катунин
В то же время по действующему закону Сербии 1991/1994 гг. «Об официальном употреблении языка и алфавита» (Закон о службеној употреби
језика и писама) таким языком объявлен сербско-хорватский язык (точнее,
его сербский вариант):
Члан 1. У Републици Србији у службеној је употреби српско-хрватски
језик, који се, када представља српски језички израз, екавски или
ијекавски, назива и српским језиком (у даљем тексту: српски језик). У
Републици Србији у службеној је употреби ћириличко писмо, а
латинично писмо на начин утврђен овим законом. На подручјима
Републике Србије на којима живе припадници народности у службеној
употреби су, истовремено са српским језиком и језици и писма
народности, на начин утврђен овим законом [2].
В этом же законе декларируется и комментируется право национальных
меньшинств на официальное употребление своих языков:
III. Службена употреба jезика и писама народности. Члан 11. Општине
у којима живе припадници народности утврђују кад су и језици
народности у службеној употреби на њиховој територији. Језик,
односно језици народности који су у службеној употреби у општини,
утврђују се статутом општине. Језици народности који су у службеној
употреби у раду органа аутономне покрајине утврђују се њеним
статутом [2].
Вышеприведённые положения поясняются и конкретизируются в законе
Союзной Республики Югославия («третьей Югославии») о защите прав и
свобод национальных меньшинств (Закон о заштити права и слобода националних мањина, 2002). Согласно этому документу язык национального
меньшинства может быть объявлен официальным в той или иной административной единице, если количество представителей национального меньшинства на её территории составляет не менее 15 % жителей:
Службена употреба језика и писма. Члан 11. На територији јединице
локалне самоуправе где традиционално живе припадници националних
мањина, њихов језик и писмо може бити у равноправној службеној
употреби. Јединица локалне самоуправе ће обавезно увести у равноправну службену употребу језик и писмо националне мањине уколико
проценат припадника те националне мањине у укупном броју становника на њеној територији достиже 15% према резултатима последњег
пописа становништва. У јединици локалне самоуправе где је у тренутку доношења овог закона језик националне мањине у службеној употреби, исти ће остати у службеној употреби [3].
Во всех вышеприведённых законах не указываются конкретные языки,
которые могут быть объявлены официальными наряду с сербским языком.
Такие языки были обозначены в Декларации о ратификации Союзной республикой Югославия (2006) Европейской хартии региональных языков и
языков национальных меньшинств Совета Европы. Согласно этому документу государством гарантируется развитие и защита 10 следующих языков
национальных меньшинств на территории Сербии: албанского, боснийского,
болгарского, венгерского, цыганского, румынского, русинского, словацкого,
украинского и хорватского [4].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Статус языков в современном сербском законодательстве
143
3. Положения о языках в региональном языковом законодательстве
Сербии
Сербия (согласно конституции 2006 г.) состоит из двух автономных краёв (Воеводины и Косова и Метохии) и Центральной Сербии:
Члан 182. … Република Србија има Аутономну покрајину Војводину и
Аутономну покрајину Косово и Метохија [1].
Вся территория Сербии (включая и автономные края) делится на 29 округов, которые, в свою очередь, состоят из 200 сельских и городских муниципалитетов (общин и городов), основными законами которых являются статуты. Деятельность автономных краёв и единиц местного самоуправления
(общин и городов) регламентируется соответствующими республиканскими
законами (Zakon o utvrđivanju određenih nadležnosti autonomne pokrajine,
2002; Zakon o lokalnoj samoupravi, 2002), согласно которым края и общины
могут устанавливать официальные («служебные») языки национальных
меньшинств, проживающих на их территории (каким правом, следует заметить, регионы активно пользуются):
3. Službena upotreba jezika i pisama. Član 18. Autonomna pokrajina, preko
svojih organa, u skladu sa zakonom kojim se uređuje službena upotreba
jezika i pisama: 1) bliže uređuje službenu upotrebu jezika i pisama nacionalnih manjina na teritoriji autonomne pokrajine i vrši nadzor nad primenom
propisa kojima uređuje ta pitanja [5].
Član 18. Opština je odgovorna da, preko svojih organa, u skladu sa Ustavom
i zakonom: … 29) utvrđuje jezike i pisma nacionalnih manjina koji su u
službenoj upotrebi na teritoriji opštine [6].
Центральная Сербия (то есть территории Сербии за вычетом Воеводины
и Косова) состоит из 124 городских и сельских общин, и в статутах
некоторых из них заявлено по два языка служебного употребления. Это две
общины, расположенные в юго-восточной части Сербии на границе с
Болгарией, – Димитровград (Пиротски округ) и Босилеград (Пчиньски
округ), где вторым равноправным официальным языком является
болгарский. Так, например, в статуте общины Димитровград содержится
следующее положение:
Član 17. Na teritoriji opštine u ravnopravnoj službenoj upotrebi, sa srpskim
jezikom i ćiriličnom pismom je i bugarski jezik i negovo pismo, na način
utvrđen Zakonom [7].
В трёх общинах Пчиньского и Ябланичкого округов, пограничных с
автономным краем Косово и Метохия, служебным языком, наряду с
сербским, является албанский язык. В исторической области Санджак несколько общин Рашкого и Златиборского округов заявляют вторым официальным языком боснийский.
На остальной территории Центральной Сербии в служебном употреблении является только сербский язык и кириллическое письмо, что и записано
в конституции Сербии и в законе «О служебном употреблении языка». Однако иногда это положение о служебном языке и алфавите дублируется в
статутах ряда общин Центральной Сербии. Из числа 35 доступных автору
основных законов муниципалитетов Центральной Сербии (статутов городов
и сельских общин и законов об организации и работе органов городских об-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Д.А. Катунин
144
щин) не содержат положений о языке основные законы 14 следующих административных единиц: городов Белград (включает 17 городских общин) и
Крагуевац (5 общин), общин Шабац (Мачвански округ), Петровац (Бранически округ), Сокобаня (Заечарски округ), Чаетина (Златиборски округ), Лучани (Моравички округ) и Кралево (Рашки округ).
Официальный статус сербского языка прописан в статуте города Ниш1 и
в законах об организации и работе органов его городских общин – Медияны2, Нишкой Бани3, Палилулы4 и Пантелея5; в статутах общин Крупань6 и
Лозница7 (Мачвански округ), Валево8 (Колубарски округ), Велика Плана9
(Подунавски округ), Кучево10 и Пожаровец 11 (Бранически округ), Баточина12
(Шумадийски округ), Майданпек13 и Неготин14 (Борски округ), Болевац15
(Заечарски округ), Чачак16 (Моравички округ), Врнячка Баня17 (Рашки округ), Гаджин Хан18 (Нишавски округ), Прокупле19 и Житораджа20 (Топлички
округ).
1
Члан 7. На територији града у службеној употреби је српски језик и ћирилично писмо [8].
Члан 4. …У Градској општини Медиана је у службеној употреби српски језик и
ћирилично писмо [9].
3
Члан 4. …У општини је у службеној употреби српски језик и ћирилично писмо [10].
4
Члан 4. …У Градској општини Палилула је у службеној употреби српски језик и
ћирилично писмо [11].
5
Члан 4. …У Градској општини Пантелеј је у службеној употреби српски језик и
ћирилично писмо [12].
6
Члан 8. На територији Општине Крупањ у службеној употреби је српски језик и
ћирилично писмо [13].
7
Члан 8. На територији општине у службеној употреби је српски језик и ћирилично
писмо [14].
8
Члан 6. На територији Општине Ваљево (у даљем тексту: Општина) у службеној
употреби је српски језик и ћирилично писмо [15].
9
Члан 8. На територији општине у службеној употреби је српски језик и ћирилично
писмо [16].
10
Član 10. Na teritoriji Opštine Kučevo u službenoj upotrebi je srpski jezik i ćirilično
pismo [17].
11
Члан 10. На територији Општине у службеној употреби је српски језик и ћирилично
писмо [18].
12
Član 4. … U opštini Batočina u službenoj je upotrebi srpski jezik i ćirilično pismo [19].
13
Члан 5а. На територији општине Мајданпек у службеној употреби је српски језик и
ћирилично писмо [20].
14
Члан 9. На територији општине Неготин у службеној употреби је српски језик и
ћирилично писмо [21].
15
IV Службена употреба језика и писама у општини. Члан 20. У раду органа Општине у
службеној употреби је српски језик и ћирилично писмо [22].
16
Član 11. U Opštini je u službenoj upotrebi srpski jezik i ćirilično pismo [23].
17
Члан 6. На територији Општине у службеној употреби је српски језик и ћирилично писмо [24].
18
Члан 5. На територији општине Гаџин Хан у службеној употреби је српски језик и
ћирилично писмо [25].
19
Члан 8. На територији Општине Прокупље у службеној употреби је српски језик и
ћирилично писмо [26].
20
Члан 5. На територији општине у службеној употреби је српски језик и ћирилично писмо [27].
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Статус языков в современном сербском законодательстве
145
4. Положения о языках в законодательстве Автономного края Воеводина
Автономный край Сербии Воеводина является уникальным регионом
Европы по количеству официальных языков, действующих на его территории. Так, согласно статуту Воеводины 1991 г. (Статут Аутономне Покрајине
Војводине) в официальном употреблении находятся сербскохорватский, венгерский, словацкий, румынский и русинский языки, а также кириллический
и латинский алфавиты:
Члан 6. У раду органа Аутономне Покрајине Војводине у службеној
употреби истовремено са српскохрватским језиком и ћириличним писмом, и латиничким писмом на начин утврђен законом, су и мађарски,
словачки, румунски и русински језик и њихова писма и језици и писма
других народности, на начин утврђен законом [28].
Регламент парламента (скупщины) Воеводины (Пословник Скупштине
Аутономне Покрајине Војводине), принятый в 2002 г. и модифицированный
в 2004 г., отражает произошедшие лингвистические изменения в бывшей
Югославии и в качестве отдельных языков декларирует сербский и хорватский варианты сербскохорватского языка, законодательно разрешённые в
работе скупщины:
Члан 5. У раду Скупштине у службеној употреби, истовремено са
српским језиком и ћириличким писмом, а латиничким писмом на начин утврђен законом, су мађарски, хрватски, словачки, румунски и русински језик и њихова писма [29].
Таким образом, сразу шесть языков заявляются официальными. А с учётом того, что в общине Бела Црква в официальном употреблении находится
ещё и чешский язык, таких языков насчитывается даже семь. Любопытно
отметить, что Воеводина – единственный регион, где официальными являются языки всех трёх подгрупп славянских языков: южной (сербский и хорватский), западной (чешский и словацкий) и восточной (русинский).
В законе Воеводины об официальном употреблении языков национальных меньшинств (Odluka o bližem uređivanju pojedinih pitanja službene
upotrebe jezika i pisma nacionalnih manjina na teritoriji Autonomne Pokrajine
Vojvodine) оговариваются условия получения этими языками официального
статуса как на всей территории общины (представителей национальных
меньшинств должно быть не менее 15 % от общего числа жителей), так и в
отдельных населённых пунктах (не менее 25 %):
VI. Uslovi za uvodenje službene upotrebe jezika i pisma nacionalnih
manjina u jedinicama lokalne samouprave. Član 8. Podrucje na kom je u
službenoj upotrebi jezik nacionalne manjine utvrduje se statutom jedinice
lokalne samouprave. Statut jedinice lokalne samouprave utvrdice službenu
upotrebu jezika i pisma nacionalne manjine na celoj teritoriji lokalne
samouprave ukoliko procenat pripadnika te nacionalne manjine u ukupnom
broju stanovnika na njenoj teritoriji dostiže 15% prema rezultatima
poslednjeg popisa stanovništva. Kad jezik i pismo nacionalne manjine nije u
službenoj upotrebi na celoj teritoriji jedinice lokalne samouprave, jezik i
pismo nacionalne manjine ce se uvesti u službenu upotrebu u naselju ili
mesnoj zajednici na njenoj teritoriji ukoliko u tom naselju ili mesnoj
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Д.А. Катунин
146
zajednici procenat pripadnika odredene nacionalne manjine dostiže 25%
prema rezultatima poslednjeg popisa stanovništva. U jedinicama lokalne
samouprave, gde procenat pripadnika odredene nacionalne manjine ne
dostiže 15% prema poslednjem popisu stanovništva, a gde je u vreme
donošenja ove odluke jezik nacionalne manjine u službenoj upotrebi prema
statutu jedinice lokalne samouprave on ostaje u službenoj upotrebi. U
jedinicama lokalne samouprave iz stava 3. ovog clana, Statutom opštine
može se utvrditi službena upotreba jezika nacionalne manjine za pojedine
mesne zajednice ili naselja u kojima pripadnici odredene nacionalne manjine
žive u vecem broju [30].
Воеводина делится на три исторических региона: Банат, Бачку и Срем, из
которых первые два состоят из трёх округов каждый. Семь округов делятся
на 44 общины и один город – административный центр Воеводины Нови
Сад. Из 45 единиц в 38 заявлены согласно их статутам два или более официальных языка на всей территории муниципалитета или на её части1. То есть
только в семи общинах (Инджии, Ириге, Опове, Панчеве, Печинцах, Руме и
Сремских Карловцах) сербский является единственным официальным языком. К сожалению, у автора не было возможности получить доступ к статутам или другим документам всех муниципалитетов Воеводины, однако анализ ряда статутов вышеуказанных общин позволяет отметить, что даже тогда, когда обозначение служебного языка явно избыточно (поскольку сербский итак является языком служебного употребления на всей территории
Сербии), такое обозначение имеет место, например, в статутах Панчева,
Инджии и Румы:
Član 6. U Opštini su u službenoj upotrebi srpski jezik i ćirilično pismo. Pripadnici nacionalnih manjina koji žive na teritoriji Opštine mogu da upotrebljavaju svoj jezik i pismo, u skladu sa zakonom [32].
Члан 8. У раду органа Општине у службеној употреби је српски језик и
ћирилично писмо [33].
Član 6. U opštini je u službenoj upotrebi srpski jezik i ćirilično pismo [34].
В 20 общинах автономного края официальными являются два языка,
причём в 16 из них на всей территории, а в четырёх второй язык как официальный может употребляться только в части населённых пунктов, входящих
в состав муниципалитета. В 14 общинах вторым языком служебного употребления является венгерский (Ада, Бечей, Канижа, Кикинда, Мали Иджош,
Нова Црня, Нови Бечей, Нови Кнежевац, Сента, Сомбор, Србобран, Темерин, Тител, Чока), в четырёх – словацкий (Бачка Паланка, Бачки Петровац,
Беочин, Стара Пазова) и по одному разу русинский (Жабаль) и хорватский
(Сремска Митровица). В ряде проанализированных документов первый
(сербский) и второй языки обозначены как равноправные (статуты Канижи,
Сенты и Новой Црни и закон Ады):
Члан 14. У Општини су у равноправној службеној употреби српски и
мађарски језик као и ћирилично и латинично писмо [35].
1
Данные приводятся по [31].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Статус языков в современном сербском законодательстве
147
Члан 10. На територији општине у службеној је употреби српски језик
и ћирилично писмо и мађарски језик и писмо. Латиничко писмо на
територији општине у употреби је у складу са законом [36].
Члан 8. У општини Нова Црња су у службеној употреби истовремено
са српским језиком и писмом и мађарски језик са својим писмом, на
начин утврђен законом [37].
Члан 4. У раду општинског већа у службеној употреби су српски језик
и ћирилично и латинично писмо и мађарски језик и писмо [38].
В общине Канижа также принят закон об официальном использовании
сербского и венгерского языков, в котором подчёркивается равноправный
статус этих языков:
Član 2. U opštini Kaniža su srpski i mađarski jezik ravnopravni. Usmena ili
pismena upotreba srpskog ili mađarskog jezika bilo gde, bilo kad i za bilo
koga, zavisi od lične odluke. Fizička ili pravna lica koja objaquju saopštewa,
odluke, pozive i informacije od javnog interesa, dužna su da to učine na oba
jezika, na način propisan zakonom. Za jezik sprovođenja javnih i privatnih
predmeta odabraše se jezik koji koristi ili zahteva fizičko ili pravno lice
[39].
