close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

442.Вестник Тверского государственного университета. Серия Филология №3 2012

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ТВЕРСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО
УНИВЕРСИТЕТА
Научный журнал
Основан в 2003 г.
№ 21, 2012
Зарегистрирован в Верхне-Волжском региональном территориальном
управлении МПТР РФ ПИ № 5-0914 от 31.05.2004 г.
Серия «Филология»
Выпуск 3
2012
Учредитель
Федеральное государственное бюджетное
образовательное учреждение
высшего профессионального образования
«Тверской государственный университет»
Редакционный совет:
Председатель А. В. Белоцерковский
Зам. председателя И. А. Каплунов
Члены редакционного совета:
Е. Н. Брызгалова, Б. Л. Губман, А. А. Залевская, И. Д. Лельчицкий,
Т. Г. Леонтьева, Д. И. Мамагулашвили, Л. Е. Мошкова, Ю. Г. Папулов,
Б. Б. Педько, А. Я. Рыжов, А. А. Ткаченко, Л. В. Туманова, А. В. Язенин
Редакционная коллегия серии:
д-р филол. наук, проф. Е. Н. Брызгалова (отв. редактор),
канд. филол. наук, доц. М. Л. Логунов (декан филол. ф-та),
д-р филол. наук, проф. М. В. Строганов,
д-р филол. наук, проф. А. А. Романов,
д-р филол. наук, проф. И. В. Карташова,
д-р филол. наук, проф. Н. В. Семёнова,
д-р филол. наук, проф. В. А. Редькин,
канд. филол. наук, доц. А. М. Бойников
Адрес редакции:
Россия, 170100, Тверь, ул. Желябова, 33.
Тел. РИУ: (4822) 35-60-63
Все права защищены. Никакая часть этого издания не может быть
репродуцирована без письменного разрешения издателя.
© Тверской государственный
университет, 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Журнал «Вестник Тверского государственного университета.
Серия «Филология» включён под номером 475 в «Перечень российских
рецензируемых научных журналов, в которых должны быть
опубликованы основные научные результаты диссертаций на соискание
учёных степеней доктора и кандидата наук» (в редакции на июнь 2011
года).
-2-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
СОДЕРЖАНИЕ
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Абрамова Е. И. Функции мотива переодевания в русском историческом романе
ХХ века (к постановке проблемы) ..................................................................................... 7
Артёмова С. Ю. Взаимосвязь жанров лирики (на примере оды и послания в ХХ веке) .......... 15
Белова Т. В. «Из подростков созидаются поколения…» (несколько мыслей о
«подростковости» героев Ф. М. Достоевского) ............................................................... 21
Беляева И. С. Об одном эстетическом приговоре: романы В. Набокова «Отчаяние»
и «Лолита» как структурные противоположности ........................................................... 27
Брызгалова Е. Н. Автор и читатель как основа коммуникации в современной
исторической прозе (на материале романов Е. Курганова) ............................................. 33
Васильева Е. Н. Тема войны в творческом наследии И. С. Соколова-Микитова ........ 42
Ищук-Фадеева Н. И. Мотив зова в повестях Н. В. Гоголя
(«Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород») ....................................................... 49
Кихней Л. Г., Меркель Е. В. Семантика границы в картине мира
Анны Ахматовой ................................................................................................................. 55
Николаева С. Ю. Традиции В. А. Жуковского и А. С. Пушкина в творческом
сознании В. Я. Шишкова (по роману «Ватага») ............................................................... 63
Раскина Е. Ю. Художественный мир персидской миниатюры в поэтическом
творчестве Н. С. Гумилева ................................................................................................. 73
Редькин В. А. А. С. Пушкин и тверская поэзия ХХ века ............................................... 81
Семенова Н. В. Потусторонность смерти и искусства в новелле В. Набокова «Лик».... 90
Скаковская Л. Н. Карнавально-фольклорные традиции в романе Ю. Андруховича
«Рекреации» ......................................................................................................................... 96
ЛИНГВИСТИКА
Аксенова Е. Д., Кузнецова А. А., Рюмшина Н. В. Доминанты идеального образа
врача (концентр врач-больной в этико-деонтологической картине мира) .................. 103
Власова О. Б. И снова об оскорблении ......................................................................... 108
Гладилина И. В., Усовик Е. Г. Местоимение как языковой маркер эстетики
постмодернизма ................................................................................................................ 115
Дударева А. А., Ерохин В. Н. Лексико-семантическое
пространство лирического цикла «Поэты» М. И. Цветаевой ....................................... 122
Леонтьева Т. В. Семемы лексико-семантического поля общительность в
русском языке и их номинативное воплощение ............................................................ 128
Меньшикова С. И. Языковые средства репрезентации беспокойства как одного
из нравственных чувств ................................................................................................... 139
Некрасова А. В. Объективизация лексем грех и добродетель в комедии
Н. В. Гоголя «Ревизор» .................................................................................................... 145
ЖУРНАЛИСТИКА И РЕКЛАМА
Антонов-Овсеенко А. А. Российская печать в 1917 г.: газеты как источник ............ 150
Березин В. М. Буква и дух медиаконтента: о гуманистической содержательности
медиакоммуникации ........................................................................................................ 158
Карандашова О. С. Журнал «Воспитание» в истории русской педагогической
журналистике .................................................................................................................... 169
Лашкова И. С. Функционирование модальных экспликаторов значения
необходимости в русских и литовских политических газетных текстах .................... 175
-3-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
МАТЕРИАЛЫ И СООБЩЕНИЯ. ПРОБЛЕМЫ ПРЕПОДАВАНИЯ
Варзонин Ю. Н. Studiym latinum в европейском образовании ХIХ века ................... 180
Василевская Ю. Л. «Слово о полку Игореве» в переводе В. З. Исакова .................. 189
Забродина И. К. Анализ теоретических основ содержания обучения
социокультурной компетенции ....................................................................................... 195
Козлова Н. Н. Марфа Борецкая – женщина-политик в художественной прозе
Н. М. Карамзина ............................................................................................................... 200
Логунов М. Л., Петров А. А. Воспоминания о торопецкой жизни
Л. И. Харинского как текст письменной культуры купечества ................................... 208
Михайлова Н. Д., Мирзоева В. М., Ткачева Р. А. К вопросу о циклизации
малой прозы в русской литературе второй половины ХIХ века .................................. 213
Никольский Е. В. Рецепция личности великой княжны Ирины Михайловны в
романе Вс. Соловьева «Жених царевны»....................................................................... 219
Соколова О. Т. Цветообозначение в искусстве авангарда: супрематизм в
творчестве К. Малевича и Г. Айги .................................................................................. 224
Тиботкина Н. А. Воспоминания о «светлом рае» в эмигрантской лирике Саши
Черного.............................................................................................................................. 232
Шулова Я. А. Споры о постановке пьесы А. Белого «Петербург» на сцене
МХАТ-2 ............................................................................................................................. 239
Щербакова М. Е. Производные имена существительные модификационного
типа словообразовательного значения в говорах Тверской области ........................... 246
Яковлева Л. А. Художественная функция святочных дат в «Поэме без героя
Анны Ахматовой» ............................................................................................................ 253
ГОЛОСА МОЛОДЫХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ
Кузнецова У. С. Европа в воспоминаниях русской путешественницы (на
материале воспоминаний М. К. Рейхель об А. И. Герцене .......................................... 258
Магдалинская Е. Н. Лексические средства выражения модального значения
возможности в официально-деловых документах русского и польского языков ...... 263
Орлова Т. А. Оппозиция вымышленность vs подлинность в эпистолярном
романе «Пространство Готлиба» Дм. Липскерова ........................................................ 269
Петров А. А. Духовные стихи торопецкой земли (к истории бытования жанра в
Тверском крае).................................................................................................................. 273
Родионова Е. Д. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» в оценке
М. К. Цебриковой ............................................................................................................. 278
Тутаева И. В. Письма И. И. Левитана как отражение эпистолярного стиля
А. П. Чехова ...................................................................................................................... 282
Ханнанова Д. Ш. Взаимодействие «мира живых» и «мира мертвых» в
мифопоэтической картине мира В. В. Маяковского ..................................................... 286
Хриптулова Т. Н. Проблема художественного мира Н. И. Тряпкина ...................... 292
ХРОНИКА НАУЧНОЙ ЖИЗНИ
Гладилина И. В. Международная научная конференция «Стратегии исследования
языковых единиц» ............................................................................................................ 298
Ищук-Фадеева Н. И. Международная научная конференция «Драма и театр» ....... 300
Общие требования и правила оформление рукописей статей для публикации в
журнале «Вестник ТвГУ. Серия «Филология» .............................................................. 302
-4-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
CONTENTS
LITERARY STUDIES
Abramova E. I. Motive disguise features in Russian historical novels of the ХХ-th
century (to the problem) ..................................................................................................... 7
Artemova S. Y. Relationship genres lyrics (illustrated Odes and Epistles in the
twentieth century) ............................................................................................................... 15
Beliajeva I. S. On the aesthetic sentence: V. Nabokov’s novels “Otchayanie” and
“Lolita” as structural opposites ................................................................................................ 21
Belova T. V. “The adolescents make the generations…” (a few considerations on
“teen-aging” of Dostoevsky's characters) ........................................................................... 27
Bryzgalova E. N. The author and reader in communication processes in modern
history literature (by Efim Kurganov’s novels ................................................................... 33
Vasilieva E. N. The theme of war in the artistic heritage I. Sokolov-Mikitov................... 42
Ischuk-Fadeeva N. I. Call motive in N. V. Gogol’s stories (“Evenings on a farm near
Dikanka” and “Myrgorod”) ................................................................................................ 49
Kikhney L. G., Merkel E. V. The semantics of the “border” in the worldvien of Anna
Akhmatova ......................................................................................................................... 55
Nikolajeva S. J. V. A. Zhukovsky and A. S. Pushkin traditions in the V. J. Shishkov
greative consciousness (based on the novel “Gang”) ......................................................... 63
Raskina E. J. Art world of persian miniature in poetic work of N. S. Gumilev................ 63
Redkin V. A. A. S. Pushkin and Tver’s poetry of the ХХ century .................................... 81
Semionova N. V. The otherworld of death and art in V. V. Nabokov’s short story
“Lik” ................................................................................................................................... 90
Skakovskaya L. N. Carnival folklore traditions in the
Y. Andrukhovych’s novel "Recreations" ........................................................................... 96
LINGUISTICS
Axenova E. D., Kuznetsova A. A., Ryumshina N. V. Dominants of ideal image
doctor (concentr doctor-patient in the ethical-deontological view of the world) ............... 103
Vlasova O. B. And again o on the insult ........................................................................... 108
Gladilina I. V., Usovik E. G. Pronoun as a language marker of postmodernism
esthetics .............................................................................................................................. 115
Dudareva A. A., Jerohin V. N. Lexical-semantic space of M. Tsvetaeva lyrical cycle
“The poets”......................................................................................................................... 122
Leontieva T. V. Sememes of lexico-semantic field “sociability” in russian language
and their nominative embodiment ...................................................................................... 128
Menshicova S. I. Language tools of representation of concern as one of moral sense...... 139
Neckrasova A. N. Objective of lexeme “sin” and “virtue” in the comedy of
N. V. Gogol “Inspector” ..................................................................................................... 145
JOURNALISM AND ADVERTISING
Antonov-Ovseenko A. A. Russian pressin 1917: newspapers as a source ........................ 150
Berezin V. M. The spirit and the letter of media content: the humanistic contentof
media communication ........................................................................................................ 158
Karandashova O. S. The magazine “Upbringing” in history of Russian pedagogical
journalism ........................................................................................................................... 169
Lashkova I. S. The functioning of the lexical explicators of the meaning of necessity
in Russian and Lithuanian political newspaper texts .......................................................... 175
-5-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
RESERCH RECORDS AND REPORTS. TEACHING PROBLEMS
Varzonin Y. N. Studium latinum in the ХIХ-th century European education ................... 180
Vasilevskaya Y. L. “The lay of Igor” translated V. Isakov ............................................... 189
Zabrodina I. K. Review of theoretical foundation for instructional content of
sociocultural competence ................................................................................................... 195
Kozlova N. N. Marpha Boretskaja – a woman vs political in novel by N. M. Karamzin ..... 200
Logunov M. L., Petrov A. A. Kharinsky’s memoirs about life in Toropets as
document of merchant’s written culture ............................................................................. 208
Mikhaylova N. D., Mirzoeva V. M., Tkacheva R. A. To the cyclization of short
stories in Russan literature of the second half of ХIХ century ........................................... 213
Nikolsky E. W. Reception of the personality of a great princess Irina Mikyailovna in
the novel the Ws. Soloviev “The Bridegroom of princess” ................................................ 219
Sokolova O. V. Color designation on the avante-garde: suprematism in the art
systems of K. Malevich and G. Aigui ................................................................................ 224
Tibotkina N. A. Memories of “light paradise” in emigrant lyrics by Sasha Cherny ......... 232
Shulova J. A. Discussions about A. Bely’s play “Peterburg” and the performance ......... 239
Scherbakova M. E. Derivaties nouns of modification type derivational values in tver
region dialects .................................................................................................................... 246
Yakovleva L. A. The art function of Christmas dates in “The poem without a hero”
by Anna Akhmatova ........................................................................................................... 253
YOUNG RESERCHERS
Kuznetsova U. S. Elizabeth Bogdanovna Granovskaja. In the shadow of
represantatives of the “Remarkable decade” (based on the memoirs of his
contemporaries) .................................................................................................................. 258
Magdalinskaya E. N. Lexical means of expressing modal meaning of probability in
Russian and polish official texts ......................................................................................... 263
Оrlova T. A. The opposition of fictionality and authenticity in the epistolary novel
(Dm. Lipskerov’s “The Gotlieb space”) ............................................................................. 269
Petrov A. A. Spiritual poetry of Toropets district: around the history of the genre in
Tver region ......................................................................................................................... 273
Rodionova E. D. F. M. Dostoyevsky’s novel “The brothers Karamazov” in
M. K. Tsebrikova’s assessing ............................................................................................. 278
Tutaeva I. V. The letters of I. I. Levitan as reflection of A. P. Chekhov’s
epiatolary stile .................................................................................................................... 282
Channanova D. S. Interaction on the world of “living” and the world of “dead” in the
mythopoetical picture of the world of V. V. Mayakovsky ................................................. 286
Hriptulova T. N. Problem of N. Tryapkin art world ........................................................ 292
ACADEMIC LIFE
Gladilina I. V. International scientific conference “Strategies of linguistic units
research” ............................................................................................................................. 298
Ischuk-Fadeeva N. I. International scientific conference “Drama and theatre” ............... 300
General requirements and registration rules for the publication of manuscripts of
articles in magazine “Bulletin TSU. A Series “Philology” ................................................ 302
-6-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "Филология".
2012.
Выпуск
3. С.
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 7-14
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
УДК 821.161.1-311.6:391
ФУНКЦИИ МОТИВА ПЕРЕОДЕВАНИЯ В РУССКОМ
ИСТОРИЧЕСКОМ РОМАНЕ ХХ ВЕКА (К ПОСТАНОВКЕ
ПРОБЛЕМЫ)
Е. И. Абрамова
Тверской государственный университет
кафедра журналистики и новейшей русской литературы
Статья посвящена анализу основных функций, которые выполняет
переодевание в русском историческом романе ХХ века. Обращаясь к
произведениям Д. С. Мережковского, А. Н. Толстого, В. Я. Шишкова и
В. С. Пикуля, автор исследует ряд эпизодов, где возникает мотив
переодевания, играющий важную культурную, политическую и
психологическую роль. В ходе анализа система традиционно
выделяемых функций (характерологической и сюжетообразующей)
углубляется за счет выявленных в работе социально-культурной,
политической (стратегической) и психологической.
Ключевые слова: мотив переодевания, костюм, костюмные детали,
одежда, функции переодевания, исторический роман.
Мотив переодевания, уходящий корнями в мифопоэтическую
традицию, характерен для литературы XVIII–XIX веков, однако значительную
роль, на наш взгляд, он играет и в русском историческом романе ХХ века. В
данной статье на нескольких примерах мы постараемся рассмотреть основные
функции, которые выполняет указанный мотив. В работе мы не стремимся
представить исчерпывающее исследование роли мотива переодевания в
историческом романе, а лишь проиллюстрируем основные положения
выдвигаемой нами концепции. Анализируя особенности мотива переодевания
в художественных произведениях, можно говорить о двух достаточно четко
выделяемых и вполне традиционных функциях:
1) характерологической, способствующей обрисовке героев (например,
в романе Б. Акунина «Азазель» смена костюмов-масок Бежецкой, играющей
роль роковой женщины, или в произведении А. Н. Толстого «Петр Первый»
переодевание Голицына во французское платье, подчеркивающее
мягкотелость и слабохарактерность князя);
2) сюжетообразующей, когда переодевание становится основой для
завязки конфликта, способствует развитию действия или определяет развязку
(как в романе Луве де Кувре «Любовные похождения кавалера Фобласа» или
повести А. С. Пушкина «Барышня-крестьянка»).
Однако, на наш взгляд, эти функции не в полной мере демонстрируют
специфику мотива переодевания в историческом романе, поэтому мы
-7-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
предлагаем другой принцип классификации, не исключающий традиционный,
а скорее дополняющий его.
В зависимости от того, к какому периоду истории обращается
писатель, в его произведениях в большей или меньшей степени проявляется
мотив переодевания: например, галантный век неразрывно связан не только с
маскарадностью как особой культурной категорией, но и с определенным
нивелированием различия в гендерном аспекте костюма (например, царевна
Софья так оценивает европейское платье Голицына: «Кабы не штаны, так
совсем бабье платье…» [3, с. 81]). Осмелимся предположить, что независимо
от изображенного периода мотив переодевания, если он возникает в
историческом романе, определяет некие культурно-исторические или
социально-культурные доминанты. Особенно ярко это проявляется в
произведениях о петровской эпохе. Введя иноземное платье как норму
одежды, Петр по сути осуществил переодевание не только внешнее, но
внутреннее, привнеся с европейским костюмом новые социально-культурные
ориентиры.
В романе А. Н. Толстого «Петр Первый» этот аспект переодевания
выходит на первый план: автор последовательно показывает, как происходит
долгий и трудный процесс облачения старой Руси в костюмы новой России.
Противостояние прежних порядков и нововведений царя сохраняется на
костюмном уровне достаточно долго, хотя во второй и третьей частях
произведения немецкое платье постепенно вытесняет русский костюм: «В
прежние года в этот час Роман Борисович уж вдевал бы в рукава кунью шубу,
с честью надвигал до бровей бобровую шапку, – шествовал бы с высокой
тростью по скрипучим переходам на крыльцо. <…> Князь Роман Борисович
угрюмо поглядел на платье, брошенное с вечера на лавку: шерстяные, бабьи,
поперек полосатые чулки, короткие штаны жмут спереди и сзади, зеленый, как
из жести, кафтан с галуном. На гвозде вороной парик, из него палками пыль-то
не выколотишь. <…> Одевшись, Роман Борисович подвигал телом, – жмет,
тесно, жестко. <…> Снял с гвоздя парик (неизвестно – какой бабы волосы), с
отвращением наложил» [3, с. 374–375]. Этот фрагмент в обобщенной форме
демонстрирует то самое переодевание из старорусской одежды в новую,
европейскую, которое является одним из символов петровской эпохи.
Воспоминание боярина о прежних временах начинается именно с костюма, и
сразу даны две знаковые детали – шуба и шапка, эти два атрибута были в
недавнем прошлом показателями боярской чести, достоинства, достатка.
Новая одежда крайне неудобна: она напоминает орудие пыток. Чувство
неприязни иноземной одежды также обусловлено психологическим барьером,
не позволяющим боярину воспринимать новый костюм как «свой» хотя бы по
«половому» аспекту: чулки – бабьи, парик – бабьи волосы. Таким образом,
данный эпизод, формируя символическое переодевание Московской Руси в
европеизированную Россию, заостряет и психологические трудности этого
процесса.
Подобное неприятие европейского костюма и оттягивание момента
вынужденного переодевания мы находим и в романе Д. С. Мережковского
«Антихрист. Петр и Алексей»: «А сейчас надо одеваться, напяливать узкий
мундирный кафтан, надевать шпагу, тяжелый парик, от которого еще сильнее
-8-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
болит голова…» [1, с. 325]. Платье воспринимается царевичем Алексеем как
чужое и мучительно неудобное. На костюмном уровне намечается внутренний
конфликт между Петром и Алексеем. Для царевича отцовский мир,
неотъемлемым атрибутом которого является и европейский костюм, тягостен.
Д. С. Мережковский еще раз показывает эту одежду уже на Алексее, снова
подчеркивая неудобство платья.
Мотив переодевания в его социально-культурном аспекте возникает и
в романе В. Я. Шишкова «Емельян Пугачев», когда Петр III начинает
понимать, что скоро станет императором. В сферу переодевания, сначала
реального, а позже маскарадного, читателя вводит фраза Орлова,
неодобрительно отзывающегося о нововведениях наследника: «А вместо
гвардейской формы нашей, установленной великим Петром, вводятся …
прусские разноцветные мундирчики в обтяжку с бранденбургскими
петлицами» [5, с. 57]. Граф не принимает нового костюма: уничижительное
«разноцветные мундирчики» по сравнению с прежней «гвардейской формой».
Важно, что удобное платье (Петровские мундиры относительно просторны)
сменяется неудобным («в обтяжку»). Кроме того, прусская форма несет печать
позорного мира с Пруссией, заключенного взошедшим на престол Петром III
после стольких лет кровопролитной войны. Зеленые мундиры времен Петра
Великого – это знак славного прошлого могучей России. Таким образом,
новый костюм не только унижает достоинство солдат и офицеров, но и как бы
перечеркивает величие державы, ставит ее в жалкое положение побежденной.
В рассмотренных выше случаях отчетливо прослеживается и вторая
функция переодевания – психологическая, которая реализуется с точки зрения
личностной самоидентификации в системе «свой» – «чужой». Особенно ярко
это представлено в романе А. Н. Толстого «Петр Первый». Еще в период
правления Софьи, хотя игры с «потешными» не воспринимаются всерьез,
намечаются будущие разногласия боярства и Петра, психологически
мотивированные оппозицией «свой» – «чужой», которая оказывается тесно
связанной с внешним обликом, включающим костюм как ключевой
коммуникативный компонент («по одежке встречают»). В одном из эпизодов
забав молодого царя Петр представлен глазами бояр: «И вот, – о господи,
пресвятые угодники! – не на стульчике где-нибудь золоченом с пригорочка
взирает на забаву, нет! – царь, в вязаном колпаке, в одних немецких портках и
грязной рубашке, рысью по доскам везет тачку…» [3, с. 104]. Помимо
неподобающего для государя поведения выделена и одежда. Петр, переодетый
в подчеркнуто непривычный, чужой для русского человека (и тем более
государя) костюм, не воспринимается как «свой» царь. Интересно, что и в
«потешном» мире сохраняется внутреннее противостояние Петра и боярства,
непонимание и неприятие со стороны бояр переодетого, то есть «чужого»
царя: «А царь Петр, – тут уже руками только развести, – совсем без чина – в
солдатском кафтане» [3, с. 234]. Маскарадностью – важной особенностью
набирающего силу мира Петра – наполняется даже привычная для старой Руси
парадная царская одежда: «Налево стоял долговязый Петр, – будто на святках
одели мужика в царское платье не по росту» [3, с. 155]. Слово «будто»
формирует ситуацию ложного переодевания: как такового переодевания нет,
но само создаваемое впечатление снова выводит читателя к дихотомии «свой –
-9-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
чужой». Петр, напоминающий переодетого мужика, воспринимается боярами
как «шутейный», ненастоящий царь.
Эта же психологическая функция проявляется в напряженные
моменты, когда герои вынуждены спасать свою жизнь. В романе «Емельян
Пугачев», где мотив переодевания пронизывает все произведение и возникает
на разных уровнях, помимо придворного и пугачевского миров,
«спасительные» костюмы являют полную противоположность истинному
социальному положению или половой принадлежности персонажей:
архимандрит переодевается в крестьянина, француз-управляющий (мужчина)
– в женщину. Попытки спасения проявляются как стремление максимально
уйти от своего привычного облика, отсюда и подробное описание костюмовмасок, представленное в тексте.
Психологическая функция может реализовываться и на ином уровне: в
XVIII веке маскарад и переодевание как его неотъемлемая часть становятся
не только культурной, но и психологической доминантой эпохи. Придворная
жизнь диктует необходимость маски. Например, в романе В. Я. Шишкова
Екатерина долго носит траур по Елизавете, но на это есть особая причина,
не связанная с этикетом или отношением молодой женщины к умершей
императрице: широкое траурное платье скрывает беременность. Писатель
использует театральный прием переодевания со всеми его атрибутами, когда
Екатерина собирается на тайное свидание с Орловым: «– Я в мужском
костюме, в широком плаще, в шляпе, надвинутой на глаза, выхожу вместе с
вами? – засмеялась царица. – Нет, лучше оденьтесь Катериной Ивановной,
вашей камеристкой… – Нет, нет, мужчиной! Пусть Гришенька не сразу
узнает меня» [5, с. 172]. Костюм играет роль маски, позволяющей незаметно
уйти из дворца, и служит средством любовной игры с фаворитом. В данной
сцене реализуются древние, глубоко сакральные представления о
взаимоотношениях полов, связанные с переодеванием. О. М. Фрейденберг в
«Поэтике сюжета и жанра», останавливаясь на специфике и семантике
перемены одежды, отмечает: «Например, можно представить
производительный акт в виде брака… или просто в виде женско-мужского
переодевания» [4, с. 228]. Таким образом, психологическая функция тесно
смыкается с культурной в ее сакральном аспекте.
Не менее интересной представляется и еще одна функция мотива
переодевания, которая отчетливо проявляется в эпизодах, связанных с борьбой
за власть, условно обозначим ее как «политическую». В период обострения
политической борьбы костюм может оказать помощь и поддержку, а может
сослужить плохую службу. Одежда, создавая пластический образ
выступающего перед народом и призывающего к чему-то человека или
молчащего, но просто претендующего на роль лидера, оказывает определенное
психологическое воздействие на публику. В этом случае правильный выбор
костюма может решить все. Рассмотрим две сцены из романа «Петр Первый»,
в которых переодевание играет важную роль. Первая связана с проведением
переговоров князей Хованского и Голицына со стрельцами: «От Спасских
ворот по санному следу скакали два всадника. Передний – в стрелецком
клюквенном кафтане, в заломленном колпаке. Кривая сабля его, усыпанная
алмазами, билась по бархатному чепраку. <…> Стрельцы, завидя, что он в
- 10 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
стрелецком кафтане, закричали: – С нами, с нами, Иван Андреевич! – и
побежали к нему. <…> Другой, подъехавший не так шибко, был Василий
Васильевич Голицын. <…> Люди, разинув рты, глядели на его парчовую
шубу, – пол-Москвы можно купить за такую шубу, – глядели на самоцветные
перстни на его руке, что похлопывала коня, – огонь брызгал от перстней» [3, с.
35]. На первый взгляд переодевание в стрелецкий кафтан сыграло важную
роль: князя признали своим и стали слушать, но удачный эффект испортила
роскошная шуба Голицына. Хотя Хованского продолжают слушать, одежда
Василия Васильевича демонстрирует ложность показной заботы князей о
судьбе стрельцов. Данный эпизод соотносится со словами боярина Волкова о
социальных неурядицах: «… кто в боярской-то шубе, и не езди за Москвуреку» [3, с. 15]. За Москвой-рекой находится стрелецкая слобода, а стрельцы
не жалуют бояр, так как казна задолжала жалование и прежних вольностей
уже нет. Таким образом, роскошная голицынская шуба воспринимается как
символ оппозиционного лагеря и коммуникация князей со стрельцами
становится бесперспективной.
Другой пример – сцена, когда Петр принимает переходящих на его
сторону людей (своеобразная присяга): «Царь Петр, стоя на крыльце, одетый в
русское платье, – с ним Борис Голицын, обе царицы и патриарх, – жаловал
чаркой водки приходящих…» [3, с. 174]; «Царь, одетый в русское платье, – в
чистых ручках шелковый платочек, – был смирен, голова опущена, лицо
худое» [3, с. 176]. Автор дважды делает акцент на русском платье царя. Здесь
костюм играет роль важнейшего средства политического воздействия. Хотя
русский наряд неудобен, не нравится Петру (царь, признаваясь Меньшикову,
что для него ехать в Москву – «это хуже не знаю чего» [3, с. 109], перечисляет
ненавистные занятия в столице, а среди них и надевание, а следовательно, и
ношение барм), но политическая обстановка диктует необходимость
подобного переодевания: войска, бояре и духовенство, перебежавшие в
Троицу, просто бы не приняли государя в иноземной одежде. А. Н. Толстой
талантливо использовал возможности костюма в двух обстановках,
подчеркнув при этом различие политических противников. Сторонники
царевны совершили ошибку, и суть психологического воздействия на людей
свелась почти к нулю из-за одного упущения. Петр сумел избежать подобного,
и, хотя царя тяготила его маска, она превосходно справилась со своей
функцией: народ увидел настоящего русского царя и шел к нему с клятвой о
верности.
Изображая дворцовый переворот в романе «Емельян Пугачев»,
В. Я. Шишков подчиняет героев стихии «маскарада с переодеваниями» [5, с.
270]. Екатерина встает во главе преданных ей войск, переодевшись в форму
лейб-гвардии Семеновского полка с андреевской лентой. Уже здесь можно
говорить о появлении новой правительницы: власть перешла к ней вместе с
одним из сопутствующих атрибутов – андреевской лентой. В свою очередь,
пытаясь отстоять право на российский престол, Петр III идет даже на смену
костюма: «Тогда он сбросил с себя прусский мундир с прусской лентой и
велел лакеям облечь его в мундир русский и возложить все знаки отличия
Российской империи» [5, с. 267]. Костюм становится своеобразной маской,
надев которую император полагает, что сможет изменить ход событий или
- 11 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
хотя бы спасти свою жизнь. Однако он примеряет на себя чужую маску:
«своим» для него является прусский мундир, который несколько раз возникает
на страницах романа как основная одежда Петра III. В минуту реальной
опасности Петр отказывается от «своего» прусского костюма и надевает
«чужой», русский, который не сможет стать спасительным, так как император
всегда презирал его. Смена костюма становится для Петра III последней
попыткой восстановить статус-кво, а Андреевская лента воспринимается как
ключ к спасительному Кронштадту: «Петр <…> сбросил плащ и, выставив
Андреевскую через плечо ленту, резким голосом приказал: – Караульный,
всмотрись! Пред тобой сам император Петр!» [5, с. 275]. Интересен
символический смысл этой костюмной детали: как только Екатерина надевает
андреевскую ленту, тот же самый аксессуар теряет свое «сакральное» значение
и перестает «работать» у Петра III.
Через некоторое время «маскарад с переодеваниями» начинается в
жизни донского казака Пугачева. Для мнимого императора «чужой» костюм –
вынужденная необходимость, так как часто «народный» Петр III обязан своим
«материальным» воплощением именно костюму-маске. В романе возникают
ситуации, где народ принимает Пугачева за простого человека, если на нем
армяк, холщовая рубаха, обычная казацкая «сряда». На первых порах,
используя возможности своего «скромного» костюма, герой подкрепляет
легенду о царе-страдальце за народное счастье. Входя в роль императора,
Пугачев стремится сменить наряд, чтобы народ признавал в нем царя:
«…Пугачев в новом наряде был неузнаваем. Сверкая на солнце золотыми
позументами зеленого зипуна, лихо надвинув на густые брови бархатную
шапку-трухменку, он важно прохаживался по луговине…» [5, с. 755].
Ключевое слово – «неузнаваем»; костюм четко выполняет свою доминантную
функцию, превращая казака в «императора». В дальнейшем мы видим
довольно большое разнообразие одежды лже-императора, но предназначение
костюма – маска – сохраняется.
Рассматриваемые нами функции не существуют изолированно, их
взаимосвязи подчеркивают значимость исследуемого мотива в тексте.
Табуированное с давних пор переодевание женщины в мужчину и наоборот
определяет ряд смысловых доминант произведения В. С. Пикуля «Пером и
шпагой»: культурно-историческую, маркирующую галантный век с его
эротико-игровыми аспектами, политическую (или, точнее, шпионскую) и
психологическую. Эти функции взаимодействуют друг с другом, создавая
особое игровое пространство романа о судьбах дипломатов, шпионов и
авантюристов. Маскарадное переодевание в женское платье на празднике в
ратуше сыграло значимую роль в судьбе героя: кавалер де Эон был замечен
всемогущей фавориткой Людовика XV – мадам Помпадур. Несмотря на то,
что автор уточняет: данный случай скорее всего легенда, – внимание к этой
истории оказывается необходимым, так как именно это шуточное
переодевание приведет героя в мир «секретной дипломатии» [2, с. 41]. Таким
образом, в тексте наблюдается трансформация культурно-исторической
(социально-культурной) функции переодевания (безусловно, маскарад –
неотъемлемый компонент культуры XVIII века), которая определяла лишь
- 12 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
частный эпизод в жизни героя, в политическую (в данном случае – в
шпионскую), связанную с судьбами государств.
Нетрудно убедиться, что мотив переодевания, как сущностный для
понимания авторской концепции смысловой элемент, играет важную роль в
историческом романе ХХ века, иногда даже формируя определенное
маскарадно-игровое пространство произведения, например, в «Емельяне
Пугачеве» В. Я. Шишкова. Рассмотренные нами примеры позволяют выделить
ряд функций, которые выполняет переодевание в исторических романах ХХ
века. Во-первых, следует говорить о социально-культурной роли,
обусловленной особенностями конкретной эпохи. Костюм является
важнейшей составляющей культуры нации, поэтому смена одежды, тем более
в государственном масштабе, несет новые социально-культурные ориентиры.
Особенно это характерно для романов о петровской эпохе. Вытесняя атрибуты
сословной иерархии, например горлатную шапку, иноземное платье временно
нивелирует социальные различия (костюм одинаково непривычен и для
боярина Буйносова, и для крестьянина Бровкина) и открывает широкие
возможности для «продвижения» талантливых людей, невзирая на их
социальный статус. Как особую разновидность социально-культурной
функции можно отметить маскарадную, знаковую и для эпохи Петра, и для
всего XVIII века.