Иногда в формулировках может прослеживаться некоторая иерархизация
статуса официальных языков, как, например, в статуте Сомбора:
Član 11. U opštini je u službenoj upotrebi srpski jezik i ćirilično pismo. U
opštini se utvrđuje i službena upotreba latiničnog pisma i mađarskog jezika i
pisma, na način utvrđen Ustavom, Zakonom i Statutom opštine [40].
Подобная дифференциация языков зафиксирована и в статутах Кикинды
и Сремской Митровицы, однако это обусловлено тем, что второй язык находится в официальном употреблении только в некоторых населённых пунктах
общины:
Члан 5. У Општини је у службеној употреби српски језик и ћирилично
писмо. У Општини је у службеној употреби и мађарски језик и писмо у
складу са Законом и овим Статутом. Језик и писмо из става 2. овог
члана су у службеној употреби у насељеним местима: Банатској
Тополи, Кикинди, Руском Селу и Сајану, у складу са Законом и
посебном одлуком Скупштине [41].
Члан 16. На територији општине је у службеној употреби српски језик
и ћирилично писмо. На подручју насељеног места Стара Бингула,
истовремено са српским језиком и ћириличним писмом, у службеној
употреби је хрватски језик и латинично писмо, на начин утврђен
Законом [42].
Следует отметить (хотя в рамках настоящей статьи и не ставилась задача
проследить генезис и историю формирования «языковых положений»), что в
статуте Сремской Митровицы (как и ещё в ряде других случаев) прослеживается несомненная тенденция к законодательно зафиксированному плюрализму и мультилингвизму. Так, изначально статут этой общины, принятый в
2002 г., содержал упоминание только об одном языке (первое предложение
вышеприведённой статьи 16). Закон об изменении и дополнении статута
2005 г. содержит следующую формулировку об официальном языке на территории населённого пункта Стара Бингула:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
148
Д.А. Катунин
Члан 1. У члану 16. Статута Општине Сремска Митровица («Сл.лист
општина Срема», број 11/2002 и 24/2002 и «Сл.лист Општине Сремска
Митровица», број 1/2005), иза става 1, додаје се нови став 2, који гласи:
«На подручју насељеног места Стара Бингула, истовремено са српским
језиком и ћириличним писмом, у службеној употреби је хрватски језик
и латинично писмо, на начин утврђен Законом» [43].
В следующих 12 общинах Воеводины в служебном употреблении
находятся три языка: Вршац, Житиште, Ковин, Сечань (сербский, румынский, венгерский), Алибунар (сербский, словацкий, румынский), Апатин,
Суботица (сербский, хорватский, венгерский), Бач, Оджаци (сербский, словацкий, венгерский), Кула (сербский, венгерский, русинский) и Шид (сербский, словацкий, русинский). В статутах Суботицы и Врбаса и в законе Бача
статус языков равноправен (за исключением того, что на первом месте всегда указывается сербский):
Član 7. U službenoj upotrebi u Opštini su istovremeno srpski, hrvatski i
mađarski jezik sa svojim pismima [44].
Члан 13. У Општини је у службеној употреби српски језик, ћирилично
и латинично писмо, русински и мађарски језик и њихово писмо, на начин утврђен Уставом, Законом и Статутом општине [45].
Član 5. U radu Opštinske uprave u službenoj upotrebi je srpski jezik i
ćirilično i latinično pismo i slovački i mađarski jezik i pismo, u skladu sa
Statutom opštine Bač [46].
Статья об официальном статусе языка статута Вршаца первоначально
(2002) не уточняла населённые пункты, в которых официально употребляются румынский и венгерский языки:
Члан 9. У раду општинских органа у службеноj употреби je српски
jезик и ћирилично писмо, а румунски и мађарски jезик и њихова писма
су у службеноj употреби на начин утврђен Законом [47].
Современный вид эта статья приняла согласно закону 2003 г. об изменении статута общины Вршац:
Члан 9. На подручjу општине Вршац у службеноj употреби jе српски
jезик и ћирилично и латинично писмо. Поред српског jeзикa и
ћириличног и латиничног писма, на подручjу месних зajeдницa
Bojвoдинци, Марковац, Стража, Мали Жам, Мало Средиште, Месић,
Jабланка, Сочица, Ритишево, Орешац и Куштиљ у службеноj употреби
je и румунски jезик и писмо, а у месним зajeдницамa Шушара и Ватин
у службеноj употреби je и мађарски jезик и писмо [48].
Ещё пять общин и город Нови Сад официально декларируют сразу четыре языка. Это Зренянин (сербский, венгерский, румынский, словацкий), Ковачица, Пландиште (сербский, словацкий, венгерский, румынский), Бела
Црква (сербский, венгерский, румынский, чешский), Бачка Топола, Нови Сад
(сербский, венгерский, словацкий, русинский). В статутах Зренянина и Белой Црквы можно отметить иерархическую разнесённость сербского и прочих языков по разным пунктам соответствующих статей:
Član 9. U opštini je u službenoj upotrebi srpski jezik i ćirilično pismo. Pored
srpskoga jezika u službenoj upotrebi su i jezici i narodnosti: mađarski,
rumunski i slovački [49].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Статус языков в современном сербском законодательстве
149
Član 7. U opštini je u službenoj upotrebi srpski jezik i ćirilično pismo. S
obzirom da na teritoriji opštine Bela Crkva žive pripadnici madjarske,
rumunske i češke narodnosti, utvrdjuje se da su i jezici madjarske, rumunske
i češke narodnosti u službenoj upotrebi u skladu sa Zakonom koji reguliše
ovu materiju [50].
Положение о служебном употреблении языков в статуте Ковачицы отличается от всех рассмотренных наличием формулировки о языковых правах
национальных меньшинств на территории общины:
II. Službena upotreba jezika i pisma u Opštini. Član 12. Utvrđuje se da su u
Opštini Kovačica u službenoj upotrebi, u radu pred organima Opštine, srpski
jezik i ćirilično pismo, a istovremeno i latinično pismo, slovački jezik i njegovo pismo, mađarski jezik i njegovo pismo i rumunski jezik i njegovo
pismo, na način utvrđen Ustavom Republike Srbije, Statutom AP Vojvodine
i Zakonom o službenoj upotrebi jezika i pisma. Svako ima pravo da u postupku pred organima Opštine, ustanovama i preduzećima i drugim organizacijama koja u vršenju javnih ovlašćenja rešavaju o njegovim pravima i
dužnostima, upotrebljava svoj jezik i da se u tom postupku upoznaje sa činjenicama na svom jeziku, u skladu sa zakonom [51].
Таким образом, венгерский язык находится в официальном употреблении в 30 (27)1 муниципалитетах Воеводины, словацкий – в 13 (10), румынский – в 9 (8), русинский – в 6 (5), хорватский – в 3 (1), чешский – в 1 (1).
5. Положения о языках в законодательстве Косова / Автономного
края Косово и Метохия
Автономный край Косово и Метохия (официальное сербское название
края), хотя и заявлен в Конституции Сербии как её неотъемлемая составная
часть, к настоящему времени де-факто не подчиняется сербским органам
власти. С июня 1999 г. он находился под управлением Миссии ООН в Косове (UNMIK), а в феврале 2008 г. в одностороннем порядке объявил о своей
независимости, которую признали многие страны Европы и мира, но правительство Сербии по-прежнему декларирует Косово как неотъемлемую часть
своей территории.
Основным законом Косова (официальное местное название территории)
в настоящее время являются «Конституционные основы временного
самоуправления Косова» (Ustavni okvir za privremenu samoupravu) 2001 г.,
согласно которым работа парламента (скупщины) Косова ведётся на
албанском и сербском языках. В этом же документе (п. 9.1.51) заявлено, что
все законы Косова публикуются на 5 языках (кроме албанского и сербского,
это боснийский, английский и турецкий языки). Сами конституционные
основы публикуются на трёх языках (английском, албанском и сербском),
причём в случае возникновения противоречий между разноязычными
версиями приоритетным является англоязычный вариант основного закона:
Jezici u Skupštini. 9.1.49. Sednice Skupštine i njenih odbora vode se i na albanskom i na srpskom jeziku. Sva zvanična dokumenta Skupštine štampaju
se i na albanskom i na srpskom jeziku. Skupština treba da nastoji da
zvanična dokumenta koja se tiču odredjne zajednice budu dostupna na
1
В скобках – на всей территории общины.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
150
Д.А. Катунин
jeziku te zajednice. 9.1.50. Članovima Skupštine iz drugih zajednica pored
zajednice kosovskih Albanaca i zajednice kosovskih Srba dozvoljeno je da
se obrate Skupštini ili njenim odborima na svom jeziku i da podnesu dokumenta na razmatranje Skupštini na svom jeziku. U tim slučajevima, za ostale članove Skupštine ili njenih odbora treba da se obezbedi prevod na albanski i srpski jezik. 9.1.51. Svi proglašeni zakoni objavljuju se na albanskom, bošnjačkom, engleskom, srpskom i turskom jeziku. Jezici Vlade ...
9.3.17. Sednice Vlade i njenih organa vode se i na albanskom i na srpskom
jeziku. Sva službena dokumenta Vlade štampaju se i na albanskom i na
srpskom jeziku. 9.3.18. Članovima Vlade iz drugih zajednica pored zajednica kosovskih Albanaca i kosovskih Srba dozvoljeno je da koriste svoj
jezik … 14.4. Verzije ovog Ustavnog okvira na engleskom, albanskom i
srpskom jeziku su jednako verodostojne. U slučaju neslaganja, verzija na
engleskom jeziku ima jaču pravnu snagu [52].
В принятом в 2006 г. законе об употреблении языка (Zakon o upotrebi
jezika) в качестве равноправных официальных языков Косова заявляются
албанский и сербский языки и оговариваются языки национальных меньшинств, которые могут быть признаны официальными на уровне местного
самоуправления (турецкий, боснийский и цыганский). Уточняется, что муниципалитеты наделяются правом объявления языков национальных меньшинств официальными, если число носителей таких языков не меньше
5 процентов, и в рамках этого положения на территории муниципалитета
Призрен официальным языком объявляется также турецкий. На время действия мандата миссии ООН на управление краем устанавливается официальное употребление английского языка на территории Косова:
Prvi deo. Opšte odredbe. Član 1. 1.1. Svrha ovog zakona je da obezbedi: i.
Upotrebu službenih jezika, kao i jezika zajednica, čiji maternji jezik nije
službeni jezik, u Kosovskim institucijama i drugim organizacijama i preduzećima koje vrše javne funkcije i usluge; ii. Ravnopravan status Albanskog i Srpskog jezika kao službenih jezika Kosova, jednaka prava za njihovu upotrebu u svim institucijama Kosova; iii. Pravo svih zajednica na
Kosovu da sačuvaju, održe i promovišu svoj jezički identitet; iv. Višejezički
karakter Kosovskog društva, koji predstavlja svoje jedinstvene duhovne, intelektualne, istorijske i kulturne vrednosti. 1.2. Na opštinskom nivou, ostali
jezici zajednica, kao što su turski, bosanski i romski jezik, biće u službenoj
upotrebi, prema zakonom utvrdjenih uslova. Član 2. 2.1. Albanski i Srpski i
njihovi alfabeti su službeni jezici na Kosovu i imaju ravnopravan status u
Kosovskim institucijama. 2.2. Sva lica imaju jednaka prava što se tiče upotrebe službenih jezika u Kosovskim institucijama. 2.3. U opštinama
naseljenim zajednicom čiji maternji jezik nije zvanični jezik, i koja čini
najmanje 5 procenata ukupne populacije opštine, jezik zajednice imaće
status zvaničnog jezika u opštini i koristiće se ravnopravno sa zvaničnim
jezicima. Bez obzira na prethodno navedeno, izuzetno, u opštini Prizren,
Turski jezik imaće status zvaničnog jezika. … Cetvrti deo. Prelazne i
Završne Odredbe. Član 34. Institucije Kosova će koristiti Engleski jezik u
svom radu, kontakte i zvaničnim dokumentima tokom mandata Privremene
Administracije Misije Ujedinjenih Nacija na Kosovu [53].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Статус языков в современном сербском законодательстве
151
В этом законе можно отметить использование синонимов при определении официального статуса языков: službeni jezik и zvanični jezik, тогда как в
документах остальной части Сербии (включая и Воеводину), а также Боснии
и Герцеговины, Македонии, Хорватии, Черногории используется только
первый вариант при обозначении официального статуса языка.
В статуте косовской общины Вучитрн (Statut opštine Vučitrn, 2001) в качестве рабочих языков скупщины заявляются албанский и сербский. Английский язык указывается (наряду с албанским и сербским) как язык, на котором может осуществляться официальное общение в органах муниципальной власти:
Deo VI. Jezici. Član 75. Sastanci Skupštine opštine i njenih komiteta će se
držati na jezicima prisutnih na sastanku, tj. albanskom i srpskom. Sva
zvanična dokumenta koja izdaju opštinske institucije i javne službe (ako je
moguće ili ako to stranka zatraži) će se izdavati na jeziku stranke, tj na
jeziku na kojem se stranka prvobitno obratila instituciji. Član 76.
Komunikacija unutar opštinskih tela i institucija, uključujući opštinsku
javnu službu biće na albanskom, engleskom i srpskom jeziku. Član 77.
Shodno stavki 9 “Uredbe”, jezik zajednica koje žive u “Opštini” je ili
albanski ili srpski. Član 78. Kada se primenjuju odredbe stavke 9.2
“Uredbe”, biće prihvatljivo vođenje sastanaka samo na jednom jeziku ako se
svi prisutni slože. Član 79. Komitet zajednica će razmatrati upotrebu jezika
u vođenju opštinskih poslova. … Deo I. Opšte odredbe. … Član 8. Tekst
pečata će biti napisan na sledećim jezicima: albanskom, engleskom i
srpskom [54].
В статуте города Приштина и общины Исток также указываются албанский, сербский и английский языки (gjuhën shqipe, serbe dhe angleze), в статуте общины Драгаш к этим трём языкам добавляется ещё и боснийский
(boshnjake):
Neni 10. Vulat e Komunës të përshkruara në nenin 9 këtu do të jenë të
shkruara në gjuhën shqipe, serbe dhe angleze [55].
Neni 7. Vulat janë të shkruara në gjuhën shqipe, angleze dhe serbe. Mbajtja
dhe përdorimi i tyre përcaktohet me vendim të të Kuvendit komunal [56].
Neni 7. 7.1. Vulat duhet të janë të shkruara në gjuhën shqipe, serbe ose
boshnjake, si gjuhë shtesë me shkrim, vetëm në latinishte edhe në gjuhën
angleze [57].
6. Итоги
Таким образом, в Сербии официальным статусом, кроме сербского языка, который является официальным на всей территории республики (включая
и де-факто независимое Косово), наделяется 12 языков. В Воеводине языками официального употребления являются 7 языков: сербский, венгерский,
хорватский, словацкий, румынский, русинский и чешский. На территории
Косова (Косова и Метохии) согласно местным законам официально функционируют (или могут функционировать) 6 языков: албанский, сербский,
английский, турецкий, боснийский и цыганский. В ряде общин Центральной
Сербии официальными являются албанский, боснийский и болгарский языки. Кроме того, согласно ратифицированной Сербией Европейской хартии
региональных языков и языков национальных меньшинств Совета Европы
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
152
Д.А. Катунин
таким языком официально признаётся украинский язык. Соответственно,
представляется правомерным сделать вывод о том, что законодательство
Сербии является одним из самых мультилингвистичных и толерантных в
современном мире.
Литература
1. Устав Републике Србије. – URL: http://www.parlament.sr.gov.yu/content/lat/akta/ustav
2. Закон
о
службеној
употреби
језика
и
писама.
–
URL:
http://www.rastko.org.yu/projekti/cirilica2/zakoni
3. Закон о заштити права и слобода националних мањина. – URL: www.pregledrs.com/include/data
4. Лист деклараций Европейской хартии региональных языков и языков национальных
меньшинств Совета Европы. – URL: http://conventions.coe.int/Treaty/Commun
5. Zakon o utvrđivanju određenih nadležnosti autonomne pokrajine. – URL:
www.skupstinavojvodine.sr.gov.yu
6. Zakon o lokalnoj samoupravi. – URL: http://www.srbija.sr.gov.yu/zakoni
7. Statut opštine Dimitrovgrad. – URL: http://www.dimitrovgrad.org.yu
8. Статут града Ниша. – URL: http://www.nis.org.yu/info
9. Одлука о организациjи и раду органа Градске општине Meдиjaнa. – URL:
http://www.medijana.org.yu/akta
10. Одлука о организациjи и раду органа Градске општине Нишка Бања. – URL:
http://www.nis.org.yu/info
11. Одлука о организациjи и раду органа Градске општине Палилула. – URL:
http://www.palilulani.org.yu/opstina
12. Одлука о организациjи и раду органа Градске општине Пантелеj. – URL:
http://www.pantelej.org.yu
13. Статут општине Крупањ. – URL: http://www.krupanj.org.yu
14. Статут општине Лозница. – URL: http://www.lo.sr.gov.yu/files
15. Статут општине Ваљево. – URL: http://www.valjevo.org.yu/valjevo/uprava
16. Статут општине Велика Плана. – URL: http://www.velikaplana.org.yu
17. Statut opštine Kučevo. – URL: www.kucevo.org/media/sednice
18. Статут општине Пожаревац. – URL: http://www.pozarevac.org.yu/images/files
19. Statut opštine Batočina. – URL: http://www.opstinabatocina.org.yu
20. Статут oпштинe Мајданпек. – URL: http://www.opstinamajdanpek.org/site_files
21. Статут oпштинe Неготин. – URL: http://www.opstina-negotin.org.yu/templates/articles
22. Статут општине Бољевац. – URL: http://www.boljevac.org.yu/documents/akta
23. Statut opštine Čačak. – URL: http://www.cacak.org.yu/akti
24. Статут општине Врњачка Бања. – URL: http://www.opstinavrnjackabanja.com
25. Статут општине Гаџин Хан. – URL:http://www.gadzinhan.org.yu/lokalna
26. Статут општине Прокупље. – URL: www.prokuplje.org.yu/download
27. Статут општине Житорађа. – URL: http://www.zitoradja.org
28. Статут Аутономне Покрајине Војводине. – URL: http://www.skupstinavojvodine.sr.gov.yu
29. Пословник
Скупштине
Аутономне
Покрајине
Војводине.
–
URL:
http://www.skupstinavojvodine.sr.gov.yu
30. Odluka o bližem uređivanju pojedinih pitanja službene upotrebe jezika i pisma nacionalnih
manjina na teritoriji Autonomne Pokrajine Vojvodine. – URL: http://www.puma.vojvodina.sr.gov.yu
31. Први извештаj Савезне Републике Југославиjе о остваривању Оквирне конвенциjе за
заштиту националних мањина. – URL: http://www.coe.int/t/e/human_rights/minorities
32. Statut opštine Pančevo. – URL: http://www.sopancevo.org.yu
33. Статут општине Инђија. – URL: http://www.indjija.net/upload/documents
34. Statut opštine Ruma. – URL: http://www.ruma.co.yu
35. Статут општине Кањижа. – URL: http://www.kanjiza.co.yu/sh/vgradskakuca/sluzbenilist
36. Статут општине Сента. – URL: http://www.zenta-senta.co.yu/doc
37. Статут општине Нова Црња. – URL: sonovacrnja.org.yu
38. Одлука о општинском већу општине Ада. – URL: http://www.ada.org.yu
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Статус языков в современном сербском законодательстве
153
39. Odluka
o
službenoj
upotrebi
srpskog
i
mađarskog
jezika.
– URL:
http://www.kanjiza.co.yu/php1_sr
40. Statut opštine Sombor. – URL: http://www.so-sombor.com
41. Статут општине Кикинда. – URL: http://www.kikinda.org.yu/lat/skupstina/dokumenti
42. Статут општине Сремска Митровица. – URL: http://www.sremskamitrovica.org.yu/portal
43. Одлука о измени и допуни Статута општине Сремска Митровица. – URL:
http://www.sremskamitrovica.org.yu/portal
44. Statut opštine Subotica. – URL: http://www.subotica.org.yu/new
45. Статут општине Врбас. – URL: www.vrbas.org.yu/sluzbenilist
46. Odluka o opštinskoj upravi Bač. – URL: http://www.bac.co.yu/srpski
47. Статут општине Вршац. – URL: http://www.gradjanskiparlament.org.yu
48. Одлука о измени статута общины Вршац. – URL: http://www.gradjanskiparlament.org.yu
49. Statut opštine Zrenjanin. – URL: http://www.zrenjanin.org.yu/file
50. Statut opštine Bela Crkva. – URL: www.belacrkva.info
51. Statut opštine Kovačica. – URL: http://www.kovacica.org
52. Ustavni okvir za privremenu samoupravu. – URL: http://pristina.usmission.gov/serbs
53. Zakon o upotrebi jezika. – URL: www.assembly-kosova.org/common/docs/ligjet
54. Statut Optine Vučitrn. – URL: http://www.kk-vushtrri.org/Serbisht
55. Statuti i Komunës së Prishtinës. – URL: http://www.prishtina-komuna.org
56. Statut të Komunës së Istogut. – URL: www.komuna-istog.org/repository/docs
57. Statuti i kuvendit Komunal te Dragashit. – URL: http://www.komunadragash.org/shqip/statuti
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
ГЛОБАЛЬНЫЙ МИР
УДК 32
Л.А. Коробейникова
ГЛОБАЛИЗАЦИЯ: КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ ДИСКУРСА
Представлен анализ изменения дискурса по проблеме глобализации в направлении перехода от фрагментарного типа мышления, который доминировал на первом этапе
теоретического осмысления глобализации и включал в себя социальную, экономическую, политическую и другие парадигмы, к попытке унифицировать дискурс по
проблеме в рамках философской парадигмы. Авторская концепция «мягкой глобализации» представляет собой один из вариантов философского осмысления глобализации.
Первое существенное различие в изучении глобализации возникает «между аналитическим и нормативным употреблением термина, распознающим,
что есть три условно выделенные, но в равной мере несводимые друг к другу
формы глобализации: экономическая, политическая и культурная, каждая из
которых может быть исследована аналитически или нормативно» [1. P. 4].
Аналитически-нормативное разграничение исследований глобализации может быть продуктивно дополнено разграничением анализа трех других измерений этого феномена: дискурса или сети дискурса; процесса или сети процессов; института или сети институтов. В рамках данной статьи рассматриваются основные направления дискурса по проблеме глобализации, выделение которых позволяет изучить изменение концептуального подхода к принципам построения теории глобализации.
Реальность глобализирующегося мира порождает множество теоретических дебатов на разных уровнях: от публицистического до академического, в
результате которых появляется возможность распознать глобализацию как
феномен развития цивилизации, отличающийся от предшествующих феноменов постоянной изменчивостью. Пик дискурса по проблеме глобализации
приходится на 90-е годы XX в. Глобализация выходит на повестку дня политиков, известных писателей и общественных деятелей, активистов политических движений, представителей корпоративных организаций, так же как
представителей академической науки, многие из которых поддерживают определение глобализации как «…бросающейся в глаза возникающей реальности, вокруг которой сейчас концентрируются кластеры, формирующие борьбу знаний» [2. P. 76]. Теоретические дебаты по проблеме глобализации в
этот период оцениваются неоднозначно: от негативного определения как
глобальной болтовни (global babble) до широко распространенного очарования глобализацией. Несмотря на бесчисленное множество теоретических
дебатов и бум литературы (Drucker P. The Global Economy and Nation – State,
Foreign Affairs. 1997. 76 (5). P. 159–171; Friedman J. Cultural Idenity and
Global Process. London; Sage, 1994; Gilabert P. Global Justice, Democracy and
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глобализация: концептуальные изменения дискурса
155
Solidarity, Res Publica. 2006. Vol. 12, № 4. P. 435–443; Gills B. (ed) Globalization and the Politics of Resistance. London: Macmillan; New York: St. Martin’s,
2000; Mittlema J. Globalization Debates: Bringing in Microencounters, Globalization. 2004. Vol. 1, № 1. Sept. P. 24–38; Peterson V. A Critical Rewriting of
Global Political Economy: Integrating Reproductive, Productive and Virtual
Economy. London: Routledge, 2003; Robertson R. Globalization: Social Theory
and Global Culture. Newbury Park, CA: Sage, 1992; Rosenau J. Distant Procmities. Dynamics beyond Globalization. Princeton, N.Y.: Princeton University Press,
2003; Tomlinson J. Globalization and Culture. Chicago: University of Chicago
Press, 1999), теоретизирование по данной проблеме развито неравномерно [3]. Такие науки, как экономика, международные отношения, политическая философия, политология, социальная философия, социология, особенно
активны в исследовании глобализации, тогда как в других областях знания
глобализация остается маргинальной темой, не выходя на первый план и не
представляя собой предмета специального научного интереса. Еще одна особенность дискурса по поводу глобализации – уверенность в том, что этот
дискурс не может быть локализован на какой-то одной проблеме, в связи с
чем многообразие проблематики расширяет поле научных исследований и
теоретические представления о глобализации.
В современных теоретических дебатах в зависимости от характера процесса глобализации (гомогенного или фрагментарного) можно выделить два
направления анализа этого феномена: глобализация на основе идеи прогресса, который ведет к гомогенизации мира (универсализм); глобализация на
основе идеи многообразия, гетерогенности мира (мультикультурализм).
В дискуссиях по проблеме формирования глобализации в гомогенной,
универсальной форме возникает тенденция к поляризации исследований вокруг оппозиции между корпоративной версией глобализации, или народной
глобализацией; и глобализацией сверху, или элитной глобализацией. Даже
популярные антиглобалистские движения представляют собой зачастую не
что иное, как выражение процесса глобализации, но в альтернативной форме, таким образом, противостояние глобализации не является внешним по
отношению к этому процессу, но во многом представляет собой внутреннюю
интегративную часть процессов, называемых гомогенной глобализацией.
Концепция глобализации на основе многообразия, гетерогенности,
фрагментарности мира, синтеза и противоположности глобального и локального сейчас особенно популярна в силу своей анти-репрессивной и толерантной формы. Оценка мультикультурализма как интеллектуального движения, которое может служить основанием мультиглобализации, неоднозначна. Дж. Серл выступает против него, поскольку рассматривает как часть
движения, разрушающего концепции истины и объективности в западной
традиции. Р. Рорти считает мультикультурализм одним из направлений, которое ставит вопрос об отношениях между философскими теориями истины
и академической практикой. Ч. Тайлор исследует проблему исторически,
защищая мультикультурализм как отрасль либеральной политической теории. Более перспективной представляется позиция, выводящая мультикультурализм за границы эпистемологии и политической теории и включающая
его в более широкий социокультурный контекст.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
156
Л.А. Коробейникова
Многообразные и вариативные исследования глобализации, как входящие в два выделенных направления анализа глобализации (гомогенное и
мультикультурное), так и выходящие за их рамки, можно структурировать,
выделив основные концепции: исторические, социально-философские; социальные; интерпретации глобализации в границах философии права, политической философии; политологии; информационные концепции глобализации.
Процесс глобализации связан с исторической интерпретацией, так как
представляет собой эволюцию глобального мирового сообщества. Этот тезис
подводит к проблеме глобального Просвещения, избегающего узкого, локального контекста Просвещения XVIII в., вдохновленного национальными
историческими нарративами.
Широко дискутируемая историческая концепция глобализации – интерпретация глобализации как этапа развития мирового сообщества, следующего за модернизацией. Исследователи интерпретируют модернизационные
теории как «…концепции направленного развития, построенные на основе
признания универсальности западного общества, превращения его в образец
для всех народов, желающих ускорить свою естественную эволюцию… Модернизация осуществлялась в формах колонизации, вестернизации, догоняющей модели развития» [4. С. 5]. Модернизационные теории предлагали
общий путь развития человечества с идеализацией Запада и признанием западной модели развития универсальной. Однако модернизации незападных
стран поставили под вопрос универсальность западной модели модернизации, не обеспечив необходимых социокультурных изменений. Глобализация
как современный процесс эволюции мирового сообщества выходит за рамки
модернизации. Процесс глобализации, по мнению Н.Е. Покровского, осуществляется на основе более упрощенной модели рациональности и более простых структурно-функциональных моделей, чем это было в эпоху модернизации [5. С. 26]. Упрощенную модель развития с основными характеристиками экономической эффективности, калькулируемости процесса и результата, предсказуемости последствий определенных действий и технически
оснащенным контролем за их осуществлением описывает Г. Ритцер [6]. Модернизация как процесс, затрагивающий конкретное общество, меняющий
его по западному образцу, приближающий гомогенизацию мирового сообщества, изменяется в условиях глобализации, меняется соотношение вестернизации и модернизации, в которой большую роль играют ценности коллективизма, религии. Возникают локальные варианты модернизации, приводящие к отсутствию унифицированной модели и к плюрализму модернизации:
«…Различные институциональные сферы – экономика, политика и семейный
быт – обнаруживают относительно автономные способности воспринимать
модернизацию, и эти различные аспекты модернизации по-разному соединяются в разных обществах и в различные периоды своего развития» [7.
P. 6]. Исследователи выделяют и изучают варианты развития мирового сообщества: вестернизация, колониализм, постмодернизация, догоняющее развитие [8. С. 115].
Еще одна историческая версия глобализации – концепция глобализации
как колонизации. Историки экономики К. О’Рурк и Д. Уильямсон обсужда-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глобализация: концептуальные изменения дискурса
157
ют проблемы, касающиеся глобализации в исторический период между 1850
и 1914 гг., определяя эти годы как индустриальную эру глобализации. Исторические исследования показывают очевидность того факта, что начиная с
1850 г. Атлантика предстает как центральная арена глобального экономического обмена. «Историки экономики и мышления вместе с историками интернациональной миграции согласны, что глобализация началась в середине
XIX в., трансформируя упорядоченную сеть атлантических связей» [9.
P. 9, 10].
Понятие глобального воплощает разные уровни развития человеческих
сообществ, устанавливающих и адаптирующих идентичность и социальные
отношения на индивидуальном, национальном и мировом уровнях, что обеспечивает преемственность социокультурной эволюции. В связи с этим встает
вопрос о глобальной идентичности, трансформирующей любую единичную
перспективу в глобальную и воплощающей изменчивый порядок континуума мировой истории и культуры.
В современном социально-философском и социальном анализе можно
выделить три позиции в интерпретации глобализации. Радикальный глобализм обосновывает идею постепенного объединения отдельных государств в
единое мировое сообщество. Умеренный глобализм утверждает тезис, что в
процессе объединения разных государств и культур в единое мировое сообщество возникает противоположный процесс дифференциации. Антиглобализм отстаивает идею, что глобализация усиливает различия между культурами, поэтому данный процесс ведет к углублению конфликтов между национальными культурами и усугубляет социальное неравенство в глобальном масштабе. В рамках концепции глобализации как «гибридизации» (термин Ж. Питерса) процесс глобализации оценивается как рост многообразия
возможных типов социальных структур: транснациональных, интернациональных, макрорегиональных, микрорегиональных, локальных, муниципальных. Другое проявление гибридизации связано с понятием смешанного
времени: премодернизм, модернизм, постмодернизм. В границах этой концепции гибридизация интерпретируется как интеркультурализм.
В современных дебатах по философии права определение значения глобального и глобализации сосредоточено на поиске значения термина «сообщество» в границах новых парадигм постлиберализма и посткоммунитаризма. Традиционные парадигмы либерализма и коммунитаризма недостаточны
для нового обновления исследования в силу их концептуальной неоднородности, поэтому философы права заняты поисками новых парадигмальных
оснований интерпретации сообщества. В то же время теоретики подчеркивают как смутность таких поисков, которые, по определению Д. Уорнера,
являются ностальгическими и неразрешимыми, так и неопределенность самого понятия «сообщество», которое обсуждается главным образом в границах дискурса модернизма. Дискуссии концентрируются на анализе отношений между индивидом, государством и системой государств в соответствии с
принципом внутренней (domestic) аналогии, аналогии между интернациональными и внутренними процессами в государстве, в направлении от интерпретации изолированного индивида через национальное государство к
глобальному государству. Проблема глобального формируется вариативно.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
158
Л.А. Коробейникова
Правовой концептуализм открывает правовой регулятивный императив в
качестве фундамента проблемы глобализации, так как сообщество развивается от естественного состояния государства к сепаратному политическому
сообществу. Другая позиция репрезентирует идею глобальных возможностей и глобальной ответственности, которая создается глобальной природой
целей развития мирового сообществ. В этой связи правовые философы заняты поисками обоснования ответственного сообщества, хорошего общества.