Во-вторых, необходимо отметить тесно связанную с первой, но в силу
своей важности самостоятельную, на наш взгляд, политическую (или
«стратегическую») функцию. Переодевание становится в ряде случаев
ключевым моментом в борьбе за власть, потому что удачно выбранная
костюмная «маска» обеспечивает успешность политического хода.
Наконец, на личностном уровне переодевание
выполняет
психологическую функцию, становясь основой для идентификации самого
человека и его окружения в системе «свой – чужой».
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
Мережковский, Д. С. Антихрист. Петр и Алексей [Текст] / Д. С. Мережковский.
Собрание сочинений : в 4 т. / Д. С. Мережковский. – М. : Правда, 1990. – Т. 2. –
764 с.
Пикуль, В. С. Пером и шпагой: роман-хроника [Текст] / В. С. Пикуль // Собрание
сочинений : в 20 т. / В. С. Пикуль. – М. : Деловой центр, 1992. – Т. 8. – 528 с.
Толстой, А. Н. Петр Первый [Текст] / А. Н. Толстой // Собрание сочинений : в 10
т. / А. Н. Толстой. – М. : Гос. изд-во худож. лит, 1959. – Т. 7. – 861 с.
Фрейденберг, О. М. Поэтика сюжета и жанра [Текст] / О. М. Фрейденберг. – М. :
Лабиринт, 1997. – 448 с.
Шишков, В. Я. Емельян Пугачев [Текст] / В. Я. Шишков // Собрание сочинений : в
8 т. / В. Я. Шишков – М. : ГИХЛ, 1962. – Т. 6. – 767 с.
- 13 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
MOTIVE DISGUISE FEATURES IN RUSSIAN HISTORICAL
NOVELS OF THE ХХ-TH CENTURY (TO THE PROBLEM)
E. I. Abramova
Tver State University
The Department of Journalism and Modern Russian literature
This article analyzes the major functions performed by dressing up in a
Russian historical novel of the twentieth century. Referring to the D.
Merezhkovsky, A. Tolstoy, V. Shishkov and V. Pikul works, the author
explores a number of episodes where a disguise motive plays an important
cultural, political and psychological role. The analysis system has traditionally
allocated functions (and plot-characterological) deepened through identified
in the socio-cultural, political (strategic) and psychological.
Keywords: disguise motive, costume, costume parts, clothing, features
changing rooms, a historical novel.
Об авторах:
АБРАМОВА Екатерина Игоревна – кандидат филологических
наук, доцент кафедры журналистики и новейшей русской литературы
(170100, Тверь, ул. Желябова, 33), e-mail: katerinaabramova@mail.ru
- 14 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 15-20
УДК 82-14
ВЗАИМОСВЯЗЬ ЖАНРОВ ЛИРИКИ
(НА ПРИМЕРЕ ОДЫ И ПОСЛАНИЯ В ХХ ВЕКЕ)
С. Ю. Артёмова
Тверской государственный университет
кафедра теории литературы
В статье рассматривается проблема лирических жанров в ХХ веке, их
взаимодействие на примере оды и послания. Системность жанровой
системы находит подтверждение в жанровых признаках, характерных
для разных жанров одной эпохи.
Ключевые слова: жанры лирики, жанровая система, ода, послание,
поэзия начала ХХ века, жанровые признаки, ядро жанра,
трансформация.
Жанры лирики изучаются обычно отдельно, существование жанров
мыслится как бытование автономных структур. Ярче всего это проявляется в
словарях, где все жанры характеризуются независимо друг от друга, но
подобную картину мы можем видеть и в монографиях, и в диссертациях, и в
учебных пособиях [11, с. 92]. Пересечение отдельных жанров исследователями
ощущается как исключение из правил, случайность, а похожесть разных
жанров свидетельствует о нарушении жанровых правил. Лишь немногие
рискуют говорить о взаимосвязи жанров и их взаимовлиянии [6, с. 114].
Поэтому жанровая система лирики до сих пор остается белым пятном в
литературоведении.
Но если проследить характеристики отдельных жанров и соотнести их
друг с другом и с общекультурной ситуацией, мы получим жанровую систему
лирики определённой эпохи. Иллюстрацией данного тезиса мы взяли оду и
послание (как два риторически противоположных жанра) [10], попробуем
проследить векторы их развития в поэзии первых четырех десятилетий ХХ
века (предвоенная поэзия в традициях модернизма) и сделать выводы
относительно системных отношений жанров лирики.
Ода – лирический торжественный жанр, канонизированный в эпоху
классицизма и предполагающий воспевание героя или деяния, а следовательно
– особую упорядоченность слога: высокий стиль речи, изобилующий
архаизмами и риторическими фигурами, отсылками к мифологии; отказ от
просторечия и диалектизмов, анжамбеманов и бедной рифмы, любых
эпических отступлений. В основе оды в русской традиции – строгий
четырехстопный ямб, десятистрочная строфа с твердой схемой рифм:
аБаБввгДДг [9, с. 151].
В поэзии ХХ века канон оды трансформируется, становится более
гибким, допуская вариации формальных признаков (строфика, стихотворный
размер, тип рифмовки) и сохраняя тематическую строгость (хвалебная песнь),
и ода вновь становится частотным жанром. Рассмотрим стихотворение В. Я.
- 15 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Брюсова «Хвала человеку» (1906): «Хвала Человеку // Молодой моряк
вселенной, // Мира древний дровосек, // Неуклонный, неизменный, Будь
прославлен, Человек!» [4]. Как мы видим, ни стихотворный размер (в данном
случае это четырехстопный хорей), ни строфический рисунок (строфа 4-х, а не
10-строчная) не соотносятся в обязательными жанровыми правилами оды
классицизма.
Стихотворение В. В. Маяковского «Ода революции» (1918) вообще
написано акцентным стихом и не предполагает деления на строфы:
Тебе,
освистанная,
осмеянная батареями,
тебе,
изъязвленная злословием штыков,
восторженно возношу
над руганью реемой
оды торжественное
"О"! [8]
Но в текстах и у Брюсова, и у Маяковского есть жанровое ядро:
воспевание героя или деяния (Человек у Брюсова, Революция у Маяковского,
после пушкинской «Вольности» абстрактное понятие как объект прославления
вполне допустимо. Стилистика оды также соответствует классическому
образцу: «славься», «будь прославлен».
В тексте Э. Г. Багрицкого ситуация несколько иная. Здесь тоже нет
классической строфы (хотя строфическое деление присутствует), зато
присутствует ямбическая основа (которая время от времени сменяется
амфибрахием и дольником) – «Ода о рыбоводе» (1928):
Настали времена, чтоб оде
Потолковать о рыбоводе .
Пруды он продвинул болотам в тыл,
Советский водяной.
Самцов он молоками палил
И самок набил икрой [2].
Стилистическая окраска стихотворения также не соотносится с
традицией «высокого слога», скорее, это разговорная небрежность, которую с
одой позволяет соотносить разве что тот факт, что «дело» (разведение рыбы в
стране Cоветов) говорит само за себя и не нуждается в красивой «обертке».
Эпическая картинка «получения приплода» за рамками одического жанра
могла бы рассматриваться как травестированная, пародийная. Багрицкий
убирает жанровые признаки оды, оставляя непосредственно жанровое ядро —
объект, достойный воспевания в той социально-исторической среде.
Еще один автор, который также пользуется жанровыми признаками по
своему усмотрению, – О. Э. Мандельштам «Ода» (1937):
Когда б я уголь взял для высшей похвалы —
Для радости рисунка непреложной,—
Я б воздух расчертил на хитрые углы
И осторожно и тревожно.
<…>
- 16 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Правдивей правды нет, чем искренность бойца:
Для чести и любви, для доблести и стали
Есть имя славное для сжатых губ чтеца —
Его мы слышали и мы его застали [7].
На первый взгляд, Мандельштам создал текст, отвечающий жанровым
правилам: строфа 10-строчная, размер — ямб. Правда, ямб не 4-х, а 6-стопный
(с вкраплениями 5-стопного), но по сравнению с текстами Брюсова,
Маяковского
и
Багрицкого
это
стихотворение
кажется
более
классицистическим. Однако на самом деле это не так. Дело в том, что,
сохраняя формальные жанровые признаки, Мандельштам нарушает жанровое
ядро. Воспевание объекта настолько искажено, что некоторые критики даже
считают эту оду сатирой [5]. А если мы вспомним обстоятельства создания
этого текста, то торжественность, возвышенный поэтический слог и
строфические характеристики только подчёркивают отсутствие восхищения
объектом. Неслучайно ода начинается с глагола в сослагательном наклонении:
«Когда б я уголь взял» (здесь и далее выделено мной – С. А.). Пишущий
дистанцирует себя от объекта, обращается к себе «Художник, береги и
охраняй бойца», чтец сжимает губы, а пишущий картину плачет, и надо
думать, не от радости. И дело не в том, чтобы предложить новую трактовку
стихотворения Мандельштама (и уж тем более не в том, чтобы выявить, что
«хотел сказать автор»), а в том, чтобы, подводя итоги, на нескольких примерах
показать, что расшатывается и система жанровых признаков, и само жанровое
ядро оды.
По сути речь идет о том, что в начале ХХ века текст, опираясь на
«жанровое ожидание» читателя, одновременно разрушает его, предоставляя
всякий раз иную
жанровую модель, не совпадающую с исторически
сложившейся, но вытекающую из нее. Каждый признак становится
самостоятельным и порождает вариации. Эти «несовпадения» затрагивают не
только факультативные признаки жанра, но и его «ядро», жанровую
доминанту.
Теперь обратимся к жанру послания в тот же предвоенный период.
Послание и ода – жанры настолько различные (строгие формальные признаки
оды – отсутствие ритмических, метрических и строфических характеристик в
послании), что некоторые ученые даже противопоставляют их. Послание –
лирический жанр, в котором воплощается ситуация письменного (реже –
устного) диалога с условным или реальным адресатом [9, с. 177]. Правда,
довольно частотным является 6-стопный ямб, но это факультативный признак
и в XVIII, и в XIX веках. Поскольку «формальные» признаки в послании
практически отсутствуют, его жанровые признаки касаются самой
коммуникативной ситуации: называние адресата, осознание лирическим
субъектом себя как пишущего, наличие контакта, «тела» письма (бумаги,
чернил или иных атрибутов общения), общего кода (понятного адресату и
пишущему и непонятного остальным), контекста (затекстовой ситуации, на
которую указывается в послании) и содержания (сближающего пишущего и
адресата).
В отношении жанровых признаков интересно стихотворение
А. А. Блока «З. Гиппиус» (1918):
- 17 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Женщина, безумная гордячка!
Мне понятен каждый ваш намек,
Белая весенняя горячка
Всеми гневами звенящих строк!
<…>
Страшно, сладко, неизбежно, надо
Мне — бросаться в многопенный вал,
Вам — зеленоглазою наядой
Петь, плескаться у ирландских скал [3].
Это своеобразная «надпись на книге», отзыв на творчество, разговор
двух поэтов на фоне революции. Здесь и признание в духовной близости
(«лезвие целую», «мне понятен каждый ваш намек»), и ощущение
индивидуального творческого взгляда на мир (что для одной — песня наяды,
для другого неизбежно и пугающе). Невозможно провести четкую грань
между стихотворным посланием и стихотворением, формально имеющим
конкретного адресата, но попутно раскрывающим авторскую поэтическую и
жизненную программу.
Доказательство тому – «Письмо» (1922) М. И. Цветаевой:
Так писем не ждут,
Так ждут – письма.
Тряпичный лоскут,
Вокруг тесьма
Из клея. Внутри – словцо.
И счастье. И это – всё [13].
Биографически стихотворение посвящено Б. Л. Пастернаку, но
посвящения как элемента заголовочного комплекса в нем нет. «Тело» письма
становится одновременно его содержанием, имя адресата не называется,
классицистический жанровый канон нарушен. Если бы такие примеры были
единичны, можно было бы считать их «шлейфом» жанра, стихотворением,
которое поэты начала XIX века публиковали в разделе «Разное». Но таких
текстов много уже в начале ХХ века, а во второй половине их станет еще
больше.
Последний текст, необходимый нам для анализа, – «Летнее письмо»
(1934) Н. Н. Асеева:
<…>
Только знаю:
так ты не напишешь...
Стоит мне
на месяц отойти —
по-другому
думаешь и дышишь,
о другом
ты думаешь пути.
И другие дни
тебе по нраву,
по-другому
смотришься в зрачки...
- 18 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
И письмо
про новую забаву
разорву я накрест,
на клочки [1].
В этом стихотворении все не так, как в классицистическом послании:
содержание письма менее важно, чем сам факт его написания, да и в финале
«тело» письма подвергается уничтожению, адресат не назван (известно лишь,
что это женщина, к которой адресат обращается на «ты»), общий код
отрицается. Жанровое ядро послания изменяется: осуществляемый диалог с
собеседником осознаётся как невозможный (что декларируется автором и,
самое важное, реализуется в тексте). Сначала изменяются признаки жанра, а
затем изменяется и само ядро жанра, при этом факультативные жанровые
признаки становятся теми скрепами, которые позволяют говорить о жанровой
идентичности.
Конечно, приведенные примеры оды и послания начала ХХ века
доказывают лишь то, что эти жанры не остаются неизменными, они
трансформируются, и трансформация эта не однолинейна, может затрагивать
разные уровни текста. Но важно и другое: если сравнить трансформацию оды
и послания, мы увидим общие черты. То есть у «ломаной линии»
трансформации есть свои закономерности. Во-первых, обязательные признаки
жанра становятся факультативными (и чем жестче, «формальнее» был
признак, тем чаще он нарушается). Во-вторых, изменяется само жанровое
ядро: ода не воспевает, а выворачивает объект воспевания наизнанку;
послание не гармонизирует прошлое, а выявляет трагедию настоящего и
невозможность быть понятым «идеальным собеседником». И в-третьих, в оде
пишущий напрямую обращается к объекту воспевания (что было присуще
посланию), а в послании пишущий утаивает имя адресата и воспевает его
черты (неважно, красоту или жестокость), обращаясь к высокому слогу (что
было присуще оде).
Таким образом, проследив развитие нескольких лирических жанров (в
идеале как можно большее их число), можно сделать вывод об общих
тенденциях
трансформации жанровой системы лирики, присущих
определённой эпохе.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
Асеев, Н. Н. Стихотворения и поэмы [Электронный ресурс] / Н. Н. Асеев. – Режим
доступа: http://www.stihi-rus.ru/1/Aseev/. – Дата обращения: 18.08.2013. – Загл. с
экрана.
Багрицкий, Э. Г. Стихотворения и поэмы [Электронный ресурс] / Э. Г. Багрицкий.
– Режим доступа: http://az.lib.ru/b/bagrickij_e_g/text_0010.shtml. – Дата обращения:
18.08.2013. – Загл. с экрана.
Блок, А. А. Стихотворения [Электронный ресурс] / А. А. Блок. – Режим доступа:
http://az.lib.ru/b/blok_a_a/. – Дата обращения: 18.08.2013. – Загл. с экрана.
Брюсов, В Я. Стихотворения и поэмы [Электронный ресурс] / Брюсов В. Я. Л. –
Режим доступа: http://az.lib.ru/b/brjusow_w_j/. – Дата обращения: 18.08.2013. –
Загл. с экрана.
Гандельсман, В. Сталинская «Ода» Мандельштама [Электронный ресурс] /
В. Гандельсман // Новый журнал. – 1999. – № 133. – Режим доступа:
- 19 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
http://www.lebed.com/1999/art1078.htm. – Дата обращения: 18.08.2013. – Загл. с
экрана.
Магомедова, Д. М. Филологический анализ лирического стихотворения [Текст] :
учеб. пособие / Д. М. Магомедова. – М. : Издательский центр «Академия», 2004. –
192 с.
Мандельштам, О. Э. Стихотворения [Электронный ресурс] / О. Э. Мандельштам. –
Режим доступа:
http://lib.ru/POEZIQ/MANDELSHTAM/. – Дата обращения:
18.08.2013. – Загл. с экрана.
Маяковский, В. В. Избранные произведения [Электронный ресурс] : в 2-х т. /
В. В. Маяковский. – Режим доступа: http://lib.ru/POEZIQ/MAYAKOWSKIJ/. – Дата
обращения: 18.08.2012. – Загл. с экрана.
Поэтика : словарь актуальных терминов и понятий [Текст]. – М. : Изд-во
Кулагиной «Intrada», 2008. – 358 с.
Пронин, В. А. Теория литературных жанров [Электронный ресурс] / В. А. Пронин.
–
Режим
доступа:
http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Literat/Pronin/06.phphttp://www.gumer.info/bibl
iotek_Buks/Literat/Pronin/06.php. – Дата обращения: 18.08.2013. – Загл. с экрана.
Теория литературных жанров [Текст] : учеб. пособие / М. Н. Дарвин и др. – М. :
Издательский центр «Академия», 2011. – 256 с.
Тынянов, Ю. Н. Литературный факт [Электронный ресурс] / Ю. Н. Тынянов // –
Режим доступа: http://www.philology.ru/literature1/tynyanov-77e.htm. – Дата
обращения: 18.08.2013. – Загл. с экрана.
Цветаева, М. И. Стихотворения и поэмы [Электронный ресурс] / М. И. Цветаева. –
Режим доступа: http://lib.ru/POEZIQ/CWETAEWA/. – Дата обращения: 18.08.2013.
– Загл. с экрана.
RELATIONSHIP GENRES LYRICS
(ILLUSTRATED ODES AND EPISTLES IN THE TWENTIETH
CENTURY)
S. Y. Artemova
Tver State University
The Department of Theory of Literature
The problem of lyric genres in the twentieth century, their interaction on the
example of odes and epistles. Systematic genre system is confirmed in the
genre features specific to different genres of one epoch.
Keywords: poetry genre, a genre system, the ode, the message, the poetry of
the early twentieth century, the genre features, the core of the genre, the
transformation.
Об авторе:
АРТЁМОВА Светлана Юрьевна – кандидат филологических
наук, доцент кафедры теории литературы Тверского государственного
университета (170100, г. Тверь, ул. Желябова, 33), e-mail:
svart1@yandex.ru,
- 20 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия"Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 21-26
УДК 821.161.1-31
«ИЗ ПОДРОСТКОВ СОЗИДАЮТСЯ ПОКОЛЕНИЯ…»
(НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ О «ПОДРОСТКОВОСТИ» ГЕРОЕВ
Ф.М.ДОСТОЕВСКОГО)
Т. В. Белова
Тверской государственный университет
кафедра истории русской литературы
В статье рассматривается специфика образов «подростков» в романах
Ф. М. Достоевского «Идиот», «Подросток», «Братья Карамазовы» в
контексте дискуссии о молодом поколении на страницах периодической
печати 1870-х годов.
Ключевые слова: подросток, несовершеннолетний, случайное
семейство, традиция.
В начале 1870-х годов одним из актуальных вопросов современности
стал вопрос о молодом поколении, широко обсуждавшийся в периодической
печати.
В очерке «Между делом», напечатанном в ноябрьском номере
«Отечественных записок» за 1873 год, М. Е. Салтыков-Щедрин, задаваясь
вопросом, «куда девалось наше молодое поколение» [6, с. 158], вынужден был
признать, что в России «нет молодого поколения. Есть адвокаты, есть земские
деятели, есть литераторы, сапожники, золотари, производители – все, что
угодно, исключая «молодое поколение» [6, с. 162].
Сходные мысли высказывал и В. П. Мещерский, опубликовавший в
газете-журнале «Гражданин» (1874) серию статей под заглавием «Письма
хорошенькой женщины»: «Но кто такое наше молодое поколение? Студент,
выходящий из 4-го курса с идеалом в душе, но в образе обезьяны Дарвина;
офицер в первом своем чине, одинаково любящий свою любовницу и свою
рюмку водки; купчик, получивший от отца благословение на надувательство
<…>, семинарист, окончивший курс богословских наук и неверующий в Бога;
правовед девятнадцати лет, получающий аттестат зрелости ума, как право на
поднятие носа» [3, с. 208].
Возмущенный мыслью Мещерского, в полемику включился Я.
П. Полонский, выступивший на страницах издания в защиту молодого
поколения. «Не нули эти молодые люди (или наибольшая часть из них), –
писал он, – но жизнь требует от них, чтобы они стали нулями, – и они гибнут
или оттого, что подчиняются ее условиям, или потому, что не хотят и не могут
стать нулями» [5, с. 335].
Н. В. Шелгунов в статье «Глухая пора», причисляя к молодому
поколению людей 1840–1860-х гг., заявил, что молодое поколение
«начиталось всего, <…> наволновалось вволю, <…> наконец, кинуло якорь в
- 21 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
тихом семейном пристанище; обзавелось детьми и превратилось в отцов и
представителей элемента благоразумия» [9, с. 33].
Статья Шелгунова вызвала полемический отклик на страницах
журнала «Заря». Автор статьи, скрывшись за псевдонимом Подрастающий,
иронически объявлял себя пропагандистом и популяризатором шелгуновских
идей. Он заявлял не только о своем решении «изменить молодому поколению
и пристать к подрастающим» [4, с. 156–157], но и выражал готовность самому
писать для него.
В попытках дать оценку молодому поколению активно использовались
понятия подросток, подрастающее поколение, состояние подрастания,
расти, которым придавалось акцентное звучание. Ф. М. Достоевский не мог
оставаться равнодушным к развернувшейся дискуссии, некоторые его
произведения находились в резко полемическом отношении к ней.
На наш взгляд, зарождение образа подростка, то есть человека, еще не
сформировавшегося в нравственном смысле, восходит ко времени работы
писателя над романом «Идиот». Возможно, в связи с тем, что в это время
слово подросток еще не вошло в литературный обиход, Достоевский и
использует близкое по значению слово несовершеннолетний. В романе это
слово появляется в следующем контексте: «Князь рассадил гостей. Все они
были молоденький, такой даже несовершеннолетний народ» [2, т. 8, с. 214].
Речь идет о группе молодых людей, приехавших к князю Мышкину на дачу с
требованием денег. Это были Антип Бурдовский, Ипполит, племянник
Лебедева Владимир Докторенко и отставной поручик Келлер, затесавшийся в
компанию молодых людей «для куража» и «в качестве искреннего друга» [2,
т. 8, с. 214].
Для характеристики этих молодых людей слово несовершеннолетний
могло иметь несколько значений. Во-первых, согласно Российскому
законодательству возрастом гражданского совершеннолетия считался 21 год.
Исключая 30-летнего Келлера, этого возраста молодые люди еще не достигли.
Во-вторых, само «несовершеннолетие» героев указывает не только на их
биологический возраст, но и на несформированность их характеров, на
незрелость их убеждений.
Достоевский был не одинок, связывая убеждения героев с возрастом
гражданского совершеннолетия. Так, например, публицист Р. А. Фадеев в
книге «Русское общество в настоящем и будущем (Чем нам быть?)», считая
увлечение нигилизмом уделом несовершеннолетних, заявлял: «Нам,
поколению отцов, не все равно, что происходит с нашими детьми до двадцати
одного года» [8, с. 22]. Ни убеждения молодых людей, ни беспочвенность их
требований, ни внешний вид (грязное белье Бурдовского, визгливый голос
Ипполита) не вызывают сочувствия. Тем не менее, Достоевский не спешит их
осуждать. По словам князя Мышкина, «это все молодежь, то есть именно
такой возраст, в котором всего легче и беззащитнее можно попасть под
извращение идей» [2, т. 8, с. 280].
Эти размышления перекликаются с мыслями самого Достоевского,
изложенными им в статье «Одна из современных фальшей» («Дневник
писателя» за 1873 год): «Чем же так особенно защищена молодежь в
сравнении с другими возрастами, что вы <…> немедленно требуете от нее
- 22 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
такой стойкости, такой зрелости убеждений, какой не было даже у отцов, а
теперь менее чем когда-нибудь есть» [2, т. 21, с. 133].
Герои Достоевского попадают под влияние «извращенных идей», не
имея еще ни «стойкости», ни «зрелости суждений». Так, например, Ипполит
говорит: «Я хотел жить для счастья всех людей, для открытия и возвещения
истины» [2, т. 8, с. 247].
Задаваясь вопросом, кто виноват, что идеал молодых людей «так
уродлив» [2, т. 24, с. 52], писатель не обвиняет молодое поколение, помня о
том, что и сам, как и другие петрашевцы, в свое время «заражены были идеями
тогдашнего теоретического социализма», которые казались им «в высшей
степени святыми и нравственными и, главное, общечеловеческими» [2, т. 21, с.
130].
По мнению К. А. Баршта, существуют три экзистенциальных выхода из
«подросткового состояния»: «1) прохождение жизни как страданий и поиска
истины («странничество»), 2) отказ от поиска истины и сознательное
погружение в быт («мещанство»), 3) самоубийство» [1, с. 13].
Каждый названных «несовершеннолетних» героев романа выбирает
свой «выход»: Бурдовский, пораженный нравственным превосходством князя,
продолжает поиск истины; смертельно большой Ипполит предпринимает
попытку самоубийства, что, по словам К. А. Баршта, обозначает «тупик в
подростковом развитии жизненного пути героя, не обретшего благодати и не
нашедшего смысл жизни» [1, с. 13]; Докторенко, равнодушный к добру и злу,
использует свои убеждения лишь для достижения материальной выгоды.
Несмотря на различие характеров и жизненных установок, эти герои
безусловные предшественники Аркадия Долгорукого – главного героя романа
«Подросток». Состояние «подростковости» Аркадия писатель связывает,
прежде всего, с нравственным ростом: «Я бы назвал его подростком, если б не
минуло ему 19-ти лет. В самом деле, растут ли после 19 лет? Если не
физически, так нравственно» [2, т. 16, с. 77].
Сам герой часто называет себя подростком: «Да, я жалкий подросток, я
сам не знаю поминутно, что зло, что добро» [2, т. 13, с. 217]. В данном случае
возраст героя имеет принципиальное значение: в комментариях к роману
указано, что «двадцать лет как исходный возраст зрелости в Библии
отмечается неоднократно <…>. Критерий же человеческой зрелости в
источниках Ветхого Завета связывается с обретением знания “что добро, что
зло”» [2, т. 17, с. 276].
Аркадий Долгорукий – подросток, так как он находится на
определенном этапе пути к истине. В «Дневнике писателя» за 1876 год
Достоевский подчеркивал, что в его романе «дитя уже вышло из детства и
появилось лишь неготовым человеком. <…> Все это выкидыши общества,
“случайные” члены “случайных” семейств» [2, т. 22, с. 8].
Тема «случайного семейства», лишь намеченная в «Идиоте», по словам
М. В. Строганова, «впервые <…> сформулирована в романе “Подросток”» [7,
с. 177]. Достоевский был убежден, что «случайность» современного русского
семейства заключается в утрате «отцами» главной идеи, в которую верили и
следовали бы ей сами и научили верить и следовать своих детей.
- 23 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Поиски истины, обретение знания, что есть добро и зло, осложняются
для Аркадия тем, что он сам рос в «случайном семействе». Унижения,
перенесенные им в детстве, способствуют формированию комплекса
«человека из подполья». Стремление стать богатым, как Ротшильд, и
могущественным – все это не что иное, как стремление бросить вызов
обществу, в котором ему неуютно и тягостно. Со временем эти идеи героя
претерпевают существенные изменения от общения с людьми и, в первую
очередь, с отцами: духовным и реальным – Макаром Долгороуким и
Версиловым. В отличие от многих «современных отцов», у Версилова есть
точка опоры: «нравственный императив», способность пожертвовать собой
ради идеала. Макар – воплощение высшей гармонии, благообразия и
благодушия.
Завершая работу над «Подростком», Достоевский предполагал
закончить роман словами: «Знаю, нашёл, что добро и зло» [2, т. 16, с. 63],
однако находит для финала другую фразу: «Из подростков созидаются
поколения» [2, т. 13, с. 443].
Вопрос о том, принадлежит ли Алеша Карамазов к героям-подросткам
или героям, уже обретшим «духовную зрелость», представляется достаточно
интересным. В частности, К. А. Баршт считает, что Алёша относится к тем
героям Достоевского, которые, минуя подростковый период, из детства вышли
сразу в духовную зрелость [1, с. 20]. В этом смысле Алёша близок князю
Мышкину, в котором «детская благодать и благодать сознательная
(религиозная) оказались объединены в одно целое» [1, с. 15]. Несмотря на
сходство во всем нравственном облике, герои заметно отличаются друг от
друга. Отчасти это объясняется тем, что Мышкин уже созрел как личность,
тогда как Алёша еще формируется.
Нами упоминалось, что Достоевский крайне редко и очень
избирательно использовал слово подросток для характеристики своих героев,
однако в романе «Братья Карамазовы» подростком он называет именно
Алёшу: «Алёша был в то время статный, краснощёкий, со светлым взором,
пышущий здоровьем девятнадцатилетний подросток» [2, т. 24, с. 24]. Заметим,
что ни Ракитина, ни Калганова, близких Алёше по возрасту, Достоевский
подростками не называет.
На наш взгляд, образ Алёши генетически связан с образом другого
подростка Достоевского, Аркадия Долгорукого. Во-первых, подобно
Аркадию, Алёша тоже член «случайного семейства». После смерти матери, с
трехлетнего возраста, он жил сначала в доме генеральши, после ее смерти – в
доме Ефима Павловича Поленова, а после смерти своего благодетеля «попал в
дом к каким-то двум дамам, которых он прежде никогда и не видывал» [2, т.
24, с. 20]. Во-вторых, оба героя еще не достигли возраста гражданского
совершеннолетия, то есть они растут, прежде всего, не физически, а
нравственно. В-третьих, они целомудренны, что для писателя в определении
их «подростковости» имеет принципиальное значение. Наконец, их роднят
воспоминания детства, вызывающие горькие чувства.
Однако, в отличие от Аркадия, Алёша с детства имел «дар возбуждать
к себе особенную любовь» [2, т. 24, с. 19]. В доме Ефима Петровича Поленова
его считали «как бы за родное дитя» [2, т. 24, с. 19]. Да и сам Алёша любил
- 24 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
людей. Аркадий же признавался, что «в двенадцати лет <…>, то есть почти с
зарождения правильного сознания» [2, т. 13, с. 72] он стал не любить людей.
Идея Аркадия стать Ротшильдом – идея «подпольного человека». Идея Алёши
– идея религиозная, отделяющая добро от зла, указывающая, что делать и к
чему стремиться. Достоевский подчеркивает, что Алёша имел равную
возможность для выбора веры или безверия, а, следовательно – добра и зла.
«Едва только он, – говорит писатель, –<…> поразился убеждением, что
бессмертие и Бог существует, то сейчас же <…> сказал себе: “Хочу жить для
бессмертия, а половинного компромисса не принимаю”. Точно так же если бы
он порешил, что бессмертия и Бога нет, то сейчас бы пошёл в атеисты и
социалисты» [2, т. 24, с. 25].
Закономерными кажутся испытания, соблазны и искушения, которые
Алёше еще предстоит пережить: по указанию старца Зосимы он должен
покинуть монастырь и «пребывать в миру», который мнимыми ценностями
заставлял бы нравственно расти и не допускать успокоения. Именно поэтому,
с нашей точки зрения, Достоевский называет своего героя подростком.
Список литературы:
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
Баршт, К. А. Герой Ф. М. Достоевского как подросток [Текст] / К. А. Баршт //
Педагогiя Ф. М. Достоевского. – Коломна : КГПИ 2003. – С. 9–20.
Достоевский, Ф. М. Полное собрание сочинений [Текст] : в 30 т.– Л. : Наука,
1972–1990.– Т. 8. Идиот : роман. – 1973. – 510 с.; Т. 13. Подросток : роман. – 1975.
– 445 с.; – Т. 16. Рукописные редакции романа «Подросток». – 1976. – 438 с.; – Т.
17. Рукописные редакции романа «Подросток». Наброски 1874–1879 годов. –
1976. – 338 с.; – Т. 21. Дневник писателя. 1873 г. : статьи и заметки 1873–1878 гг. –
1980. – 551 с.; – Т. 22. Дневника писателя. 1876 г. (январь-апрель). – 1981. – 480 с.;
– Т. 24. Дневник писателя. 1876 г. (ноябрь-декабрь). – 1982. – 514 с.
[Мещерский В. П.] Письма хорошенькой женщины [Текст] // Гражданин. – 1874. –
№ 7 (18 февраля). – С. 200–257.
[Подрастающий] По случаю глухой поры [Текст] // Заря. – 1870. – №6. – C. 134–
170.
[Полонский, Я. П.] Хорошенькой женщине… [Текст] // Гражданин. – 1874. – № 10
(11 марта). – С. 324–366.
Салтыков-Щедрин, М. Е. Собрание сочинений [Текст] : в 20 т. / М. Е. СалтыковЩедрин. Т. 15. Кн. 2. Пошехонские рассказы 1883–1884. Недоконченные беседы
1873–1884. – М. : Художественная литература, 1973.– 399 с.
Строганов, М. В. Из предыстории «Случайного семейства» [Текст] // Педагогiя Ф.
М. Достоевского. – Коломна : Изд-во КГПИ 2003. – С. 177–182.
Фадеев, Р. А. Собрание сочинений [Текст] : в 3-х т. Т 3. Русское общество в
настоящем и будущем (Чем нам быть?). – СПб. : Тип. В. В. Комарова, 1889. –
224 с.
Шелгунов, Н. В. Глухая пора [Текст] // Дело. – 1870. – № 4. – С. 23–48.
- 25 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
“THE ADOLESCENTS MAKE THE GENERATIONS...”
(A FEW CONSIDERATIONS ON “TEEN-AGING” OF
DOSTOEVSKY'S CHARACTERS)
T. V. Belova
Tver State University
The Department of history of Russian literature
The article deals with the features of "adolescent" images in
Fyodor
Dostoevsky's novels, The Idiot, The Adolescent (A Raw Youth), The Brothers
Karamazov, in the context of a debate on the younger generation that took
place in the 1870s periodicals.
Key words: adolescent, under-age, chance family, tradition.