Исследователи глобализации подчеркивают, что этот процесс начался с
формирования глобальной экономики свободного рынка. Разнообразие производственного процесса и его детерриториализация, глобальные финансы и
другие феномены свидетельствуют о создании «…глобального пространства,
где все люди, несмотря на их различия, выступают как потребители» [10.
P. 63]. В границах глобального экономического пространства возникает глобальное политическое пространство. Ряд политических философов и политологов утверждает, что государство теряет компетентность, легитимность и
власть, характерные для ведущего агента в мировых связях, и уступает место
более комплексному «…пост-интернациональному универсуму, характеризующемуся разнообразием и смешанной политикой» [11]. Для постинтернационального универсума характерны проблемы формирования глобальной власти и глобальной ответственности. По мнению К. Брауна, термин
«сверх-власть» имеет некоторое архаическое звучание в эпоху глобализации,
но он может быть актуализирован в контексте концепции «мягкой власти»
(soft power) или в понимании важности военной власти в переоценке других
форм власти. Исследователи обсуждают изменение природы власти в настоящее время: власть превращается в сеть, становится ризоматической скорее, чем иерархической, создается и поддерживается не атрибутами, например насилием, военной властью, экономическим производством и т.п., но
людьми, работающими и потребляющими в глобальной экономике (К. Браун, Ж. Бодрийяр, Ж. Лакан, Ф. Гваттари). Из-за изменившейся природы власти современная империя не похожа на иерархические империи Викторианской эпохи [12].
«В этой империи военная власть США очень важна в совокупности с
гражданской властью, представленной корпоративным капиталом элит, многие из которых являются американскими, но это не специфически Американская империя в конвенциальном смысле этого термина, это и не Америка
как государство. Можно провести ключевую аналогию с Римской империей,
сеть власти которой базировалась на римских легионах» [13. P. 14].
Власть, понимаемая в этом смысле, не имеет определенного места дислокации и не может быть проконтролирована, она вездесуща и создается не
только силами, официально ее поддерживающими, но и силами, которые
выступают против нее: «…многие из “героев” антиглобализма, которые борются за создание глобального гражданского общества, и мультикультуралисты, которые провозглашают “различие”, на самом деле создают и поддерживают империю, которая состоит из не-иерархических сетей…» [13.
P. 15].
В эмпирически ориентированном американском политическом анализе
можно выделить две тенденции интерпретации глобализации: интервенциона-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глобализация: концептуальные изменения дискурса
159
лизм, который утверждает первенство США по отношению к другим государствам [14. С. 32–47]; изоляционизм, который подчеркивает, что вера в превосходство США – способ распыления сил в безуспешной попытке достигнуть
имперского превосходства. В этих дебатах сформулировано несколько подходов к реализации гегемонии США в XXI в. Жесткий реализм утверждает тезис
о том, что ведущая мировая держава постоянно должна заботиться о перспективах своей исторической эволюции, потому что современная мировая политика представляет собой безжалостную борьбу за доминирование. Умеренный
реализм развивает идею обращения к внешнему миру, базирующуюся на порядке приоритетов. Либерал-гегемонизм утверждает идею использования
США военного превосходства для установления порядка в нецивилизованных
странах вместо утверждения гегемонии. Либеральный интернационализм подчеркивает, что либеральные государства, в отличие от нелиберальных, редко
вовлекаются в конфликты друг с другом.
Ряд исследователей рассматривает глобализацию как процесс формирования глобального сетевого сообщества. М. Манн выделил пять сетей социального взаимодействия в современном мире:
· локальные сети, определяющие непосредственное социальное взаимодействие;
· национальные сети, созданные национальным государством и непосредственно определяющие наши жизни через законодательство и систему
контроля;
· интернациональная сеть, определяющая отношение между национально конституированными сущностями и включающая договоренности между
государствами по проблемам миграции, транспорта, коммуникаций, налогов
и т.д.;
· транснациональные сети, не зависимые от национальных государств;
· глобальные сети, которые охватывают весь мир в целом [15. P. 3].
Создание глобального сетевого сообщества приводит к процессам формирования глобального сознания, поскольку процесс глобализации смешивает все человечество в единое физическое и коммуникативное целое через
современные средства массовой коммуникации.
Проведенный анализ дискурса по проблеме глобализации показывает,
что в настоящее время появляется возможность расширить дебаты по поводу
глобализации из узкого определения этого процесса как экономического,
политического, социального до ментального. Это расширение фиксирует
переход от фрагментарного типа мышления, который доминировал на первом этапе теоретического осмысления глобализации и включал в себя экономическую, политическую, социальную и другие парадигмы, к попытке
унифицировать дискурс по проблеме в рамках философской парадигмы. Однако философский подход не исключает плюрализма интерпретаций в процессе исследования феномена глобализации, так как концепция глобализации требует мульти-значений и междисциплинарного подхода. Авторская
концепция «мягкой глобализации» представляет собой один из вариантов
философского осмысления глобализации.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
160
Л.А. Коробейникова
Условия развития современного мультиэтнического и мультикультурного мира предзадают необходимость не отказа от традиционных и современных способов формирования мирового сообщества, а, скорее, их дополнения
анти-репрессивным механизмом социальной регуляции: «мягкой» глобализацией, то есть глобализацией, репрезентированной в духовной форме. Сейчас глобализация осуществляется в жесткой, материальной форме, которая
имеет как позитивные характеристики, например широкое распространение
передовых западных (но не обязательно евроцентристских) форм социальной жизни на весь мир; так и негативные аспекты, включающие отрицание
этих норм некоторыми этническими меньшинствами и религиозными конфессиями, в результате чего проявляется деструктивный фактор в виде религиозного экстремизма, терроризма и т.д. «Мягкая», или духовная (и прежде
всего моральная), глобализация поможет избежать негативных последствий
этого процесса и сформировать новые этические основания развития мирового сообщества.
Глобализация, вопреки широко распространенным позициям ее принятия
или отрицания в форме радикального глобализма, умеренного глобализма,
антиглобализма, представляет собой естественный феномен развития современного мирового сообщества. Причина, обусловливающая появление и развитие процессов локализации и глобализации, определена природой человека: противоречием и неравномерным развитием двух начал – материального
и духовного. Эта двойственность, воплотившаяся в присущем человеку от
природы материальном, витальном начале, направленном на выживание в
окружающем мире путем агрессии и приспособления, и духовность, выводящая его за границы животного мира, предопределили специфику существования человека в сообществе на феноменальном уровне. На этом уровне
социальная эволюция осуществляется в процессах и результатах удовлетворения интересов и потребностей людей – жизнеобеспечивающих, жизнеохранных, психоадаптивных, властных, социальных и т.д. Часть из них существует в индивидуализированной форме, другие – в групповой. Реализация
групповых интересов связана с более или менее стихийными процессами
самоорганизации людей в устойчивые коллективы и выработки ими способов и правил коллективного взаимодействия и взаимопонимания, которые
передаются от поколения к поколению в форме обучающих социальных
стратегий, направленных как на воспроизводство групповых стереотипов
сознания и поведения, так и на развитие человека как индивидуальности.
Процессы социализации и аккультурации человека осуществляются в процессе усвоения передаваемых от поколения к поколению культурных элементов (язык, образцы поведения, обычаи, мораль, социальные роли и т.п.).
Но, несмотря на постоянно усложняющуюся социализацию и аккультурацию человека, противоречие между материальным и духовным началом не
исчезает, а приобретает специфические формы функционирования на каждом историческом этапе эволюции цивилизации, что предопределяет конкретные формы протекания процессов глобализации – локализации на феноменальном уровне.
Если рассматривать генезис процессов глобализации-локализации на
внешнем, феноменальном уровне, первоначально (в момент возникновения
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глобализация: концептуальные изменения дискурса
161
цивилизации) материальные потребности, сконцентрированные в потребности выживания человека, преобладали над духовными. Это внутреннее противоречие между материальным началом и духовным приводило к появлению процессов территориализации, захвата новых территорий, новых рынков, новых материальных ценностей, новых источников материальной и имматериальной энергии, обеспечивающей процветание цивилизации. Война и
захват новых территорий обеспечивали временное приближение к равновесию мировых сообществ. Стремление народов к материальному благополучию и обогащению приводило к появлению феномена технократизма – резкому скачку технического потенциала цивилизации на основе бурного развития науки и техники, обеспечивающего рост технического потенциала цивилизации. Материальное превосходство отдельного сообщества над другими сообществами приводило к конфликтам – неизбежному столкновению
интересов по обладанию еще большими материальными благами через захват чужих территорий и материальных ценностей посредством войны. Тем
самым технократизм стимулирует возникновение процесса глобализации на
основе разрушения равновесия мировых сообществ, входящих в цивилизацию,
и приводит к возникновению неравновесного состояния развития цивилизации, что обусловливает появление процесса локализации, распада империй на
более мелкие сообщества, и, в случае крайнего состояния неравновесности
социальной системы цивилизации, возникают войны. С одной стороны, война
– негативное явление, как показатель крайней неравновесности развития цивилизации, поскольку в ней проявляется тенденция достижения материального превосходства одного сообщества над другими посредством насилия. Рассмотренная в этом аспекте война – показатель резкого отставания духовного
развития господствующего сообщества от постоянно растущего материального потенциала данного сообщества. В то же время война имеет позитивное
значение в плане продвижения высоких технологий. Проведенный анализ показывает, что на внешнем, феноменальном уровне процессы глобализациилокализации могут осуществляться в двух формах: жесткой, насильственной,
материальной форме (войны, завоевания, захваты новых территорий и т.п.) и
мягкой, ненасильственной форме духовной эволюции (распространение норм
жизни доминирующего сообщества на другие сообщества).
Глобализация по своей сути процесс мирный, хотя и агрессивный, поэтому чаще всего осуществляется в процессе мирной экспансии норм доминирующего сообщества на другие сообщества (хотя история культуры демонстрирует и примеры военной глобализации – Древний Рим). Мирная
форма глобализации более характерна для эпохи модернизма. Глобализация,
осуществляющаяся в мирной форме, представляет собой более продвинутый
процесс по сравнению с военной глобализацией. Война приводит к временному приближению достижения равновесия в мире, и если происходит резкое отставание в духовном развитии доминирующего сообщества, цивилизация гибнет из-за нарушения равновесия между материальным и духовным
развитием. Отсюда понятно, почему империи (и древние, и новые) гибли,
поскольку не обеспечили сбалансированного процесса (равновесия) материального и духовного развития во всех сообществах, подвергшихся глобализации (например, в римских провинциях и Древнем Риме). При достижении
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
162
Л.А. Коробейникова
баланса материального и духовного развития глобализация может приводить
к постепенному выравниванию уровня развития всех сообществ в случае,
если духовное начало человека будет доминировать над материальным началом, что обеспечит процветание цивилизации. Создание прогрессивных,
продвинутых моральных законов развития сообщества внутри цивилизации
будет устранять противоречие материального и духовного и мешать их
столкновению в процессе развития цивилизации. Если процесс глобализации
будет способствовать достижению равновесия между материальным и духовным во всех включенных в этот процесс сообществах, то тенденция глобализации и, следовательно, процветания цивилизации будет сохраняться.
Это будет происходить до тех пор, пока не наступит резкий дисбаланс между данными двумя началами. Когда материальное будет доминировать над
духовным, возникнет обратная тенденция – локализация, приводящая к деглобализации, провинциализму и распаду цивилизации. Если глобализация основана на ненасильственном распространении цивилизационных норм через развитие морали, науки, искусства, политики и т.п., через совершенствование
материального обеспечения народов и сообществ, то положительная тенденция процветания цивилизации будет развиваться. Нарушение равновесия
между материальным и духовным в направлении доминирования материального приводит к появлению процесса деглобализации, локализации, распада
цивилизации. В то же время гибель определенной цивилизации не означает
исчезновение цивилизации вообще, она представляет собой начало формирования новой цивилизации: гибель Древнего Рима, например, обусловила
появление западноевропейской цивилизации. Глобализация приобретает
двойственное значение в процессе исторической эволюции человечества. С
одной стороны, глобализация представляет собой позитивный феномен в
качестве социального регулятора сохранения энергетического баланса цивилизации, поддержания ее равновесного состояния, обеспечивающего процесс
устойчивого развития. С другой стороны, негативные аспекты цивилизации
проявляются в бездуховности, так как она обычно манифестируется в тенденции бурного развития материального начала цивилизации, которые и
обусловливают появление внутри процесса глобализации альтернативного
процесса, разрушающего ее изнутри, – локализации.
Упадок цивилизации связан с избыточным потреблением энергии и недостатком возвращения энергии окружающей среде. В процессе кризиса,
упадка, загнивания цивилизации проявляется преобладание материального
начала, направленного на удовлетворение естественной потребности выживания человека в окружающем мире при отсутствии развитого чувства духовности. В связи с этим процессы локализации, процессы раздробления,
распада цивилизации чаще всего осуществляются в насильственной форме, в
форме войны, о чем свидетельствует, например, феномен варварства. Феномен варварства также подчинен законам всеобщей энергетической природы
материи, когда скучивание народов на ограниченной территории приводит к
сверхконцентрации людей и когда соотношение массы и энергии становится
критическим, это приводит к появлению стремления захвата новых территорий и материальных ценностей других народов и цивилизаций, которые находятся в упадке. Нашествие варваров (гуннов, монголов и т.д.) представля-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глобализация: концептуальные изменения дискурса
163
ют собой фактор ускорения упадка ослабевшей цивилизации, и, как следствие, фактор возникновения новой цивилизации. Нашествие гуннов на Европу связано с чрезмерным скоплением отдельных племен в крупные сообщества и нехваткой ресурсов для жизни на местах их расселения. Возникает
экспансия таких сообществ на чужие территории. Затем экспансия новых
территорий и народов приводит к смешению и расселению народов по достаточно обширным и обеспеченным ресурсами территориям. Цивилизованные народы, проживающие на этих территориях, ассимилируют кочевые народы, осваивающие новые технологии производства, питания, быта и т.д.
Таким образом, агрессия сменяется увяданием, рассеянием кочевых народов,
их ассимиляцией и исчезновением вала агрессии – экспансии, порабощения
коренного населения. Начинается формирование новой цивилизации и новой
флуктуации глобализации.
В прогностическом плане правомерно представление о существовании и
приближенном равновесии между глобализацией (агрегацией) и локализацией (раздроблением). Это равновесно-неравновесное состояние будет зависеть от влияния двух факторов: внешнего – состояние окружающей среды и
ее влияние на развитие цивилизации; внутреннего – состояние духовности
человечества в целом и отдельных его частей (индивидов, страт, групп, государств, сообществ). Будут возникать новые передовые сообщества, которые будут влиять на отсталые сообщества путем распространения высоких
технологий. Поэтому доминирование единой цивилизации под эгидой одного сообщества не может быть долгим, но инновационные технологии будут
сближать и отталкивать разнородные сообщества, то есть мировое развитие
будет пульсирующим, с проявлением флуктуаций глобализации и локализации в ускоренном темпе.
Литература
1. Editorial. Introduction, Globalisation, Societies and Education. 2003. Vol. 1, № 1. March.
2. Cox R. with Schechter M. The Political Economy of a Plural World: Critical Reflection on
Power, Morals and Civilization. London and New York: Routledge, 2002.
3. Aksu E., Camilleri J. (eds) Democratizing Global Governance. New York: Palgrave Macmillan, 2002.
4. Федотова В.Г. Российское развитие в условиях глобализации // Философские науки.
2001. № 1.
5. Покровский Н.Е. Неизбежность странного мира: включение России в глобальное сообщество // Журнал социологии и социальной антропологии. 2000. № 3.
6. Ritzer G. The Mcdonaldization of Society. An Investigation into Changing Character of Contemporary Social Life. Thousand Oaks. California. L, New Delhi: Pine Forge Press, 1996.
7. Eisenstadt Sh. N. Multiple Modernities in the Age of Globalization. Jerusalem. The Department of Sociology and Antropology at the Truman Research Institute. The Hebrew University, 1998.
8. Парсонс Т. Понятие общества: компоненты и их взаимоотношения // Thesis. Теория и
история экономических и социальных институтов и систем. 1993.
9. Donna Gabaccia. A Long Atlantic in a Wider World, Atlantic Studies. Literary, Cultural and
Historical Perspectives. Vol. 1, № 1. Routledge. Taylor & Francis Group. 2004. April.