Об авторах:
БЕЛОВА Татьяна Викторовна – кандидат филологических наук,
доцент
кафедры
истории
русской
литературы
Тверского
государственного университета (170100, Тверь, ул. Желябова, д. 33), email: volktanja@mail.ru,
- 26 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 27-32
УДК 821.161.1-31
ОБ ОДНОМ ЭСТЕТИЧЕСКОМ ПРИГОВОРЕ:
РОМАНЫ В. НАБОКОВА «ОТЧАЯНИЕ» И «ЛОЛИТА»
КАК СТРУКТУРНЫЕ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТИ
И. С. Беляева
Тверской государственный технический университет
кафедра иностранных языков
В статье доказывается, что структуры романов В. Набокова «Отчаяние»
и «Лолита» основываются на противоположных вертикальных нормах –
«удвоения» и «половины», соответственно. Это соотношение признается
ключом к анализу различных аспектов поэтики романов.
Рассматривается будущее, ожидающее протагонистов романов, Германа
и Гумберта, за пределами текста, и доказывается, что оно –
художественно логично и неизбежно.
Ключевые слова: вертикальная норма, фабула, эстетическая
модальность, двойник, «Отчаяние», «Лолита».
В 1965 году, готовя к изданию в США перевод своего русского романа
«Отчаяние» («Despair», 1966), Набоков пишет к нему предисловие, в котором
между прочим замечает: «Я не в силах предвидеть и предотвратить попыток
найти в ретортах «Отчаяния» нечто от риторического яда, которым я напитал
тон повествователя в гораздо более позднем романе. Герман и Гумберт схожи
только в том смысле, в каком похожи друг на друга два дракона,
нарисованных одним художником в разные периоды жизни. Оба они
душевнобольные негодяи, и однако, есть в раю зеленая аллейка, по которой
Гумберту позволено один раз в году гулять на закате; но никогда ад не
отпустит Германа ни под какой залог» [11, с. 218].
Однако, несмотря на якобы слышимое в начале данного пассажа
недовольство, сопоставление Германа и Гумберта – отнюдь не странное
сближение. Тому есть простое и убедительное доказательство. В том же
1965 году Набоков работает над русской «Лолитой» (1967) – не просто
переводом английского текста, но новой и окончательной редакцией романа, с
его новой формой (появились не совсем обычные примечания) и содержанием,
уточненным благодаря повлиявшим на самый смысл романа пропускам,
вставкам, перестановкам, заменам. Среди этих последних обращает на себя
внимание немаловажная деталь в последней главе романа: изменение в ряду
возможных псевдонимов, которые перебирает Гумберт, прежде чем
остановиться именно на этом имени. В английской версии романа читаем:
«There are in my notes “Otto Otto” and “Mesmer Mesmer” and “Lambert
Lambert”» [15, c. 308], тогда как в русской «Лолите» этот список выглядит так:
«В моих заметках есть и “Отто Отто”, и “Месмер Месмер”, и “Герман
Герман”…» [8, с. 373]. И если имя «Lambert» американский комментатор
- 27 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
объясняет просто как «шаг в сторону от “Гумберта”, не предусматривающий
никаких литературных аллюзий» [14, c. 451], то имя «Герман» говорит само за
себя: это автоаллюзия. «Рассказчик отсылает нас к роману “Отчаяние”, где
главного героя и повествователя (убийцу и лжехудожника) зовут Герман» [6,
с. 650].
Итак, взаимные отсылки романов очевидны. И дело, конечно, не в том
(или, точнее, не столько в том), что в «Отчаянии» «[в] рамках детективной
истории о мнимом двойничестве и об “убийстве как разновидности изящных
искусств” Набоков оригинально разыгрывает вечные литературные сюжеты о
гении и злодействе, истинном и ложном таланте, преступлении и наказании,
которые впоследствии будут развернуты в <…> “Лолите”» [9]. В конце
концов,
большинство
протагонистов
Набокова –
художники
или
лжехудожники, а детектив и двойничество (несмотря на заявления писателя об
отсутствии в его романах двойников [7, с. 201]) присутствуют, в различных
проявлениях и масштабах, почти в каждом его романе. Связь между
«Отчаянием» и «Лолитой» гораздо глубже просто тематической связи – это
связь структур.
«Структурная поэтика выделяет в художественном тексте ряд уровней,
располагаемых друг над другом по мере усложнения организации» [13, с. 255].
Выделяются и группы норм, организующих художественный текст.
Горизонтальные нормы функционируют в пределах какого-то одного уровня
текста. Вертикальные нормы управляют поведением нескольких уровней
одновременно. Они придают произведению единство и целостность, «как бы
сшива[я], склеива[я] различные уровни в единый блок» [4, с. 13] и фиксируя на
этих различных уровнях единый эстетический смысл.
Вертикальной нормой «Отчаяния» является категория «удвоения».
Явное и нарочитое удвоение демонстрируют и удвоению подвергаются
практически все элементы каждого уровня структуры романа: эпизоды, детали
и мотивы, системы персонажей и голосов. Самый тип риторического
построения текста предполагает удвоение: «Отчаяние» есть «текст в тексте»,
причем «внешний» и «внутренний» тексты идентичны, и только жанровое их
определение различается: «внешний» текст, текст Набокова, озаглавлен
«Отчаяние» и определяется как роман; «внутренний» текст, имеющий то же
название, написан персонажем Германом и именуется им то повестью, то
рассказом [1].
Вертикальной нормой «Лолиты» является категория «половины». Все
элементы структуры романа подвергаются операции «сведения к половине»
[3]. «Половинчат» и тип риторического построения текста: роман состоит из
двух частей, из двух «половин»: «Исповеди Светлокожего Вдовца» Гумберта и
«Предисловия» к ней Рэя [2, с. 47–50].
Итак, «Отчаяние» – роман «удвоенный», «Лолита» – роман
«половинчатый». Таким образом, в основании обоих романов лежит цифра
«2»: 21 в одном случае и 1 2 – в другом, так что их художественные системы
суть диаметрально противоположны, суть зеркальные отражения друг друга (в
обоих романах, кстати, зеркала играют важнейшую роль).
- 28 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Осознание такого характера взаимоотношений двух романов может
помочь при анализе различных аспектов их поэтики. В настоящей статье мы
воспользуемся им, чтобы предложить структурные (т. е. подтверждаемые
структурой текста) обоснования эстетической закономерности решения о
судьбах Германа и Гумберта за пределами текста (и жизни). Напомним: «есть
в раю зеленая аллейка, по которой Гумберту позволено один раз в году гулять
на закате; но никогда ад не отпустит Германа ни под какой залог». Разумеется,
таких обоснований гораздо больше двух, предлагаемых здесь, но размеры
статьи позволяют обозначить только их. Мы ограничимся рассмотрением
фабульной модели обоих романов и определением их эстетической
модальности.
Построение «текст в тексте» определяет наличие в «Отчаянии»
удвоенной фабульной модели. Первая модель включает все четыре фазы [12,
с. 45–46]: обособления (поездка Германа в Прагу), нового партнерства
(знакомство с Феликсом), лиминальную (убийство Феликса) и преображения
(«перерождение» Германа в Феликса) и разворачивается на пространстве
повести Германа. При этом принципиально, что перерождение персонажа не
удается. Поэтому эпилог в главе Х, предусматривавший happy-end,
оказывается ложным, и нам предлагается еще одна фабульная модель, которая
разворачивается в пределах одной последней главы (ХI) – главы, которая
композиционно принадлежит роману, т. е. является «территорией» автора
(Набокова) и пародийно отражает первую фабульную модель. Во второй
фабульной модели полностью представлены и реализованы только две фазы –
обособления (побег Германа в горную деревеньку) и нового партнерства (с
жандармом, напоминающим покойного Феликса). Роман заканчивается на
«пороге» лиминальной фазы: Германа, как несложно понять, ожидают арест и
казнь. А фазы преображения во второй модели нет вовсе, что «означает
художественную дискредитацию жизненной позиции персонажа» [12, с. 47] и
объясняет то, что «никогда ад не отпустит Германа ни под какой залог».
В свою очередь, фабула «Лолиты», подчиняясь категории «половины»
как организующей текст вертикальной норме и определяясь отношениями
«Предисловия» и «Исповеди…», дробится внутри себя. Вслед за фазой
обособления (осознанием Гумбертом того, что «отрава [неутоленной любви к
Аннабелле] осталась в ране» [8, с. 27]), следуют многократно повторяющиеся
фазы «ложного партнерства» (встречи и расставания с Monique, Марией,
Валерией, Шарлоттой – пусть последняя есть только средство подобраться к
Лолите). В совокупности они составляют сюжет поисков нимфетки, способной
«рассеять наваждение» [8, с. 24], заменив Аннабеллу. «Партнерство» с
Лолитой – особенное: оно нарушает этот порядок: Лолита, двойник
Аннабеллы, не заменивший, но затмивший ее, заставляет Гумберта вступить в
сюжетные отношения и с его собственным двойником – с Куильти. Это
двойничество – особое: читатель до конца остается в неведении относительно
того, является ли Куильти самостоятельным персонажем или только
порождением раздвоившегося сознания Гумберта.
Расставание с Лолитой (возможно, смерть Лолиты [5, с. 328, сн. 46])
вновь делит фабульную модель. С одной стороны, наступает фаза
преображения – Гумберт осознает, что любит Лолиту, с другой стороны, серии
- 29 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
фаз партнерства не прекращаются: в его жизни появляется Рита; а кроме того,
после еще одной (возможно, вымышленной) встречи с Лолитой, наконец
завершается (возможно, тоже лишь в воображении) «партнерство» с Куильти –
лиминальной фазой тут оказывается убийство его Гумбертом. Таким образом,
«преображение» Гумберта оказывается под сомнением, и именно этим
расщеплением фабульной модели объясняется приговор Гумберту: он не
проклят навсегда, как Герман, но и не помилован окончательно.
Рассмотрение уровней структуры текста и определение его
вертикальной нормы позволяет идентифицировать эстетическую модальность
произведения, т. е. ту стратегию «оцельнения», которая предполагает «не
только соответствующий тип героя и ситуации, авторской позиции и
читательской рецептивности, но и внутренне единую систему ценностей и
соответствующую ей поэтику» [12, с. 154]. Эстетические модальности романов
оказываются взаимно противоположны и дают очередное обоснование
эстетической неизбежности приговора персонажам.
Эстетическая модальность «Отчаяния» – сатира. Личность Германа
полностью определяется формулой сатирического модуса художественности:
он не совпадает со своей ролью, оказывается уже ее. В самом деле, важность и
исключительность Германа в глазах других оказывается лишь плодом его
воображения. Важнее, однако, то, что в конце концов он сам начинает
сомневаться в собственной гениальности. Однако текст его повести выдает
его: вне зависимости от его воли саморазоблачение присутствует в тексте с
самого начала и, благодаря идентичности «внешнего» и «внутреннего» текстов
«Отчаяния», равно разоблачению героя автором. Уже с первых строк
устанавливается четкое распределение ролей: той, что приписывает себе
Герман (творец), и той, которую он на самом деле исполняет (актер) под
руководством истинного творца (Набокова). В акте же самоотрицания
сатирическая личность становится сама собою [12, с. 158], так что, признавая
свою вторичную суть, Герман вместе с тем признает и справедливость
будущего сурового приговора себе.
Эстетическая модальность «Лолиты» диаметрально противоположна
сатире «Отчаяния»: Набоков сам обозначил свой роман как трагедию [10], это
подтверждает и анализ текста. В трагедии «граница личностного
самоопределения оказывается шире ролевой границы присутствия «я» в мире»,
что ведет к преступлению и виновности героя перед лицом миропорядка [12,
с. 159]. Трагическая раздвоенность Гумберта между свободой (желанием
обладать нимфетками, в частности Лолитой) и долженствованием
(пониманием недопустимости претворения этого желания в жизнь,
пониманием всего несчастья Лолиты с ним) воплощается в соперничестве и
одновременно двойничестве Гумберта и Куильти, Гумберта-описываемого и
Гумберт-описывающего (термины А. Долинина [долинин]), наконец, в
двойничестве (или же расщеплении) Гумберта, автора «Исповеди…», и Рэя,
автора «Предисловия» к ней.
Восстановить распавшуюся целостность «я» можно ценой свободного
отказа от мира или от себя. Гумберт, после убийства Куильти, сдается властям,
а затем пишет «книгу о Лолите» [8, с. 311], стремясь раскрыть в ней не столько
собственную трагедию (в которой, кстати, он убедил немногих), сколько
- 30 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
именно трагедию Лолиты, полностью признавая теперь (на уровне Гумбертаописывающего, на уровне Рэя), что ее «я» было воистину несоизмеримо шире
той роли, которую он (Гумберт-описываемый) ей отводил. Поскольку цель
его – «спасти, не голову [свою], конечно, а душу» [8, с. 375], то его
действительно ждет спасение – «в искусстве» – то «единственное бессмертие»
[8, с. 376], которое он может разделить со своей Лолитой. Для трагического
персонажа «самоотрицание оказывается способом самоутверждения» [12,
с. 160], что подтверждает затем и пожалованное Гумберту разрешение
прогуляться раз в году по тенистой аллейке рая.
Итак, даже рассмотрев лишь два аспекта поэтики романов Набокова
«Отчаяние» и «Лолита», мы убедились, что их протагонисты и повествователи
Герман и Гумберт, будучи элементами их художественных систем, и за
пределами текста – в оценке автора – подчиняются определяющим романы
диаметрально противоположным вертикальным нормам «удвоения» и
«половины», соответственно. Вынесенный им приговор – вечный ад для
одного и возможность прогуляться по зеленой аллейке рая раз в году для
другого – справедлив не в силу каких-либо дидактических соображений, но
только и исключительно потому, что отвечает художественной организации
романов и является эстетически логичным и неизбежным.
Список литературы
Беляева, И. С. Победа автора над рассказчиком: «Отчаяние» Владимира Набокова
как «насквозь пародийный роман» [Текст] / И. С. Беляева // Новый
филологический вестник. – 2012. – № 1 (20). – С. 36–44.
2. Беляева, И. С. Фикциональный комментарий в литературе постмодернизма
[Текст] / И. С. Беляева. – М. : Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2012. – 128 с.
3. Борухов, Б. Л. Об одной вертикальной норме в прозе В. Набокова [Текст] /
Б. Л. Борухов // Художественный текст: онтология и интерпретация : сб. статей. –
Саратов : ГПИ им. К. А. Федина, 1992. – С. 130–134.
4. Борухов, Б. Л. Стиль и вертикальная норма [Текст] / Б. Л. Борухов // Стилистика
как общефилологическая дисциплина : сб. научных трудов. – Калинин : Изд-во
КГУ, 1989. – С. 4–23.
5. Долинин, А. «Двойное время» у Набокова (От «Дара» к «Лолите») [Текст] /
А. Долинин // Истинная жизнь писателя Сирина : Работы о Набокове /
А. Долинин. – СПб. : Академический проект, 2004. – С. 294–330.
6. Люксембург, А. Комментарии [Текст] / А. Люксембург // Собрание сочинений
американского периода : в 5 т. / В. В. Набоков. – СПб. : «Симпозиум», 2003. – Т. 2.
– С. 601–670.
7. Набоков, В. Интервью Альфреду Аппелю. Сентябрь 1966 [Текст] / В. Набоков //
Набоков о Набокове и прочем: Интервью, рецензии, эссе. – М. : Изд-во
Независимая Газета, 2002. – С. 177–227.
8. Набоков, В. В. Лолита [Текст] // Собрание сочинений американского периода : в
5 т. / В. В. Набоков. – СПб. : Симпозиум, 2003. – Т. 2. – С. 9–390.
9. Набоков, В. Отчаяние [Текст] / В. Набоков. – СПб. : Изд. Группа «Азбукаклассика», 2010. – 224 с.
10. Набоков, В. В. Письмо Бишопу от 6 марта 1956 г. [Текст] / В. Набоков //
Литературная газета. – 1990. – 2 мая. – № 18 (5292). – С. 7.
1.
- 31 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
11. Набоков, В. Предисловие автора к американскому изданию [Текст] / В. Набоков //
Отчаяние / В. Набоков. – СПб. : Изд. Группа «Азбука-классика», 2010. – С. 216–
219.
12. Тюпа, В. И. Аналитика художественного (введение в литературоведческий анализ)
[Текст] / В. И. Тюпа. – М. : Лабиринт; РГГУ, 2001. – 192 с.
13. Шатин, Ю. В. Структура художественная [Текст] / Ю. В. Шатин // Поэтика:
Словарь актуальных терминов и понятий. – М. : Изд-во Кулагиной; Intrada, 2008.
– С. 254–255.
14. Appel Alfred, Jr. Notes [Текст] / A. Appel Jr. // The Annotated Lolita / V. Nabokov.
Penguin Books, 2000. – Р. 319–457.
15. Nabokov, Vladimir. The Annotated Lolita [Текст] / V. Nabokov / Edited, with preface,
introduction and notes by Alfred Appel, Jr. Penguin Books, 2000. – Р. 1-317.
ON ONE AESTHETIC SENTENCE: V. NABOKOV’S NOVELS
“OTCHAYANIE” AND “LOLITA” AS STRUCTURAL OPPOSITES
I. S. Beliajeva
Tver State Technical University
The Department of Foreign Languages
The paper proves that the structures of V. Nabokov’s novels Otchayanie and
Lolita turn out to be based upon the opposite vertical norms – those of “the
doubling” and “the half” respectively. Recognizing this kind of relations
between the two novels’ structures as a key to the analysis of different aspects
of their poetics, the paper discusses the future awaiting Hermann and
Humbert after text and proves it artistically logical and inevitable that “there
is a green lane in Paradise where Humbert is permitted to wander at dusk once
a year; but Hell shall never parole Hermann”.
Key words: vertical norm, story, artistic mode, the double (doppelgänger),
“Otchayanie” (“Despair”), “Lolita”.
Об авторах:
БЕЛЯЕВА Ирина Сергеевна – кандидат филологических наук,
доцент кафедры иностранных языков Тверского государственного
технического университета (170023, Тверь, ул. М. Конева, д. 12), e-mail:
irina_eng@mail.ru.
- 32 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
"Филология". 2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 33-41
УДК 821.161.1-311.6+808.1
АВТОР И ЧИТАТЕЛЬ КАК ОСНОВА КОММУНИКАЦИИ
В СОВРЕМЕННОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ
(НА МАТЕРИАЛЕ РОМАНОВ Е. КУРГАНОВА)
Е. Н. Брызгалова
Тверской государственный университет
кафедра журналистики и новейшей русской литературы
В статье исследуются основные коммуникативные процессы,
свойственные современной исторической художественной литературе.
На материале произведений Е. Курганова показано, как устанавливаются
взаимоотношения между автором и читателем Диалог автора с
читателем формируется при помощи таких приемов, как коллажность,
столкновение точек зрения, создание иллюзии достоверности,
провокационность и др.
Ключевые слова: история, роман, коммуникация, достоверность,
автор, герой, читатель.
Коммуникативные процессы, происходящие в современном искусстве,
играют важную роль в её понимании. Особо это касается исторической
литературы, так как она строится на изображении ушедшей действительности,
не знакомой читателю или известной не из жизненного опыта, а по другим
источникам. Обратимся к прозе Е. Я. Курганова и проанализируем, по каким
законам выстраивается коммуникация в его исторических романах и какое
место в ней занимают автор и читатель.
Е. Я. Курганов – известный литературовед, автор работ по теории,
поэтике и истории анекдота, знаток литературы Серебряного века и русского
зарубежья – в последнее десятилетие заявил о себе и как интересный писатель,
работающий в жанре исторического романа. Пять его произведений уже
опубликовано: «Завоеватель Парижа (биографическая хроника с картинками
эпохи)» (2005) [7], «Бриллиантовый скандал. Старая уголовная хроника:
Случай графини де ля Мотт» (2007) [5], «Шпион Его Величества, или 1812 год
(историко-полицейская сага в четырех томах)» (2003 – 2010) [9], «Красавчик
Саша» (2011) [8], «Генерал-шпион, или Жизнь графа Витта» (2012) [6], сейчас,
насколько известно, готовится к выходу шестой – «Первые партизаны 1812
года».
Все эти романы имеют общие черты, что позволяет рассматривать их
целостно: в центр каждого произведения автор поставил историческую
личность – человека яркого, неординарного, оставившего след в истории
России и так или иначе связанного с Францией. Это шевалье Ланжерон де
Сэсси («Завоеватель Парижа…») – поэт и военный, участник войны 1812 года,
одесский градоначальник, генерал-губернатор Новороссийского края в начале
1820-х гг. Яков Иванович /Жак/ де Санглен («Шпион его величества…») –
человек, наделенный от природы многими талантами, фактически стоявший у
- 33 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
истоков создания русской военной разведки. Граф Иван Осипович Витт
(«Генерал-шпион…») – военный, участник войны 1812 г. По словам автора, он
«представлял собой личную тайную полицию императора Александра
Первого, и эту свою функцию он, в общем-то, сохранил и при Николае
Первом» [6]. Графиня Жанна де ля Мотт («Бриллиантовый скандал…») –
авантюристка и мошенница, участвовавшая в похищении бриллиантового
ожерелья в самом конце ХYIII в., что в какой-то мере способствовало началу
революции в 1789 г. и падению монархии во Франции. Александр Стависский
(«Красавчик Саша») – аферист, потрясший в первой половине 1930-х гг.
основы Третьей республики во Франции «самым громким, самым
выдающимся скандалом межвоенного Парижа» [8, с. 4] настолько, что отзвуки
его слышны, по утверждению автора, до сих пор.
Кроме того, романы объединены и общим художественным
пространством. Франция и Россия переплетаются в судьбах героев: Ланжерон
и Санглен, как бы сейчас сказали, этнические французы, прожившие большую
часть сознательной жизни в России и служившие ей верой и правдой. Графиня
де ля Мотт, спасаясь от преследователей, оказывается в России и здесь
доживает свой век, а красавчик Саша – российский эмигрант, связавший свою
судьбу с Францией. В «Шпионе Его Величества…» и «Генерале-шпионе» речь
идет о войне 1812 года, когда Наполеон пытался завоевать нашу страну. И
военная разведка, которую возглавил Санглен, была создана для отражения
тайных атак французских агентов. А Иван Витт, прибегая к современным
выражениям, был тайным агентом и накануне войны предоставил русскому
командованию очень важные документы.
Следует отметить, что вся историческая проза Е. Курганова строится
на особых взаимоотношениях автора и читателя, и без их учета невозможно ни
понять авторский замысел, ни «прочесть» смысл рассказанных историй.
Взглянем на любое художественное произведение как на пример
особой коммуникации, а на автора и читателя – как на коммуникантов,
участвующих в общении. Доли каждого из них в этом процессе никогда не
будут равными, так как автор создает текст, а читатель его как бы «поглощает»
– осваивает и по мере развития этого глубоко интимного действа адаптирует к
собственным чувствам, эмоциям, переживаниям. Результатом этого во многом
неосознанного процесса для него становится формулировка «нравится/не
нравится», и ощущение внутренней близости к прочитанному или неприятия
его.
Не будем углубляться в психологическую составляющую
коммуникативных процессов, свойственных современной литературе, – это
совершенно другой аспект исследования, не «измеряющийся» в
литературоведческих категориях. Обратимся именно к литературоведению и
постараемся определить основные «параметры», позволяющие увидеть, как
автор и читатель вовлекаются в общий поток коммуникации.
Отличительной чертой коммуникативности исторической прозы, по
нашему глубокому убеждению, является интерес к миру прошлого, уже
ушедшего и потому притягательного для читателя, которому хочется узнать о
том, «что было» и «как было». При этом у читателя почти всегда есть
собственные представления о той эпохе, о которой он читает. На столкновении
- 34 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
собственных и авторских знаний строится еще один эфемерный, но очень
важный для данной разновидности художественной литературы аспект:
«верю/не верю». Для писателя-историка очень важно, чтобы читатель поверил
и принял его видение описанных событий. Поэтому в историческом
повествовании соединение документальной основы и художественного
вымысла столь значимо.
Коммуникативность в романах Е. Курганова основана на нескольких
общих принципах. Начнем с названий романов. Кроме «Красавчика Саши»,
все они довольно многословны и содержат «зерно» объяснения с читателем.
Так, название рассказа о краже королевского ожерелья незадолго до краха
французского королевства («Бриллиантовый скандал…») уточняется
указанием на принцип изображения – хроникальность и на главную героиню –
графиню де ля Мотт. Рассказ о жизни Ланжерона («Завоеватель Парижа…»)
связывает судьбу героя с эпохой («биографическая хроника с картинками
эпохи»). «Генерал-шпион» имеет второе название, указывающее на приоритет
судьбы героя над событиями («Жизнь графа Витта»). Но эта составляющая
несколько приглушается авторским решением объединить данные тексты в
цикл «забытые генералы 1812 года» [6]. Другой шпион, Жак де Санглен,
предстает перед читателем в «историко-полицейской саге в четырех томах»
[9], а второе название опять же соотносит читателя с одним из важнейших в
русской истории событий – с войной 1812 г. Таким образом, три романа из
четырех соотнесены через судьбы героев (напомним: реальных людей,
действительно участвовавших в реальных событиях) с Отечественной войной
1812 года, о которой читатель так или иначе наслышан, так как благодаря
обилию научных, документальных, литературных, кинематографических и др.
источников у каждого из нас сложилось определенное представление об этом
событии. Романы Е. Курганова во многом дополняют наши представления о
той эпохе и об известных исторических деятелях, а в чем-то их опровергают
[1; 2; 3; 11], тем самым подталкивая читателя к дискуссии и активизируя
принцип «верю/не верю».
Еще одна характерная черта – установка на хроникальность
изображения, что в 2 случаях манифестируется в названии и во всех без
исключения романах претворяется в тексте. Таким образом, можно говорить
об одном из общих принципов изображения в романах Е. Курганова, а именно
о преобладании временной последовательности в изображении событий и о
погруженности судьбы героя в поток истории. Другая сторона хроникальности
– фрагментарность как возможность выделить наиболее яркие моменты –
также свойственна данной исторической прозе.
Е. Курганов создал собственный тип исторического произведения,
основанный на очень прочном документальном фундаменте, в нем и вымысел
имеет форму документа. Именно благодаря этому во всех романах писателя
сформировалась особая модель коммуникации, вовлекающей читателя в
процесс сотворчества, где отношения «дающего» и «внимающего» сведены к
минимуму и заменены почти равноправными. А целью всего этого становится
создание таких коммуникативных условий, при которых читатель ощущает
себя не пассивным наблюдателем, а соучастником происходящих событий.
- 35 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Каковы же параметры этой коммуникации? Прежде всего, ее отличает
постоянное стремление автора убедить читателя в достоверности, что вполне
закономерно, если учесть ту серьезную документальную основу, на которой
выстроено каждое произведение. Но при этом автору приходится напоминать
читателю и о художественной составляющей текста и находить некое
равновесие между правдой и вымыслом.
Для этой цели он использует разные приемы. Один из основных –
предупреждение читателя о правдивости изображения. Сразу после названия
«Бриллиантового скандала» читаем: «Исторический роман, правдивый, но
составленный из целиком вымышленных документов» [5, с. 3] (здесь и далее
выделено мной – Е. Б.). В самом начале «Шпиона…» автор пишет:
«Практически все описанные события имели место, а если не имели, то вполне
могли бы иметь» [9]. В небольшой авторской справке, предваряющей
повествование в «Генерале-шпионе», читаем: «В нижеследующем
повествовании отсутствуют вымышленные факты, но зато, наряду с
реальными, присутствуют и вымышленные документы, впрочем, вполне
достоверные» [6]. Во втором томе «шпионско-полицейской саги» речь идет о
«как будто нереальном, но при этом абсолютно достоверном» полете на
воздушном шаре [9].
В авторских замечаниях, предваряющих повествование, используются
слова правда («Все – чистая правда» [8, с. 4]), реальный, подлинный
(«Подлинный секретный дневник военного советника Якова Ивановича де
Санглена» [9]; «Подлинная хроника жизни великого афериста» [8, с. 46]).
Утверждается реальность всех (или почти всех) действующих лиц: «Все, без
исключения, персонажи – вплоть до самых эпизодических, фигурирующих в
настоящем повествовании, реальные исторические лица» [9]; «В книге нет…
выдуманных персонажей…» [8, с. 4]; «Сами же факты ни в коей мере не
изменялись … и не деформировались. Увы, так и было» [9].
При этом автор старается «оговорить» правила построения
повествования – он определяет свои романы как реконструкции, выполненные
«строго по источникам» [9]: «Это – книга-реконструкция…» [9]; «Так что
предлагаемая мною реконструкция, думаю, вполне оправданна» [8, с. 4]. Итак,
уже в самом начале текста, практически сразу после названия, читателю дается
установка на восприятие дальнейшего изображения как реальности, но
реальности гипотетической, которая если и не была, то могла быть. Другими
словами, нам дана авторская установка на восприятие изображения, с одной
стороны, как реально случившегося, а с другой – как возможно
происходящего. И читатель должен или принять авторское видение событий,
или отвергнуть (тот же принцип «верю/не верю»).
По мере развития сюжета в каждом из романов изображение
усложняется, становится все более разветвленным, рассчитанным на полное
погружение в авторскую модель реальности: мы вчитываемся в документы
(достоверные, но придуманные), разгадываем тайны, а главное, приближаемся
к герою и воспринимаем его уже не сквозь годы или столетия, а так, будто он
рядом. Но это ощущение близости обманчиво: роман заканчивается, а многие
загадки так и остаются неразгаданными, и герои так и уходят, оставаясь для
читателя до конца не проясненными. Это общее для всех романов Е.
- 36 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Курганова условие общения с читателем, который, по мысли автора, должен
не просто «поглощать» продукт авторского труда, но создавать собственный,
основанный на своем «прочтении» описанных событий.
Поэтому во всех произведениях дана установка на полифонизм
восприятия происходящего и полностью отсутствует авторский диктат.
Читателю предлагается самому разобраться в калейдоскопе разнообразных
документов и свидетельств участников событий. Данный принцип подачи
материала можно назвать коллажностью [4], и в романах «Бриллиантовый
скандал…» и «Красавчик Саша» он становится определяющим. Оба
произведения представляют собой массу отрывков из мемуаров, записок,
протоколов допросов участников похищения ожерелья («Бриллиантовый
скандал…»),
газетных
публикаций,
свидетельств
современников,
расследовательских документов и др. («Красавчик Саша»). Столь сложная
организация текста требует от автора большого мастерства, так как
необходимо создать единое целое и идеально подогнать друг к другу все
довольно разнородные составляющие. С другой стороны, подобная
конструкция изначально создает ощущение вариативности восприятия и
ставит своей целью озадачить читателя: может быть, так и было, а может, и
нет. Ему приходится самому разбираться в потоке представленной
информации и решать, во что верить, а во что нет. Таким образом,
коммуникативное
начало
в
художественном
тексте
становится
доминирующим.
Более того, фрагментарность, отрывочность оставляет «зазоры» для
читательских представлений о том, как все было «на самом деле». А это уже
выводит его на уровень создания новых смыслов, зависящих и от личностных
качеств самого читателя, и от целого комплекса сопутствующих условий
(образование, жизненный опыт, доминирующие в обществе представления о
дозволенном и недозволенном и т. д.).
Так, например, роман «Красавчик Саша» представляет собой очень
сложное единство: он состоит из фрагментов различных документальных
материалов. Среди них выделяются дневники главного героя Александра
Стависского («Пролог» [8, с. 5–32]), его жены («Арлетт Стависская (Симон).
Мой американский дневник (Отрывки)» [8, с. 200–206]), очерки («Очерк,
созданный на основе фактов и некоторых вполне достоверных домыслов» [8,
с. 33]; «Полицейский очерк» [8, с. 163], «Набросок очерка, чудом
сохранившийся, из цикла “Парижские рассказы”» Баб-Эля (И. Бабеля) [8, с.
243–246]), два досье, собранные «неким Ж. С.» [8, с. 212], тоже состоящие из
фрагментов документов, комментариев, справок и др. Довольно часто в
повествовании используются письма («Письма Жана Кьяппа» [8, с. 161–163],
«Прощальное письмо Александра Стависского» [8, с. 198–199]), заметки
(«Криминологические заметки» [8, с. 165], «Заметка, запрещенная цензурой»
[8, с. 177, 180], «Поздние разрозненные заметки» [8, с. 182–198],
«Пристрастные заметки о совсем недавнем прошлом» [8, с. 220–223]), отрывки
из мемуаров («Мемуары парфюмера» [8, с. 206–213]) и др.
Важной составляющей повествования оказываются материалы «из
редакционного портфеля газеты “Последние новости”» [8, с. 213] и
представляющие собой отклики на смерть героя: «театральная хроника» [8, с.
- 37 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
213–215] написана Галиной Кузнецовой, «письма в редакцию» подписаны
Зинаидой Гиппиус [8, с. 216–218] и Романом Гулем [8, с. 227–228]. «Шесть
юморесок об Александре Стависском» [8, с. 218–220] созданы Дон-Аминадо,
небольшая зарисовка принадлежит перу Марка Алданова [8, с. 220–223], а две
заметки из раздела «В мире финансов» [8, с. 224–227] подписаны Дм.
Философовым и П. Н. Милюковым.
Все это еще снабжено комментариями публикаторов, два досье пестрят
разъяснениями и более поздними вставками Ж. С., а весь роман открывается
«Несколькими предупреждениями от автора» [8, с. 3–4] и завершается
маленьким разделом «От автора. Несколько прощальных замечаний» [8, с.
250–251]. Как видим, простое перечисление всех составляющих уже создает
чрезвычайно пеструю картину. Но главное состоит в том, что все это
многообразие документов и свидетельств не собрано, а создано автором и есть
не что иное, как причудливо выстроенное игровое пространство, где каждый
новый документ – штрих в общей картине. Читатель по мере развития сюжета
раз за разом возвращается к личности героя, событиям его жизни и в целом к
жизни французской республики первой половины 30-х гг. ХХ в., всякий раз
обретая новые знания о герое и произошедших событиях.
Продвигаясь от свидетельства к свидетельству, читатель должен
проанализировать и в результате принять или отвергнуть каждую из
заявленных точек зрения. В одних фрагментах Стависский предстает как
любящий муж и отец, в других – как мелкий жулик, в третьих – чрезвычайно
щедрый благодетель, в четвертых – как человек, способный обмануть тысячи
людей и вместе с тем наделенный собственными представлениями о чести. Из
одних источников читатель узнает, что герой («ходили упорные слухи» [8, с.
41]) возможно состоял на тайной службе в Сютре Женераль – «службе
безопасности, которая занималась обезвреживанием иностранных шпионов на
территории Франции» [8, с. 54], из других ясно, что многие государственные
чиновники и члены французского правительства охотно и часто принимали от
него крупные суммы в качестве подарков. Большинство современников
сходится во мнении о нем как о гениальном мошеннике («финансовый генийаферист» [8, с. 42]). С каждым новым документом читательские представления
множатся, дополняются, а часто и противостоят друг другу.
Установка на множественность и противоречивость мнений о герое
четко выдерживается на протяжении всего повествования и усиливается
авторской провокационностью по отношению к читателю (введение в текст в
качестве свидетелей подлинности описанных событий известных людей –
писателей, поэтов, политиков). Тот же принцип можно увидеть и в
«Завоевателе Парижа…»: читатель становится свидетелем нескольких встреч
Ланжерона с А. С. Пушкиным и каждый раз оказывается перед дилеммой
«верить или не верить» и «а правда ли, что…».
Важным фактором в формировании читательской модели
происходящего в романе «Красавчик Саша» становится, на наш взгляд,
использование принципа узнавания: герой не эволюционирует, а в каждом
последующем отрывке поворачивается к читателю какой-то новой гранью
своей личности, как бы приоткрывая тайну собственной жизни и гибели и
дополняя читательские представления о себе самом. Во многом именно
- 38 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
благодаря такой организации текста образ Стависского получился живым и
многомерным. Читатель волен принимать или не принимать его побуждения и
действия, но очевидно, что этот человек, которого одни современники
проклинали и клеймили, а другие им восхищались, никого не оставит
равнодушным.
Другой коммуникативный принцип лежит в основе формирования
читательского восприятия в романах «Шпион Его Величества…» и «Генералшпион…». В них мы видим происходящее глазами главных героев, чьи
гипотетические дневник («тетрадочки» [9], в которые записывал де Санглен о
происходящих событиях) и записки («извлечения из записок генерала Ивана
Витта» [6]) становятся повествованием о жизни человека и страны. Читатель
погружается в будто бы существующие в реальности мемуары (а именно так в
данном случае следует интерпретировать дневник и записки), а подобное
повествование, как известно, подразумевает предельную искренность, даже
исповедальность. Еще одна характерная жанровая черта воспоминаний –
фрагментарность, возможность выделить одно и опустить другое. Это
способствует усилению динамизма повествования, а значит, и постоянно
усиливает читательский интерес.
Русская реальность начала ХIХ в., увиденная глазами офицеров,
приближенных к царю и находящихся в гуще интриг и противостояния с
наполеоновской Францией, захватывает читателя. Их оценки других людей (а
ведь среди них известные исторические деятели Александр I, М. И. Кутузов,
Барклай де Толли и др.) часто отличаются от тех стереотипов, которые уже
сложились у читателя. Причем характерно, что автор нередко провоцирует
спор с читателем, опровергая устоявшиеся стереотипы, вызывая его
несогласие или заручаясь его поддержкой. Свидетельством возникновения
подобных отношений могут служить рецензии А. Агеева [1], в которой
определяющим становится неприятие критиком авторского видения
исторических событий, и И. Лежавы [10], принимающей авторский взгляд на
войну 1812 г. Обсуждается не художественная сторона произведения, не
мастерство писателя, а интерпретация исторической реальности.
Иллюстрацией данного тезиса может служить второй эпизод третьего
тома «шпионско-полицейской саги» «Приехал Кутузов бить французов», где
автор вступает в полемику с толстовской интерпретацией событий,
предшествовавших сдаче Москвы французам. Установка на полемичность и в
то же время на подтверждение достоверности описываемого в этом эпизоде
заложена в форме повествования: ему предшествует небольшой фрагмент «От
публикаторов», в котором приводятся выдержки из «Войны и мира» Л. Н.
Толстого и дается их соотнесение с реальным положением вещей («Не в силах
игнорировать эти факты, Толстой вкладывает в уста Ростопчина следующие
слова, обращенные к Кутузову» [9]). Свое понимание происходящего
предлагает и автор, который ссылается на тайный дневник де Санглена,
подчеркивая его реальность («Оригинал дневника хранится в муниципальном
архиве города Ош, департамент Жер, Гасконь, Франция» [9]). Автор как бы
устраняется, предоставляя читателю разбираться и составлять собственное
видение произошедшего.
- 39 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Таким образом, коммуникативные отношения между автором и
читателем в романах Е. Курганова во многом основаны на столкновении
различных точек зрения. Их может быть много, как в «Красавчике Саше», или
всего несколько, как в «Генерале-шпионе», но они очень важны.
Ни один из рассказчиков в любом романе не охватывает событие
целиком, потому что каждый судит лишь о фактах, ему известных, и играет
строго отведенную ему роль. И только читатель складывает общую картину,
поскольку обладает всеми знаниями о произошедшем. Поэтому он и
становится со-творцом, а не просто наблюдателем.
Итак, как свидетельствует проза Е. Курганова, коммуникативные
процессы, свойственные исторической художественной литературе,
отличаются многообразием и сложностью. В произведениях этого писателя
стремление к коммуникативности во многом подчиняет себе весь строй
повествования. Автор и читатель оказываются, по определению М. Маклюэна,
«в едином процессе демонстрации смыслов, их интерпретации» [12, с. 38].
Атмосфера недосказанности, коллажность, множественность точек зрения,
вариативность возможных решений – это и многое другое превращает
читателя в творца, участвующего в создании художественного целого.
Список литературы
Агеев, А. Ефим Курганов. Шпион его величества [Электронный ресурс] / А.
Агеев. – Режим доступа: http://magazines.russ.ru/znamia/2006/5/aa19.html. – Дата
обращения: 13.06. 2012. – Загл. с экрана.
2. Белова, Н. 1812-й год: шпионская версия [Текст] / Н. Белова // Literarus –
Литературное слово. – Хельсинки, 2012. – № 1 (34). – С. 88–91.
3. Захаревич, Е. О новом литературном вирусе, или Анекдотическая тайна дневника
де Санглена [Электронный ресурс] / Е. Захаревич. – Режим доступа:
http://lit.lib.ru/e/efim_k/text_0150.shtml. – Дата обращения: 20.06. 2012. – Загл. с
экрана.
4. Захаревич, Е. Бриллианты и мифология [Электронный ресурс] / Е. Захаревич. –
Режим доступа: http://lit.lib.ru/e/efim_k/text_0130.shtml. – Дата обращения: 20.06.
2012. – Загл. с экрана.
5. Курганов, Е. Бриллиантовый скандал. Старая уголовная хроника: Случай графини
де ля Мотт [Текст] / Е. Курганов. – MADRID: L’atelier de la rue des Artistes, 2007. –
174 с.
6. Курганов, Е. Генерал-шпион, или Жизнь графа Витта [Электронный ресурс] / Е.
Курганов. – Режим доступа: http://iaelita.ru/aelitashop/item/general-shpion-_cikl_zabytye-generaly-1812-goda_.html. – Дата обращения: 13.09. 2012. – Загл. с экрана.
7. Курганов, Е. Завоеватель Парижа (биографическая хроника с картинками эпохи)
[Электронный ресурс] / Е. Курганов. – Режим доступа: http://flibusta.net/b/259835.
– Дата обращения: 06.02. 2012. – Загл. с экрана.
8. Курганов, Е. Красавчик Саша [Текст] / Е. Курганов. – М. : Вече, 2012. – 256 с.
9. Курганов, Е. Шпион Его Величества, или 1812 год (историко-полицейская сага в
четырех томах) [Электронный ресурс] / Е. Курганов. – Режим доступа:
http://flibusta.net/b/173131. – 10. 03. 2012. – Загл. с экрана.
10. Лежава, И. Несколько размышлений об историко-полицейской саге «Шпион его
величества» [Электронный ресурс] / И. Лежава. – Режим доступа:
http://lit.lib.ru/e/efim_k/text_0240.shtml. – Дата обращения: 03.07. 2012. – Загл. с
экрана.
1.
- 40 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
11. Лощилов, И. Несколько слов о романе Е. Курганова «Шпион Его Величества»
[Электронный
ресурс]
/
И.
Лощилов.
–
Режим
доступа:
http://lit.lib.ru/e/efim_k/text_0110.shtml. – Дата обращения: 07.07. 2012. – Загл. с
экрана.
12. Маклюэн, М. Понимание медиа: Внешние расширения человека [Текст] / М.
Маклюэн ; пер. с англ. В. Николаева ; закл. ст. М. Вавилова. – М. : Жуковский :
КАНОН-пресс-Ц, Кучково поле, 2003. – 464 с.
THE AUTHOR AND READER IN COMMUNICATION PROCESSES
IN MODERN HISTORY LITERATURE
(BY EFIM KURGANOV’S NOVELS )
E. N. Bryzgalova
Tver State University
Department of journalism and modern Russian literature
The article studies core communication processes typical of modern historical
fiction. A dialogue between the author and the reader is formed by collages,
conflicting points of view, creating certainty illusion, challenges and more.
Key words: history, novel, communication, certainty, author, character,
reader.
Об авторах:
БРЫЗГАЛОВА Елена Николаевна – доктор филологических
наук, профессор, заведующая кафедрой журналистики и новейшей
русской литературы тверского государственного университета (170100,
Тверь, ул. Желябова, д. 33), e-mail: beyzgalovaelena@gmail.com
- 41 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "ФИЛОЛОГИЯ".
"Филология". 2012.
Выпуск
3. 3.
С. 42-48
Вестник
2012.
Выпуск
УДК 821.161.1-311.6
ТЕМА ВОЙНЫ В ТВОРЧЕСКОМ НАСЛЕДИИ
И. С. СОКОЛОВА-МИКИТОВА
Е. Н. Васильева
Тверской государственный университет
кафедра журналистики и новейшей русской литературы
В статье реализуется тезис о том, что тематика и проблематика
творческого наследия И. С. Соколова-Микитова значительно шире и
многообразнее,
чем это
было
представлено
в
советском
литературоведении. Одной из тем, не изученных в творческом наследии
писателя, является тема войны. По мысли автора работы, именно
лирический дар Соколова-Микитова с наибольшей полнотой высветил
проблемы, обозначенные войной. В военных рассказах писателя
формируется особая, свойственная Соколову-Микитову концепция
войны и мира, концепция русского национального характера,
формируется особый художественный стиль автора.
Ключевые слова: русская ментальность, лирический дар, концепция
войны и мира, дисбаланс, ассоциации.
И. С. Соколов-Микитов был не согласен с тем, что библиографы
называли его «путешественником, исходившим землю», «охотником». «Все
это неверно и несправедливо» [3, с. 369], – писал он А. Т. Твардовскому в
январе 1958 года. Сегодня очевидно, что тематика и проблематика творческого
наследия известного писателя значительно шире и многообразнее, чем это
было представлено в советском литературоведении. Одной из таких тем, ранее
детально не рассматриваемых исследователями творчества писателя, является
тема войны в прозе Соколова-Микитова.
Что такое война, обстановку войны Иван Сергеевич хорошо знал по
первой мировой войне. Весной 1915 года он добровольцем записался на
фронт. «Смерть, кровь, страдания, – пишет В. Чернышев, – все это молодой
санитар познал сполна. Противоестественная бойня людей стала ненавистна
ему на всю жизнь» [4, с. 14]. Впечатления армейской службы фронтовым
санитаром, заведующим санитарным транспортом, мотористом на первом
самолете «Илья Муромец» легли в основу ранних рассказов автора: «С
носилками», «Здесь и там», «Салат», «Жуть», «Затишье перед бурей»
«Кукушкины дети» и др. По мнению исследователей, Соколов-Микитов
написал немного о войне потому, что «подобная тематика вызывала
отторжение лирическим, «мягким» складом его литературного дарования» [4,
с. 14]. Вместе с тем в этих рассказах отчетливо проявляется не только
авторская позиция по отношению к войне, но и подмечены черты
национального
менталитета.
Именно
здесь
обозначились
черты
художественного стиля, который в последующем будет определять
- 42 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
своеобразие прозы писателя. В этих ранних рассказах представлен взгляд на
войну «изнутри», что сегодня и является наиболее ценным.
Герой-рассказчик многих военных рассказов, будучи санитаром, точно
подмечает «премудрости» своей работы. Так, в рассказе «Вперед (От нашего
военного корреспондента)» речь идет о трех условиях в бою. Если бой
упорный, то раненные в атаках остаются между противниками под
непрерывным обстрелом и к ним нельзя подойти ни днем, ни ночью. При
отступлении и бегстве раненые не могут быть подобраны, и приходится их
бросать, оставляя наступающему врагу. Автор подчеркивает, что санитарный
отряд в таких случаях должен идти позади всех, чтобы оказывать
нуждающимся необходимую помощь. Таким образом, долг медицинских
служащих – спасать чужие жизни, не думая в этот момент о своей собственной
безопасности. Квалифицированная помощь, по мнению рассказчика, может
быть оказана лишь при наступлении, когда «можно и перевязку настоящую
сделать, и покой раненого охранить» [3, с. 30]. Герою-рассказчику не раз
приходилось смотреть смерти в глаза, а в глазах раненых видеть ужас.
Всем ходом повествования автор подчеркивает противоестественность
войны, которая калечит не только тела, но и, в первую очередь, души людей. И
самыми беззащитными и уязвимыми в это лихолетье оказываются дети:
«Накрыла беда Россию, и узнали дети такое горе, о котором знает одна вот эта
ночь!» [3, с. 18]. В рассказе «Жуть» автор рисует детей, которые остались
сиротами. Отец погиб на фронте, а мать, пережив ужасы немецкой оккупации,
умирает от занесенной инфекции. «Здесь они одни среди дымного серого поля,
под гул пушек, под злой хохот злой непогоды… Что передумали и какие
сказки рассказывает им эта жуть? А жутче и самой жуткой сказки их своя
жизнь» [3, с. 17]. Когда в деревне оказались русские солдаты, то из-под
кровати на них смотрели затравленные «не то страхом, не то голодом» «два
близких глаза». Немного придя в себя, мальчик поведал о том, что с ними
произошло: «Когда это рассказывал маленький Коля, – пишет авторповествователь, – мне казалось, раскрывается черное остылое сердце земли –
матери человеческого страдания, стыда и ужаса» [3, с. 18]. Метафоры («сердце
земли») автору оказывается недостаточно. Эпитет остылое становится
определяющим изобразительно-выразительным средством: остылое сердце
значит мертвое, которое невосприимчиво к страданию, стыду и ужасу.
Лаконичное, но емкое слово рассказчика как нельзя точно характеризует
войну.
В рассказе «Кукушкины дети» речь идет еще об одной искалеченной
детской жизни: «Васю подобрали в страдные дни отдыха: залетная пуля
ударила его в ногу. Стал он калекой, с кривой ногой, а ему всего девять лет»
[3, с. 24]. Залетная пуля, то есть случайная. Таким образом, случай
предопределяет дальнейшую судьбу ребенка. Значимо и указание на возраст
(всего девять лет), что подчеркивает ужас и трагедию происходящего.
Диссонансом всеутверждающе звучит в конце рассказа «звонкий, как птичья
песня, смех» [3, с. 25] ребенка. Несмотря ни на что, жизнь продолжается. Эту
уверенность разделяет и автор.
В рассказе «Мышка» Соколов-Микитов обращается к проблеме,
которая звучит не менее трагично, чем предыдущая: женщина и война. «Он
- 43 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
указал на худенького, бледного солдатика с Георгием на нескладно-грубой
шинели. Не нужно было приглядываться, чтобы узнать в юном солдатике
женщину: выдавали глаза, губы – все, и особенная стыдливость» [3, с. 25].
Соколов-Микитов через скупые детали портрета и костюма подчеркивает, что
женщины воюют наравне с мужчинами. Георгиевский крест – свидетельство
мужества, отваги и стойкости, которые проявляет героиня рассказа. Но автор
акцентирует внимание на другом: девушка устала от войны. Так она оказалась
в санитарном отряде: «Через два дня Оля уже была настоящей сестрой, в
сером платье, переднике и в белой косынке, а сама такая робкая, ну словно
мышка» [3, с. 25]. Там, на передовой, она заслужила награды за мужскую
отчаянность и отвагу. Здесь же преобладает женское начало, естественное и
забытое, перечеркнутое войной.
Оля – москвичка, сирота и вынуждена жить с теткой. Однажды на
вокзале она увидела, как на войну отправляют солдат, и «стало ей так, что
больше жить она по-прежнему не может, не может оставаться в теплой, сытой
Москве, когда люди идут страдать» [3, с. 26]. И далее автор продолжает: «И с
этих пор ходила она сама не своя: хотела сама пострадать» [3, с. 26]. Мотив
страдания / сострадания становится принципиально важным. Идти на фронт
медицинской сестрой «ей казалось мало». По представлениям юной девушки,
это барское дело. Так, с утра до вечера «толкалась она по вокзалам»,
подходила к солдатам, смотрела и однажды, «как птица, снялась, – взяли ее
солдаты в теплушку и под шинелью привезли на войну, а там и приняли» [3, с.
26]. Отчетливо в рассказе видно авторское отношение к происходящему:
«Отпробовала она досыта солдатской каши, всего наслышалась, всего
насмотрелась. И не выдержала» [3, с. 26]. Рассказчика удивляет твердость и
решимость, которые Оля проявила, самозабвенно помогая раненым. «А сама
такая – в чем душа…» [3, с. 26]. Таким образом, сила духа русского солдата –
вот что помогало, по мнению Соколова-Микитова, выстоять на передовой.
На страницах военных рассказов писатель не раз рассуждает о русской
ментальности, акцентируя внимание на противоречивости русского человека.
Так, в рассказе «Здесь и там» читаем: «Это русская черта, говорить бог знает
что, но быть твердым на деле. Ведь каждый из нас способен тысячу раз
отказываться на словах от дела, ругать дело и проклинать, но в то же время
вести его до конца неуступчиво, несмотря на беды и несчастья. Такова русская
натура» [3, с. 13].
Интересны наблюдения автора над тем, что война по-разному
воспринимается на фронте и в тылу. С одной стороны, отмечает СоколовМикитов, гордая вера в победу, терпеливая твердость, а с другой, ползучее
сомнение, «позорное раскисляйство».
Люди, как русские, так и немцы, устали от войны. Эта мысль красной
нитью проходит через все рассказы: «Австрияки говорят: …уж очень война
надоела» [3, с. 20] («Затишье перед бурей»). В «Крылатых словах» читаем:
«Площадь перед костелом вся голубая от шинелей и курток – спят австрияки,
измученные войной и дорогой» [3, с. 34]. Этот же мотив становится
сюжетообразующим в рассказе «Кончал война!». «Кончал война! – крикнул он
(пленный австриец) по-русски. – Кончал война! И столько было радости в его
черных прыскучих глазах…» [3, с. 35].
- 44 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Солдаты
устали
от
тягот,
лишений.
Смерть
выглядит
противоестественной, пугающей в глазах молодых бойцов. Перед лицом
смерти все оказываются равными: «В большой гористой деревне сошлись так
близко, что перемешались. Никто не знал – где русские, а где австрийцы: за
всяким углом смерть» [3, с. 33].
Соколов-Микитов пытается ответить на вопросы, во имя чего
погибают люди и кому нужна эта война. И все больше утверждается в мысли,
что рядовому солдату военные приказы чужды, русские и австрийцы не видят
друг в друге врага: «От окопов шли два солдата – русский, раненный в руку, и
немец, маленький, худой, в бескозырке с красным околышем и окровавленной
на боку шинели. Он держался за русского, обняв его через шею, и что-то
быстро говорил по-своему, размахивая свободной рукой. Наш отвечал и
спокойно улыбался» [3, с. 11]. Более того, русский солдат готов поделиться
последним, чтобы облегчить страдания другого. «Он (немец) сидел в сенях,
сгорбленный, жалкий, и всем улыбался. Из приотворенной двери перевязочной
я наблюдал за ним. Какой-то солдат, лица которого я не мог увидеть, подошел
к нему и, тихонько прячась, передал что-то и сейчас же отошел. В руках у
улыбающегося немца оказалась краюшка солдатского хлеба» [3, с. 12]. В этом
отрывке автор акцентирует внимание на такой черте русского национального
характера, как милосердие и сострадание. Вот, что оказывается в первую
очередь важным в любые времена.
Соколов-Микитов в военных рассказах разделяет позицию М.
Горького, что на войне каждый должен заниматься своим делом. В
«Несвоевременных мыслях» М. Горький подчеркивал: «Мне странно видеть,
что пролетариат в лице своего мыслящего и действующего органа «Совета
Рабочих и Солдатских Депутатов» относится так равнодушно и безразлично к
отсылке на фронт, на бойню, солдат - музыкантов, художников, артистов…
Ведь, посылая на убой свои таланты, страна истощает сердце свое, народ
отрывает от плоти своей лучшие куски… Подумайте, какая это нелепость,
какая страшная насмешка над народом!..» [1, с. 30].
С этим полностью согласен и Соколов-Микитов. В рассказе «Салат»
молодой офицер, «москвич-художник, юный, русый, глаза – небо, губы –
кровь», с горечью и болью говорит: «Поглядели бы, что делалось! Одних
художников, поэтов – целый полк, первыми пошли и… легли. Ах, там этих
безымянных, святых могил – сотни. Говорят, что немцы своих ученых, поэтов
на войну не пускают, берегут для «будущей Германии» [3, с. 32].
В рассказе «Поэт и серый кот» рассказчик познакомился с
«подлинным, несомненным поэтом». «Очень молодой прапорщик,
конфузливый, как девушка, с прекрасными голубыми глазами и легкой,
пушистой бородкой» [3, с. 42]. Стихи он «записывал» в книжку с красным
цветком на переплете. Но когда однажды рассказчик туда заглянул, то увидел
только названия стихотворений и чистые листы. Молодой поэт открывал
нужное и читал по белой странице. «Его стихи пелись вольно, выливаясь из
печальной души, на свободе, без затейливой стихотворной науки» [3, с. 42].
И в рассказе «Шепот цветов» Соколов-Микитов опровергает тезис:
«Когда гремят пушки – музы молчат». Несмотря ни на что, а вернее, вопреки
всему, творческое начало живо в человеке и помогает ему выжить: «Вот и
- 45 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
поймите человека! – смеялся доктор, указывая на докрасна смутившегося
композитора. – Кругом пушки гремят, а он вальс «Шепот цветов» сочиняет.
Эх, чудаки!» [3, с. 44].
К таким чудакам можно отнести и самого Соколова-Микитова. Именно
в годы первой мировой войны писатель посмотрел на мир иными глазами,
глазами художника. Перед читателем открываются нерадостные картины:
«Словно огромной, до неба, бороной проскребло деревню. Сорванные крыши
с торчащими из провалов сломанными ребрами, взрытый луг перед часовней,
поломанные деревья и везде раскиданные доски, куски драни, кирпич и
раскрошенное стекло» [3, с. 43]. Уже здесь писатель находит оригинальные
сравнения, чтобы подчеркнуть весь ужас и дисгармонию войны, которая
нарушает привычный, естественный ход жизни: «…Прошлась по лесам и
болотам железная война, лес перекопан вдоль и поперек, деревья, обглоданные
лошадьми, макушки посшибаны, а в одной раскороченной березе до сих пор
торчит неразорвавшийся снаряд» [3, с. 19]. Восстановить этот дисбаланс, по
мнению писателя, по силам лишь самой природе. Уже в этих ранних рассказах
Соколов-Микитов проявил себя как мастер создания лаконичных, но емких
пейзажных зарисовок. Что интересно, часто пейзаж разворачивается перед
глазами читателя с высоты птичьего полета. И это не вымысел, не творческая
фантазия автора. Дело в том, что в годы войны Соколов-Микитов служил на
первых русских бомбардировщиках «Илья Муромец», и «окопы и зигзаговые
ходы сообщений представляются с высоты как узор на зеленом бархате» [3, с.
24].
Долгие годы Соколов-Микитов не возвращался к военной тематике.
Но, оказавшись в 1942 году в глубоком тылу, он обратился с просьбой
командировать его за линию фронта для сбора материалов будущей книги о
партизанах. Его не могло оставить равнодушным проявление патриотизма в
тылу врага. Разрешения на командировку писатель так и не получил. В.
Чернышев высказал предположение, что органы НКВД насторожил тот факт,
что в 1921-1922 годах Соколов-Микитов жил в Англии и Германии, где
оказался в вынужденной эмиграции.
В мае 2005 года в газете «Российский писатель» были опубликованы
три небольших рассказа Соколова-Микитова, повествующих о событиях
Великой Отечественной войны. В. Чернышев во вступительной статье
справедливо подчеркивает, что «Соколов-Микитов не был выдумщикомсочинителем и что все его произведения (кроме сказок, разумеется) имеют
реальную основу» [4, с. 14], и предполагает, что рассказы были записаны со
слов фронтовиков, оказавшихся за Уралом на лечении или в отпуске. Данные
рассказы («Крестик», «Собачонка», «Табачок») не были включены ни в одну
из книг автора. В них писателя интересуют не столько собственно военные
действия, сколько проявление в сложных обстоятельствах личных качеств
солдата. Не случайно поэтому, на наш взгляд, выбрана автором форма
повествования от лица рассказчика (майора, солдата Сидорова).
В рассказе «Крестик» речь идет о том, что в дивизионе служил «один
паренек, младший сержант Перушкин, отличный боец. Много раз его
представляли к награде» [2, с. 14]. Однажды в бане сослуживцы увидели у
него на шее крестик и стали смеяться над ним. Мы знаем, что подобное
- 46 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
расценивалось как пережиток прошлого и дискредитировало комсомольца в
лице окружающих: «Затужил паренек. Ходит злобный, повесивши нос… на
товарищей огрызается, смотрит, как волк». В рассказе автор рисует фигуру
молодого командира, который в бойце увидел прежде всего человека. Узнав об
истории этого крестика, командир помог разобраться в себе солдату и
разъяснить взводу истинные ценности, которые не подвластны времени.
Крестик этот дала на прощание мать. «Одна мать родной землицы в платочек
завяжет, другая записочку в рубаху зашьет. Вот младшему сержанту
Перушкину старуха-мать на память о своей материнской любви подарила этот
крестик – то, что ей самой дороже всего» [2, с. 15]. Обращаясь к своим
подчиненным, командир делает обобщение, которое разделяет и сам автор: «А
матери наши – наша любовь, наша родная земля, наша родина, которую мы
защищаем». Так один случай из панорамы военных событий меняет
отношение солдат к происходящему, а «Перушкин опять стал лучшим и
самым храбрым солдатом» [2, с. 14].
Человеческая жизнь определяется не только отношением людей друг к
другу, но и отношением человека к животным. Рассказ «Собачонка»,
написанный в годы Великой Отечественной войны, тесно перекликается с
рассказом «Поэт и серый кот» (о первой мировой войне), что свидетельствует
о твердости позиции автора. В обоих произведениях кроется глубокий смысл.
Даже на войне люди не ожесточились, они способны в обездоленном
животном увидеть существо, нуждающееся в их внимании и заботе. Именно
такую ситуацию наблюдает читатель в рассказе «Собачонка». Майор,
остановившись на постой в чужом доме, обнаружил «малюсенькую собачонку
японской породы» и так привязался к ней, что из-за нее «чуть голову не
сложил». Ни о чем не жалеет офицер. «Самое главное, сами целы и собачонка
моя невредима» [2, с. 18].
По мысли Соколова-Микитова, главное на войне – при любых
обстоятельствах оставаться человеком. Поэтому при обращении к военной
тематике автору важно показать внутренний мир солдата, понять его мысли и
переживания. В военных рассказах нет батальных сцен, натуралистических
подробностей трагедии. На наш взгляд, именно лирический дар СоколоваМикитова с наибольшей полнотой высветил проблемы, обозначенные войной.
В военных рассказах писателя формируется особая, свойственная СоколовуМикитову концепция войны и мира, концепция русского национального
характера, формируется особый художественный стиль.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
Горький, А. М. Несвоевременные мысли. Рассказы [Текст] / А. М. Горький. – М. :
Современник, 1991. – 128 с.
Соколов-Микитов, И. С. Крестик [Текст] / И. С. Соколов-Микитов // Российский
писатель. – 2005. – № 9 (108). – С. 14.
Соколов-Микитов, И. С. Собрание сочинений [Текст] : в 4 т. / И. С. СоколовМикитов. – Л. : Художественная литература, 1987. – Т. 4. Рассказы. Сказки.
Статьи. – 448 с.
Чернышев, В. Три неизвестных рассказа И. Соколова-Микитова [Текст] /
В. Чернышов // Российский писатель. – 2005. – № 9 (108). – С. 14.
- 47 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
THE THEME OF WAR IN THE ARTISTIC HERITAGE
I. SOKOLOV-MIKITOV
E. N. Vasilieva
Tver State University
The Department of Journalism and Modern Russian literature
The paper realized the idea that the topics and issues of the creative heritage
of I. Sokolov-Mikitov much broader and more diverse than it was presented in
the Soviet literary criticism. One of the topics which is not studied in the
artistic heritage of the writer, is the theme of war. In the opinion of the author,
it is lyrical gift Sokolov-Mikitov most fully revealed the problems identified
by the war. The military story writer formed a special, peculiar SokolovMikitov conception of war and peace, the conception of Russian national
character, formed a special artistic style of the author.
Key words: Russian mentality, lyrical gift, the concept of war and peace, the
imbalance of the association.
Об авторах:
ВАСИЛЬЕВА Елена Николаевна – кандидат филологических
наук, доцент кафедры журналистики и новейшей русской литературы
Тверского
государственного
университета
(170100,
Тверь,
ул. Желябова, д. 33), e-mail: vasilieva-elnik@yandex.ru
- 48 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 49-54
УДК 821.161.1
МОТИВ ЗОВА В ПОВЕСТЯХ Н. В. ГОГОЛЯ («ВЕЧЕРА НА
ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ» И «МИРГОРОД»)
Н. И. Ищук-Фадеева
Тверской государственный университет
кафедра теории литературы
В статье рассматриваются особенности повестной поэтики Гоголя, в ней
проанализирован один из способов коммуникации между двумя мирами
– живых и мертвых. Пограничные топосы, равно как и «двоемирные»
предметы, более или менее описаны в гоголеведении – в данном случае
рассматриваются вербальные связи, прямые, опосредованные и
травестированные.
Ключевые слова: зов, призыв, интерпретация жеста, диалогическая
ситуация, вербальный контакт, мнимая коммуникация, молитва,
проклятие.
Повестная поэтика Н. В. Гоголя всегда привлекала внимание
исследователей своей своеобычностью, и многие приемы великого мистика
уже поняты и изучены – достаточно напомнить работы Ю. В. Манна [3] и В.
М. Марковича [4]. Основная оппозиция повестей – это мир живых и мертвых,
доставшаяся Гоголю в наследство еще от романтизма. Свободное обращение с
традицией привело к снижению мистического начала и взаимопроникновению
двух миров: «мертвое», свободно переходя границы, проникало в живой мир и
срасталось с ним, и наоборот. Думается, еще более важным в играх с
романтическим двоемирием становится разрушение этого двоемирия, в
результате чего бинарный принцип сменяется триадным. Иначе говоря,
возникает третья сфера, в которой пребывают оба начала, то есть, условно
говоря, третий мир, где и происходит встреча представителей двух четко
очерченных миров. Связью между мирами, на мой взгляд, в первую очередь,
является так называемый зов, на который и отзывается смертный.
В первом цикле, в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», зов возникает
не как приглашение смертного на встречу с иным миром, а как нечто
необъяснимое, как потенциальная коммуникация с невозможностью ее
реализации. Впервые эффект ложной коммуникации возникает в повести
«Майская ночь, или Утопленница» в сцене проводов Ганны: погуляв с Лейко,
она уже готова войти в дом, как ее останавливает незнакомый парубок,
попрощавшийся с красавицей поцелуем: «”Прощай, Ганна!“ – раздалось снова,
и снова поцеловал ее кто-то в щеку. <…> и поцелуи засыпали ее со всех
сторон» [1, с. 158]. Так возникает принцип «эха», создающего иллюзорный
мир с невидимым субъектом, но ощутимым присутствием чего-то или кого-то
невидимого.
Игры «нечистой силы» со смертным реализуются и в рассказе
«Заколдованное место», где Деда морочат голоса странных субъектов –птичий
- 49 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
нос, баранья голова и медведь. Иначе говоря, повтор слов Деда не есть зов в
собственном смысле слова, но он – знак присутствия непознанного: эхо,
продлевая слова Деда, отчуждает носителя от его речи, присваивая его фразу
изначально невербальным персонажам. Таким образом, в данной ситуации
слово есть не зов, но знак иного мира, способного передразнивать, что
травестирует тем самым зов как таковой.
Циклообразующим началом почти всех фабул становится ситуация
между жизнью и смертью, связующим звеном может стать не звук, а особый
знак, воспринимаемый тем не менее «пограничным» героем однозначно. Так,
встретив сбежавшую кошечку, но не сумев удержать ее, Пульхерия Ивановна
(«Старосветские помещики»), после некоторых размышлений, поняла, что это
смерть за ней приходила. Домашняя любимица прибежала из дикого леса и
убежала в «чужой» мир, и путь ее хозяйки, как та поняла, тоже лежит в иной
мир. Невнятный для супруга, для Пульхерии Ивановны этот знак был
очевиден – и она приняла его. В этой ситуации странно все: и как героиня
«прочитала» беззвучный знак, и то, что его носителем стала кошечка, которая
сама – в мире Гоголя – есть знак ведьмы. Как связаны благочинная, мирная
Пульхерия Ивановна и ведьма, сюжет не проясняет, но для героини,
привыкшей жить с кошечкой, знак ее ухода воспринимается как
невербализованный «зов».
Повесть об украинских Фелимоне и Бавкиде выстроена парадоксально:
тихая, пугающаяся любых знаков внешнего мира старушка жила между
неверной Явдохой и серой кошечкой, сохраняя в себе все подлинно живое.