10. Antonio A. Magaehaes & Stephen R. Stoer. Performance, Citizenship and the Knowledge
Society: a New Mandate for European Education Policy, Globalization, Societies And Education.
2003. Vol. 1, № 1. March.
11. Remapping Global Politics. History’s Revenge and Future Shock. Val. H. Ferguson, Rutgers
University, New Jersey and Richard W. Mansbach. Iowa State University, 2004. 380 p.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
164
Л.А. Коробейникова
12. Hardt Michael, Negri Empire Antonio. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2000.
13. Brown Chris. Do Great Powers Have Great Responsibilities? Great Power and Moral Agency,
Global Society // Journal of Interdisciplinary International Relations. 2004. Vol. 18, № 1. Jan.
14. Порядин С.В. США – лидер глобализации // Философские науки. 2001. № 2. С. 32–47.
15. Michael Mann, Fazal Rizvi. Democracy and Education after September 11, Globalization //
Societies and Education. 2003. Vol. 1, №1. March. P. 25–41.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
УДК 321.01
В.В. Оглезнев
ТРАНСФОРМАЦИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ В УСЛОВИЯХ
ГЛОБАЛИЗАЦИИ: СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЙ АНАЛИЗ
Обосновывается гипотеза, что государственная власть в условиях глобализации репозиционируется и трансформируется под влиянием роста значимости систем власти, не обусловленных территориально. Таким образом, наряду с государственным
суверенитетом добиваются признания новые формы и новые центры политической
власти.
Две мировые войны привели к пониманию того, что международная система правления не может рассчитывать на равновесие сил, если не будут
объявлены вне закона наиболее экстремальные формы насилия над человечеством и не будут осознаны растущая взаимосвязь между нациями и их зависимость друг от друга. Постепенно все – и содержание, и сфера действия,
и сама суть Вестфальской концепции международной регуляции, особенно
ее концепция международного права, – были подвергнуты сомнению. Полезно поэтому рассмотреть некоторые из основных юридических преобразований, которые произошли, поскольку они показательны для основополагающих изменений в глобальной политике.
Во-первых, было отвергнуто учение, согласно которому международное
право, по словам Л. Оппенгейма, признавалось «действующим только и исключительно между государствами» [1. С. 65]. Индивиды и группы были
признаны субъектами международного права на основе таких инновационных соглашений, как устав Международного военного трибунала, на основе
которого происходили Нюрнбергский и Токийский процессы над военными
преступниками (1945), Всеобщая декларация прав человека (1948), Соглашение о гражданских и политических правах (1966) и Европейская конвенция по правам человека (1950).
Во-вторых, было отвергнуто представление о том, что международное
право занято, в первую очередь, политическими и геополитическими проблемами. Согласно новой концепции, международное право в большей степени связано с координированием и регуляцией экономических, социальных
и коммуникативных проблем, а также проблем, связанных с охраной окружающей среды. В связи с существенным увеличением числа организаций,
участвующих в мировой политике, таких как Организация Объединенных
Наций, Международный банк, Международный союз электросвязи, Продовольственная и сельскохозяйственная организация и Всемирная организация
здравоохранения, появилось множество препятствий на пути к расширению
сферы действия международного права.
В-третьих, было подвергнуто сомнению распространенное в правовой
науке представление о том, что подлинным источником международного
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
166
В.В. Оглезнев
права являются только соглашения между государствами, будь то соглашения зарегистрированные или подразумеваемые. Сегодня целый ряд источников международного права добивается признания. В их число входят традиционные источники, такие как международные договоры и соглашения, которые признаны государствами, международная традиция или распространенная практика, предполагающая очевидность общепринятого правила или
свода правил, и основополагающие принципы права, признанные «цивилизованными народами». Однако наряду с этими источниками теперь можно
найти и «волю международного сообщества», которая при определенных
условиях может обрести «статус закона» или лечь в «основу международного правового обязательства». Это мнение представляет собой опасный принципиальный разрыв с требованием, согласно которому необходимым условием создания международных норм и обязательств является их официальное признание со стороны отдельного государства.
В результате изменений, происшедших в международном праве вследствие глобализационных процессов, индивиды, правительства и неправительственные организации оказались в новой системе правового регулирования.
Международное право признает дееспособность и принуждение, права и
обязанности, которые в ряде важных аспектов ограничивают принцип государственного суверенитета.
Таким образом, политические сообщества и цивилизации больше не могут рассматриваться как чисто «дискретные миры»; они вплетены и встроены в сложные структуры взаимодействующих сил, отношений и движений.
Очевидно, что нередко среди них царят неравенство и иерархия. Но даже
самые могущественные из них (в том числе и самые могущественные национальные государства) не остаются не затронутыми меняющимися условиями
и процессами усиления регионализации и глобализации. Можно отметить
пять центральных пунктов, которые помогут охарактеризовать меняющиеся
отношения между политической глобализацией и современными национальными государствами. Как мы уже знаем, все отмечают увеличение экстенсивности, интенсивности, скорости и степени воздействия политической
глобализации. И все особенно выделяют важные моменты, касающиеся развития демократического политического сообщества.
1. Отныне сосредоточием дееспособной политической власти нельзя
считать национальное правительство – эффективная власть раздроблена и
разделена между различными силами и органами, действующими на национальном, региональном и международном уровнях.
2. Представление о политическом сообществе с общей судьбой – самоопределяющейся общности не может больше иметь смысла, если локализовать его в границах какого-нибудь одного национального государства. Некоторые из наиболее фундаментальных сил и процессов, от которых зависят
превратности судьбы в пределах и за пределами политических сообществ,
находятся теперь вне границ отдельных национальных государств. Система
национальных политических сообществ, конечно, по-прежнему существует,
но сегодня она связана со сложными экономическими, организационными,
административными, правовыми и культурными процессами и структурами,
которые ее ограничивают и проверяют на эффективность.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трансформация государственной власти в условиях глобализации
167
3. Задача данного исследования состоит не в том, чтобы доказать, что сегодня национальный суверенитет даже в регионах с интенсивно взаимодействующими и разделенными политическими и властными структурами был
полностью ниспровергнут, – вовсе нет. Хотелось бы, показать, что существуют важные сферы жизни, где сталкиваются представления о верности, вступают в конфликт истолкования прав и обязанностей, правовые и
властные структуры и т.д., которые заставляют отказаться от понимания суверенитета как неограниченной, неделимой и исключительной формы общественной власти. Функционирование государств в условиях все более усложняющихся региональных и глобальных систем сказывается как на их автономии (изменяя затраты на политику и выгоды от нее и влияя на установление ее первоочередных задач), так и на суверенитете (изменяя равновесие
между национальными, региональными и международными правовыми
структурами и нормами административного управления). Хотя высокая концентрация власти по-прежнему остается особенностью многих государств,
она все чаще оказывается разделенной между разными сферами политического управления, которыми и осуществляется.
4. Последняя треть XX в. отмечена возникновением целого ряда принципиально новых «пограничных проблем». Мы живем в мире «взаимно пересекающихся сообществ с общей судьбой», в котором пути всех стран переплетены сильнее, чем когда-либо прежде. При этом возникают пограничные
проблемы нового типа. В прошлом, конечно, национальные государства решали разногласия по поводу границ, руководствуясь главным образом своими интересами и, в конечном счете, силовыми методами. Но подобная логика власти оказывается совершенно неадекватной и неподходящей для решения многих сложных проблем, от экономической регуляции до истощения
природных ресурсов и ухудшения экологической обстановки, которые ведут – со скоростью большей, чем когда-либо прежде, – к взаимному сплетению «национальных судеб». В мире, в котором могущественные государства
принимают решения, затрагивающие интересы не только их собственных
народов, но в равной мере и народов других стран, в котором транснациональные механизмы и силы действуют, так или иначе минуя границы национальных сообществ, – в таком мире вопросы, кто и перед кем должен нести
ответственность и на каком основании, не имеют простых ответов.
5. Различия между «своими» и «чужими» делами, внутренними политическими проблемами и внешними вопросами, суверенными делами национального государства и международными соображениями в наше время провести не так просто. Правительства сталкиваются с такими проблемами, как
наркотики, СПИД, использование невосстановимых ресурсов, захоронение
отходов атомной промышленности, распространение оружия массового поражения и глобальное потепление, отнесение которых к той или иной из
вышеназванных категорий не имеет никакого смысла. Более того, такие проблемы, как арендная и инвестиционная политики многонациональных корпораций, регуляция глобальных финансовых рынков, опасность исчезновения
базы налогообложения, угрожающая отдельным странам и возникающая в
результате глобального разделения труда при отсутствии эффективных
средств контроля, – все ставит под сомнение непреходящую ценность неко-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
168
В.В. Оглезнев
торых из главных инструментов национальной экономической политики.
Фактически во всех основных областях политики участие национальных политических сообществ в региональных и глобальных потоках и процессах
включает их систему интенсивной, не знающей границ координации и регуляции. Политическое пространство, на котором осуществляется эффективное правление и существует подотчетность власти в географическом отношении, больше не совпадает с политической территорией, имеющей четко
обозначенные границы. Современные формы политической глобализации
предполагают исключение территориального признака из понятия политической власти, хотя точный ответ на вопрос о том, как далеко зашел этот процесс, остается за рамками исследования.
Если для многих апологетов неолиберализма глобализация ассоциируется с новыми ограничениями политики и размыванием государственной власти, то в данном исследовании отстаивается точка зрения, критическая по
отношению к подобного рода политическому фатализму. Так как современная глобализация не только инициировала или значительно усилила политизацию множества возникающих проблемных областей, она также сопровождалась чрезвычайным ростом институциализированных сфер и структур политической мобилизации, контроля, принятия решений и регулирования,
которые функционируют, невзирая на национальные границы. Это значительно расширило сферу и возможности политической деятельности и применения политической власти. В этом смысле глобализация не выходит (и
вряд ли когда-нибудь выходила) за рамки регулирования и управления. Глобализация означает не столько «конец политики», сколько продолжение ее
новыми средствами. Считать так, однако, не значит игнорировать глубокие
интеллектуальные, институциональные и нормативные проблемы, которые
она ставит перед существующей структурой политических сообществ.
Политические сообщества находятся сегодня в состоянии трансформации. Конечно, трансформация – явление не новое: история политических
сообществ изобилует изменяющимися формами и структурами, начиная от
империй и национальных государств и кончая появляющимися региональными структурами и организациями, осуществляющими глобальное правление. Все более и более регулярно контактировать друг с другом почти во
всех регионах мира человеческие сообщества стали лишь в последние несколько сот лет, и общие судьбы человеческих сообществ переплелись окончательно. Рассмотрим этот сдвиг, а также его последствия.
Мы осознаем сегодня совокупность изменений в различных социальноэкономических сферах, которые объединяются для образования исключительной по своей широте и интенсивности формы региональных и мировых
взаимосвязей. Эта совокупность изменений содержит ряд преобразований,
которые могут быть поняты как глубокие и показательные структурные
трансформации. Они включают в себя эволюцию таких явлений, как режимы
прав человека, которые способствуют тому, что один только суверенитет
становится все меньшей и меньшей гарантией признания того или иного государства легитимным с точки зрения международного права. Интернационализация безопасности и транснационализация огромного количества программ обороны и снабжения, подразумевающие, в частности, что некоторые
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трансформация государственной власти в условиях глобализации
169
основные системы вооружения производятся на базе комплектующих, изготовленных в нескольких странах. Изменения состояния окружающей среды,
прежде всего истощение озонового слоя и глобальное потепление, которые
накладывают все больше ограничений на политику, проводимую исключительно в интересах того или иного государства. Революции в сфере коммуникационных и информационных технологий, которые резко увеличили эластичность и интенсивность всевозможных социально-политических структур
как внутри государств, так и между ними.
Все эти весьма значительные изменения способствуют трансформации
сущности политического сообщества и его перспектив. В основе этого лежит
рост приграничных и трансграничных политических проблем и спорных
вопросов, которые стирают различия между внутренними и внешними делами страны, внутренними политическими проблемами и внешними спорными
вопросами, тем, что находится в компетенции суверенного национального
государства, и тем, что подлежит международному рассмотрению. Государства и правительства сталкиваются с такими проблемами, как СПИД, эксплуатация невосстановимых ресурсов, хранение и утилизация ядерных отходов, проблемы культурных диаспор и распространение оружия массового
уничтожения, – иначе говоря, с такими проблемами, которые не могут быть
однозначно определены в традиционных политических терминах, т.е. как
внутренние или международные. Более того, такие проблемы, как местонахождение и инвестиционная политика многонациональных корпораций, регулирование мировых финансовых рынков, развитие Европейского валютного союза и, вследствие этого, грозящая налоговой базе отдельных
стран опасность, являясь последствиями мирового разделения труда и отсутствия рычагов манипулирования капиталом со стороны национальных правительств, ставят вопрос о дальнейшей эффективности некоторых традиционных инструментов внутренней и внешней политики.
Действительно, то, что национальные политические сообщества во всех
основных сферах правительственной политики участвуют в различных региональных и политических процессах, вовлекает их в острые проблемы
трансграничной координации и контроля. В том, что касается эффективного
руководства и ответственности политической власти, понятие политического
пространства больше не связано с национальной территорией, имеющей определенные границы, которые становятся лишь демаркационными линиями
на карте. Поэтому вполне можно согласиться с Д. Хелдом, что «увеличение
числа трансграничных проблем ведет к образованию того, что можно назвать “пересекающимися сообществами с единой судьбой”, т. е. к положению, при котором судьбы и перспективы отдельных политических сообществ все больше и больше сливаются друг с другом» [2. С. 528].
Сегодня политические сообщества в той или иной степени вовлечены во
множество процессов и структур, которые по-разному их ранжируют и поразному в них проявляются. Более того, национальные сообщества и государство, решая такие проблемы, как регулирование сексуальной жизни, здоровья и состояния окружающей среды, принимают то или иное решение и
выбирают тот или иной политический курс, исходя отнюдь не из своих соб-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
170
В.В. Оглезнев
ственных интересов; правительства стран устанавливают, что является оправданным и подходящим отнюдь не только для их граждан.
В этой связи точка зрения, касающаяся того, что сущность политического сообщества и его возможности можно объяснить простой ссылкой на национальные структуры и механизмы национальной политической власти,
представляется сегодня, безусловно, анахронизмом. Хотя было бы ошибкой
на основании видимого изменения современных структур взаимосвязей и
взаимозависимостей делать вывод, что политические сообщества сегодня не
имеют четкого разделения или географического разграничения. Они сколько-то времени тому назад были сформированы многочисленными структурами взаимосвязей и властными системами, а потому и продолжают существовать, становясь более мощными. Таким образом, возникают вопросы как о
перспективе идеи политического сообщества, так и о соответствующем фокусе артикуляции политического блага. Если некто, находящийся в центре
современного политического дискурса, будь то индивид, группа или правительство, вовлечены во множество взаимопересекающихся сообществ и сфер
полномочий, то подлинное «место обитания» политики и демократии становится очень сложной для разрешения проблемой. Поэтому, как считает
К. Денчев, из-за отсутствия политических институтов, обладающих общемировой легитимностью, локальные экономические, политические или культурные различия сглаживаются под влиянием соотношения сил отдельных
субъектов, не порождая единого механизма регуляции [3. С. 20].
Наиболее очевидно такое положение дел в Европе, где развитие ЕС породило горячие дискуссии относительно будущего суверенитета и независимости отдельных национальных государств. Но эти вопросы важны не только для Европы и Запада, но и для стран в других частях света – например,
для Японии и Южной Кореи. Эти страны должны осознать появляющиеся
новые проблемы, в частности проблемы, касающиеся миграции и новых вызовов безопасности, экономического процветания и мира во всем мире, которые распространяются, невзирая на государственные границы. Кроме того,
страны Восточной Азии, как показывают последние события, развиваются
именно в контексте растущей взаимосвязанности основных регионов мира.
Эта взаимосвязанность отмечена в целом ряде сфер человеческой жизни,
начиная с прав человека, торговли, финансов и состояния окружающей среды и кончая проблемами международной преступности. Появляются пересекающиеся сообщества с единой судьбой, что ведет к возникновению проблем, затрагивающих весь восточноазиатский регион.
Глобальные трансформации сильно изменили наше представление о политическом сообществе и, в частности, о демократическом политическом
сообществе как о чем-то таком, что нередко разделяется на «внутреннюю» и
«внешнюю» сферы политической жизни. Нетрудно понять, что «качество»
демократии определяется тем, насколько процесс принятия политических
решений зависит от граждан данного сообщества. Ясно и то, что «качество»
демократии зависит не только от формального доступа граждан к сфере публичных отношений и политике, но также и от доступа их к процессу обсуждения и принятия государством тех или иных решений. Сегодня считается
общепринятым, что «качество» демократии зависит от сложных процессов,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трансформация государственной власти в условиях глобализации
171
посредством которых граждане получают или не получают доступ к ресурсам и механизмам политической сферы – доступ, который отражает сложную модель, состоящую из экономических факторов, культурных процессов
и участия в социальной жизни. Однако до сих пор редко еще признают, что
характер, форма и перспективы политических сообществ затемнены различными взаимосвязями между ними. Хотя ввести у себя национальную демократию стремится все больше стран. Мощные силы, определяющие наше
социальное, экономическое, культурное благополучие, а также благополучное состояние окружающей среды, выходят сегодня за пределы границ национальных государств. В связи с этим возникают фундаментальные вопросы о смысле демократии и гражданства.
Сущности государственной власти не понять, не обратившись к анализу
(хотя бы поверхностному) гражданской активности населения. В современных либеральных демократиях доверие граждан правительству и легитимность правительственной деятельности зависят от электоральной политики и
избирательной урны. Однако представление об этом доверии как о чем-то
таком, что делает государство легитимным, и об избирательной урне как о
механизме, посредством которого граждане как единое целое периодически
и предоставляют государству полномочия принимать те или иные законы и
регулировать экономическую и общественную жизнь, становится проблематичным, как только встает вопрос о природе «релевантного общества». Что
такое настоящий электорат и что такое подлинная сфера юрисдикции, если
речь идет о проведении политики в отношении таких связанных со здоровьем проблем, как наркотики, контроль за ядерными отходами, военная безопасность, вырубка тропических поясов, положение коренного населения,
эксплуатация невосстановимых ресурсов, нестабильность мировых финансовых рынков, применение генной инженерии, манипулирование животными и людьми? Ведь именно национальные границы традиционно служили
тем основанием, по которому индивиды допускались к процессу принятия
решений, затрагивающих их жизнь, и отстранялись от участия в нем [4.
С. 163]. Но если многие социально-экономические процессы и решения,
принимаемые по поводу этих процессов, выходят за пределы государственных границ, последствия этого оказываются серьезными не только для таких
категорий, как «доверие» и «легитимность», но и для всех важнейших демократических идей. Под вопросом оказывается природа политического сообщества: какие границы должны быть очерчены для него в рамках более регионального и глобального порядка? Кроме того, могут возникнуть вопросы
относительно значения представительства (кто кого должен представлять и
на какой основе?) и настоящей формы и сферы политического участия (кто
должен участвовать и каким образом?). Поскольку фундаментальные процессы правления ускользают от описания их в категориях национального
государства, традиционные национальные решения ключевых вопросов демократической теории и практики кажутся все более устаревающими.
Идея правительства или государства (демократического или недемократического) больше не может защищаться просто как идея, применимая к отдельно замкнутому политическому сообществу или национальному государству. Представление о политическом сообществе с единой судьбой, т.е. идея
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
172
В.В. Оглезнев
самоопределяющейся общности, больше не может быть сколько-нибудь значимым образом определена в рамках границ одного государства-нации. Некоторые из наиболее значимых сил и процессов, обусловливающих характер
жизненных возможностей внутри политических сообществ, теперь находятся за пределами сферы влияния национальных государств. Система национальных политических сообществ, разумеется, продолжает существовать.
Однако сегодня она осмысляется и переосмысляется в рамках сложных экономических, организационных, управленческих, правовых и культурных
процессов и структур, которые ограничивают и сдерживают ее эффективность. Если эти процессы и структуры не признаются и не привносятся в
политическую сферу, то они, как правило, стремятся проигнорировать или
как-то обойти традиционные механизмы политической подотчетности и регулирования. Поскольку эффективная политическая власть не может больше
признаваться за национальным правительством, то эффективная власть формируется и меняется под влиянием различных сил и факторов на национальном, региональном и глобальном уровнях, которые и ведут за нее борьбу [2.
С. 31].
Если глобализация касается этих процессов, подводя фундамент под
трансформацию организации человеческой деятельности, сплачивая и расширяя эту деятельность таким образом, что она образует каркас межрегионального и межконтинентального изменения и развития, то многие заветные
политические идеи, раньше сфокусированные на национальных государствах, должны быть переосмыслены и переработаны.
Однако раз мы живем в мире, характеризующемся глобальной политикой
и многоуровневым управлением, то эффективность национальных демократических и правовых традиций весьма сомнительна. Каким бы точным и
подробным ни было изложение этой проблемы, оно неизбежно основано на
признании, во-первых, взаимосвязанности сущности и характерных черт
демократии в рамках отдельного сообщества и сущности и характерных черт
демократических отношений между сообществами. И, во-вторых, того, что
для процветания демократии и самих политических сообществ должны быть
созданы новые правовые и организационные механизмы [4. С. 79]. Но было
бы совершенно неправильно заключить отсюда, что политика локальных или
национальных демократических сообществ будет или должна быть полностью вытеснена новыми силами политической глобализации. Допустить это
означало бы неправильно понять довольно сложное, многообразное и неравномерное влияние различных региональных и глобальных процессов на политическую жизнь. Разумеется, некоторые проблемы и политические решения останутся полностью на ответственности локальных правительств и национальных государств. Другие будут признаны находящимися в ведении
отдельных регионов. Третьи же проблемы – такие, как элементы окружающей среды, обеспечение глобальной безопасности, вопросы мирового
здравоохранения и экономическое регулирование, потребуют создания новых институтов, которые и будут заниматься их решением.
Итак, традиционные представления о государственном суверенитете и
независимости пересматриваются и переосмысляются в рамках изменяющихся процессов и структур регионального и глобального порядка. Более
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трансформация государственной власти в условиях глобализации
173
того, государства заключены в различные сложным образом пересекающиеся друг с другом политические сферы. Таким образом, национальный суверенитет и независимость государства должны пониматься как включенные в
более широкую систему правления, в рамках которой они составляют всего
лишь один ряд принципов, которые наряду с прочими лежат в основе политической власти. Вестфальская система государственного суверенитета и
независимости подвергается значительной трансформации, по мере того как
она меняется в наиболее важных ее аспектах. Но отсюда вовсе не следует,
что эта трансформация носит характер явный или неизменный.
Мы должны признать, что живем в сложном взаимосвязанном мире, где
обширность и острота проблем (экономических, политических, социальных)
и оказываемое ими влияние заставляют задумываться о том, кому их уместнее адресовать. Если наиболее мощные геополитические силы не должны
решать многие вопросы исключительно в своих собственных интересах и на
основании своей мощи, то современные институты и механизмы подотчетности должны быть пересмотрены. В самом деле, их переосмысление уже
началось как в практическом, так и теоретическом плане.
Литература
1. Oppenheim L. International Law: A Treatise. London: Longmans, Green & Co. 1905. Vol. 1.
245 p.
2. Хелд Д. Глобальные трансформации: Политика, экономика, культура. М.: Праксис,
2004. 576 с.
3. Денчев К. Феномен антиглобализма. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2005. 219 с.
4. McGrew A.G. The Transformation of Democracy? Globalization and Territorial Democracy.
Cambridge: Polity Press, 1997. 254 p.
5. Dahl R.A. Democracy and its Critics. New Haven; London: Yale University Press, 1989.
397 p.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2008
Философия. Социология. Политология
№2(3)
УДК 321.7
Энтони Макгрю
ТРАНСНАЦИОНАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ:
ТЕОРИИ И ПЕРСПЕКТИВЫ1
Идентифицируются различные оценки транснациональной демократии, коренящиеся в различных традициях демократической мысли. Критическая рефлексия над четырьмя современными представлениями о демократии (демократическая межгосударственность, радикальный демократический республиканизм, космополитизм и
совещательная демократия) поднимает фундаментальные вопросы: желательна
или возможна транснациональная демократия?
Введение
Демократическая теория (и практика), отмечает И. Шапиро, всегда оказывается важной, «…когда сталкивается с вопросами собственной области»
[72. P. 1]. Бинарные оппозиции между публичным и приватным, местечковым и международным занимали центральное место в спорах о надлежащих
пределах демократического проекта. Критики, занимающие радикальные
позиции относительно современной либеральной демократии, например,
защищали и расширение, и углубление демократического порядка, охватывающего приватные сферы частной жизни (household) и занятости
(workplace) (Held). Все же до сравнительно недавнего времени теоретики
редко осмеливались рассматривать демократию вне государства, поскольку
преобладающая ортодоксия предполагала категориальное различие между
моральной областью суверенного политического сообщества и аморальной
сферой общества анархии, между местечковыми и международными областями деятельности, соответственно [14, 78]. Как результат, теоретики современной демократии имеют тенденцию заключать в скобки общество анархии, тогда как теоретики международных отношений имеют тенденцию заключать в скобки демократию. Конечно, были исключения. Интернационализм классического либерализма, выраженный в идеях Дж. Бентама,
В. Вильсона, и сторонников функционализма, таких как Д. Митрени, защищал более демократический международный порядок [59, 60]. Но, главным
образом, только после окончания «холодной» войны в исторически разобщенной литературе по теории международных отношений и теории демократии все очаровываются идеей демократии без границ, в форме транснациональной (или глобальной) демократии [12, 38]. Этот «транснациональный поворот», как его можно описать, ясно выражает глубоко значимый
сдвиг в мышлении о современном демократическом проекте, который заслуживает серьезного критического исследования.
1
Основное содержание статьи «Transnational Democracy: Theories and Prospects» было
представлено на международном семинаре «Democracy and Globalization», который проходил в
Gl. Vrå Castle (Дания) 4–5 мая 2003 г. Пер. В.В. Оглезнева; под ред. В.А. Суровцева.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Транснациональная демократия: теории и перспективы
175
Делая вклад в данное критическое исследование, эта статья начинается с
дискуссии о факторах, которые ускорили «транснациональный поворот». Устанавливается контекст для серьезного исследования литературы по проблемам транснациональной демократии. Во второй части данной работы идентифицируются различные оценки транснациональной демократии, коренящиеся
в различных традициях демократической мысли. Критическая рефлексия над
этими четырьмя современными представлениями о демократии – демократическая межгосударственность (democratic intergovernmentalism), радикальный
демократический республиканизм, космополитизм и совещательная демократия – задает фундаментальные вопросы: желательна или возможна транснациональная демократия? Эти проблемы исследуются в третьей части. Реакцией на эти скептические аргументы является часть четвертая, предлагающая уверенную защиту идеи транснациональной демократии. Наконец, в
пятой части мы рассматриваем перспективы проекта транснациональной
демократии и размышляем над вероятностью четырех совершенно различных представлений о демократии, детально разработанных во второй части.
Глобализация и транснациональная демократия
Быстро растущее количество литературы по проблемам транснациональной демократии должно быть установлено в контексте определенных современных событий: интенсификация глобализации, «третья волна» глобальной
демократизации и повышение активности межнациональных социальных
движений. Эти взаимосвязанные события, значение которых сегодня оспаривается, отразились на условиях и возможностях эффективной демократии.
Экономическая глобализация, утверждают многие, обострила напряженность между демократией как территориально укорененной системой правления и действием глобальных рынков и транснациональных сетей корпоративной власти. В мире, в котором даже самые мощные правительства кажутся бессильными, когда противостоят циркуляционным силам глобальных
рынков или действиям транснациональных корпораций, эффективность национальной демократии ставится под вопрос. Поскольку, как замечает
М. Сандел, правительства потеряли способность управлять транснациональными силами в соответствии с выраженным предпочтением их граждан, то
сама сущность демократии, а именно, самоуправление, решительно скомпрометирована [67]. Кроме того, в поисках продвижения или регулирования
сил глобализации, по средствам механизмов глобального и регионального
управления, государства создали новые слои политической власти, которые
имеют слабые демократические мандаты (credentials) и однозначное сопротивление по отношению к существующим системам национальной ответственности. При этих условиях неясно, как использовать классическую формулу Р. Даля «кто управляет?» Например, во время всеобщих выборов в
Южной Корее в 1997 г., сразу после Восточноазиатского кризиса, Международный валютный фонд потребовал от обоих кандидатов на должность президента подписать конфиденциальную декларацию по соблюдению условий
предложенного им спасательного финансового соглашения, независимо от
результатов выборов. В эру, в которой публичная и приватная власть прояв-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Энтони Макгрю
176
ляется и осуществляется в транснациональном или даже глобальном масштабе, серьёзная оценка перспектив демократии запоздала.
Этот пересмотр демократии был также поддержан глобальным распространением либеральной демократии как системы политического правления.
По сравнению с началом двадцатого столетия демократия – и либеральная
представительная демократия в том числе – возникла как доминирующий
признак системы национального правления по всему земному шару, по
крайней мере в формальном смысле [65]. Помимо неверно понятого триумфа
Ф. Фукуямы, безотносительно причин «третьей волны», демократия стала
почти универсальным политическим стандартом. Конечно, для многих новых демократических государств стремление и политическая риторика далеко превосходят реализацию эффективной демократии. Общественное разочарование в избранных политических деятелях и в способности демократических правительств разбираться со многими из текущих проблем – от неравенства до экологического загрязнения – предполагает, что не все так хорошо со
старыми демократиями. Несмотря на подобные недостатки, и старые, и новые демократические государства стали все более и более чувствительными
к слабому демократическому мандату существующих структур глобального
и регионального управления, непосредственно посягающих на интересы их
граждан. Поскольку демократические государства составляли большинство в
глобальных учреждениях давления, то необходимо было сделать, чтобы в
таких институтах увеличились прозрачность и ответственность [35]. Несколько иронично и то, что много новых демократических государств, которые были подвергнуты резкой критике со стороны Международного валютного фонда и Международного банка касательно требований хорошего
управления, теперь проводят кампании за подобные принципы и практики,
применяемые в этих цитаделях глобальной власти. Вопрос о том, как эффективно объединить международные учреждения с демократическими методами, согласно Р. Кохану, остается самым тяжелым из всех современных международных политических проблем [48].
Единственный убедительный ответ на эту проблему был представлен учреждениями гражданского общества. Глобальная общественная революция,
выраженная в значительном расширении деятельности неправительственных
организаций и транснациональных правозащитных групп, профсоюзных и
религиозных ассоциаций и многих других, создала инфраструктуру транснационального гражданского общества [4, 53, 66]1. Несмотря на то, что современный мир существенно нерепрезентативен, учреждения транснационального гражданского общества стали инструментом в артикуляции интересов
граждан и общностей на международных форумах [3]. Но демократический
мандат транснационального гражданского общества остается серьезно неоп1
Конечно, идея глобального или транснационального гражданского общества остается
оспариваемой. Хотя здесь предпринята попытка отнести к транснациональной сфере добровольных ассоциаций различия между государственным и негосударственным, так как некоммерческие и корпоративные сектора чрезвычайно расплывчаты. Кроме того, любая из сфер
экономических отношений, исключенная из концепций гражданского общества, остается существенным пунктом разногласий между марксистскими и либеральными концепциями. (См.
работы Дж. Кейна, который исключает экономическую сферу.)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Транснациональная демократия: теории и перспективы
177
ределенным. Является ли транснациональное гражданское общество существенной силой для демократизации мирового порядка или просто другой ареной, через которую привилегированные и сильные поддерживают свою глобальную гегемонию, остается спорным вопросом [4, 5, 81].
Поэтому научные размышления о нормативных принципах и потенциальных институциональных формах транснациональной демократии выражаются
в делах и интересах многих разнообразных сил, заинтересованных в демократическом мандате существующих систем глобального управления. Прозрачность, ответственность и представительство – это условия, которые стали новыми просьбами (мольбами) тех, кто требуют реформы глобальных учреждений: от Организации Объединенных Наций до Международного валютного
фонда и Международного банка [31, 74]. Такая политическая и дипломатическая риторика похвальна, но тем не менее ощущается отсутствие большего
количества специфики. В научной литературе по вопросам глобализации и
демократии произошло относительное соединение нормативных и институциональных оснований демократии вне государства. Как результат – начало
теоретических обсуждений того, что могла бы подразумевать транснациональная демократия.