Второй парадокс связан с посмертным «бытием» Бавкиды: всю жизнь
посвятив мужу, Пульхерия Ивановна сделала все, чтобы ее Фелимон почти не
ощутил ухода своей верной подруги. Но ее предсмертная воля не была
исполнена, и Афанасию Ивановичу пришлось не только пережить смерть
своей любимой супруги, но и увидеть умирание того мира, который так
любовно создавала его жена. Финал этой пасторали жанрово неадекватен,
интерпретации возможны самые разные, но мне представляется весьма
убедительной версия неправильно понятого зова. Убежавшая к диким, но
романтическим отношениям кошечка создала пустоту, осмысливая которую
Пульхерия Ивановна решила, что это приглашение к ее «побегу» тоже, хотя
мотивация подобного решения сюжетно не дана. Но именно ее решение – уйти
первой – разрушило миф о преданных и любящих супругах, умерших в один
день. Разрушение «старого света» стало проверкой истинности ее
интерпретации – «знак» был понят неверно.
Связь с потусторонним миром ощутил и Афанасий Иванович, когда
сам оказался адресатом «послания»: «…с ним случилось странное
происшествие. Он вдруг услышал, что позади его произнес кто-то довольно
явственным голосом: Афанасий Иванович! Он оборотился, но никого
совершенно не было, посмотрел во все (здесь и далее выделено мной – Н. И.Ф.) стороны, заглянул в кусты – нигде никого. День был тих, и солнце сияло.
Он на минуту задумался; лицо его как-то оживилось, и он, наконец, произнес:
“Это Пульхерия Ивановна зовет меня!“ Вам, без сомнения, когда-нибудь
случалось слышать голос, называющий вас по имени, который простолюдины
объясняют так: что душа стосковалась за человеком и призывает его; после
- 50 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
которого следует смерть. Признаюсь, мне всегда был страшен этот
таинственный зов. <…> Он весь покорился своему душевному убеждению, что
Пульхерия Ивановна зовет его; он покорился с волею послушного ребенка,
сохнул, кашлял, таял, как свечка, и наконец угас так, как она, когда уже ничего
не осталось, что бы могло поддержать бедное ее пламя. “Положите меня возле
Пульхерии Ивановны“, вот всё, что произнес он перед своею кончиною» [2, с.
37].
Эта сцена дает блистательный пример использования Гоголем
похожего приема в разительно несхожих ситуациях – я имею в виду звучание
слова при невидимом субъекте речи. В «Вечерах…» этот прием носил
комедийный характер и был знаком «заколдованного места». В
«Старосветских помещиках» невидимость произносящего носит мистический
характер – это не сам иной мир, но зов из него, свидетельствующий о близости
двух миров. Наконец, воля к смерти, почерпнутая у близкого, но умершего
человека, и есть знак любви после смерти.
Итак, жизнь после смерти осуществляется через слово – это молитва и
проклятие. У Гоголя первое в повестях представлено в виде предсмертного
слова, которое становится чем-то вроде пропуска в рай, как, например, в
«Тарасе Бульбе»; зато слово, продлевающее жизнь за ее порогом, встречается
не единожды, при этом если в «Вечерах…» весь сюжет «Страшной мести»
строится на реализации последней воли умирающего, то сюжет
«Старосветских помещиков» завершается до прояснения силы предсмертного
слова: мы не знаем, наказана ли была Явдоха за неисполнение
предсмертной воли умершей.
В «Тарасе Бульбе» этот мотив, преобразованный, но узнаваемый,
становится одной из кульминаций всей повести. Перед смертью Остап Бульба
оказался в чужом городе, окруженный врагами, несущими смерть, рядом с
такими же, как он, осужденными на казнь. В преддверии смерти он боялся не
ее, но безвременной насильственной кончины без «зова» от близких людей, с
которыми иначе переживается неизбежное: «на миру и смерть красна» – ему
не хватало «своего» мира. И он отозвался: «И повел он очами вокруг себя:
боже, всё неведомые, всё чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из близких
присутствовал при его смерти! <…> И упал он силою и воскликнул в
душевной немощи: “Батько! где ты? Слышишь ли ты?“ “Слышу!“ раздалось
среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно время вздрогнул» [2, с.
165]. Зов уже почти с того света был услышан не только тем, кому он
адресовался, но и «миллионом» других, и этот прилюдно отвеченный зов был
потрясением и для приговоренного, и для свидетелей этого мистического
диалога. Его отличие от зова в предыдущей повести очевидно: прежде всего,
сама публичность ситуации исключает возможность трактовать его как
приглашение с того света; также ясно, что это последнее обращение сына к
отцу – зов о помощи: Тарас чувствует необходимость быть рядом с сыном в
его последнюю минуту, поддержать и «благословить» в последний путь. В
этом смысле этот зов соприроден «голосу» из иного мира, слышанному
Афанасием Ивановичем, ибо он тоже сопрягает два мира – живых и уже почти
мертвых.
- 51 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Совсем иная ситуация складывается в повести «Вий», возможно,
потому, что Хома Брут – сирота, и нет у него дома на этом свете, и никто не
ждет его на том. Зов меняется на призыв, т.е. близкую ситуацию, но только
вербально. Так, о смерти панночки Хома узнал «от самого ректора, который
нарочно призывал его в свою комнату и объявил, чтобы он без всякого
отлагательства спешил в дорогу…» [2, с. 189]. Иначе говоря, призывает
философа к поминальной службе умирающая панночка, и это действительно
зов с того света, но он исходит не от близкого человека, а от ведьмы,
погубившей грешную душу философа. Так, однокорневые слова – зов и призыв
– в смысловом отношении оказываются семантически далекими понятиями.
Но Брут и сам «наговорил» свою историю решением обмануть старухуведьму, и вызвал свою смерть, определив ее своей грешной жизнью.
«Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном
Никифоровичем», поставленная в композиционно сильную позицию,
становится «собранием» доминантных лейтмотивов цикла, но, как правило, «в
обращенном виде». Так, в мире Гоголя целостность человека мыслится только
в его соединении с другим – супруги, например, не мыслят жизни без своей
половины, на чем и основана тихая трагедия Филимона и Бавкиды
Товстогубов. «Война», разрушившая мир Миргорода, истоком своим имела
необратимую ссору «парных» персонажей, в результате чего изменился город,
но больше всего потеряли сами герои, и прежде всего в имущественном плане,
что чрезвычайно важно для контекста именно этой повести. Знаменательно
уравнивание человека с вещью, при дескриптивной первичности вещи. В
таком контексте лишение вещи, например ружья, чревато распадением
целостности человека.
Наконец, в последней повести травестируется не только героический
эпос, но и мистические начала, и зов преобразуется в позов – таинственное
превращается в бытовое, бытийное – в судебный документ. Первый в заглавии
повести первым же начинает тяжбу: «… я подаю позов. <…> Позов на врага
своего, на заклятого врага» [2, с. 247]. Снижение мистического мотива до
кляузы показательно для понимания всей повести, полностью построенной на
снижении и других значимых для цикла мотивов. Так, и месть перестает быть
«страшной», но это только потому, что умален человек: мелки его побуждения
и страсти – ничтожна и смешна его месть, как, например, разрушение гусиного
хлева в ответ на оскорбление словом «гусак».
Таким образом, наиболее значимым в «Миргороде» оказывается мотив
смерти, которая предстает либо в своем конкретном значении, либо как
метафора, но именно она означивает финалы всех повестей. Идея единства
всего живого, определяющая жизнь Диканьки, сменяется идеей единства
живого и мертвого, ознаменовавшей «мир города», и соединяет две сферы
непознаваемый мистический зов.
Третий том, создающий иной образ иного мира, и мотив зова
принципиально видоизменяет. Так, комическая ситуация с Дедом, которого
морочат странными голосами «части» разного зверья – птицы, барана и
медведя, в «Петербургских повестях» оборачивается уже открытым абсурдом:
сбежавший Нос майора Ковалева на его призывы вернуться на свое исконное
- 52 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
место отказывает в довольно высокомерной форме – возможно, потому, что
нос чином выше своего обладателя.
В преобразованном виде предстает и миргородская ситуация неверной
интерпретации. «Невский проспект», который, как известно, «всё лжет»,
обманывает и Пискарева, влекомого немым призывом прекрасной Бьянки,
которая вместо рая приводит его в ад. Искушением дьявола предстает и
поведение «портрета», манящего художника золотом.
Открытой травестией зова/призыва в третьем томе становится
объявление («Невский проспект», «Портрет») как особый вставной текст с
фиксированным адресантом и с неопределенным адресатом (urbi et orbi). Это
не только профанация мистического зова, но и знак полного отсутствия
ощущения связи с иным миром, где есть родные души, отчего уход туда
нестрашен, а подчас даже желателен. Отчуждение людей в Петербурге
захватывает и иной мир, который становится анонимным и враждебным. Более
того, не имея иноприродного заступника, человек вынужден сам защищать
свои интересы, как это сделал Башмачкин, превратившийся из маленького
человека в страшного мстителя. Загробным героем он стал не по зову, а по
необходимости – вернуть вещь, шинель, знак светлого гостя.
Завершение мотив зова получает в последней повести третьего тома – в
«Записках сумасшедшего». Повесть, о которой много уже написано и много
еще будет написано, содержит в себе основные мотивы не только последнего
тома, но самым значимым из них становится мотив зова.
Итак, в «Петербургских повестях» зов, как правило, невербальный,
существующий только в восприятии реципиента, что решительно меняет
формы контакта, создавая иллюзию понимания. Более того, мистика сменяется
абсурдом, строящимся на инверсии: у Носа есть лицо, а у лица майора нет
носа, который решительно не собирается реагировать на призывы своего
обладателя.
В «Записках…» особый герой меняет и всю ситуацию: Поприщин ждет
зова, то есть ждет депутацию, которая должна пригласить его на испанский
престол. Развязка совпадает с зовом, который не дан герою, но подан им, и
обращен он к тому миру, где русские избы соседствуют с Италией. Воззвание
сумасшедшего к матушке, единственной, кто может пожалеть о его «больной
головушке» – одно из самых пронзительных мест гоголевского творчества, но
для нас важен определенный аспект: впервые мотив зова инверсируется,
причем дважды: сначала его ждут, а не дождавшись, посылают – с этого мира
в иной. Тем самым инверсируются два мира, при этом мистическим и
враждебным становится не мир мертвых, а мир живых, и Петрополис –
Некрополисом. И эта инверсия – совсем другого порядка, нежели в повести
«Нос», где инверсируется часть и целое, – здесь меняются местами
представление о жизни и смерти.
Список литературы
1.
Гоголь, Н. В. Майская ночь, или Утопленница [Текст] / Н. В. Гоголь // Полное
собрание сочинений : в 14 т. – М. ; Л. : Изд-во АН СССР, 1937–1952. – Т. 1. Ганц
Кюхельгартен; Вечера на хуторе близ Диканьки. – М., 1940. – С. 153–180.
- 53 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
2.
3.
4.
Гоголь, Н. В. Старосветские помещики [Текст] / Н. В. Гоголь // Полное собрание
сочинений: в 14 т. – М. ; Л. : Изд-во АН СССР, 1937–1952. – Т. 2. Миргород. –
1937. – С. 11 – 38.
Манн, Ю. В. Поэтика Гоголя [Текст] / Ю. В. Манн. – М. : Худож. литература,
1988. – 413 с.
Маркович, В. М. Петербургские повести Н. В. Гоголя [Текст] / В. М. Маркович. –
Л. : Худож. литература, 1989. – 208 с.
CALL MOTIVE IN NICOLAY GOGOL’S STORIES ("EVENINGS ON
A FARM NEAR DIKAN’KA" AND "MYRGOROD")
N. I. Ischuk- Fadeeva
Tver State University
The Department of Theory of Literature
The article considers features of Gogol's poetics, it’s analyzed the one way of
communication between two worlds - the living and the dead. Topos border,
as well as "bothworld" objects, more or less described in Gogol’s research. In
this case we consider direct, indirect and parody verbal communication.
Key words: call, interpreting gestures, the dialogical situation, verbal
contact, imaginary communication, prayer, a curse.
Об авторах:
ИЩУК-ФАДЕЕВА Нина Ивановна – доктор филологических
наук,
профессор
кафедры
теории
литературы
Тверского
государственного университета (170100, Тверь, ул. Желябова, 33), email: Nina.Fadeeva@mail.ru
- 54 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "ФИЛОЛОГИЯ".
"Филология". 2012.
Выпуск
3. С.
Вестник
2012.
Выпуск
3. 55-62
УДК 821.161.1-1+81’371
СЕМАНТИКА «ГРАНИЦЫ» В КАРТИНЕ МИРА АННЫ
АХМАТОВОЙ
Л. Г. Кихней1, Е. В. Меркель2
Институт международного права и экономики им. А. С. Грибоедова
кафедра истории журналистики и литературы
2
Технический институт (филиал) Северо-Восточного федерального
университета им. М. К. Аммосова
кафедра русской филологии
1
Статья посвящена рассмотрению образов, входящих в семантическое
поле «границы» в картине мира А. Ахматовой. Вычленены и
систематизированы
основные
семантические
функции
пространственных образов-медиаторов и сделан вывод об их
миромоделирующем значении и сюжетогенной роли в ахматовской
поэзии.
Ключевые слова: семантика, граница, образ-медиатор, окно, дверь,
порог, внутреннее и внешнее пространство, картина мира.
В философско-художественной картине мира Анны Ахматовой
феномен «границы» – семиотическая универсалия, выполняющая важные
миромоделирующие функции. В разные периоды творчества Ахматовой
актуализировались различные семантические концепты «границы». В раннем
творчестве значительную роль играл феномен психологической границы,
отграничивающий мир внутреннего «Я» от мира «Другого» (например, в
стихотворении «Есть в близости людей заветная черта…»). В позднем
творчестве бòльшую функциональную значимость обретали семантические
маркеры, отделяющие одну историческую эпоху от другой; обозначающие
некий экзистенциальный стык или разлом в бытии и сознании (ср.: «Он не
знал, на каком пороге // Он стоит и какой дороги // Перед ним откроется вид...»
[1, т. 1, с. 334]; «Когда спускаюсь с фонарем в подвал, // Мне кажется – опять
глухой обвал // За мной по узкой лестнице грохочет» [1, т. 1, с. 190]).
В настоящей статье мы, основываясь на лотмановских идеях [6, с. 175–
193], более подробно остановимся на пространственных образах, выражающих
идею границы. Это окно, дверь, порог, крыльцо, лестница, а также
метонимически и функционально связанные с ними образы (подоконник,
штора, стекло; звонок / стук в дверь; ступени, перила). Семиотическая
особенность этих образов-медиаторов заключается в том, что Ахматова,
начиная уже с первых своих книг, наделяла их иносказательным смыслом.
Их символические функции в раннем и позднем творчестве различны.
Так в раннем творчестве главная функция образов-медиаторов –
разграничивать свое – внутреннее, закрытое пространство лирического
субъекта от чужого – внешнего, открытого, пространства [8].
- 55 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Общая гипотеза такова: лирическое пространство ранней Ахматовой
организовано по «тернарному» (то есть троичному) принципу [9, с. 202–220],
что подразумевает разделение топоса на две сферы (внутреннюю и внешнюю),
размежевание и соединение которых осуществляется с помощью образовмедиаторов.
Когда между лирическим субъектом и миром складываются
гармонические отношения (в ранней поэзии Ахматовой это соответствовало
акмеистическим установкам), образы-медиаторы, прежде всего, окно и дверь,
крыльцо выполняют функцию соединения своего локуса и внешнего
пространства (чаще всего природного, но иногда пространства «Другого»).
Ср.: «Молюсь оконному лучу» [1, т. 1, с. 23]; «Дверь полуоткрыта, // Веют
липы сладко <…> Радостно и ясно // Завтра будет утро. // Эта жизнь
прекрасна…» [1, т. 1, с. 29–30]; «Я окошка не завесила, // Прямо в горницу
гляди» [1, т. 1, 136]. Все эти «полураспахнутые» двери, открытые,
незавешенные окна семиотически маркируют открытость героини – миру.
Даже в атрибутику смерти или в художественное воплощение
инобытийственных сфер автор включает образы-медиаторы, обеспечивающие
(пусть в условно-метафорическом модусе) проницаемость бытийственных или
трансцендентных границ (ср.: «Я келью над ней (могилой – Л. К., Е. М.)
построю, // Как дом наш на много лет. // Между окнами будет дверца, //
Лампадку внутри зажжем…» [1, т. 1, с. 32]; «И солнца бледный тусклый лик –
// Лишь круглое окно» [1, т. 1, с. 41]; «За озером луна остановилась, // И
кажется отворенным окном» [1, т. 1, с. 151]).
Когда же граница теряет свою проницаемость (что чаще всего
воплощается в образах узких / занавешенных / зарешеченных окон),
внутреннее и внешнее пространства отделены друг от друга. При этом важную
роль играют атрибутивные образы-разграничители – створки, ставни, шторы,
решетки, которые становятся символами отчужденности и меняют структуру
пространства (в идеале мыслимого как целостное). Ср.: «И комната, где окна
слишком узки…» [1, т. 2, с. 14–15]; «И густо плющ темно-зеленый // Завил
широкое окно» [1, т. 1, с. 70]; «От подушки приподняться нету силы, а на
окнах частые решетки» [1, т. 1, с. 63]; «Окна тканью белою завешены //
Полумрак струится голубой» [1, т. 1, с. 60], «Навсегда забиты окошки» [1, т. 1,
с. 48].
По Ю. М. Лотману, «единство семиотического пространства
достигается не только метаструктурными построениями, но, даже в
значительно большей степени, единством отношения к границе, отделяющей
внутреннее пространство семиосферы от внешнего» [5, с. 256]. С этой точки
зрения пограничные образы у ранней Ахматовой играют семиотически
двойственную роль: в одном случае они могут разделять и аксиологически
дифференцировать пространство, выступая в разграничительной функции, в
другом случае – соединять, оказываясь своеобразными «каналами связи»
между разными пространственными сферами. При этом внешнее пространство
для лирического субъекта может реализоваться в разных ценностных
валентностях – оно может быть холодным, враждебным, запретным,
недоступным.
- 56 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Враждебное по отношению к лирическому субъекту внешнее
пространство легко «преодолевает» границу, отделяющую свое пространство
от чужого – посредством пограничных образов («окна» и «двери»). Но при
этом и внутреннее пространство меняет свою природу. Показательный пример
– стихотворение «Здесь все то же, то же, что и прежде…»:
…В доме у дороги непроезжей
Надо рано ставни запирать.
Тихий дом мой пуст и неприветлив,
Он на лес глядит одним окном.
В нем кого-то вынули из петли
И бранили мертвого потом [1, т. 1, с. 59].
Характерно, что единственное окно «дома» обращено к лесу и
непроезжей дороге, что вызывает ассоциации с устойчивыми фольклорными
ситуациями, архетипически воплощающими, согласно В. Я. Проппу, мертвое
пространство загробного мира. Однако и сам дом здесь оказывается
инфернальным пространством, ибо одним из его «демонических» обитателей
становится самоубийца, которого после смерти не отпевали, а «бранили».
Любопытны контексты, в которых граница, будучи формально
незамкнутой (дверь распахнута, окно раскрыто), остается все же не
ненарушенной. В этом случае образы-медиаторы не выполняют своей
«проводниковой» функции, отчего возникает драматическая коллизия:
Ах, дверь не запирала я,
Не зажигала свеч,
Не знаешь, как, усталая,
Я не решалась лечь
<…>
И знать, что все потеряно,
Что жизнь – проклятый ад!
О, я была уверена,
Что ты придешь назад [1, т. 1, с. 37].
Возвращения возлюбленного в «домашнее» пространство героини не
происходит. Внешнее и внутреннее пространства не воссоединились, образмедиатор не выполнил своей посреднической функции (на которую
рассчитывала героиня), что вызвало реакцию острой душевной боли.
Фактически,
в
большинстве
приведенных
контекстов
«непроницаемые» границы выполняет психомоделирующую функцию
выявления экзистенциальных пределов взаимоотношений личностей. Сама
Ахматова в стихотворении «Есть в близости людей заветная черта…»
медитировала на тему опасности преодоления последней черты, разделяющей
внутренние миры: «Стремящиеся к ней безумны, а ее // Достигшие – поражены
тоскою…» [1, т. 1, с. 190]. Н. В. Недоброво еще в 1914 году отметил
«мучительное биение» Ахматовой «о мировые границы» [7, с. 132].
Пространственно это экзистенциальная граница подчас воплощается в
образах порога, ворот, которые зачастую выполняют функцию не столько
топографического «маркера», сколько, как показал В. В. Виноградов, символа
непреодолимых психологических границ [2, с. 91–138]. Ср.: «Приду и стану на
порог, // Скажу: “Отдай мне мой платок!”» [1, т. 1, с. 65].
- 57 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Однако в том случае, когда пограничный (даже аксиологически
нейтральный) образ создает стилистическую фигуру противопоставления, он
образует антиномическую коллизию, обеспечивающую разность ценностных
потенциалов. А это в свою очередь служит толчком для сюжетного развития
или обнажения внутреннего конфликта. Нередко такой эффект достигается
простым соположением внутреннего пространства (интерьера) и внешнего
пространства (пейзажа). Ср.: «Все как раньше: в окна столовой // Бьется
мелкий метельный снег, // И сама я не стала новой, // А ко мне приходил
человек» [1, т. 1, с. 68]; «Тихо в комнате просторной, // А за окнами мороз // И
малиновое солнце // Над лохматым сизым дымом…» [1, т. 1, с. 79]
При этом образы-медиаторы теряют свою посредническую функцию и
превращаются в образы-разграничители. В результате происходит
превращение троичной (гармоничной) модели пространства в бинарную
(дисгармоничную) модель, чреватую, по Ю. М. Лотману, взрывами и
внутренними катаклизмами [5]. На структурном уровне приводит к появлению
новеллистических жанровых моделей, ведь для возникновения сюжетной
коллизии необходимо нарушение гармонии, равновесия между внутренним и
внешним пространством, их оппозиционирование или столкновение.
Поэтому пограничные ситуации, равно как и сами топографические
знаки границы (двери, окна, лестницы, пороги, ворота и пр.), у Ахматовой
становятся узловыми точками лирического сюжета, а именно завязками,
кульминациями, развязками. Приведем пример завязки: «Ах, дверь не
запирала я, // Не зажигала свеч…» [1, т. 1, с. 37]. Пример кульминации: «Я
сбежала, перил не касаясь, // Я бежала за ним до ворот. // Задыхаясь, я
крикнула: “Шутка // Все, что было. Уйдешь, я умру…”» [1, т. 1, с. 28]. Пример
развязки: «…Чтоб тот, кто спокоен в своем дому, // Раскрывши окно, сказал:
“Голос знакомый, а слов не пойму” – // И опустил глаза» [1, т. 1, с. 60].
Сама же динамика развития сюжета обусловлена движением
лирического субъекта из дома (центробежное движение) и в дом
(центростремительное движение). Когда героиня покидает внутреннее
пространство дома и «бежит» вслед за возлюбленным, то именно это
центробежное движение определяет специфику лирического сюжета
стихотворения. Хотя для героини Его уход из ее дома – тяжелая драма
(«уйдешь – я умру» [1, т. 1, с. 28]), она не выходит за пределы своего
пространства («я бежала за ним до ворот…» [1, т. 1, с. 28]). Он же проявляет
по отношению к героине намеренную холодность и отчужденность («не стой
на ветру» [1, т. 1, с. 28]), что на семиотическом уровне объясняется его
нахождением по ту сторону границы – его выходом за «ворота».
В «Песне последней встречи» сюжет тоже инспирирован пересечением
границы, что так же, как и в предыдущем стихотворении, символизирует факт
отчуждения. Здесь, однако, границу, маркированную ступенями, пересекает не
Он, а Она: «Показалось, что много ступеней, // А я знала – их только три!» [1,
т. 1, с. 28]. В этом стихотворении уход из дома тоже сопровождается мотивом
смерти ( «…шепот осенний // Попросил: “Со мною умри!”…» [1, т. 1, с. 28]),
что знаменует окончательность разрыва и придает пространственным
перемещениям героев статус символических актов.
- 58 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Рассмотренные нами случаи центробежного движения показывают
один из возможных векторов развития лирического сюжета. Другой вектор
связан с центростремительным движением – из внешнего пространства в
домашний локус. При этом знаковый смысл обретают мотивы:
- стука в дверь (в поздней лирике – ту же функцию выполняет звонок);
- восхождения на крыльцо / ступени;
- заглядывания в окно и т.п.
Здесь выявляется следующая закономерность: ценностный статус
внутреннего
и
внешнего
пространства,
равно
как
и
самого
центростремительного движения, зависит от столкновения аксиологических
позиций, обусловливающего то или иное сюжетное построение, непременно
содержащие в своей структуре образы-медиаторы. Так, первый тип –
«положительного» развития центростремительного сюжета – представлен в
стихотворении «Небывалая осень построила купол высокий…», финал
которого («Вот когда подошел ты, спокойный, к крыльцу моему» [1, т. 1, c.
157]) представляет собой кульминацию природно-онтологического «действа»,
неразрывно соединенного с потаенно-любовной линией.
«Снятый» вариант этого типа сюжетного движения можно наблюдать в
стихотворении «Я научилась просто, мудро жить…», где героиня намеренно
ограждает свою экзистенциальную свободу от воздействия извне «Другого»,
всякие попытки которого проникнуть в ее личное пространство ничем не
кончаются. Ср.: «И если в дверь мою ты постучишь, // Мне кажется, я даже не
услышу» [1, т. 1, с. 58]. Сюжет завершается, так и не успев развиться, что
объясняется самодостаточностью внутреннего пространства героини, не
нуждающегося во внешних импульсах.
Отрицательный тип центростремительной сюжетной динамики
представлен в поэзии 1930-40-х гг. Суть его в том, что во внутреннее
пространство врывается тоталитарное начало, несущее гибель и
лирическому субъекту, и всему его внутреннему миру-космосу. При этом
образы-медиаторы (окно и дверь) начинают выполнять оградительные и
защитительные функции. Если в центробежных сюжетах раннего творчества
их непроницаемость и закрытость воспринимались как резко отрицательные
свойства, то в атмосфере Большого террора чем выше их прочность, тем они
лучше выполняют свои функции. Ср.: «Как идола молю я дверь: // «Не
пропускай беду!» // Кто воет за стеной, как зверь, // Кто прячется в саду?» [1,
т. 1, с. 255].
Следует отметить, что образ проницаемой (для зла, бед и несчастий)
двери составляет антиномическую пару с, казалось бы, противостоящим
образом замурованной двери. Последний образ символизирует ситуацию
экзистенциального тупика, близкого по своей семантике к забвению и смерти.
Знаменательно, что замурованная дверь может обозначать границу между
прошлым и настоящим – как, например, в стихотворении «Эхо»: «В прошлое
давно пути закрыты, // И на что мне прошлое теперь? // Что там –
окровавленные плиты, // Или замурованная дверь…» [1, т. 1, с. 289]. И
одновременно
замурованная
дверь
символизирует
казалось
бы
непроницаемую грань между настоящим и будущим – как, например, в
стихотворении «Надпись на книге»:
- 59 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Пусть назовут безмолвною зимой
И вечные навек захлопнут двери…,
Но все-таки услышат голос мой
И все-таки ему опять поверят [1, т. 1, с. 247].
В годы Большого террора внешнее пространство в восприятии
Ахматовой теряет свои конкретно-бытовые характеристики и становится
инфернальным (оледенелым, мертвым) пространством. Отсюда закономерное
изменение
природы
образов-медиаторов:
они
мифологизируются,
наполняются мистериальным смыслом, маркируя обрядовое разделение между
миром живых и миром мертвых.
Так, приход мертвецов из прошлого в настоящее в «Поэме без героя»
предваряется звонком в дверь: «И я слышу звонок протяжный, // И я чувствую
холод влажный…» [1, т. 1, с. 323]). Поскольку в действительности нарушены
нормальные причинно-следственные связи, сам ход вещей, то образымедиаторы наделяются магическими свойствами и становятся «участниками»
мистических ритуалов: «Из тюремных ворот, // Из-за Охтинских болот, //
Путем нехоженым, // Лугом некошеным, // Сквозь ночной кордон, // Под
пасхальный звон, // Незваный, // несуженый, – // Приди ко мне ужинать» [1, т.
1, с. 186].
При этом атрибутивные образы, обозначающие границы дома, тоже
начинают двоиться, выступая то в положительной ипостаси кладовой памяти,
то в отрицательной ипостаси инфернального жилища. Так, локус подвала
сублимирует в себе тюремную и погребальную семантику «мертвого дома»:
«…Я в негашеной извести горю // Под сводами зловонного подвала» [3, с.
247]. В то же время, образ подвала в авторском представлении символизирует
глубины памяти, вызывая ассоциации с психоаналитическими механизмами,
обнаруженными З. Фрейдом.
Подобная двойственность связана с «вавилонским» смешением своего
и чужого пространства. В силу этого образы-медиаторы – дверь, ворота,
замок, ключ, окно, стены, оберегающие дом как структурно-замкнутую и
интимную целостность, – перестают выполнять свои функции: они меняют
свою сущность, превращаясь в демонические противоположности.
Задача поэта в этой ситуации та же, что и у мифологического героя; он,
осознавая фактически оккультный смысл, который обретают образымедиаторы (особенно симптоматичный показатель мифологических
метаморфоз – сравнение двери с идолом), свою задачу видит в том, чтобы
вернуть им их изначальную природу («Я голосую за: // То, чтоб дверью стала
дверь, // Звонок опять звонком…» [1, т. 1, с. 256–257]), что подразумевает и
восстановление нормального порядка вещей, возвращения пространству его
онтологической целостности.
Особенно четко идея восстановления границ пространства и времени и
прослеживается в «Поэме без героя». Интеграционную функцию в
распавшемся хаотическом мире берут на себя образы-медиаторы. Порог, к
примеру, становится символом и прерванной жизни («Он – на твой порог! //
Поперек» [1, т. 1, c. 334]), и точкой слома исторического времени («Оттого,
что ко всем порогам // Приближалась медленно тень» [1, т. 1, с. 332]).
Лестница символизирует нисходящее движение (ср.: «Из года сорокового, //
- 60 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Как с башни, на все гляжу. // <…> Как будто перекрестилась // И под темные
своды схожу» [1, т. 1, c. 322]), однако спуск, казалось бы, «под гробовые
своды» оказывается погружением в глубины памяти и воскрешением
прошлого.
Центральным «пограничным» образом оказывается в поэме образ окна
/ зеркала. Окно, с одной стороны, отделяет внутреннее пространство
Фонтанного Дома от внешнего хаоса, стремящегося проникнуть во внутрь
(«Твоего я не видела мужа, // Я, к стеклу приникавшая стужа…» [1, т. 1, с.
331]). С другой стороны, окно становится «каналом связи» прошлого,
настоящего и будущего. и в этом качестве оно трансформируется в зеркало.
Именно зеркало выполняет функцию окна во времени. Зеркало в качестве
образа-медиатора магически соединяет разные пространственно-временные
пласты: Петербурга 1913-го года, то есть прошлого («Петербургская повесть»),
Ленинграда 1940 года, то есть настоящего («Решка»), и Ленинграда во время
блокады, то есть будущего («Эпилог»).
Почему, гадая на будущее в новогоднюю ночь 41-го года, героиня
видит прошлое? Потому что канун 41-го года по законам зеркального
отражения оборачивается кануном 14-го. Благодаря такой «зеркальной»
обратимости дат, Ахматова в прошлом провидит будущее. Этой магической
трансформации способствуют ритуальные манипуляции с зеркалом (обряд
гадания), спрятанные глубоко в подтекст [3]. Именно зеркало как магический
образ-медиатор [4, с. 6–20] обеспечивает свободное скольжение по оси
времени, при котором будущее хранит свой прототип в прошлом, а прошлое
содержит в себе «завязь» грядущих событий. Ср. панхроническую формулу,
выведенную Ахматовой: «Как в прошлом грядущее зреет, Так в грядущем
прошлое тлеет – // Страшный праздник мертвой листвы» [1, т. 1, с. 324].
Итак, образы-медиаторы, не только структурируют художественное
пространство Ахматовой, при этом выполняя функцию топографических
«узлов» лирического сюжета, но и, не теряя своей вещной конкретики,
становятся символами, выражающими общие закономерности времени,
истории и судьбы. Проделанный анализ показал, что в ахматовоской модели
мира основными категориями являются не сами пространственные зоны
(внутреннее / внешнее, свое чужое, прошедшее / настоящее и т. п.), а их
ценностные диспозиции. В данных соотношениях ключевую роль играет
феномен границы и моделирование механизма ее пересечения / непересечения.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
Ахматова, А. Сочинения [Текст] : в 2 т. / А. Ахматова ; сост., примеч. М. М.
Кралина. – М. : Правда, 1990. – 880 с.
Виноградов, В. В. О символике А. Ахматовой [Текст] / В. В. Виноградов //
Литературная мысль. – Вып. 1. – 1922. – С. 91–138.
Кихней, Л. Г. Мотив святочного гадания на зеркале как семантический ключ к
«Поэме без героя» Анны Ахматовой [Текст] / Л. Г. Кихней // Вестн. Моск. ун-та.
Сер. 9. Филология. – 1996. – № 2. – С. 27–37.
Левин, Ю. И. Зеркало как потенциальный семиотический объект [текст] / Ю. И.
Левин // Зеркало. Семиотика зеркальности. Труды по знаковым системам. Т. XXII.
– Тарту : Тартуский гос. ун-т, 1988. – С. 6–24.
- 61 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
5.
6.
7.
8.
9.
Лотман, Ю. М. Культура и взрыв [Текст] / Ю. М. Лотман Семиосфера / Ю. М.
Лотман. – СПб. : Искусство – СПБ, 2004. – С. 12–148.
Лотман, Ю. М. Понятие границы [Текст] / Ю. М. Лотман. Внутри мыслящих
миров. Человек – текст – семиосфера – история / Ю. М. Лотман. – М. : Языки
русской культуры, 1996. – С. 175–192.
Недоброво, Н. В. Анна Ахматова [Текст] / Н. В. Недоброво // А. А. Ахматова: pro
et contra ; сост., вступ. ст. и примеч. Св. Коваленко. – СПб. : Изд-во Русского
Христианского гуманитарного института, 2001. – С. 117–138.
Тименчик, Р. Д. К семиотической интерпретации «Поэмы без героя» [Текст] / Р. Д.
Тименчик // Труды по знаковым системам. Т. VI. – Тарту : Тартуский гос. ун-т,
1973. – Вып. 308. – С. 438–442.
Эпштейн, М. Русская культура на распутье. Секуляризация и переход от двоичной
модели к троичной [Текст] / М. Эпштейн // Звезда. – 1999. – № 1. – С. 202–220.
THE SEMANTICS OF THE “BORDER” IN THE WORLDVIEW OF
ANNA AKHMATOVA
L. Kikhney1, E. Merkel2
1
Institute of international sale and economy A. S. Griboedov
The Department of history of journalism and literature
2
Technology Institute (branch) of M. Ammosov North-Eastern Federal University
The Department of Russian Philology
The article is devoted to consideration of the images included in the semantic
field of the «border» in the worlview of AnnaAkhmatova. The basic spatial
images-mediators are defined and their semantic functions are presented in
the systematic order. For the first time their role as plotogenic factors is
shown.
Key words: semantics, border-image-mediator, window, door, doorway, the
inner and outer space, the worldview, lyrical story.
Об авторах:
КИХНЕЙ Любовь Геннадьевна – доктор филологических наук,
профессор кафедры журналистики и литературы Института
международного права и экономики им. А. С. Грибоедова (111024,
Москва, шоссе Энтузиастов, д.21), e-mail: lgkihney@yandex.ru
МЕРКЕЛЬ Елена Владимировна – кандидат филологических
наук, доцент, зав. кафедрой русской филологии Технического института
(филиал) «Северо-Восточного федерального университета им. М. К.
Аммосова» в г. Нерюнгри (678962, Республика Саха (Якутия)
г. Нерюнгри, ул. Кравченко, д. 16), e-mail: merkel-e@yandex.ru
- 62 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "Филология". 2012. Выпуск 3. С. 63-72
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
УДК 821.161.1-1+821.161.1-31
ТРАДИЦИИ В. А. ЖУКОВСКОГО И А. С. ПУШКИНА
В ТВОРЧЕСКОМ СОЗНАНИИ В. Я. ШИШКОВА (ПО РОМАНУ
«ВАТАГА»)
С. Ю. Николаева
Тверской государственный университет
кафедра филологических основ издательского дела и документоведения
Традиции В. А. Жуковского и А. С. Пушкина рассматриваются в аспекте
переосмысления В. Я. Шишковым, как точка отсчета и одновременно
объект творческой полемики для выдающегося писателя XX века при
создании художественного мира романа «Ватага».
Ключевые слова: русская проза XX века, традиции русской поэзии,
балладное начало, реализм, романтизм, фольклоризм, В. А. Жуковский,
А. С. Пушкин, В. Я. Шишков.
Неоромантические тенденции, обращение к художественным
открытиям классического романтизма интенсивно проявили себя в литературе
Серебряного века. В. Я. Шишков наработал такой творческий опыт в рассказах
и повестях 1910-х гг., но не отказался от него и в 1920-е гг., углубив диалог с
поэтами-романтиками в своих крупных эпических произведениях. В мире
Шишкова действуют народные вожди, герои-правдоискатели, очарованные
странники, скитальцы, изобретатели-самоучки, герои с больной совестью и
герои-идеологи, отцы и дети, средние российские интеллигенты, подлецыприобретатели, каторжники и романтические разбойники, мечтатели и
мечтательницы – знакомые по литературе XIX века человеческие типы,
оказавшиеся в новых исторических условиях, в той жизни, которая только еще
складывалась как результат борьбы «красных» и «белых». Как они чувствуют
себя в условиях современной «неопределенности», во что верят, каковы
мотивы их поступков в ситуации глобального исторического переворота,
когда, казалось бы, ничто в судьбе человека не зависит от его воли? Ответить
на эти вопросы оказалось весьма сложной художественной задачей, и Шишков
дал ответ, не похожий на множество других, дававшихся его собратьями по
перу. При этом он использовал жанрово-стилевые возможности разных типов
творчества и литературных направлений: реализма, романтизма, модернизма.
В романе «Ватага» (1923) Шишков изобразил Россию начала 1920-х гг.
Поводом для написания произведения послужил подлинный и страшный по
своей жестокости факт из истории партизанского движения в Сибири (разгром
г. Кузнецка Томской губернии ватагой партизан под предводительством
старообрядца
Рогова).
Неоднозначность
этической,
религиозной,
исторической, социальной, даже эстетической сущности этого эпизода
осознавалась и самим автором, и первыми читателями. Поэтому полемика
- 63 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
вокруг «Ватаги», начавшаяся сразу после ее публикации, не утихает и по сей
день.
Сюжет романа оказался весьма рискованным прежде всего с
политической точки зрения: показывать красных партизан как необузданную
шайку разбойников – это значило заранее обречь себя на упреки в
политической некорректности, неблагонадежности, в связи с чем Шишков
вынужден был, включая роман в свое собрание сочинений в 1926 г., снабдить
его политкорректным предисловием. Религиозно-философский план романа
тоже, на первый взгляд, противоречив: отрядом красных партизан руководит
старовер, представитель кержацкого рода. Эстетический потенциал
литературной обработки истории Рогова также включал в себя
дуалистическое, оксюморонное соединение грубо-натуралистического и
возвышенно-романтического, реализма и фантастики, психологического
анализа и мистицизма, трагического и мелодраматического.
Поэтому в знаковых публикациях Ю. Н. Тынянова [5] и Е. И. Замятина
[2], выступивших с рецензиями на «Ватагу» уже в 1924 г., возник спор о
соотношении в новейшей русской литературе «архаизма» и «новаторства»,
«сегодняшнего» и «современного» [2, с. 266–267; 5, с. 293–294]. Не усмотрев
ничего новаторского и современного в романе Шишкова, Тынянов заявил об
эпигонском характере «Ватаги» – эпигонском по отношению к романам М. Н.
Загоскина и школе И. С. Тургенева: «Не уживается современный материал с
традиционными, почтенными романами: герои оказываются то тургеневскими
девушками, о которых, казалось бы, столько написано сочинений, и классных
и домашних, то чернобородыми великанами, которые умещаются только в
историческом романе, а из современного на полголовы высовываются» [6,
с. 153].
Современный литературовед, «защищая» Шишкова, пытается
опереться на его предисловие к роману, написанное в 1926 г., и доказать, что
«политическая линия» у писателя была правильная, что его критика была
нацелена не на красных партизан, а на стихийную «зыковщину» /
«роговщину» и что писатель подчеркнул обреченность и бесперспективность
этой стихии. Открыто социологизированный подход к «Ватаге» отличает
вывод Н. Н. Яновского, сделанный вслед за Тыняновым: «Первые
рецензенты… уверяли нас, что сам автор влюблен и в Зыкова, и в его девушкукрасу, сетовали, что автор спустился до дешевенькой мелодрамы, которую и
принять-то всерьез трудно. Никто не заметил <…>, что роман между реальнокровавым Зыковым и идеально-приподнятой Таней не возвышает их, а ставит
вне жизни нормального человеческого общества» [8, с. 10–12, 14]. Н. Н.
Яновский поддержал точку зрения Ю. Н. Тынянова, оценив «Ватагу» как
пародию на роман, а ее главных героев – как сниженных персонажей.
Художественная природа этого произведения не была понята
критиками ранее и не осмыслена до сих пор. Между тем «Ватага» читается на
одном дыхании, это настоящая литература, возвышающаяся над
беллетристикой и своим безупречным литературным языком, и точной
соразмерностью содержания и формы, и глубиной мысли писателя о судьбе
русского человека.
- 64 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Необычность,
парадоксальность,
условность,
фантастичность,
ирреальность,
авантюрность,
символичность,
мифологизм,
ирония,
контрастность – такими эпитетами можно охарактеризовать стиль
повествования в «Ватаге». И если обобщить множество определений в одно,
то наиболее точным окажется в данном случае термин «романтический». И
действительно, необычны для романа о гражданской и партизанской войне
1920-х гг. герои – купеческая дочь и партизан-старообрядец; парадоксальны
поступки Зыкова (вступает в конфликт и с белыми, и с красными, и со всем
миром) и Тани (вместо того, чтобы бежать вместе с семьей от красных,
хрупкая девушка скачет на коне в поисках Зыкова, чтобы предупредить его об
опасности и лишь благодаря счастливой случайности встречает его на пути);
формами условности являются сны и видения героев; фантастичны
стремительные передвижения Зыкова на коне через огромные пространства;
ирреально и сверхреально путешествие Зыкова и Татьяны верхом на одном
коне, их балансирование на грани горного обрыва и чудесное спасение;
авантюрным является любовный сюжет; мифологемами и символическими
образами перенасыщен текст (медведь, змея, солнце, луна, звезды, баня, конь,
пропасть, жених, черное, белое, голубое, красное); авторская ирония
присутствует в сценах ухаживания Зыкова за Таней и их совместного бегства
на коне, в эпизодах мечтаний Татьяны и гаданий Зыкова о будущем; наконец,
контраст становится ведущим принципом изображения героев и
действительности в романе (Зыков жестокий и нежный, могучий и слабый,
любящий и ненавидящий, верующий, но по-своему, он то на черном, то на
белом коне; Таня тесно связана с домом и семьей, но способна пренебречь
всем ради любви; город, подвергнутый разгрому, показан как заслуживающий
возмездия и Страшного суда, но вместе с тем и достойный сочувствия;
красные и белые, чиновники и церковнослужители проявляют как стремление
к справедливости и милосердию, так и звериную жестокость и чудовищное
своеволие; торжество плоти сподвижников Зыкова, свирепое, показанное
откровенно-натуралистически, контрастно смятению духа самого Зыкова).
Возникает вопрос о том, каким композиционным приемом
обеспечивается у Шишкова органическое вхождение в «Ватагу»
романтического начала. Таким приемом становится, на наш взгляд,
использование мотивного комплекса баллад В. А. Жуковского «Людмила» и
«Светлана», а также сна Татьяны из пушкинского «Евгения Онегина». Этот
мотивный комплекс лежит в основе романического любовного сюжета
«Ватаги».
Балладный интертекст представлен в романе отчетливым лейтмотивом
«скачущий на коне черный всадник, похитивший и мчащий красавицу», а
также многочисленными перекличками между образами персонажей
Жуковского, Пушкина и Шишкова, прежде всего между Таней Перепреевой, с
одной стороны, и Людмилой, Светланой, Татьяной Лариной – с другой. Таня у
Шишкова – это, вопреки мнениям Тынянова и Яновского, не героиня
исторических романов Загоскина, даже не тургеневская героиня. Это типичная
романтическая героиня, «русская душою», «мечтательница нежная», говоря
словами Пушкина.
- 65 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Экспозиция романтического любовного сюжета намечается в ряде
подробностей и мотивов. Первая подробность возникает в главе 5-й, когда во
время церковной проповеди и на городском митинге Таня впервые узнает о
приближении отряда Зыкова: «Таня ничего не видит и не слышит… Ее
большие серые глаза устремлены вперед и ввысь, ее нет здесь» [7, с. 55].
Затем, в главе 7-й, развивается мотив «нездешней», одинокой Татьяны,
погруженной в свой внутренний мир. Татьяна Перепреева, купеческая дочь, с
одной стороны, боится Зыкова, а с другой, будучи начитанной барышней,
воспитанной на любовных романах и сказках, ждет для себя чего-то нового от
встречи с ним, предчувствует поворот в своей судьбе: «Таня <…> видимо,
спокойна. Но душа ее колышется и плещет в берега, как зеркальный пруд, в
который брошен камень. Таня знает: ночь за окном темна, ночь сказочна,
грохочет пушка, луна прогрызла тучи, и кто-то пришел в их жалкий
городишко из мрачных гор. Кто он? Русский ли витязь сказочный, иль
стоглавое чудовище – Таня этого не знает» [7, с. 72]. В этой же главе и Зыков
показан как герой рефлексирующий, видящий «очарованное – там». Зыковская
ватага уже заняла город и начала творить расправу над купцами, чиновниками,
священниками, но сам ее предводитель вдруг остановился на какое-то
мгновение и задумался: ночуя в доме убитых купцов Шитиковых, «чугунный»
Зыков, заявляющий, что он «сам себе царь», смотрится в зеркало и соотносит
свое отражение с лубочной картиной «Король-Жених» [7, с. 75].
В изображении Татьяны Перепреевой аллюзии на Татьяну Ларину
очевидны: появление Онегина в деревне производит на пушкинскую героиню
такое же впечатление, как встреча с Зыковым – на шишковскую провинциалку
Татьяну, вспомним:
Кто ты? Мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель?
Мои сомненья разреши! [4, с. 62]
Развитие сюжета в «Евгении Онегине» происходит, с одной стороны,
как цепочка испытаний Онегина любовью Татьяны и дружбой Ленского, а с
другой – как цепочка страшных снов Татьяны (дуэль Онегина и Ленского,
гибель поэта, разлука с Онегиным, нежеланное поначалу замужество, новая
встреча с Онегиным в новых обстоятельствах – все это страшные сны наяву).
Канва любовного сюжета в «Ватаге» близка пушкинской сюжетной
схеме: Зыков проходит через испытания любовью (перипетии отношений с
Татьяной) и дружбой (отношения с талантливым певцом народных песен
Ванькой Птахой), а купеческой дочери уготованы страшные сны наяву:
соперничество Зыкова и Птахи, гибель певца, разлука с Зыковым, новая
встреча и окончательное, вплоть до смерти, воссоединение с ним. Параллель
между Онегиным, блестящим «русским европейцем», и «чугунным»
старовером-каторжником Зыковым не является случайной: оба они «русские
скитальцы», правдоискатели, люди с больной совестью. В сказочном прологе к
роману Шишков выстроил ряд фольклорных и исторических фигур: от
былинных богатырей и Кащея Бессмертного до Разина, Пугачева, декабристов
и участников революций 20 века. Зыков воспринимается писателем как герой
из этого же типологического ряда. Пролог помогает понять Зыкова как
- 66 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
воплощение русского национального характера, а литературный генезис этого
образа должен восстановить сам читатель.
У Пушкина характеры Онегина и Татьяны показаны во взаимодействии
и интересны прежде всего взаимовлиянием: Онегин дискредитирует в глазах
Татьяны шаблоны французского любовного романа (жизнь не роман!) и тем
самым обнажает в ней русскую душу, а позднее Татьяна своей
нравственностью и правдой способствует обращению Онегина к русской
почве. Не случайно Белинский назвал пушкинский стихотворный роман
«актом самосознания» русского общества, а Достоевский главную роль в
«Евгении Онегине» отводил Татьяне.
У Шишкова также на первом плане взаимодействие и взаимовлияние
характеров героя и героини: Зыков заставляет Таню обратиться в своих
мечтаниях от романических благородных разбойников к «чугунному»,
сказочному и реальному одновременно, богатырю, а Татьяна пробуждает в
душе Зыкова любовь и усиливает в нем сомнения в правоте его «дела»,
окончательно разрушает в нем веру в это кровавое «дело». Татьяна Перепреева
не пародия на романтических героинь, она воплощает в себе образ истинно
русской женщины, верной и любящей, как и Татьяна Ларина. Входя в жизнь и
сознание Зыкова, она способствует замещению в душе героя Бога мести Богом
любви.
И окружение Зыкова, и его враги следуют ветхозаветным принципам:
«Мы не будем убивать, так нас убьют» [7, с. 46]; «кровь за кровь» [7, с. 79]; «И
все покрывала темная заповедь, дочь мятежной бури: убивай, не то тебя
убьют» [7, с. 119]. Сам Зыков, глубоко страдая, переступает через себя и
осуществляет «красный террор», как того потребовали от него городские
«большевики». Напрасно пытается наставить сына на путь истинный старец
Варфоломей: «Наш Господь Иисус Христос – Бог любви»; «Убивающий
других – себя убивает» [7, с. 110]. Зыкова ведет по жизни его новая вера,
поэтому он так бесстрашно творит кровавую расправу со своими
противниками.
Но то, чего не смог сделать страстными проповедями седой старец,
сделала простая купеческая дочь, «монашка» с большими серыми глазами и
«голубиным» голосом. Не доводы рассудка, не книжно-церковная риторика, а
голос сердца, любовь заставляет Зыкова преобразиться сначала внутренне,
психологически, почувствовав отстраненность от своих бесчеловечных
сподвижников, а затем и в действительности, отделившись от «ватаги», порвав
с нею связь.
Пушкинская ипостась в романе Шишкова помогает писателю создать
целостные образы, цельные характеры, выявить нравственную сущность
современного русского человека, который в начале 1920-х гг. оказался перед
лицом куда более сложного выбора, чем столетием раньше, в эпоху Пушкина.
Любовный сюжет необходим Шишкову в той же мере, что и Пушкину, но в
несколько ином качестве. Любовь меняет течение жизни героев. У Пушкина
она заставляет и Онегина, и Татьяну повернуться к «мысли народной», к
национальной почве. Это выбор социально-исторический, осуществляемый
образованной, интеллигентной, высшей частью общества. У Шишкова любовь
меняет направление жизненного пути Зыкова и Татьяны – народных героев,
- 67 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
которые и без того стоят на национальной почве. И здесь поворот иной –
нравственно-религиозный: от религии закона, возмездия, мести герои
обращаются к религии благодати, любви, прощения. Здесь выбор духовный,
осуществляемый народом в целом, выбор между ветхозаветной моралью «око
за око» и новозаветной идеей самопожертвования и самоотвержения во имя
любви. Думается, в этом Шишков видел основной конфликт самой эпохи –
эпохи борьбы, но не «белых» и «красных», а тех, кто следует евангельским
принципам, и тех, кто в нравственном отношении остается «ветхим»
человеком, противником православной веры. В смысловом эпицентре
«Ватаги» – не гражданская война, а духовная брань.
В романе «Ватага» любовный сюжет с самого момента своего
возникновения взрывает изнутри сюжет «бунташный», романтические мотивы
прочно вплетаются в бытописание и военно-исторические картины. Мы
впервые видим погруженную в свой мир девических мечтаний Таню на фоне
городских событий, тревоги, многоголосия толпы, а рефлексирующего Зыкова
(«Думы, как бегучий поток в камнях, плескались в голове, сменяя одна другую
и переплетаясь» [7, с. 75]) – на фоне пирующих «сотоварищей», готовящих
новую расправу над горожанами. Шишков подчеркивает, что земное не
затмевает небесного, что внутренняя жизнь человека идет своим чередом, ее
не может заглушить страшная действительность. Ростки человечности в
шишковских героях пробиваются сквозь гул эпохи, шум и суету социума.
Любовная линия исподволь, но властно вторгается в повествование о
действиях зыковской ватаги и набирает силу, постепенно становясь
доминантой в композиции сюжета.
В 11-й главе, точно в середине романа, Зыков входит к Перепреевым
один, по какому-то наитию, «как к себе домой», и впервые встречается и
разговаривает с Татьяной, словно бы заранее зная ее. Лишь в 13 главе мы
узнаем, что на купеческую дочь указал Зыкову сластолюбец Срамных, но уже
с 11-й главы начинает меняться поведение Зыкова: он защищает дочь
шерстобита от притязаний Гараськи и убивает насильника, т. е. впервые
выступает против бесчинства члена своего отряда, осознает, что его ватага
далеко не во всем блюдет справедливость и законность, не во всем следует
приказам своего «царя» и данной ему клятве. Чуть позднее Зыков упрекает
верзилу Срамных за убийство милого его сердцу певца Ваньки Птахи, но
отказывается, вопреки обыкновению, от мести, говоря: «Моли Бога, что сердце
у меня обмякло» [7, с. 109].
В дальнейшем роль Татьяны в судьбе Зыкова возрастает: она является
ему в снах и видениях, она предупреждает его о том, что за ним охотятся
красные, перед ней он исповедуется в своих грехах («Меня томят грехи, дух
мой в огне весь, на сердце мрак» [7, с. 148]), ее он называет своей «женой
перед Богом», с ней хочет начать «новую жизнь». Любовь к Татьяне очищает
душу Зыкова от тягостных томлений и сомнений, приводит героя к
настоящему катарсису и раскрывает его человеческую суть – Великую
Совесть, жажду правды, «сугубую милость и сугубую любовь» [7, с. 28].
Н. Яновский полагает, что любовь отнюдь не возвышает героев
Шишкова, а ставит их «вне жизни нормального человеческого общества» [8, с.
14]. Мнение это несправедливо хотя бы потому, что «нормального
- 68 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
человеческого общества» в романе не показано. Напротив, «и белые, и
красные, и зеленые», военные и гражданские, священнослужители и миряне,
горожане и крестьяне – все общество изображено как «ватага», собрание
грешников, нарушающих все известные заповеди. Гараська насилует женщин,
но и кадровые польские офицеры заказывают «свеженьких девчонок».
Мещанка Настасья оказывается блудницей, но и «интеллигентные»
горожанки, из числа которых предлагают «утеху» Зыкову, и даже попадья
Марина Львовна ничем не отличаются в этом отношении от простолюдинки.
Большевики, призвавшие на помощь Зыкова, настаивают на «красном
терроре», но и протоиерей Наумов, лицо которого «дышит небесной
благодатью», призывает с оружием в руках уничтожать «красные полчища» [7,
с. 54]. Зыков (с внутренним содроганием и отвращением) вершит суд над
городом, но и с Зыковым жестоко расправляются как «белые», так и
«красные».
И только идеальная Татьяна да богатырь Зыков пытаются преодолеть
всеобщую греховность и преобразовать мир на основе правды и любви.
Только они смотрят на небо и задумываются об идеале и, в силу своего
одиночества, исключительности, обречены на погибель. По Бахтину, человек,
герой романа, «или больше своей судьбы или меньше своей человечности» [1,
с. 453]. Трагический финал любовной истории Зыкова и Татьяны (свою
свадьбу они «правят» на том свете) – знак того, что герои «выше своей
судьбы».
Кроме пушкинской традиции, для художественного мышления
Шишкова весьма существенной оказалась романтическая традиция В. А.
Жуковского. Она актуализировалась не случайно: в периоды крутых
исторических переломов, когда рушатся царства и государства, обыкновенный
человек ощущает потребность определить для себя систему ценностей, идеал,
возвышающийся над страшной, враждебной человеку действительностью и
возвышающий человека над своей судьбой в этом мире.
Шишков обратился к традиции Жуковского, и прежде всего к его
балладам, в поисках средств выражения авторской оценки героев и своей
концепции действительности. Опора на художественные принципы
Жуковского в данном случае была подсказана и пушкинским опытом: как
известно, образ Татьяны Лариной выстроен контрапунктом к образу Светланы.
Ларина «грустна и молчалива, как Светлана» [4, с. 49], Пушкин высказывает
пожелание: «О, не знай сих страшных снов Ты, моя Светлана» [4, с. 84].
Соотнесены и сны, описанные в балладах Жуковского и стихотворном романе
Пушкина. Мрачный сон Светланы счастливо развеивается, а сон Татьяны
Лариной оказывается вещим и проецируется на реальную действительность.
Если учесть, что в балладе «Людмила» страшный сон сливается с явью,
граница между реальностью и фантастикой стирается, то станет ясно, что
Пушкин синтезировал сюжеты обеих баллад Жуковского, инкрустировал
элементы обоих сюжетов в свой роман и сделал вполне реалистический вывод:
жизнь всегда страшнее и фантастичнее любого вымысла (Ф. М. Достоевский
потом назовет этот принцип «фантастическим реализмом», «реализмом в
высшем смысле» [3, с. 65]).
- 69 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Шишков дает своей героине имя пушкинской Татьяны и наделяет ее
такой же сильной способностью воображения и мечты, как Светлана и даже
Людмила Жуковского. Он вводит в свое повествование множество снов,
перемежающихся
с
картинами
столь
страшной
эмпирической
действительности, что граница между сном и явью у него тоже почти исчезает.
Здесь заключено отличие художественной концепции Шишкова от
пушкинской. У Пушкина пророческий сон предшествует неким реальным
событиям. У Шишкова вещие сны чередуются с явью, явь плавно перетекает в
сон, который является «убежищем» для героев от страшной реальности,
Зыкова и Татьяну окружает такая «жуть», что каждому из них хочется
забыться и заснуть. Во сне происходят любовные встречи героев, Татьяна и
Зыков одновременно снятся друг другу. Отталкиваясь от реалистического
вывода Пушкина о том, что жизнь страшнее любой фантастики и увидев
подтверждение этого вывода в русской жизни начала 1920-х гг., Шишков
создает романтическое произведение в духе баллад Жуковского, в котором
основным сюжетом становится любовный, а истинная жизнь души героев
происходит не в реальности, а в мистическом, ирреальном мире, мире тонких
духовных субстанций, в мире идеальном, «тусветном».
К Жуковскому в «Ватаге» отсылает весьма обширный интертекст,
прежде всего мотивный комплекс «всадник на черном коне»: «Под Зыковым
черный гривастый конь, как чорт, и думы у Зыкова черные» [7, с. 41];
«…промчались в снежной мгле гривастые и черные, как черти, тени» [7, с. 61–
62].; «Снег взвивался из-под копыт его лошади» [7, с. 94]; «И уже Зыков на
коне. Конь скачет, пляшет, из ноздрей валит дым, из-под копыт – пламя» [7, с.
99]; «Зыков взмахнул нагайкой, конь взвился, обдав всех снегом, загудела
земля, и всадник скрылся» [7, с. 99]; «Черный, как чорт, гривастый конь на
всем скаку остановился. Чугунный Зыков <…> двуперстно перекрестился,
вскочил в седло и галопом – вдоль сторожевых костров» [7, с. 99]; «Конь
мчится, пламя из ноздрей, мчится дальше, прочь от адова соблазна, но с маху –
стоп! – как влип у крыльца перепреевского дома. – Дьявол!! – Милое, заветное
крыльцо» [7, с. 111]; «Зыков, золотой... Я поеду, полечу с тобой, с ним... на
тройке... И кони крылатые, и ты на коне, с копьем... словно победоносец
Георгий, весь в золоте» [7, с. 112]; «Не замечая сам того, Зыков очутился
совсем один и одинокий в хвосте отряда. Ехал, низко опустив голову: может
быть, спал, может, огрузла голова его от укорных дум» [7, с. 115]; «В черных
мыслях ехал Зыков на черном, как чорт, коне» [7, с. 117]; «Зыков, сам сказка,
весь из чугуна и воли, с дружиной торопится в поход» [7, с. 130]; «Зыкову
мерещится, что это панихида, что он, Зыков, лежит в гробу, в гроб
заколачивают гвозди, народ с возженными свечами отдает последнее рыдание,
еще маленько, и мертвец будет опущен в землю. А-ах... <…>…черный конь
мчит Зыкова сквозь пули, огонь, вой вихря… А конь мчит дальше, черный, как
чорт, с горящими глазами, как у чорта – стоп! – тот самый дом, любезный
Танин дом, и Танин голос рыдает надгробно вместе с другими голосами. Гроб.
Он, Зыков, лежит, скрестив на груди руки » [7, с. 138].
Приведенный мотивный комплекс отчетливо вычленяется из текста
«Ватаги» и явно заимствован из художественного мира баллад Жуковского, он
воссоздает судьбу Зыкова и Татьяны и контрастно соотнесен с историей
- 70 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
красного партизанского отряда: Зыков и Татьяна погибают, а отряд
продолжает двигаться дальше. Роман заканчивается словами: «Заимка была
пуста» [7, с. 165]. Опустело любовное гнездо. Человечность, человеческая
красота и любовь не смогли спасти мир и сами погибли, а «ватага» пошла в
очередной раз устанавливать свой «порядок». Верх одержал не Бог любви, а
Бог мести, утвердилась не новозаветная, а ветхозаветная идеология. Таков
приговор Шишкова своей эпохе – приговор, который не мог устроить в 1920-е
гг. критиков и идеологов всех лагерей, партий и направлений. Поэтому
«Ватагу» и постарались забыть.
Однако победа ветхозаветной идеи «кровь за кровь» не могла устроить
самого писателя. Шишков, будучи православным русским человеком, верил в
духовное возрождение Руси, которое наступит, хотя и не скоро. Поэтому он и
оставил финал повести открытым, отправив партизанский отряд в дальнейший
путь, в надежде на то, что народится новый, обновленный Зыков, который
сумеет приблизиться к высшей правде в большей мере, чем его
предшественники. Русский скиталец-правдоискатель – «вечный» персонаж
русской литературы, генезис которого Шишков связал с традициями
Жуковского и Пушкина.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
Бахтин, М. М. Вопросы литературы и эстетики [Текст] / М. М. Бахтин. – М. :
Худож. литература, 1975. – 504 с.
Замятин, Е. И. О сегодняшнем и о современном [Текст] / Е. И. Замятин. // Русский
современник. – 1924. – № 2. – С. 266–267.
Достоевский, Ф. М. Полное собрание сочинений [Текст] : в 30 т. / Ф. М.
Достоевский. – Л. : Наука, 1972–1990. – Т. 27. Дневник писателя 1881 (январь).
Автобиографическое. Dubia. – 459 с.
Пушкин, А. С. Евгений Онегин [Текст] // А. С. Пушкин. Собрание сочинений
[Текст] : в 10 т. – М. : Худож. литература, 1975. – Т. 4. Евгений Онегин.
Драматические произведения. – 520 с.
Тынянов, Ю. Н. Литературное сегодня [Текст] / Ю. Н. Тынянов // Русский
современник. – 1924. – № 1. – С. 293–294.
Тынянов, Ю. Н. Литературное сегодня [Текст] / Ю. Н. Тынянов. Поэтика. История
литературы. Кино. – М. : Наука, 1977. – С. 150–167.
Шишков, В. Я. Ватага [Текст] // В. Я. Шишков. Пейпус-озеро: Роман, повести,
рассказы, воспоминания, автобиография ; сост. Яновский Н. Н. – М. :
Современник, 1985. – С. 26–164.
Яновский, Н. Н. Многогранный талант [Текст] / Н. Н. Яновский // Шишков В. Я.
Пейпус-озеро: Роман, повести, рассказы, воспоминания, автобиография ; сост.
Яновский Н. Н. – М. : Современник, 1985. – С. 5–24.
- 71 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
V. A. ZHUKOVSKY AND A. S. PUSHKIN TRADITIONS IN THE
V. SHISHKOV CREATIVE CONSCIOUSNESS (BASED ON THE
NOVEL "GANG")
S. J. NIkolajeva
Tver State University
The Department of the Philological Foundations of Publishing and Literary Works
Traditions of V. Zhukovsky and A. Pushkin considered in the terms of V.
Shishkov’s rethinking, as a starting point and at the same time the object of
controversy for outstanding writer of XX century during the creation of the art
world of the novel "Gang."
Key words: Russian prose XX century, the tradition of Russian poetry, ballad
beginning, realism, romanticism, folklorism, V. Zhukovsky, A. Pushkin,
V. Shishkov.
Об авторах:
НИКОЛАЕВА Светлана Юрьевна – доктор филологических
наук, профессор кафедры филологических основ издательского дела и
документоведения Тверского государственного университета (170100,
Тверь, ул. Желябова, 33), e-mail: synikolaeva@rambler.ru
- 72 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "Филология".
2012.
Выпуск
3. С.
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 73-80
УДК 821.161.1-1
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР ПЕРСИДСКОЙ МИНИАТЮРЫ В
ПОЭТИЧЕСКОМ ТВОРЧЕСТВЕ Н. С. ГУМИЛЕВА
Е. Ю. Раскина
Московский гуманитарный институт им. Е. Р. Дашковой
кафедра теории и практики журналистики и рекламы
Эстетика и образность средневековых персидских миниатюр оказала
огромное влияние на поэзию Н.С. Гумилева. В стихотворении
«Персидская миниатюра, вошедшем в сборник «Огненный столп» и
рукописный сборник «Персия» (1921), ярко и образно отражен
художественный мир средневековых миниатюристов. На это
стихотворение, как и на рукописный сборник Н. Гумилева «Персия» в
целом, повлияли религиозно-философские идеи персидских суфиев.
Ключевые слова: Персия, миниатюра, суфизм, ландшафт, рай,
каллиграфия.
Н. С. Гумилеву так и не удалось совершить реальное путешествие в
Персию, хотя в 1917 г., находясь в Париже, поэт просил отправить его на
Месопотамский фронт. «Пример Кортеса меня взволновал, – писал Гумилев
Ларисе Рейснер 22 января 1917 г., – и я начал сильно подумывать о Персии.
Почему бы мне на самом деле не заняться усмиреньем бахтиаров? Переведусь
в Кавказскую армию, закажу себе малиновую черкеску, стану резидентом при
дворе какого-нибудь беспокойного хана, и к концу войны кроме славы у меня
будет еще дивная коллекция персидских миниатюр. А ведь вы знаете, что моя
главная слабость – экзотическая живопись» [4, т. 8, с. 201]. Однако назначение
на Месопотамский фронт не состоялось, и поэт принял решение о
возвращении в Россию.
В стихотворении «Персидская миниатюра», вошедшем в рукописный
сборник «Персия» (1921), Гумилев писал: «Когда я кончу наконец // Игру в
cache-cache со смертью хмурой, // То сделает меня Творец // Персидскою
миниатюрой...» [4, т. 4, с. 70]. Об увлечении Гумилева персидской живописью
свидетельствуют воспоминания поэта-символиста Н. М. Минского. «После
войны я встречался с ним в Париже, – писал Минский. – Прежняя его
словоохотливость заменилась молчаливым раздумьем, и в мудрых, наивных
глазах его застыло выражение скрытой решимости. В общей беседе он не
участвовал и оживлялся только тогда, когда речь заходила о его персидских
миниатюрах» [6, с. 15].
Персидская миниатюра символизировала для Гумилева некий
идеальный мир, соединивший в себе искусство и религию. В данном контексте
следует помнить, что искусство миниатюры связывалось в исламе не с
ортодоксальными суннитами, а с гонимыми шиитами, исламскими мистиками,
среди которых было немало суфиев. Если последователи ортодоксального
- 73 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
течения в исламе – сунниты – запрещали изображать человека и животных, то
шииты доказывали, что этот запрет содержится лишь в преданиях (хадисах), а
не в Коране. Именно шииты создали школу книжной миниатюры, в которой
соединили традиции персидского, эллинистического и коптского искусства. В
чудесном мире персидской миниатюры есть все: «и небо, точно бирюза», и
принц, любующийся «взлетом девических качелей», и шах-воин, и «ни во сне,
ни наяву не виданные туберозы» [4, т. 4, с. 70].