Теоретизирующая транснациональная демократия
В рамках увеличивающейся литературы по вопросам транснациональной
демократии можно выделить четыре различные нормативные теории, а именно: демократическая межгосударственность (democratic intergovernmentalism),
радикальный демократический плюрализм, космополитическая демократия и
совещательная демократия. Хотя данная типология несколько условна, так как
она открыта изменениям на разных основаниях, тем не менее она обеспечивает простое изображение сложного поля настолько, насколько группирует аргументы. Типологии всегда преследует опасность превратиться в карикатуру,
так как очевидно, что отдельные теоретики имеют тенденцию сужать диапазон демократических традиций. Поэтому в действительности эти четыре кластера могут быть рассмотрены в качестве идеальных типов – общих синтезов
нормативных аргументов и теорий, которые отражают общую концепцию
фундаментальных принципов, которыми определяется транснациональная
демократия. Также эта типология обеспечивает базис систематического анализа того, что поставлено на карту в дебатах о транснациональной демократии.
Общей для всех этих течений является попытка определить значение
идеи транснациональной демократии и разъяснять ее нормативные принципы, этические идеалы и институциональные условия, являющиеся необходимыми для ее эффективной реализации. Каждое высказывание коренится в
политическом космополитизме, который стремится прописать основные
принципы, структуры и практики, необходимые для построения более гуманного мирового порядка, в котором потребности наций будут превалировать над интересами государств и их геополитическими интригами [45. P. 35,
153]1. Поэтому космополитизм политического или морального вида должен
1
Радикальный демократический республиканизм и совещательная демократия имеют тенденцию отклонять моральный космополитизм настолько, насколько обсуждается существова-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
178
Энтони Макгрю
отличаться от интернационализма, который, зарождаясь в условиях государства-коммуны, представляет собой базовые моральные и политические основы мирового порядка и стремится прежде всего к совместному сообществу
государств, а не наций. Наконец, эти четыре течения разделяют убеждение в
том, что в условиях современной глобализации транснациональная демократия – это необходимый, желаемый и политически выполнимый проект. Другими словами, демократия должна оцениваться вне альтернативных систем
авторитарного правила. Если игнорировать эту презумпцию хоть на мгновение, то что тогда позволит различить эти несхожие концепции демократии
вне границ?
Демократическая межгосударственность
На самых ранних проявлениях демократическая межгосударственность
представила радикальные изменения превалирующих воззрений реальной политики на мировой порядок. От Дж. Локка, через Дж. Бентама и Дж. Ст. Милля, к
В. Вильсону сущность либерально-интернационалистического проекта была
сконструирована на основах международного порядка, базирующегося на правовых нормах и сотрудничестве между государствами [21]. Другие сторонники
либерализма, в виде коммерческого пацифизма, Т. Пейн, Р. Кобден и
Дж. Брайт считают, что торговая и международная экономическая взаимозависимость в конечном счете создали бы мир, в котором государства исчезнут
навсегда [9, 42]. Однако, как доказывается, современные варианты демократической межгосударственности потеряли эту радикальную сторону, предлагающую вместо реформы трансформацию мирового порядка [52]. Но отдельные виды либерального радикализма продолжают существовать в форме
ортодоксального экономического неолиберализма, и это не удивительно, ибо
глубокий антагонизм к идеям глобального управления и транснациональной
демократии защищает вместо этого мир освобожденных глобальных рынков.
Учитывая преобладание (в рамках теории международных отношений)
либерального институционализма, вопрос о транснациональной демократии
принципиально сводится к рассмотрению в терминах процедур: создание
более представительных, прозрачных и ответственных международных учреждений [30, 35]. Р. Кохан, например, представляет демократию на международном уровне как форму «добровольного плюрализма при условии максимальной прозрачности» [48]. Более плюралистический мировой порядок, в
соответствии с этим представлением, является также и более демократическим мировым порядком. Основа данной философии заключается в приверженности некоторым из центральных принципов классического плюрализма:
акцент на политических и гражданских правах, представительство через организованное выражение интересов, распространение власти, ограничение
публичной власти и господство согласия. В действительности защищается
реконструкция аспектов либерально-плюралистической демократии на международном уровне, лишенной требований электоральной политики. Вместо
ние универсальных моральных принципов действия, которые применяются независимо от
культурных или социальных различий. Таким образом, К. Хатчингс делает важное различение
между моралью и политическим космополитизмом, мною также разделяемое. (См. также по
этим проблемам работы М. Кохрана.)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Транснациональная демократия: теории и перспективы
179
партий, борющихся за голоса, резонирующее транснациональное гражданское общество через свои каналы предъявляет требования к тем, кто, в свою
очередь, принимает решение, также делая их ответственными за свои действия. И «ответственность будет увеличена не только цепями официальной
ответственности, но и требованием прозрачности. Официальные действия, о
которых в международных организациях договариваются государственные
представители, будут под наблюдением транснациональных сетей» [Там же].
Международные учреждения, таким образом, становятся аренами, в которых
интересы и государств, и учреждений гражданского общества ясно сформулированы. Кроме того, они функционируют как ключ к политической структуре, в которой законными способами достигается согласие и принимаются
коллективные решения. Это являет собой, в значительной степени, процедурное представление о демократии в качестве механизма законного принятия общественных решений.
Хотя существуют и другие значимые артикуляции положений либерального институционализма, среди которых самое известное место занимает
сообщение Комиссии по Глобальному управлению, разделяющее вышесказанную общую приверженность к более представительному, отзывчивому и
ответственному международному управлению [35, 66]. Такие идеи также
преобладают и в современной мысли, касающейся реформы глобальных учреждений, от Международного валютного фонда до Всемирной торговой
организации. Это не удивительно, так как демократическая межгосударственность (democratic intergovernmentalism) отражает стремления и ценности
западных государств и их элиты, которые доминируют в учреждениях глобального управления. Но, как аргументирует Р. Фолк, это философия, которая предлагает ограниченное и несколько технократичное представление о
транснациональной демократии [30]. Как и в случае с либеральным плюрализмом, но в более широком смысле, она терпит неудачу относительно проблемы неравенства в распределении власти, делая тем самым демократию
пленником могущественных имущественных интересов. Критики классического плюрализма осознавали, что корпоративная власть искажает демократический процесс [57]. Но понимание неоплюрализма незначительно выражено в литературе по проблемам либерального интернационализма, в которой упускаются структурные неравенства в распределении власти в глобальной системе и, в частности, дисбаланс власти между учреждениями транснационального гражданского общества и глобального капитала. Защита прозрачности и ответственности недостаточна сама по себе, чтобы бороться с
существующими неравенствами в доступе и влиянии. В то время как принципы прозрачности и ответственности являются необходимыми для достижения транснациональной демократии, но без механизмов обеспечения более эффективного представительства всемирных народов в политическом
процессе, они остаются решительно недостаточными для ее полной реализации. В этом отношении установленное институциональное мышление вряд
ли способно решить дефицит демократии, сокрушающийся глобальным
управлением. Несмотря на подтверждение значения транснационального
гражданского общества, либеральный интернационализм остается преимущественно западным и государствоцентричным (state-centric), так как транс-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
180
Энтони Макгрю
национальная демократия была задумана как эффективное условие усиления
прозрачности и ответственности международных учреждений перед национальными правительствами.
Радикальный демократический республиканизм
С точки зрения политического космополитизма, К. Хатчингс идентифицирует радикальный демократический республиканизм как проект, отказывающийся от реформизма демократической межгосударственности (democratic intergovernmentalism) в пользу прямых форм демократии и самоуправления, при условии создания альтернатив структурам управления от глобального до локального уровней [45. P. 166ff]. К. Хатчингс решительно отвергает либерально-реформистскую позицию, потому что существующие
структуры глобальных управлений включают структурную привилегированность интересов богатой и мощной космократии, одновременно исключая
потребности и интересы большей части человечества. Защитники радикального демократического плюрализма, включая среди прочих Дж. Бёрнгейма,
У. Конноли, Г. Патомаки и Р. Уокера, поэтому заинтересованы в нормативных основаниях «новой политики», которая включает полномочие людей и
сообществ в контекст глобализирующихся структур власти [6–8, 14, 63, 78,
79]. Это обстоятельство указывает на независимость представления о демократии, поскольку ее защитники обеспокоены созданием «хороших сообществ», основанных на нормативных принципах равенства, активного гражданства, развития общего блага, гуманного управления и гармонии с естественной окружающей средой. Это – нормативное видение, которое «представляет собой нечто вроде коктейля из элементов постмодернизма, марксизма и
гражданской республиканской демократической теории» [45. P. 166-7] и стремится адаптировать понятия прямой демократии и самоуправления в соответствии с требованиями современной эпохи, в которой транснациональные и
глобальные структуры власти регулируют условия повседневного сосуществования обществ и частной жизни людей во всем мире.
Радикальный демократический республиканизм – это, по существу, «перевернутая вверх дном» теория демократизации мирового порядка. Новые
идеи демократической политической жизни, в противоположность старым
идеям политики эмансипации, прежде всего, ясно выражены через многообразие критических социальных движений, таких, как энвайронментализм,
феминизм, движение за мир, бросающих вызов власти государств и международных структур, а также гегемонии партикуляристских (либеральных)
концепций «политического». В существующих глобальных учреждениях и
практиках, «занимающихся политикой», не говоря уже об оспаривании традиционных границ политического (дихотомическое деление на внешнее/внутреннее, публичное/приватное, общественное/естественное), критические социальные движения понимаются как учреждения «новой прогрессивной политики». Такая политика основывается на опытах критических
социальных движений, которые демонстрируют, что одна из
«…многочисленных ошибок политической теории заключается в предположении, что централизованное управление властью… необходимо для гарантии политического порядка» [7]. Нет никакой причины предполагать, что
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Транснациональная демократия: теории и перспективы
181
демократия и демократическая законность должны быть основаны на территориально разграниченных единицах типа этнических государств. Понастоящему «реальная» демократия должна быть выражена в сопоставлении
многообразия самоуправляющихся и самоорганизовывающихся общностей,
составленных из различных пространственных уровней: от локального до
глобального [14]. Пространственная досягаемость этих самоуправляющихся
сообществ определяется географическими границами коллективных проблем
или действий, которыми они стремятся управлять, хотя есть сильное предпочтение в пользу субсидиарного принципа. Транснациональная демократия
в этом смысле определяется существованием множества разнообразных, совмещенных и пространственно дифференцированных самоуправляющихся
«сообществ с пересекающейся судьбой» и множественных полномочий власти без потребности в «суверенности» или в централизованных структурах
управления. В политических практиках критических социальных движений
она фиксирует имманентный выход за пределы суверенного территориального государства как фундаментальной единицы демократии.
Радикальный демократический республиканизм выражает сильную приверженность к теориям прямой и представительной демократии, к тому же
ограничивая неомарксистскую критику либеральной демократии (Held). Ибо
демократия рассматривается как неотделимая от создания условий для эффективного участия и самоуправления, включая среди всего прочего достижение социального и экономического равенства. Кроме того, это объединение с гражданской республиканской традицией, до настоящего времени,
считает, что реализация индивидуальной свободы должна быть «…встроена
в пределы и поддержана (сильным) значением политического сообщества и
общественной пользы» (Barns).
Защитники радикального демократического плюрализма утверждают,
что эффективные условия реализации транснациональной демократии требуют создания альтернативных форм глобального управления, отсутствие
которых является нарушением существующих принципов мирового порядка.
Критики точно указывают на отклонения в конституировании мирового порядка [38, 45. P. 178]. В случае оспаривания принципа господства правовых
норм в глобальной политике и отклонения принципа суверенности политического сообщества сами условия демократии решительно поставлены под
угрозу. Например, без концепции суверенитета трудно предусмотреть, как
конкурирующие требования множества сообществ, даже в пределах тех же
самых границ, могли бы обходиться без применения силы. Кроме того, при
отсутствии существующего довольно несовершенного либерального мирового порядка, воплощающего (в различной степени) принципы правовых
норм и нормативных ограничений на осуществление организованного насилия, можно было бы утверждать, что нет никакого безопасного основания
для того, чтобы создать и развивать транснациональную демократию. Территориальная демократия, как указывает история, процветала только в условиях, где существовали правовые нормы и отсутствовало политическое насилие. Неопровержимая критика представленных аргументов радикального
демократического плюрализма поэтому могла бы быть найдена в двойствен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
182
Энтони Макгрю
ном отношении к самим условиям (правовые нормы и суверенитет), которые
делают демократию (на любом уровне) возможной.
Космополитическая демократия
В отличие от радикально-плюралистического направления, космополитическая демократия обращает особое внимание на институциональные и
политические условия, которые являются необходимыми для проведения
эффективного демократического управления в пределах, между и помимо
государств. Д. Хелд предлагает самую изощренную формулировку развития
космополитической демократии, которая, полагаясь на существующие принципы либерального международного порядка (например, на принцип господства права и права человека), включает в себя создание нового глобального конституционного регулирования, в котором твердо установлены демократические принципы [38]. Защищая «двойную демократизацию» политической жизни, сторонники космополитической демократии стремятся вывести демократию за пределы государства, расширяя распространение демократии на публичную сферу между и помимо государств. В этом отношении
транснациональная демократия и территориальная демократия рассматриваются как взаимно усиливающие, а не конфликтующие принципы политического правила. Космополитическая демократия в действительности требует «политического порядка в демократических объединениях, городах и нациях так же, как и в региональных и глобальных сетях» [38. P. 234].
В центре этой модели находится принцип демократической автономии, а
именно, «право на автономию в пределах ограничений, установленных обществом» [38. P. 156]. Это должно быть гарантировано требованиями космополитического демократического права, то есть закона, устанавливающего
«…полномочия и ограничения, права и обязанности, которые превышают
требования национального государства» [40. P. 70]. Соответственно, принцип демократической автономии зависит от «…истэблишмента международного сообщества демократических государств, который обязан поддерживать демократическое публичное право в пределах и помимо их собственных границ и создать космополитическое демократическое общество» [38.
P. 229]. Это не предполагает требовательности ни в отношении мирового
правительства, ни федеральной сверхдержавы, но скорее для учреждений
«…глобальной и разделенной системы власти – системы разнообразных и
совмещенных центров власти, сформированных и разграниченных согласно
демократическому закону» [38. P. 234]. Космополитическая демократия
включает в себя гетерархический консенсус, а не иерархию политической
власти, как локальной, так и глобальной. Концептуально она находится между понятием «федерализм» и намного более свободным устройством, подразумеваемым понятием «конфедерализм» – что некоторые назвали бы Филадельфийской системой [18]. Ибо она требует «…подчинения региональных,
национальных и местных «суверенитетов» всеохватывающей правовой
структуре, но в пределах этой системы могут существовать самоуправляющиеся ассоциации на разнообразных уровнях» [38. P. 234]. Поэтому укрепление космополитической демократии влечет за собой процесс реконструкции существующей структуры глобального управления.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Транснациональная демократия: теории и перспективы
183
Сущностью реализации данной демократической реконструкции, как утверждается, является требование, что демократические методы должны быть
более всесторонне встроены «…в сообщества и гражданские ассоциации
посредством разработки и укрепления демократии «извне» через сеть региональных и международных агентств и собраний» [38. P. 237]. Только через
такие механизмы глобальные участки и транснациональные сети власти, которые теперь избегают эффективного национального демократического контроля, будут привлечены к ответу, устанавливая политические условия, реализующие демократическую автономию должным образом.
Космополитическая демократия предъявляет огромные амбиции для реконфигурации структуры глобального управления и мирового порядка. Ее
генеалогия эклектична, поскольку требует важной непрерывности в разнообразии традиций демократической мысли. Воодушевившись значительным
влиянием современных теорий либеральной демократии, она также испытала влияние критической теории, теории демократии участия и гражданского
республиканизма. Отличие от демократической межгосударственности (democratic intergovernmentalism) заключается в радикальной программе и скептицизме к примату государствоцентричных и процедурных понятий демократии. Принятие важной роли прогрессивных транснациональных социальных сил отличается от радикальной плюралистической демократии ее отношением к централизованности правовых норм и конституционализму как
необходимых условий для учреждения более демократического мирового
порядка. Но идея космополитической демократии не остается без критики.