В искусстве средневековой Персии миниатюра символизировала и
земной, и небесный рай, особое благое пространство. Одна из главных тем
персидской миниатюры – просветленный, просвещенный сиянием небесной
благодати ландшафт. Такой ландшафт «обозначает и земной рай, и райскую
землю, которая, будучи сокрыта от глаз падшего человечества, тем не менее,
продолжает существовать в мире духовного света» [3, с. 47]. В мусульманском
искусстве средневековой Персии такой ландшафт понимался как «ясный»,
«совсем не отбрасывающий тени, где каждый предмет сотворен из тончайшей,
драгоценной субстанции и каждое дерево и каждый цветок в своем роде
уникальны» [3, с. 48].
В стихотворении «Персидская миниатюра» Гумилев также говорит о
ясности, солнечности удивительного райского ландшафта, изображенного на
миниатюре. Образ-символ бирюзового неба восходит к символике бирюзы в
персидской и арабской поэзии, где бирюза – это камень любви и влюбленных,
являющийся воплощением не только любви к женщине, но и высокого
томления по Другу – Богу. Как известно, Другом в суфийской поэзии
средневековой Персии называли Всевышнего.
Образ-символ «небесной бирюзы» присутствует в суфийской лирике,
где этот драгоценный камень символизирует небесную лазурь, является
символом вечности. Голубая бирюза в древней Персии считалась камнем
храбрецов, и потому ею украшали рукоятки мечей. Кроме того, этот камень
символизировал верную и неизменную любовь. По древним персидским
поверьям, бирюза образовалась из костей людей, умерших от любви. Особой
популярностью бирюза пользовалась у мусульманских поэтов-мистиков.
Уникальные растения изображенного на персидской миниатюре
земного рая – это, в трактовке Н. С. Гумилева, невиданные «туберозы».
Интересно, что в мусульманском религиозном искусстве туберозы
символизируют Мириам – Деву Марию. Туберозу в Персии так и называли –
«Мириам». Это цветок невест, земное воплощение Вечной Женственности.
Идея райского сада или просветленного ландшафта, характерная для
персидских миниатюр, непосредственно связана с образом светлой девы,
обитающей в волшебном саду. В стихотворении Н. С. Гумилева «Персидская
миниатюра» упоминаются девические качели, за взмахами которых наблюдает
влюбленный принц. «Невиданные туберозы» сказочного сада, изображенного
на персидских миниатюрах, связаны у Гумилева с идеей женственности,
понимаемой как светлая красота.
Символика «девических качелей» также связана с Вечно Женственным
началом мироздания. Качели занимали важное место в мифологии восточных
и южных славян. На качелях катались у южных славян на масленицу или в
Юрьев день, у восточных – в день Сорока мучеников и на Пасху. Качание на
- 74 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
качелях разрешалось во время Великого поста, а затем, прерываясь на период
Страстной недели, возобновлялось на Пасху и продолжалось в течение всей
Светлой недели. Последним днем, когда можно было качаться на качелях,
было восьмое воскресенье по Пасхе. Качание на качелях воспринималось как
магический способ склонить молодых людей к супружеству. Более того,
качание на качелях или на ветвях деревьев считалось одним из любимых
занятий женских персонажей славянской мифологии.
Исследователь искусства ислама Титус Буркхардт сравнивает
необыкновенные растения представленного на персидской миниатюре благого
пространства с растениями, которым Данте отводит место в земном раю, на
горе чистилища, и семена которых разносятся вечным ветром» [3, с. 48].
Символика райского сада, изображенного на персидских средневековых
миниатюрах, во многом сходна со средневековой же католической традицией
изображения благого, просветленного ландшафта и с пониманием символики
сада во французской католической традиции.
Фонтан (или источник живой воды), находящийся в центре волшебного
сада (сада истины), – это образ, очень важный и для суфийской поэзии и
религиозной философии. В Коране рай описан в виде четырех садов: души,
сердца, духа и сущности. Согласно суфийской религиозной философии,
начиная свое восхождение через сады рая, «мистик оказывается в саду души»
[2, с. 29]. Сад души понимается как «женский принцип в нас, огражденный
вратами чувства». И далее: «В саду находятся три вещи: фонтан, текущая вода
и древесные плоды»[2, с. 29]. Фонтан понимается как «символ восприятия
частного, форм и идей»[2, с. 29]. Вода – символ света. «Знание, изливающееся
из фонтана духа, течет в сад сердца и здесь питает интуитивные способности,
которые частично заслонены психическими силами сада души»[2, с. 29], –
пишет Лале Бахтияр.
Во втором саду, «саду сердца», мистик находит фонтан жизни
(бессмертия). Вода этого фонтана проистекает из третьего сада – сада духа.
Вода фонтана бессмертия символизирует знание, озаренное откровением. В
саду духа, согласно суфийской религиозной философии, тоже есть свой
фонтан – источник постижения и просветления. Рядом с фонтаном в саду духа
растет дерево знания. «Плод этого сада – финик, им питалась Дева Мария,
породившая дух» [2, с. 30].
В четвертом саду – саду сущности – тоже бьет фонтан. Его вода –
чистый свет, а плод этого сада – гранат, символ сведения многого в одно,
символ божественного единства. В четвертом саду мистик достигает цели
своего странствия – истины несомненности. В четвертом саду мистик
пребывает в Боге.
Средневековый сад в католической культуре – это огражденное
пространство, ибо Эдем был огражден. Именно в чудесном лесу, согласно
английскому бестиарию Эшмола, созданному около 1210 г., обитает
волшебный единорог. В этот лес или сад приходит чистая дева, к которой
единорог приникает, как ребенок к матери, и здесь его настигает жестокий
охотник.
Пролитая
кровь
единорога,
настигнутого
охотником,
символизировала в средневековых бестиариях крестные страдания Христа во
имя человечества.
- 75 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
В бестиарии Эшмола «небесным единорогом» назван Христос: «NotreSeigneur Jésus-Christ est une licorne céleste don’t on a dit: “Il a été chéri comme les
fils deslicornes”. Et, dans une autre psaume: “Ma corne sera élevée comme celle de
la licorne”» («Наш сеньор Иисус Христос – это небесный единорог, о котором
сказано: “Он был возлюблен как сыновья единорогов”» / Переведено мной – Е.
Р.) [13, c. 192]. Согласно бестиарию Эшмола, один-единственный рог на лбу
единорога символизирует Слово Христово, а также единосущность Отца и
Сына. Единорог сопровождает чистую деву, являющуюся прообразом Девы
Марии, – только ей он подчиняется и только к ней устремлен. В то же время
рядом с Девой единорога может настичь охотник: единорог должен пролить
свою кровь во имя людей.
В бестиарии средневековых персидских миниатюр единорогу
соответствует газель (серна). Это животное олицетворяет в исламе
определенные духовные состояния, в частности – просветление. Ибн Араби,
один из величайших наставников суфизма, называл свою душу «лужайкой для
газелей». Газель, обладающая острым зрением, в традиции Ближнего Востока
олицетворяет созерцательную жизнь, медитативное состояние духа.
В христианстве убегающая от хищника газель символизирует бегство
души от мирских страстей. В греко-римской мифологии это животное
сопровождает богиню луны и охоты, девственную и прекрасную Артемиду
(Диану). В индуистском зодиаке символика газели и антилопы близка к
символике единорога. Вообще у индусов газель символизирует Шиву, газели
впряжены в его колесницу, а также в колесницу бога луны Чандры.
В стихотворении Н. С. Гумилева «Персидская миниатюра»
присутствует образ шаха, стремящегося «тропой неверной», «на киноварных
высотах» [4, т. 4., c. 70], за убегающею серной. Можно предположить, что
погоня шаха за серной символизирует стремление к Абсолюту, погоню
человека за ускользающим от него миром высших идей, стремление достичь
просветления. Пытаясь догнать ускользающую серну, шах устремляется все
выше и выше, но погоня эта сопряжена не с жаждой убийства, а со
стремлением сделать свою душу лужайкой для газелей, как писал Ибн Араби
[3].
Для поэзии Н. С. Гумилева мотив утраченного рая – один из
важнейших. Подобную тенденцию отмечали и современники поэта. В
частности, поэтесса Ольга Мочалова в своих воспоминаниях о Н. С. Гумилеве
писала: «Думается, основная его тема – потеря рая. Он был там. Оттуда
сохранилась память о серафимах, об единорогах. Это не поэтические
«украшения», а живые спутники души. Оттуда масштабность огненних
напряжений, светов, горений. Оттуда и уверенная надежда: «Отойду я в
селенья святые» [7, с. 105].
Средневековые персидские миниатюры создавались по образцу
китайской живописи, что было особенно важно для Гумилева, постоянно
обращавшегося к теме Китая в своем творчестве. От китайской живописи
персидские миниатюры унаследовали идеальное сочетание каллиграфии и
иллюстрации, что было связано со значимостью буквенного символизма в
китайском искусстве. Для искусства ислама также характерна вера в
божественное происхождение и могущество алфавита – каждой буквы,
- 76 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
созданной Аллахом. Искусство каллиграфа часто ценилось в средневековой
Персии выше, чем искусство миниатюриста.
Для персидских миниатюр характерно предельное уплощение
пространства (миниатюра не знает перспективы), а также гармония
человеческих фигур и ландшафта, понимаемая как гармония человека и
природы. Человеческие фигуры, предметы и растения располагались на
плоскости листа, словно яркий, красочный узор.
Гармония человека и природы была очень важна для Гумилева,
ценившего в персидской миниатюре именно «просветленный ландшафт»,
идеальный союз природы и человека. Следовательно, строки из «Персидской
миниатюры» можно интерпретировать как возвращение в райский сад после
физической смерти. Поскольку персидская миниатюра – это райский,
просветленный ландшафт, то желание поэта стать миниатюрой – это по сути
стремление вернуться в рай, утраченный человечеством после грехопадения.
Вернуться – ценой собственной смерти, но вернуться так, чтобы быть
достойным рая.
Рукописный сборник «Персия» был сформирован Гумилевым 14
февраля 1921 г. и содержал в себе стихотворения, образно-символические
ряды которых восходят к образности, характерной для стихотворений
персидских поэтов-суфиев. Так, упоминание о ширазских розах в
«Подражании персидскому» («Ради щек твоих, ширазских роз…») связано с
той ролью, которую играл Шираз в мировосприятии персидских поэтовсуфиев, в персидской поэтической культуре в целом. Шираз был родиной
Гафиза (Хафиза) и Саади, городом, олицетворявшим мир поэзии, красоту и
истину, мистический путь истинного поэта. «Тюльпаном Шираза» называли
Гафиза (Хафиза), тогда как ширазские розы символизировали в персидской
культуре бессмертную красоту. «Князем Шираза» назван Гафиз в пьесе
Гумилева «Дитя Аллаха». Гробница Хафиза и поныне расположена в
живописного предместье Шираза, в прекрасном саду, названном в честь поэта
Хафизийа.
Влияние сюжетики и образности знаменитой поэмы суфийского поэта
Аттара «Беседа птиц» (в некоторых переводах – «Язык птиц») прослеживается
в сцене беседы Гафиза с птицами в пьесе «Дитя Аллаха» Н. С. Гумилева
(«Сюда, Коралловая сеть, // Цветок граната, Блеск Зарницы, // Дух Мускуса, Я
буду петь, // А вы мне отвечайте, птицы» [4, т. 5, с. 85]).
В пьесе «Дитя Аллаха» «князю Шираза» Гафизу принадлежит
таинственный сад, подобный райскому. Так, Пери сравнивает сад Гафиза с
раем для чистых душ: «Не это ль рай для чистых душ, // Заветные Господни
кущи? // Кто этот величавый муж, // Так изумительно поющий? // Как кудри
черные сплелись // С гирляндой роз багрово-красных» [4, т. 5, с. 88]. Образ
«сада истины» очень важен и для поэзии суфийского поэта Руми. «Сидящий
среди друзей пребывает среди цветущего сада, даже если он в огне»[6, с. 23], –
писал Руми. Образ «друзей истины» характерен для суфийской поэзии, где
подлинный Друг суфиев – Всевышний, Творец всего сущего.
Под именем Гафиза, величайшего поэта-мистика средневекового
Ирана, Гумилев выступал в переписке с Ларисой Рейснер. В письмах 1916-
- 77 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
1917 гг. Гумилев называл Ларису Рейснер – Лери, соединяя в этом условнопоэтическом имени Леру-Лаик из «Гондлы» и Пери из пьесы «Дитя Аллаха».
«В моей голове уже складывается план книги, которую я мысленно
напишу для себя одного (подобно моей лучшей трагедии, которую напишу
только для Вас). Ее заглавие будет огромными красными, как зимнее солнце,
буквами: «Лера и Любовь». А главы будут такие: «Лера и снег», «Лера и
персидская лирика» (выделено мной – Е. Р.), «Лера и мой детский сон об
орле», – писал Гумилев Ларисе Рейснер 8 ноября 1916 г. [4, т.8, с. 198]. «Ах,
привезите с собой в следующий раз поэму, сонет, что хотите, о янычарах, о
семиголовом цербере, о чем угодно, милый друг, но пусть опять ложь и
фантазия украсятся всеми оттенками павлиньего пера и станут моим
Мадагаскаром, экватором, эвкалиптовыми и бамбуковыми рощами», – вторила
«милому Гафизу» Лариса Михайловна [4, т. 8, с. 248]. Унаследованный от
Гумилева интерес к древней персидской империи, частью которой в средние
века был Афганистан, средневековой персидской поэзии и персидским
миниатюрам во многом обусловил образные ряды книги Л. Рейснер
«Афганистан» (1925).
Л. М. Рейснер далеко не случайно упоминала в своем письме Н. С.
Гумилеву об «оттенках павлиньего пера», которыми должны украситься ложь
и фантазия. Упоминание о павлиньих перьях, сияющих всеми переливами
красок, – элемент символического кода, которым они с Гумилевым
пользовались в своей переписке. Дело в том, что образ-символ павлина очень
важен для любимой Гумилевым суфийской поэзии. Так, в «Сказках дервишей»
Идрис Шаха есть глава о символике змеи и павлина. Павлин говорит о себе
так: «Я олицетворяю вдохновение, устремленность к небесам, к высшей
красоте, другими словами – знание. Мое предназначение – напомнить
человеку о его собственных, известных ему качествах» [10, с. 122]. В
суфийском учении павлин – символ света. Лале Бахтияр пишет: «В одной из
суфийских притч говорится: «Когда Свет впервые был проявлен и увиден Им
отраженным в зеркале, Он увидел Себя в виде павлина с раскрытым веером
хвостом» [2, с. 74]. «Глазки» на хвосте павлина символизируют духовные
достоинства, а оттенки павлиньего пера, о которых упоминала Лариса Рейснер
в процитированном выше письме к Н. Гумилеву – это символ сияния высшей
духовности.
Эвкалиптовые и бамбуковые рощи также упоминаются Л. М. Рейснер
далеко не случайно и представляют собой элемент символического кода,
использовавшегося Гафизом (Гумилевым) и его «Лери-Пери» в переписке, как
и условно-поэтические имена «Лери» и «Гафиз». Символика бамбука очень
важна для поэзии средневекового Китая, также высоко ценимой Гумилевым.
Бамбук – это символ гармонии природы и в то же время – благородства
и мужественности. В буддизме существует десять состояний человеческой
психики. Одно такое состояние называется миром тех, кто «слушает голос», и,
как следствие, принимает помощь извне, из природного и небесного миров. К
числу таких «голосов» в буддизме относят и «голос бамбука», говорящий
человеку о благородстве и силе духа [12, с. 39]. В рассказе «Голос бамбука,
цветок персика» выдающийся японский списатель Кавабата Ясунари
вопрошал: «С какой же поры он стал ощущать в себе голос бамбука – цветок
- 78 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
персика? А теперь ему уже не только слышится голос бамбука – он видел этот
голос, и не только любовался персиковым цветом – в нем звучал цветок
персика»[12, с. 42].
Вечнозеленые эвкалиптовые рощи связаны, напротив, с темой Африки.
Эвкалиповые рощи можно увидеть в Северной и Южной Африке. В контексте
символики растений, характерного для многих мифологических систем,
эвкалипт связан с мотивом памяти (Прапамяти), воспоминаний об утраченном
просветленном (райском) состоянии человека.
Имя Гафиза было выбрано Гумилевым для этой переписки отнюдь не
случайно. В древней Персии Гафиз (Хафиз) считался не только лучшим
мастером любовной лирики, но и «толкователем тайн», «устами сокровенного
мира», прилежнейшим «чтецом Корана», которому был ниспослан
поэтический дар после посещения гробницы знаменитого суфийского
отшельника и поэта-мистика Баба Кухи Ширази. Само имя Хафиз обозначает –
«чтец Корана»[1, с. 48]. Исторический Хафиз (Шамс ад-Дин Мухаммад) долго
и истово молился около гробницы суфийского святого, пока не упал без сил.
Во сне ему явился старец, назвавший себя халифом Али и одаривший «чтеца
Корана» поэтическим талантом.
Али бен-Аби Талиб – это четвертый праведный халиф, зять пророка
Мухаммада, с именем которого связано зарождение шиизма. Однако в образе
«халифа Али», явившегося Хафизу, востоковеды усматривают намек на
Хызра, персонажа мусульманских сказаний, который почитался среди
суфиев[2]. «Мы пьем воду Хызра // Из реки речений, произнесенных святыми.
// Придите, жаждущие! // И даже если ты не видишь воду, подобно слепцу, //
Искусно приноси свой кувшин к реке и черпай из нее!» [9, c. 22], – писал
суфийский поэт и учитель Джалал-ад-дин Руми. У Гумилева в пьесе «Дитя
Аллаха» «великий Хизр, отец садов» [4, т. 5, с. 84] тоже связан с водой, с
целительными источниками. Гафиз в пьесе «Дитя Аллаха» называет Хизра
хранителем «звонких родников» [4, т. 5, с. 84].
Исторический Хафиз намеревался отплыть в Индию, которую считал
раем земным, но эта попытка оказалась неудачной. Тем не менее, его личность
и жизненный путь связывались в поэзии и философии персидского
мистицизма с поисками «рая земного». «Как мне жить, веселясь, если денно и
нощно в ушах // Колокольчик звучит: «Собирайся в дорогу скорей!»[11, с. 34],
– писал Хафиз в газели «Веселей, виночерпий! Полней мою чашу налей».
Мотив путешествия в Индию, поиска «рая земного», связанный с жизнью и
творчеством Хафиза, необычайно близок к образу-символу «Индии Духа»,
ключевому для произведений Н. С. Гумилева.
Список литературы:
1.
2.
3.
Баскер, М. Стихотворение Н. Гумилева «Пьяный дервиш» (творческий генезис и
метапоэтика текста) [Текст] / М. Баскер // Филология – Philologica.– Краснодар.–
№ 3. – 1994. – С. 46–53.
Бахтияр, Лале. Суфий. Образы мистического поиска [Текст] / Лале Бахтияр. – М. :
Эннеагон Пресс, 2007. – 300 с.
Буркхардт, Т. Искусство ислама [Текст] / Т. Буркхардт. – М. : ИРБИ, 2010. – 450 с.
- 79 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
Гумилев, Н. С. Собрание сочинений [Текст]. : в 8 т. / Н. С. Гумилев. – М. :
Воскресенье, 1998–2004. – 3200 с.
Гумилев, Н. С. Стихотворения и поэмы [Текст] / Н. С. Гумилев.– Л. : Сов.
писатель, 1988. (Б-ка поэта. Большая серия). – 736 с.
Минский, Н. М. Кузмин. Эхо. Н. Гумилев. Огненный столп [Текст] / Н. М.
Минский // Новая русская книга. – 1922. – № 1. – С. 10–15.
Мочалова, О. Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах [Текст] / О. Мочалова. – М.
: Молодая гвардия, 2004. – 120 с.
Муратова, В. I. Типологiчнi сходження у повiстi Е. Хемiнгуея «Старий i море» та
оповiданнi Кавабата Ясунарi «Голос бамбука, квiтка персiка [Текст] / В. I.
Муратова // Всесвiтня лiтература в середнiх навчальних закладах Украiни. – № 1. –
2005. – С. 38–41.
Руми, Джалал-ад-Дин. Сокровища воспоминания. Суфийская поэзия [Текст] /
Джалал-ад-Дин Руми. – М. : Информационно-издательская фирма Диас ЛТД, 1997.
– 500 с.
Шах, Идрис. Сказки дервишей [Текст] / Идрис Шах. – М. : ИИФ ДИАС ЛТД,
Пятая страна, 2006. –455 с.
Хафиз. Вино вечности [Текст] / Хафиз. – М. : Эксмо-Пресс, 1999. – 336 с.
Ясунари, Кавабата. Голос бамбука, цветок персика [Текст] / Кавабата Ясунари //
Всесвiтня лiтература в середнiх навчальних закладах Украiни. – 2005. – № 1. – С.
42–44.
Le Goff, Jacques. Un Moyen Age en images [Текст] /Jacques Le Goff. – Paris : Hazan,
2000. – 303 р.
ART WORLD OF PERSIAN MINIATURE IN POETIC WORK OF N.
GUMILEV
E. Ju. Raskina
Moscow humanitarian institute named of E. R. Dashkova
The Department of the theory and practice of journalism and advertising
The aesthetics and figurativeness of medieval Persian miniatures has rendered
huge influence on N.S.Gumilev poetry. In a poem «The Persian miniature»,
entered into the collection «The Fiery column» and the hand-written
collection "Persia" (1921), it is bright and the art world medieval miniatures is
figuratively reflected. On this poem, as well as on the hand-written collection
"Persia" as a whole, religious-philosophical ideas Persian sufism have
affected.
Keywords: Persia, miniature, sufism, landscape, paradise, calligraphy.
Об авторах:
РАСКИНА Елена Юрьевна – доктор филологических наук,
професор кафедры теории и практики журналистики и рекламы
Московского гуманитарного института им. Е.Р. Дашковой (127349,
Москва, ул. Лескова, д. 6, кор. Б), e-mail: eur1359@mail.ru
- 80 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
ВестникТвГУ.
ТвГУ.Серия
Серия"Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
2012.
Выпуск
Выпуск
3. С.
3.81-89
УДК 821.161.1-1(470.331)
А. С. ПУШКИН И ТВЕРСКАЯ ПОЭЗИЯ ХХ ВЕКА
В. А. Редькин
Тверской государственный университет
кафедра филологических основ издательского дела и литературного
творчества
В статье анализируется пушкиниана тверских поэтов ХХ века. На
материале творчества С. Д. Дрожжина, А. А. Ахматовой, С. А.
Клычкова, Н. И. Тряпкина, В. Н. Соколова и многих других поэтов
выявляются два феномена: особое свойство пушкинского текста
являться основой бесконечной во времени интертекстуальности и
необыкновенная особенность личности Пушкина развернуться в
множественности её понимания и трактовки.
Ключевые слова: А. С. Пушкин, тверская поэзия XX века, традиция,
национальный характер, аксиология, православие.
Разговор о поэзии Верхневолжья, бесспорно, надо начинать с
творчества великого русского поэта – Александра Сергеевича Пушкина.
Вдохновленный скромной красотой верхневолжского пейзажа, очарованный
обаянием наших милых, прелестных землячек, плененный тихой радостью
провинциального поместного быта, он в свое время написал немало поистине
гениальных строк. Пушкин не искал здесь вдохновенья – оно само приходило
к нему в Твери, в Торжке, в Малинниках и Бернове. И из каких мимолетных
впечатлений, наблюдений и ассоциаций, «из какого сора», как выразилась А.
А. Ахматова, рождались его бессмертные стихи!
Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я;
И вот уже мечтою странной
Душа наполнилась моя… [14, с. 164].
А его «Зимнее утро», «Анчар», «Я помню чудное мгновенье…»,
многие строфы «Евгения Онегина» – все это связано с нашим краем. И,
несомненно, смуглая Муза Пушкина после его трагической гибели не
покинула нашу землю. Она вновь и вновь приходит к тем, кто жаждет встречи
с ней, приходит в разном обличии, во сне и наяву, тревожит, манит, дает
надежду, что вот-вот, еще немного, и стих поднимется к его, пока
недосягаемым, высотам. И по большому счету, поэзия Верхневолжья
устремлена к этой манящей вершине – к Пушкину. И разве не символично, что
наделенные поэтическим даром и в последнее время привлекшие внимание
читателей два брата-близнеца, Василий и Михаил Рысенковы окончили школу
именно в Бернове, где памятью о Пушкине пронизан каждый уголок природы,
усадьбы Вульфов, где ежегодно на пушкинских праздниках поэзии звучит и
звучит незабвенное поэтическое слово. Думается, не случайны и эти,
- 81 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
пронизанные пушкинской любовью к Родине и надеждой на её духовное
возрождение, строки одного из них – В. Рысенкова из стихотворения «Русские
в 1812 году», связавшие две далекие эпохи:
Французились, по-модному картавили,
А где-то в сердце – спал ольховый свет.
– Скажите, барин, что в Москве оставили?
– Оставил то, чего дороже нет… [15, с. 36].
В русской поэзии ХХ века мы имеем дело с пушкинской традицией в
самом широком понимании этого слова. Здесь первостепенны его
нравственный и эстетический идеалы, концепция мира и человека, его
воплощение национальной идеи как общечеловеческой ценности. Параллельно
этому возникает более узкий вопрос об интерпретации и инновации
пушкинских текстов в русской поэзии ХХ века, когда творчество Пушкина
воспринимается как реальность культуры, на которую опираются
стихотворцы. Мы сталкиваемся с двумя феноменами: особым свойством
текста
являться
основой
будущей
бесконечной
во
времени
интертекстуальности и необыкновенным свойством личности автора
развернуться в множественности её понимания и трактовки.
К А. С. Пушкину устремлены в ХХ веке и неоклассики, и сторонники
критического или социалистического реализма, и романтики, и авангардисты.
Символисты, футуристы, акмеисты, имажинисты, пролеткультовцы, обэриуты,
поэты фронтового поколения и 50-х годов, тихие и громкие, православной
ориентации и постмодернисты – все обращали свой взор к Пушкину, но
каждый по-своему, от преклонения и до попыток свергнуть, разрушить,
восстать против него или вступить в полемику.
Ярким примером непосредственного обращения к пушкинским текстам
с использованием их интонационно-ритмической и образной системы является
творчество нашего земляка, поэта-реалиста С. Д. Дрожжина, чье творчество
лежит в русле крестьянской линии русской поэзии. Следует подчеркнуть, что
смысл его произведений углубляет опора на классические тексты. Так,
стихотворение «Птичка», несомненно, накладывается на стихотворение А. С.
Пушкина «Узник». Внутренняя диалогичность связана с иным характером
героя (не борец, а страдалец) и с иным образом птицы (не орел, а «милая
гостья», «крошка» [8, с. 257]). С тем же произведением Пушкина связано и
стихотворение «За решеткой»: «Вдали от родных, за тюремной стеной, // Поет
свою песню певец молодой...» [8, с. 231]. Но если узник Пушкина устремлен
«туда, где за тучей белеет гора,.. // Туда, где синеют морские края» [13, с. 203],
то у Дрожжина желания героя предельно конкретизированы во времени и
пространстве. Он из-за «железной решетки окна» устремлен «Туда, где на
горке виднеется храм, // Под старую крышу, к полям и лесам; // Туда, где жена
молодая в слезах, // Где матери бедной покоится прах, // Где катится Волга
вперед и вперед // И снова певца на свободу зовет» [8, с. 231]. Пушкинский
текст дает возможность выразить христианский идеал в его народном,
крестьянском понимании.
Конечно, Дрожжин далеко не всегда так близко подходит к Пушкину,
что произведение воспринимается как калька. Чаще он использует широко
известные пушкинские образы как знаки определенной преемственности.
- 82 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Именно так использовали пушкинские тексты близкие С. Д. Дрожжину
тверские поэты литературно-художественного общества имени И. С. Никитина
М. Дудоров, К. Берсенев, О. Смольский, А. Докучаев и др. Духовная жизнь с
молитвой и страданием волнует лирического героя А. Докучаева. В его стихах
мы найдем миницитаты, ритмы и образы Пушкина, например, в стихотворении
«Нет... нет... Живым в могилу лечь...». Слова, на семантическом острие
которых держится стихотворение (меч, крылья, прах отрясть, рубище, в
пустыне, оковы и т. д.), в своей совокупности вызывают ассоциации с
посланием «В Сибирь» и другими стихами Пушкина.
Наш земляк, выдающийся поэт С. А. Клычков, ценит в гении Пушкина
именно то, чем отличается и его собственная поэзия: простоту, простодушие,
сердечность. Отвечая на анкету «К пушкинскому юбилею», он заявляет:
«Чувство влечения к Пушкину, любви к его поэзии – как чувство голода,
жажда, почти физическое чувство. В разгар футуризма и поэтического
астенизма Пушкин для меня всегда был образом утешения, успокоения и
надежды – надежды, что вся эта шумливость, заносчивость нелепости,
самоуверенная непростота и бездушье – пройдет без следа и заметы в сердце
человечества. Если мы еще не вплотную подошли к Пушкину, то это будет
завтра… Завтра литература будет жить Пушкиным» [11, с. 489].
Сказочные образы С. Клычкова: бовы, русалки, колдуна, сквозной
образ дубравы – несомненно, восходят к образной системе А. С. Пушкина.
Образ царевны у Клычкова из стихотворения «Девятый вал» вызывает
ассоциации с царевной из «Сказки о царе Салтане…» Пушкина, спящей
царевной из «Сказки о мертвой царевне и семи богатырях» и уснувшей
княжной из поэмы «Руслан и Людмила»:
Над волною в вышине
Звезды и зарницы,
Под волною в тишине
Чудный свет таится! [10, с. 75]
На пушкинских аллюзиях и контаминациях явно построено
стихотворение Клычкова «Не мечтай о светлом чуде…». Читатель не может не
вспомнить стихотворение Пушкина «Бесы»: «Ночь пришла, погаснул свет… //
Мир исчезнул… Мира нет… // Только в поле из-за леса // За белесой серой
мглой // То ли люди, то ли бесы // На земле и над землёй. // Разве ты не
слышишь воя: // Слава Богу, что нас двое!» [10, с. 247]
Особую роль А. С. Пушкин сыграл в творчестве А. А. Ахматовой. В её
стихах ведущим оказывается пушкинское начало. Достаточно вспомнить её
раннюю поэму «У самого моря», где уже само название вызывает в памяти
пушкинскую строку: «У самого синего моря...». Вся образная система этого
произведения вызывает ассоциации с пушкинской «Сказкой о рыбаке и
рыбке». Здесь явно те же интонации: «На что мне розы? Только колются
больно!» [2, с. 360]. Как в пушкинской сказке, море живет одной жизнью с
героями: «Вдруг подобрело темное море...» [2, с. 263]. Не только сама
ситуация, но и ритмический рисунок помогают утвердить в сознании читателя
мысль о древности, вечности и всеобщности конфликта между безмерными
человеческими желаниями и реальным человеческим счастьем. Поразительно,
но лирическая героиня ощущает себя неблагодарной старухой из сказки
- 83 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Пушкина и внутренне сожалеет, что отпустила влюбленного юношу: «Ушел,
не простившись, мальчик, унес мускатные розы», «А тайная боль разлуки
застонала белою чайкой» [2, с. 261].
Хронотоп пушкинской сказки и иных литературных произведений
великого поэта придают повествованию Ахматовой нравственно-этический
обобщенный смысл. В духе народных поэтических традиций поэтесса
сближает себя с субъектом лирических народных песен. Здесь и тайная весть о
приближении возлюбленного, и условный знак узнавания, и гаданье, и сны, и
смятение чувств, а условно-фантастический колорит некоторых сцен,
необъяснимость некоторых событий сближает произведение с романтической
балладой. Таким образом, создается многослойность времени и пространства.
Моряк, вытаскивающий утонувшего царевича, реален и не реален, как образ из
страшных мистических снов, которые встречаются и в пушкинских
произведениях: «По пояс стоя в воде прозрачной, // Шарит руками старик
огромный // В щелях глубоких скал прибрежных» [2, с. 266]. Критики
отмечали множество реминисценций, связанных с именем А. С. Пушкина, в
«Поэме без героя», «Реквиеме» и других произведениях А. А. Ахматовой.
Все творчество А. Ахматовой пронизано ощущением таинственности
жизни. Она использует симпатические чернила, ощутима тяга поэтессы к
тайным смыслам. Присутствие каких-то непостижимых сил в стихах
нарастает. Для неё характерно ощущение тайны мира, и Пушкин ей
представлялся неразгаданной тайной:
Кто знает, что такое слава!
Какой ценой купил он право,
Возможность или благодать
Над всем так мудро и лукаво
Шутить, таинственно молчать
И ногу ножкой называть? [1, с. 40]
Связь с иным миром проявляется таинственно и непостижимо, но
духовно-религиозное сознание поэтессы твердо утверждает, что высший,
горний мир есть. У поэтессы, как и у Пушкина, возникают окна в
потустороннюю реальность.
Образ темных сил, образ «князя мира сего» у Ахматовой существует
как бы на стыке мифологического сознания и христианской веры, часто
преломляясь в национальной литературной традиции. Здесь и фольклорногоголевский черт: «Хвост задрав под фалды фрака... // Как он хром и
изящен...», [2, с. 491] и лермонтовский Демон: «Демон сам с улыбкой Тамары,
// Но такие таятся чары // В этом страшном дымном лице»[2, с. 398]. В
эмоционально насыщенном образе у Ахматовой сопрягаются идущая от мифа
гордыня с сочувствием Демону, и христианское страдание, и тоска по
единению и любви. Но в целом она утверждает пушкинскую иерархию
духовных ценностей от безмерного зла до высокого добра.
Влияние А. С. Пушкина ощутимо во всей образной системе В.
Соколова и, прежде всего, в его концепции искусства. В стихотворении «Убит.
Убит. Подумать. Пушкин…» он писал о неотвратимости гибели поэта [18, с.
49]. Используя ритмический рисунок «Бесов» Пушкина (строку из этого
стихотворения поэт берет в качестве эпиграфа), он в стихотворении «Натали,
- 84 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Наталья, Ната…» подчеркивает, что именно инфернальные силы пытаются
дискредитировать образ жены поэта. По мнению автора, Пушкин своей
жизнью, творчеством, своей смертью защитил честь Натальи Гончаровой:
«Есть прямое указанье, // Чтоб её нетленный свет // Защищал стихом и дланью
// Божьей милостью поэт» [18, с. 65].