М. Сандел акцентирует внимание на этической сфере, указывающей понятиям космополитической демократии, что «…в наше время они недостаточны для самоуправления и как моральные идеалы, и как общественная философия» [67. P. 342]. Он оспаривает то, что в основе космополитизма лежит
либеральная концепция прав человека, которая пренебрежительно относится
к путям, благодаря которым люди, их интересы и ценности «встроены» в
сообщества, членами которых они являются. Соответственно, демократия
может процветать только при создании демократического сообщества с общей гражданской идентичностью. По мнению Л. Брауна, глобализация пока
не создает ощущения универсальной связности, а порождает эквивалентное
чувство, что сообщества основаны на разделенных ценностях и верованиях
(Brown). И не может быть доказано, утверждают теоретики космополитической демократии, представляя убедительные доводы, что должны быть произведены этические и культурные ресурсы, необходимые для ее эффективной реализации. Также подвергается критике своего рода возвышение идущей на убыль попытки восстановления конституции глобального управления
по более демократическим линиям, воспринимаемым как ключ к пониманию
транснациональной демократии. Такая вера в новую конституцию глобального управления, однако, опускает врожденные напряженные отношения,
которые существуют между демократическим импульсом и логикой конституционных ограничений того, что может сделать народ [68]. Дж. Томпсон
указывает, что неясно, как в этой многослойной системе глобального управления, которой подведомствены конфликты между различными слоями политических полномочий, возможно урегулировать или защищаться демокра-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Энтони Макгрю
184
тическими средствами, не говоря уже о том, как ответственность в такой
системе может быть более эффективной [75]. Это порождает важные проблемы согласия и законности. Поскольку Дж. Томпсон утверждает, что эта
проблема является одной из «огромного множества» таких же проблем, то
«никакое большинство не имеет исключительного и всеохватывающего права требовать демократической законности» [Там же]. Кроме того, он утверждает, что космополитическая демократия будет служить только усилению
напряженности в отношениях между демократией и защитой индивидуальных прав, начиная с прав требования, и может преследоваться международными властями, стимулирующими легитимность, демократически санкционируемую местной политикой или решениями [Там же]. Наконец, Г. Патомаки и К. Хатчингс предлагают, что в предположении общезначимости ценностей западных демократий проект космополитической демократии становится уязвимым перед обвинениями в легитимировании нового способа империализма [45. P. 177; 63].
Совещательная (дискурсивная) демократия 1
Единственная попытка, заслуживающая сочувствия, обращающаяся к
части критики, присущей как космополитическому, так и радикальному демократическому проекту, может быть найдена в работах по вопросам совещательной демократии и в связанных с ней концепциях «стейкхолдинг» демократии [18, 23, 25, 75]. Вместо того чтобы предлагать новое конституционное урегулирование глобальной формы правления или создание альтернативных структур глобального управления, защитники совещательной демократии увлечены объяснением «возможностей демократизации управления
действительно существующих в международной системе, а не в государственном управлении» [25. P. 120]. Сторонники концепции совещательной демократии интересуются дискурсивными источниками существующих систем
глобального управления и ролью транснационального гражданского общества «в установлении совещательного демократического контроля над условиями политического дискурса и действиями управления в международной
системе» [25. P. 138]. В действительности их интересуют принципы и необходимые условия создания подлинной транснациональной публичной сферы
демократического дискурса. Эти принципы включают недоминирование,
участие, общественное обсуждение, ответственное управление и право «участия всех» в публичных решениях, которые затрагивают их благосостояние
или интересы [23, 64, 68. P. 64–65]. Дж. Драйзик утверждает, что реализация
транснациональной демократии зависит от признания того, что «сущность
демократической законности обнаруживается не в голосовании или представительстве… А скорее в обсуждении» [24].
Хотя защитники совещательной демократии не умаляют ценность либеральных достижений институциональной реформы глобального управления
или космополитического требования демократической конституции для миро1
Дж. Драйзик различает совещательную и дискурсивную модели демократии. Последняя
представляет собой более радикальную концепцию совещательной демократии, стремящуюся
выйти за пределы своего происхождения в либеральной и критической теории. Однако для
простоты понимания обе версии используются здесь взаимозаменяемо.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Транснациональная демократия: теории и перспективы
185
вого порядка, оба эти видения рассматриваются сами по себе как недостаточные для основания транснациональной демократии. Вместо этого идеалы совещательства рассчитывают на создание «ассоциации, делами которой управляют члены общественного обсуждения» (цит. по: [68. P. 64]). Это влечет за
собой, как утверждают ее защитники, культивирование транснациональных
общественных сфер. Рациональное и информационное обсуждение среди всех
затронутых, а не просто декларативных интересов в рассматриваемом вопросе, в конечном счете, связано с реализацией общественного блага. Этот вывод
существенно отличается от того, что предлагает концепция либеральноплюралистической демократии, в которой достижение согласия среди выраженных интересов и предпочтений граждан или организованных интересов
взято в качестве превалирующих в принятии общественных решений [23, 64,
68. P. 64]. Кроме того, общественные власти, как ожидается, объяснят свои
поступки, то есть находящийся под влиянием должен иметь право оспорить
такие действия, потому что управление расценивается как демократическое
только «…до степени, когда люди индивидуально или все вместе наслаждаются постоянной возможностью оспорить то, что решит правительство» [64.
P. 185]. Соответственно, совещательная демократия нуждается в информированных и активных гражданах, а также в энергичном поощрении тех прав и
условий, которые необходимы для реализации их полномочий [64]. Если
учесть значение принципа «участия всех», то критерии и процедуры включения в совещательный политический процесс становятся критическими.
Центральным аргументом теории совещательной демократии является
принцип «стейкхолдинг», означающий, что все находится под влиянием решений общественных властей, которые имеют право на голос в управлении
делами [7, 19, 26, 69]. Поэтому в любом результате членство в релевантном
совещательном обществе является зависящим от определенной конфигурации принципов «стейкхолдинга», которые является тем, чьи интересы или
материальные условия прямо или косвенно вовлечены в осуществление общественной власти. В действительности процесс обсуждения становится сам
по себе конституирующим принципом релевантного совещательного общества [75]. Эта рефлексивность, утверждают его защитники, делает совещательную демократию превосходно подходящей для мира, в котором пересекаются судьбы сообществ и в котором организация и осуществление власти
больше не совпадают с ограниченным территориальным политическим сообществом [24, 26]. В отличие от положений либерально-представительной
демократии, в которых нация определена относительно неподвижных территориальных границ, совещательная демократия предполагает в значительной
степени функциональную или системную концепцию свободной нации, существовавшей до территориальных, культурных или человеческих границ.
Как отмечает Дж. Драйзик, «обсуждение… может установить подвижные
границы и получать результаты за рамками границ. Ибо мы можем искать
демократию в свойствах политического взаимодействия… не волнуясь о
том, действительно ли оно ограничено специфическими территориальными
субъектами» [25. P. 129].
Защитники совещательной демократии утверждают, что предлагается
ряд принципов, на которых может быть построена охватывающая, отзывчи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
186
Энтони Макгрю
вая и ответственная транснациональная демократия. Все больше ортодоксальных вариантов стремятся особо подчеркнуть ее реформистские амбиции,
поскольку обсуждение задумано в качестве механизма увеличения демократической легитимации общественного принятия решения как на локальном,
так и на глобальном уровне [68]. В отличие от этого, более радикальные
проявления придают большое значение потенциалу, поддающемуся трансформации до такой степени, что возникает озабоченность соревнованием
глобальных институциональных программ, бросающих вызов необъяснимым
участкам транснациональной власти, и уполномочиванием прогрессивных
сил транснационального гражданского общества [24, 26]. Эта напряженность
между скорее процедурной, в противоположность субстантивной, интерпретацией совещательной демократии возникает из ее эклектичных философских истоков, которые включают традиции критической теории, дискурсивный анализ, республиканизм, партиципативную и прямую демократии.
Критики совещательной демократии утверждают, что это не дискретная
модель демократии, чтобы быть механизмом для разрешения и легитимации
публичных решений. В этом контексте представляют ценность только установленные демократические структуры [68]. Эта критика обоснована, если
только является сфокусированной на транснациональной, местной или национальной демократии. Кроме того, несмотря на акцент, в дискурсе, как это ни
парадоксально, имеется тенденция упускать проблемы, в которых язык и
культурное многообразие являются основой для конструирования подлинной
транснациональной совещательной публичной сферы. Этого нельзя просто
возжелать, как технического предмета перевода, но, наоборот, возникают
серьезные проблемы о роли языка и культуры в определении условий возможности подлинного политического обсуждения [49]. Действительно, акцент на
самоорганизации гарантирует, что процедурные требования и установленные
условия эффективного обсуждения останутся несколько неопределенно обусловленными. Наконец, есть значительное безмолвие в отношении того, как
антагонистические конфликты интересов или ценностей могут быть урегулированы без умышленного обращения к некоторым внушающим авторитет решениям. В этом отношении совещательная демократия может быть представлена в
качестве крайней ценности, имеющей дело со многими из самых неотложных
глобальных дистрибутивных проблем или проблем безопасности (от ослабления
долговой нагрузки до гуманитарной интервенции соответственно), которые фигурируют на мировой политической повестке дня. Как и каждая из теорий
транснациональной демократии, рассмотренных выше, совещательная демократия также уязвима перед более фундаментальным критическим анализом.
Транснациональная демократия: предпочтительна или желательна?
Безотносительно интеллектуальных достоинств любого специфического
проекта транснациональной демократии серьезный скептицизм был высказан о предпочтительности и желательности этой идеи. Коммунитаризм, реализм и некоторые другие радикальные критические направления выступают
против многих важных оснований, защищаемых сторонниками транснациональной демократии: теоретическими, институциональными, историческими
и этическими.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Транснациональная демократия: теории и перспективы
187
Представителей политического коммунитаризма, типа У. Кимлики, не
убеждают космополитические предпосылки, составляющие теории транснациональной демократии. Демократия, утверждает У. Кимлика, должна корениться в общей истории, языке или политической культуре, которые являются существенными особенностями современных территориальных политических сообществ [49]. Все эти особенности более или менее отсутствуют на
транснациональном уровне. Несмотря на путь глобализации, связывающей
судьбу сообществ воедино, действительность состоит в том, что «единственный форум, в котором встречается подлинная демократия, находится в пределах национальных границ» [Там же]. Даже в пределах Европейского союза
транснациональная демократия не больше, чем элитарный феномен [Там
же]. Если нет никакой эффективной морали в сообществе вне государства, то
там и не может быть, в этой связи, никакой подлинной нации. Конечно, защитники транснациональной демократии утверждают, что политические
сообщества трансформируются глобализацией так, как закреплена идея нации, что территориально разграниченная единица больше не является надежной [51]. Однако проблематизирующие таким образом нацию скептики
ставят критический вопрос о том, кто или какое учреждение решает, как нация должна быть конституирована и на каком основании? Без такой определенной спецификации принципов, из которых должна быть составлена нация, трудно представить, каким образом транснациональная демократия
могла бы быть институциализирована или обязательно обеспечивала бы базис для более представительного, законного и ответственного глобального
управления. Будучи не в состоянии ответить на этот вопрос теоретически
строгим или убедительным аргументом, предложенным скептиками, защитники транснациональной демократии ставят под сомнение правдоподобие их
проекта [17, 34, 49, 68].
Для политических реалистов суверенитет и анархия представляют собой
наиболее непреодолимые барьеры для реализации демократии вне границ.
Хотя могут существовать элементы международного сообщества государств,
в которых на глобальном уровне признаются господство права и согласованность международных норм и порядка. Поэтому предложения реалистов остаются скорее случайными, чем устойчивыми. Конфликт и сила всегда присутствуют и обыденны во многих регионах мира. Но это не есть условия,
при которых любой независимый демократический эксперимент является
возможным для процветания, так как функционирование демократии настойчиво требует отсутствия политического насилия и господства права. В
отношениях между суверенными государствами всегда возможны и организация насилия, и господство права, в значительной степени выраженные в
реальной политике. Международный порядок – это всегда порядок, установленный наиболее сильными государствами для самих себя. В этом отношении глобальное управление является просто синонимом западной гегемонии
до тех пор, пока международные учреждения остаются пленниками доминирующих сил. Государства действуют стратегически в отношении поощрения
международного управления только там, где увеличивается их автономия
или обходится внутреннее рассмотрение чувствительных проблем, образующих таким образом политической императив, наносящий ущерб демо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
188
Энтони Макгрю
кратизации глобального управления [82]. Короче, условия реализации демократической гегемонии или некоторых альтернативных форм мировой федерации демократических государств, культивирующих транснациональную
демократию, следовательно, являются теоретически и фактически невероятными. Некоторые суверенные демократические государства, вероятно, будут
разменивать национальное самоуправление в пользу более демократического мирового порядка, тогда как авторитарное государство даже не рассматривало бы это как проект. Таким образом, транснациональная демократия
остается для реалистов просто утопическим идеалом.
Даже если транснациональная демократия была бы более предпочтительным идеалом, многие скептики сделали бы вывод, что ее достижение с
политической и этической точки зрения нежелательно [17, 34, 43, 54, 84]. В
основе теорий транснациональной демократии содержится неразрешимый
конфликт между нормативным обязательством к эффективной национальной
демократии и желанием демократии вне государства. Эта дилемма вырастает
из того факта, что и демократические методы, и решения имеют огромный
потенциал для отвержения или отрицания демократических мандатов и требований в отношении другого. Во многих зрелых демократических государствах эта дилемма разрешается при помощи конституционных механизмов,
но на международной арене они отсутствуют. Выразительная иллюстрация
этой дилеммы касается «демократического» вмешательства ЕС в австрийскую политику после избирательного успеха в начале 2000 г. ЕС всем угрожал отказать в официальном признании любого коалиционного правительства, в котором присутствовал бы мистер Хайдер, лидер главной националистической партии, несмотря на демократически выраженное предпочтение
австрийского электората. Безотносительно этики этого специфического случая, общий смысл заключается в том, что транснациональная демократия
имеет потенциал, способный погасить эффективное самоуправление на локальном или национальном уровнях [45. P. 166]. Без эффективных гарантий,
которые в отсутствие глобальной конституции не могут быть институционально обоснованы, опасность транснациональной демократии состоит в
том, что она восприимчива к побуждениям грубого большинства, которое
способно отрицать законные демократические права и желания (национальных) меньшинств. Наоборот, без установленной способности придавать силу
демократическому желанию большинства против закрепленных интересов
великих держав день становления транснациональной демократии просто
становится заложником интересов самых могущественных геополитических
сил. Именно в этом заключается, как кажется, парадокс транснациональной
демократии, а именно: способность претворять желание транснациональной
демократии в самые мощные геополитические и транснациональные социальные силы демократии вне государства совсем необязательна, но все же
само существование такой способности создает реальную возможность для
тирании транснациональной демократии, подрывающей, таким образом, желательность демократического идеала.
Это происходит отчасти по некоторым причинам, что более радикальные
или прогрессивные убеждения одинаково скрывают существенные сомнения
в желательности транснациональной демократии. Среди некоторых ради-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Транснациональная демократия: теории и перспективы
189
кальных критиков сама идея транснациональной демократии рассматривается, как скрытый новый инструмент западной гегемонии [5, 29]. Как и с философией «хорошего управления», провозглашенной правительствами
«большой семерки» и многосторонними учреждениями, принимается во
внимание, прежде всего, преобладание Запада. Другими словами, есть несколько конструкций транснациональной демократии, которые обнаруживаются среди угнетенных в Африке, Азии и Латинской Америке [11]. Для
большей части человечества это – отвлечение от самых неотложных глобальных проблем: СПИДа, голода, опустынивания территорий и бедности.
Как выразились представители ПРООН, наиболее неотложная проблема для
человечества заключается в том, как придать глобализации человеческое
лицо [77]. В этом контексте транснациональная демократия может быть полностью несоответствующей и неуместной, но дающей ответ, как критическая
проблема может гарантировать, что глобальные рынки и глобальный капитал будут работать в интересах большинства народов мира, не разрушая естественную окружающую среду [5, 15]. Демократизация глобального управления, даже если это было бы выполнимо, может быть более предпочтительной для усиления и легитимирования гегемонии глобального капитала, чем
для оспаривания захвата рычагов глобальной власти [5, 33]. Историческое
свидетельство передовых капиталист