На основе пушкинских образов создано стихотворение Н. Тряпкина
«Сказ»: «Ты же дуй и колдуй, ветер северный, // По Руси по великой по
северной // Поплывем Лукоморьями пьяными // Да гульнем островами
Буянами» [20, с. 30].
В стихотворении «Пробуждение» возникает образ чародея Черномора с
его миражами замков и дворцов «из рубинов и злата», с его колдовскими
скрипками и свирелями, плеском белых лебедей [20, с. 162]. Все это
воспринимается поэтом как «ребяческий сон», как сказка детства на фоне
реальных топей и болот, на фоне современного индустриального общества.
Тряпкин развивает пушкинскую мысль о своеобразии и единстве славянства
перед лицом западного мира, выраженную великим предшественником в
стихах «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина». Но, если Пушкин,
говоря о заслугах России перед Европой, опирался на исторические факты
своего времени, разгром Наполеона («…В бездну повалили // Мы тяготеющий
над царствами кумир // И нашей кровью искупили // Европы вольность, честь
и мир» [14, с. 269]), то Тряпкин продолжает тему на материале Великой
Отечественной войны:
Не к векам Святослава
Крылья нашей молвы.
Слушай, Дон и Морава,
Слушай Курск и Варшава,
Голос красной Москвы!.. [21, с. 85].
Характерно, что Тряпкин сохраняет пушкинскую вопросительную
интонацию, который вопрошал; «Иль русского царя уже бессильно слово? //
Иль нам с Европой спорить ново? // Иль русский от побед отвык?»; «Еще ли
северная слава // Пустая притча, лживый сон?» [14, с. 27–272]. Тряпкин часто
обращается жанру пушкинских стансов, развивает образ Гришки Отрепьева,
конкретизирует пушкинскую тему «племени молодого, незнакомого» и т. д.
Вновь и вновь к пушкинской теме возвращается наш земляк поэт А. Д.
Дементьев. Для Андрея Дементьева Пушкин в годы голодного и холодного
военного детства был одной из немногих мальчишеских радостей. К
тринадцати годам, как вспоминает поэт, он прочёл всё, что было написано
гением русской поэзии. Именно с этого началось постижение Дементьевым
тайн поэтического слова. Не случайно стихотворение поэта «Болдинская
осень», написанное им еще в годы учёбы в Литературном институте,
насыщенно пушкинскими образами, лексикой, перекликается с пушкинской
«Осенью» своей мелодикой: «В багрец и золото // Едва // Леса окрестные
оделись, // Как уж и ветры расшумелись, // И зябко съежилась листва» [4, с.
42].
С годами, став зрелым поэтом, Андрей Дементьев вновь и вновь
обращается в своём творчестве к образу Пушкина. Он берёт факты из жизни
великого поэта в качестве материала для размышлений над нравственными
- 85 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
проблемами жизни. Так, в 1965 году он написал стихотворение «Дантес», в
котором воплотил мысль о подлости дуэли у Чёрной речки. Этот сюжет нашёл
дальнейшее продолжение и развитие в другом известном стихотворении
Дементьева «А мне приснился сон». В годы, когда на родине поэта и в местах,
связанных с его пребыванием, стали регулярно проводиться Пушкинские
праздники поэзии Дементьев написал ряд стихотворений, многие из которых
связаны с пушкинскими местами Верхневолжья («Встреча Пушкина с Анной
Керн», «А мне приснился сон», «У могилы Н. Н. Пушкиной», «Натали»). Он
стремится очистить жизнь великого поэта от шелухи светских сплетен,
вернуть доброе имя Наталье Гончаровой. Для Дементьева, говоря словами
Пушкина, образ Натали Гончаровой – это «чистейшей прелести чистейший
образец», перед которой нужно преклоняться уже только потому, что она
удостоилась любви самого гениального человека ХIХ столетия, и была
постоянным вдохновителем его выдающегося творчества.
Для А. Дементьева А. С. Пушкин является не только идеалом поэта, но
и идеалом гражданина, идеалом нравственности. Воссоздавая образ Пушкина,
поэт обращается к его личным письмам, как подлинным историческим
свидетельствам: «Восхищением и бесконечной нежностью к Наталье
Гончаровой, – пишет А. Дементьев, – полны письма Пушкина. И когда
читаешь их, слышишь голос не просто влюблённого человека, великого поэта,
но чувствуешь за каждой строкой подлинного рыцаря, готового в любую
минуту постоять за свою любовь и жизнью своей доказавшего это...» [5, с. 2].
Именно поэтому так проникновенно звучат строки стихотворения «Натали»:
Не ведал мир такой любви,
не ведал мир такой печали.
Он ей дарил стихи свои,
что для неё в душе звучали [6, с. 15].
В стихотворении «Мойка, 12» Дементьев в применении к Пушкину
реабилитирует понятие «чистое искусство», вкладывая в него значение
истинности, духовности, не ангажированности. В стихотворении «Встреча
Пушкина с Анной Керн» автор стремится опоэтизировать миг, когда поэт,
очарованный красотой, «как пилигрим в пустыне – шел к роднику далеких
глаз» [7, с. 81]. Миг, из которого родилось знаменитое и всеми любимое
стихотворение гения. Поэт является постоянным участником
Пушкинского праздника поэзии в Берново. Поэтому очень
символично, что почти все его стихи о Пушкине впервые прозвучали
на родной Тверской земле, «на гордых волжских берегах», на земле,
которая до сих пор хранит ещё дух и образ великого поэта России.
Трудно назвать тверского поэта, который бы не обращался к жизни и
творчеству А. С. Пушкина, к его образной системе. Талантливый тверской
поэт Анатолий Скворцов в стихотворении «Июнь, Берново» писал: «Травы
вызревают на опушках // В голубой пугливой тишине. // Еду снова на свиданье
с Пушкиным, // Чтобы с ним побыть наедине» [17, с. 61]. Пушкинские места
Тверской земли стали сквозной темой верхневолжской поэзии. В 60-е годы
власти осознали культурологическую ценность литературных мест Тверской
области. В 1960-м году по заданию обкома партии доцент Тверского
пединститута Г. Костин, студент третьего курса В. Грехнев и я, студент
- 86 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
второго курса, посетили памятные места Старицы, Торжка, Бернова,
Малинников, Прямухина, место захоронения А. Керн и написали справку об
увековечивании памяти пребывания Пушкина на Тверской земле,
необходимости реставрации барских усадеб в Бернове и Прямухине, об
установке мемориальных досок и памятников. К настоящему времени все это
воплотилось в реальности. С 1970 года в Бернове ежегодно стали проводиться
Пушкинские праздники поэзии. «Каждый год к нему мы едем в гости. //
Каждый день он сам приходит к нам» [17, с. 61], – писал А. Скворцов.
Созвучно этому высказыванию стихотворение А. Гевелинга «Берново»: «Я
знаю – уеду в Берново: // Там Пушкин. // Мне надо к нему» [3, с. 99]. При этом
поэт вписывает берновские пейзажи в контекст пушкинских памятных мест
всей России.
Галина Киселева в стихотворении «Берново» утверждает: «Он вечно
жив, России гений. // Ему, влюбляясь до конца, // Приносят смены поколений
// Цветы, поэмы и сердца» [9, с. 67].
Елена Бурчилина, рисуя берновский пейзаж, пытается разгадать в нем
тайну поэтического гения Пушкина («В Бернове»), пытается защитить от
кривотолков доброе имя Натали («К сонету А. С. Пушкина «Мадонна»). В
защиту Пушкина от современных пересудов и сплетен выступает Галина
Брюквина («Ах, Пушкин! Полюбите Натали…»). Татьяна Пушай стремится
установить кровную связь с Пушкиным через очарование старого
приусадебного парка в Малинниках: «Здесь красота открыта и строга, // Тебя
одарит неизбывным светом, // И тополиный снег в разгаре лета // Легко летит в
грядущие года» [12, с. 38].
Михаил Суворов в стихотворении «Перстень Пушкина» ставил
проблему современного наследия гения Пушкина. Интертекстуальны в
отношении к творчеству великого поэта его стихи «Монолог Отрепьева»,
«Марина Мнишек», «Монолог Сальери». В его стихотворении «Корсар»
задается вопрос: «Чем всегда душа поэта и страдает и живет?» [19, с. 68] и
утверждается свободолюбие и бунтарство Пушкина.
Евгений Сигарев, развивая пушкинскую тему в стихотворениях
«Музыкальная Пушкиниана», «Идёшь, идёшь, и вдруг, как выстрел…»,
«Черная речка», «Убит поэт и стал загадкой…», «Ах, как блистала светская
цивильность…», «Ах, Пушкин, Пушкин, вы, как Мекка…» и многих других,
обращает внимание, прежде всего, на трагическую судьбу поэта, связывая её с
трагической судьбой России, поэтизирует образ жены Пушкина, Натали,
подчеркивает незримое присутствие гения великого стихотворца в нашей
сегодняшней жизни: «Мы с детства Вашу песнь заводим // И Вашим молимся
стихам. // Чем дальше мы от Вас уходим, // Тем ближе мы приходим к Вам»
[16, с. 24].
Пушкинская тема варьируется в стихах Г. Степанченко («Тень
Пушкина витает над Россией…»), О. Горлова («Пушкин»), Н. Веселовой («В
Пушкиногорье»), В. Кокина («Через десять лет…»), Б. Рапопорта («Тверь.
Памятник Пушкину»). Анатолий Устьянцев выступает в защиту пушкинского
языка от посягательств современного сленга («На фоне Пушкина снимается
кино…»), пушкинская строка входит в его стихи эпиграфом, аллюзией.
Многие стихи Владимира Львова перекликаются со стихотворением А. С.
- 87 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Пушкина «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы» не только
концептуально, но и инновацией образов, традиционной метрикой.
Значительный вклад в тверскую стихотворную пушкиниану внес
Валентин Штубов. Не случайно один из своих поэтических сборников он
назвал «Душа в заветной лире». Он издал роман в стихах «Александр
Пушкин», пока недооцененный критикой. В поэтическом сборнике
«Двенадцать струн» он опубликовал поэтический цикл «Мой Пушкин»
состоящий из тридцати стихотворений. В стихах Штубова рисуются и поэты
пушкинского окружения. Для того чтобы составить разговор с Пушкиным,
писать строфы от имени Пушкина, нелидовскому поэту надо было не только
впитать в себя лексику основателя русского литературного языка, овладеть его
ритмико-интонационной системой, но и воссоздать его образ в своей душе,
понять его систему ценностей. Пушкин Штубова так оценивает явления
отечественной поэзии ХХ века: «Мне ведом Блок, понятен и Есенин // И не
всегда понятен Пастернак» [22, с. 77]. Взор Пушкина – это «взгляд небес
открытый», а звезда его улыбкой брезжит. В стихах «Берново», «Берновский
омут», «Ночью в Бернове» В. Штубов находит самые трогательные,
проникновенные слова, использует пушкинскую ритмико-интонационную
систему, чтобы передать свою духовную связь с русским гением: «Тихо дерево
бормочет – // Словно гений вновь пророчит // Утешенье на века» [22, с. 102].
Главное в том, что тверские поэты ХХ века не уходят от классической
эстетики и традиционной иерархии ценностей, именно поэтому они вольно
или невольно обращаются вновь и вновь к А. С. Пушкину. И для всех нас
незыблемым остается призыв – «Вперед, к Пушкину!»
Список литературы
Ахматова, А. А. Собрание сочинений [Текст] : в 6 т. / А. А. Ахматова. – М. : Эллис
Лик, 1998. – Т. 1. Стихотворения. – 638 с.
2. Ахматова, А. А. Стихотворения и поэмы [Текст] / А. А. Ахматова. – М. : ЭКСМО,
2009. – 688 с.
3. Гевелинг, А. Ф. Дорога [Текст] / А. Ф. Гевелинг. – Тверь : ТОКЖИ. 1997. – 180 с.
4. Дементьев, А. Д. Родное : книга стихов [Текст] / А. Д. Дементьев. – Калинин :
Моск. рабочий, 1958. – 96 с.
5. Дементьев, А. Д В эти весенние дни [Текст] / А. Д. Дементьев // Литературная
Россия. – 1980. – № 10. – 7 мар. – С. 2.
6. Дементьев, А. Д Рожденье дня : книга стихов [Текст] / А. Д. Дементьев. – М. :
Современник, 1978. – 132 с.
7. Дементьев, А. Д. Стихи о любви [Текст] / А. Д. Дементьев. – М. : Эксмо, 2008. –
318 с.
8. Дрожжин, Д. С. Песни гражданина. [Текст] / Д. С. Дрожжин. – М. : Моск. рабочий,
1974. – 312 с.
9. Киселева, Г. Н. Бабье счастье [Текст] / Г. Н. Киселева. – Тверь : ТОКЖИ, 1997. –
80 с.
10. Клычков, С. А. Собрание сочинений [Текст] : в 2 т. / С. А. Клычков. – М.: Эллис
Лик, 2000. – Т. 1. Стихотворения. Проза. – 544 с.
11. Клычков, С. А. Собрание сочинений [Текст] : в 2 т. / С. А. Клычков. –М. : Эллис
Лик, 2000. – Т. 2. Проза. – 656 с.
1.
- 88 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
12. Пушай, Т. К. Светотени [Текст] : сб. лирики / Т. К. Пушай. – Тверь : Лилия Принт,
2004. – 120 с.
13. Пушкин, А. С. Собрание сочинений [Текст] : в 10 т. / А. С. Пушкин. – М. : Худож.
лит., 1975. – Т. 1. Стихотворения. – 744 с.
14. Пушкин, А. С. Собрание сочинений [Текст] : в 10 т. / А. С. Пушкин. – М. : Худож.
лит., 1975. – Т. 2. Стихотворения. – 688 с.
15. Рысенков, В. Н. Запоздалые молитвы [Текст] / В. Н. Рысенков. – Тверь : ТОКЖИ,
1997. – 76 с.
16. Сигарев, Е. И. Рожденный под песни России [Текст] / Е. И. Сигарев. – Тверь :
ТОКЖИ. 2004. – 320 с.
17. Скворцов, А. М. Вечное задание [Текст] / А. М. Скворцов. – М. : Моск. рабочий,
1981. – 81 с.
18. Соколов, В. Н. Спасибо, музыка : стихотворения и поэмы [Текст] / В. Н. Соколов.
– М. : Мол. гвардия, 1978. – 304 с.
19. Суворов, М. И. Белая теплынь. [Текст] / М. И. Суворов. – Калинин : Моск.
рабочий, 1985. – 104 с.
20. Тряпкин, Н. И. Горящий Водолей [Текст] / Н. И. Тряпкин. – М. : Мол. гвардия,
2003. – 493 с.
21. Тряпкин, Н. И. Заповедь : стихи [Текст] / Н. И. Тряпкин. – М. : Современник, 1976.
– 257 с.
22. Штубов, В. Н. Двенадцать струн : стихи [Текст] / В. Н. Штубов. – Тверь : ТОКЖИ,
1998. – 128 с.
A. S. PUSHKIN AND TVER’S POETRY OF THE TWENTIETH
CENTURY
V. A. Redkin
Tver State University
The Department of the Philological Foundations of Publishing and Literary Works
The article analyzes the whole works about A. Pushkin created by Tver’s
poets of the twentieth century. On the basis of S. Drozhzhin, A. Akhmatova,
S. Klychkov, N. Tryapkin, V. Sokolov and many other poets works reveals
two phenomena: the special property of Pushkin's text form the basis of an
infinite time intertextuality and unusual feature of Pushkin's turn in the
multiplicity of its understanding and interpretation.
Key words: A. Pushkin, Tver’s poetry of XX century, tradition, national
character, axiology, Orthodoxy.
Об авторах:
РЕДЬКИН Валерий Александрович – доктор филологических
наук, профессор, заведующий кафедрой филологических основ
издательского дела и литературного творчества Тверского
государственного университета (170100, Тверь, ул. Желябова, 33), email: foidid-red@rambler.ru,
- 89 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 90-95
УДК 821.161.1+821.161.1-225
ПОТУСТОРОННОСТЬ СМЕРТИ И ИСКУССТВА В НОВЕЛЛЕ
В. В. НАБОКОВА «ЛИК»
Н. В. Семенова
Тверской государственный университет
кафедра теории литературы
В статье показано, как «память жанра» определяет реконструкцию
«неслыханного события» в новелле В. Набокова «Лик» – переход
главного героя в потусторонность смерти и искусства. Исходный текст
рассматривается в сопоставлении с текстом автопародии «Зуд».
Ключевые слова: пародия, событие, жанр, новелла, мотив,
потусторонность.
В 1991 году, когда в потоке возвращенной литературы российский
читатель получил доступ к книгам В. Набокова, в журнале «Грани» была
опубликована статья с симптоматичным названием «Рассказ В. Набокова
“Лик” – Малая Вселенная» [8]. Отказывая рассказам Набокова в жанровой
определенности, автор видел в них «лишь отдельно сброшюрованные
страницы (часто неподошедшие, часто слегка видоизмененные) того или иного
романа, над которым писатель в эту пору работал» [8, с. 148]; то, что осталось
от «некоего (или некиих) нематериализованного произведения» [8, с. 156].
Такие рассказы у Набокова действительно есть. Из романа «Счастье»
вышли новеллы «Благость», «Письмо в Россию», «Путеводитель по Берлину»;
«Solus Rex» и «Ultima Thule» печатались как фрагменты будущего романа.
Однако попытка включить рассказ «Лик» (1939) в орбиту в разное время
вышедших романов сразу ставит под сомнение предложенную гипотезу.
Вопрос, почему же Владимир Набоков все-таки печатал свою прозу этими
небольшими кусками, в свете сегодняшнего состояния набоковедения
следовало бы переформулировать: каким образом память жанра, по
терминологии М. М. Бахтина [2], дает о себе знать в его коротких текстах?
Своей целью мы ставим показать, как «жанровые ожидания» дают
возможность осуществить реконструкцию изображенного события в новелле
Набокова «Лик».
Содержание рассказа обычно прочитывается следующим образом.
Русский актер Лик, играющий во французской провинции и страдающий
дефицитом личности, узнает о неизлечимой болезни сердца. Мечтая умереть
на сцене, он покупает новые белые туфли, но в этих туфлях стреляется
возникший из кошмаров прошлого родственник Лика Колдунов.
Деструктивный финал как обязательный новеллистический признак [7]
соотносится в этом случае с Колдуновым, который и оказывается настоящим
героем повествования.
- 90 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Традиция такого понимания идет от русской эмигрантской критики. В
рецензии Г. Адамовича смысловым центром рассказа стала судьба Колдунова,
«опустившегося, озлобленного эмигранта», оттеснив историю главного героя –
актера Лика, «существа ничем не замечательного, трусливого, болезненного и
расчетливого» [4, с. 734] Сходной является и позиция Ив. Толстого, который
считает, что «середина и конец рассказа связаны с судьбой Колдунова» [8, с.
155].
По-другому расставляет акценты Набоков в комментарии, написанном
к английскому изданию рассказов 1975 года: «“Лик” отражает миражи
окрестностей Ривьеры, посреди которых [я] сочинил его, и стремится создать
ощущение театрального представления, которое поглощает неврастеничного
исполнителя, хотя и не вполне таким образом, каким ожидал этот попавший в
ловушку актер, грезя о подобном опыте» [4, с. 734]. Комментарий из разряда
тех, которые больше запутывают, чем разъясняют. И все же не подлежит
сомнению, что главной темой для автора в рассказе является потусторонность.
Комментарий заставляет вспомнить знаменитый ответ Набокова на вопрос о
том, верит ли он в Бога: «Я знаю больше, чем могу выразить словом, и то
немногое, что я могу выразить, не было бы выражено, не знай я большего»
[3, с. 168]. Уже из этого ответа ясно, что вопрос о потусторонности никогда не
сводился для Набокова к существованию загробного мира. В его книгах и
ответах интервьюерам потусторонность предстает в двух измерениях: как
трансцендентное существование после смерти и как другое измерение
реальности, каковым, по существу, является искусство [1].
Тему потусторонности в «Лике» вводит автоцитата в сильной позиции
– первом предложении текста: «Есть пьеса “Бездна” (L’Abime) известного
французского писателя Suire» [4, с. 376]. Название пьесы и имя автора
вымышленные. Но в писательском лексиконе Набокова слово бездна
выступает
как
синоним
потусторонности,
с
него
начинаются
автобиографические повествования «Другие берега» и «Память, говори!».
«Колыбель качается над бездной (здесь и далее выделено мной – Н. С.), и
здравый смысл говорит нам, что жизнь – только щель слабого света между
двумя вечностями тьмы» [5, с. 325]. С учетом этой вторичной референции
можно усомниться в том, что «драматургическая критика» [8, с. 153]
составляет главное содержание пролога, а пролог обнаруживает странное
несоответствие событиям судьбы Колдунова, которые «никак не замыкаются
ни на театр, ни на содержание пьесы» [8, с. 155].
На театр и на содержание пьесы замкнута судьба другого персонажа –
Лика. В прологе автор рассматривает вариант параллельного существования
Лика вне «условного плана земного быта» [4, с. 378] в реальности искусства.
«Скажем: Лик мог бы надеяться, что в один смутно прекрасный вечер он
посреди привычной игры попадет как бы на топкое место, что-то поддастся, и
он навсегда потонет в оживающей стихии, ни на что не похожей,
самостоятельной, совсем по-новому продолжающей нищенские задания
драмы, – весь без возврата уйдет туда, женится на Анжелике, будет ездить
верхом по сухому вереску, получит все то материальное благо, на которое
намекалось в пьесе, заживет в том замке, – но кроме всего очутится в
невероятно нежном мире, сизом, легком, где возможны сказочные
- 91 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
приключения чувств, неслыханные метаморфозы мысли» [4, с. 381]. Для Лика,
однако, возможность полностью впасть в потусторонность пьесы –
дематериализоваться остается гипотетической. «Духовное родство с
потусторонностью» [1, с. 129] помогают ему ощутить не столько занятия
искусством, сколько неизлечимая болезнь сердца: «Он думал о том, что <…>
если смерть не окажется для него выходом в настоящую существенность, он
жизни так никогда и не узнает» [4, с. 383]. На близость к потусторонности
намекает «плотская неполнота» [1, с. 129] героя: Лик ощущает свое «зыбкое и
пунктирное тело» [4, с. 395], «таяние ладоней» [4, с. 382] на сцене. И если
«различные произведения» Набокова «можно рассматривать как испытание
различных гипотез отношения человека к потусторонности» [1, с. 23], то
«Лик» – это, возможно, попытка понять через потусторонность искусства
потусторонность смерти.
Сближение этих двух мотивов происходит уже в прологе, где
сравниваются Лета – река в царстве мертвых и «Малая Лета, которая
обслуживает театр, – речка, кстати сказать, не столь безнадежная, как главная,
с менее крепким раствором забвения, так что режиссерская удочка иное еще
вылавливает спустя много лет» [4, с. 376]. Одноприродность искусства и
трансцендентного существования подтверждается тем, что в рассказе описаны
два варианта перехода в потусторонность, и оба раза границы миров
маркированы пространственно. «Топкое место» на сцене – вход в реальность
пьесы, приморская набережная, вода – граница жизни и смерти: «Пошатываясь
и уже наклоняясь, Лик стыдливо подошел к краю воды, хотел было зачерпнуть
в ладони и обмыть голову, но вода жила, двигалась, грозила омочить ему
ноги…» [4, с. 396]. Вхождение в воду – рождение по Фрейду [9, с. 14] – в
новелле может быть истолковано как авторская мифологема: вода в
произведениях Набокова часто выступает символом возрождения и прозрения
[1, с. 127].
Означает ли это, что такое сближение происходит и на сюжетном
уровне? Нет, если исходить из того, что «в рассказе Лику, кажется, сохранена
жизнь» [4, с. 735]. Да, если принять как данность версию смерти Лика.
Исследователям не случайно финальная смерть Колдунова представляется
«странной» [4, с. 737]: он не герой потусторонности, «пистолетный выстрел
для него – не переход в иное измерение, а тупая и черная точка» [8, с. 155]. На
смерть Лика указывают многие детали: неожиданное прекращение припадка,
неестественная легкость, с которой совершаются физические действия: «… и
забыв про сжатие в груди, туман, тошноту, Лик поднялся опять на
набережную, граммофонным голосом кликнул такси…» [4, с. 397]. Когда в
финале театральный текст всплывает в сознании Лика, происходит то, о чем
писал Набоков: «театральное представление поглощает неврастеничного
исполнителя» [4, с. 734]. «Мысль о смерти необыкновенно точно совпадала с
мыслью о том, что через полчаса он выйдет на освещенную сцену, скажет
первые слова роли: “Je vous prie d’excuser, Madame, cette invasion nocturne,” – и
эти слова, четко и изящно выгравированные в памяти, казались гораздо более
настоящими, чем шлепоток и хлебет утомленных волн или звуки двух
счастливых женских голосов, доносившиеся из-за стены ближней виллы, или
недавние речи Колдунова, или даже стук собственного сердца» [4, с. 396].
- 92 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Симметричный эпизод содержит пролог, из которого становится очевидным,
что для неталантливого актера Лика единственный способ войти в жизнь
пьесы – это умереть на сцене. Во всех других случаях искусство навсегда
останется для него «непроявленной местностью» [4, с. 378], «где ему не
бывать никогда, никогда» [4, с. 378]: «Лик почему-то себе представлял, что
когда он умрет от разрыва сердца, а умрет он скоро, то это непременно будет
на сцене, как было с бедным, лающим Мольером, но что смерти он не заметит,
а перейдет в жизнь случайной пьесы, вдруг по-новому расцветшей от его
впадения в нее…» [4, с. 381].
Со-противопоставление двух смежных мотивов обнаруживается и на
лексическом уровне в следующем фрагменте: «Трудно, впрочем, решить,
обладал ли он подлинным театральным талантом, или же был человек многих
невнятных призваний, из которых выбрал первое попавшееся, но мог бы с
таким же успехом быть живописцем, ювелиром, крысоловом… Такого рода
существа напоминают помещение со множеством разных дверей, среди
которых, быть может, находится одна, которая, действительно, ведет прямо в
сад, в лунную глубь чудной человеческой ночи, где душа добывает ей одной
предназначенные сокровища. Но как бы то ни было, этой двери Александр
Лик не отворил…» [4, с. 378]. В сочетании “этой двери” авторский курсив
отмечает наиболее важный элемент в сообщении, «новое о данном» – рему.
Подразумеваевая оппозиция «этой двери» – «та дверь». Но в контексте
новеллы очевидно, что Лик, ступивший на актерское поприще случайно, не
открыл и другой двери, определившей его духовную деятельность. Та же
дверь, которую открывает Лик в финале, это дверь в потусторонность смерти.
Выводы, косвенно подтверждающие необходимость смерти, можно
сделать и на основании автопародии «Зуд». Пародия в теории М. М. Бахтина,
развиваемой современными лингвистами, – это вариант «двуголосого слова»,
где происходит «смена акцента в формально остающейся той же теме»
[2, с. 172]. В пародии «автор осуществляет по отношению к чужой речи только
тонально-аксиологическую предикацию» или «переакцентуацию» [2, с. 172]. В
случае с «Зудом» для нас важен даже не характер смены тональности, а
принципиальное отсутствие «перетематизации». Если сохранение темы –
закон пародии, то верным, очевидно, будет и обратное допущение:
тематические мотивы, которые эксплицированы в автопародии, должны
присутствовать в исходном тексте.
Автопародия завершается описанием потусторонней грезы Зуда: «Весь
искусанный, Зуд стал катиться в пропасть, в сизом тумане проплыли перед
ним образы зуава и консьержки, прошумели раскрытыми веерами пальмы
родного севера, улыбнувшись, поманили лозы архангельского винограда, и
новые, еще не надеванные белые только что купленные Зудом туфли выползли
из-под дрогнувшей кровати, тихо поднялись в воздухе и, перелетев через
сквер, рядышком аккуратно встали в витрине магазина, у дверей которого
стоял толстый француз, странно похожий на Кошмаренко. Француз улыбнулся
дьявольской улыбкой и что-то сказал» [4, с. 735]. Такой финал автопародии
позволяет увидеть в последнем эпизоде пародируемого текста потустороннюю
грезу Лика.
- 93 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Сходство толстого француза с Кошмаренко находит соответствие в
двух эпизодах исходного текста, при этом модальность эпизодов меняется. В
первый раз вводится точка зрения Лика, и это модальность реальная. Лик
видит на берегу «случайного господина в серых штанах, который навзничь
лежал около скалы, раскинув широко ноги, и что-то в очертании этих ног и
плеч напомнило ему фигуру Колдунова» [4, с. 396]. Это сходство еще раз
зафиксировано в плане ирреальном, с введением точки зрения автора. В уже
цитированном фрагменте господин, похожий на Колдунова, «навзничь лежал
около скалы, раскинув широко ноги» [4, с. 396]. Когда Лик возвращается на
квартиру Колдунова за туфлями, он видит следующую картину: «Среди
осколков на полу навзничь лежал обезображенный выстрелом в рот, широко
раскинув ноги в новых белых…» [4, с. 397]. Дословный текстовой повтор – это
подсказка автора читателю: в потустороннюю фантазию проникают отголоски
реальности – впечатления дня.
Совпадает мотив невостребованности новых белых туфель. В «Лике»
этот мотив имплицитно представляет мотив потусторонности: «хорошие,
дорогие вещи» [4, с. 378] должны компенсировать недостаточность
физического бытия героя: «И каким-то образом с его болезнью было связано
то, что он любил хорошие, дорогие вещи, мог, например, на последние двести
франков купить нашейный платок или вечное перо, но всегда, всегда
случалось так, что вещи у него пачкались, ломались, портились, несмотря на
всю его бережную, даже набожную аккуратность» [4, с. 379]. Однако инверсия
мотива («вещи не любят героя») определяет финальное поражение Лика.
С мотивом смерти Лика связана в автопародии пушкинская цитата.
Строка из «Евгения Онегина»: «Боюсь: брусничная вода мне не наделала б
вреда» [6, с. 78], – получает здесь тройную референцию и создает эффект
«трехголосия». Как и всякая цитата, она подвергается контекстуальной
синонимизации и в новом окружении сохраняет изначальный смысл: «гость,
который опасается, что угощение хозяев пойдет ему во вред». Эта же ситуация
сюжетно представлена в «Лике»: Лика в гостях заставляет выпить водки
Колдунов, Лик не решается протестовать и умирает. В результате отсылки к
двум предыдущим текстам цитата в автопародии звучит как приговор Зуда
самому себе, обретая статус почти крылатого выражения в значении: «это
последняя капля, это меня добьет». Произнеся эту фразу, Зуд умирает:
«”Боюсь, брусничная вода мне не наделала б вреда”, – вяло сказал Зуд и вдруг,
потрясенный, схватился за сердце» [4, с. 735].
Упоминание имени Пруста в «Зуде» можно расценить как указание на
то, что «Лик» – это отчасти пародия на прустовскую метафизическую тему
жизни после смерти. Но искусство – особый мир для писателя Набокова, и
единственный мотив, который остается неспародированным в «Зуде», – это
мотив театра.
Список литературы
1.
2.
Александров, В. Е. Набоков и потусторонность [Текст] / В. Е. Александров – СПб.
: Алетейя, 1999. – 320 с.
Гоготишвили, Л. А. Непрямое говорение [Текст] / Л. А. Гоготишвили – М. : Языки
славянских культур, 2006. – 716 с.
- 94 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Набоков, В. В. Два интервью из сборника “Strong Opinions” [Текст] // В.
В. Набоков: pro et contra ; сост. Б. Аверина. М. Маликовой, А. Долинина ;
комментарии Е. Белодубровского, Г. Левинтона, М. Маликовой, В. Новикова ;
библиогр. М. Маликовой. – СПб. : РХГИ, 1997. – С. 138–168.
4. Набоков, В. В. Русский период [Текст] / В. В. Набоков. Собрание сочинений : в 5
т. / В. Набоков – СПб. : Симпозиум, 2003. – Т. 5. 1938–1977. Волшебник. Solus
Rex. Другие брега. Рассказы. Стихотворения. Драматические произведения. Эссе.
Рецензии. – 832 с. .
5. Набоков, В. Американский период [Текст] / В. В. Набоков. Собрание сочинений :
в 5 т. / В. Набоков – СПб. : Симпозиум, 1999. – Т. 5. Прозрачные вещи. Смотри на
арлекинов! Памяти, говори. – 700 с.
6. Пушкин, А. С. Полное собрание сочинений [Текст] : в 10 т. / А. С. Пушкин – Л. :
Наука, Ленингр. отд-е, 1978. – Т. 5. Евгений Онегин. Драматические
произведения. – 527 с.
7. Смирнов, И. П. О смысле краткости [Текст] / И. П. Смирнов // Русская новелла.
Проблемы истории и теории. – СПб. : Изд-во СпбГУ, 1993. – С. 5–12.
8. Толстой, Ив. Рассказ В. Набокова «Лик» – Малая Вселенная [Текст] / Ив. Толстой
// Грани. – № 159. – М. : Терра, 1991. – С. 147–156.
9. Фрейд, З. Сновидения. Сексуальная жизнь человека : Избранные лекции [Текст] /
З. Фрейд. – Алма-Ата : Наука КазССР, 1990. – 190 с.
3.
THE OTHERWORLD OF DEATH AND ART
IN V. NABOKOV’S SHORT STORY “LIK”
N. V. Semionova
Tver State University
The Department of Literary Theory
The article discusses how in V. Nabokov’s short story “Lik”, “genre memory”
determines the reconstruction of an unprecedented event – the protagonist’s
transition into the otherworld of death and art. The text is juxtaposed with
Nabokov’s self-parody Zud.
Keywords: parody, event, genre, short story (novella), motif, otherworld.
Об авторах:
СЕМЕНОВА Нина Васильевна – доктор филологических наук,
профессор кафедры теории литературы Тверского государственного
университета (170100 г. Тверь, ул. Желябова, 33), e-mail:
ninasemenova@yandex.ru,
- 95 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "Филология".
2012.
Выпуск
3. С.
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 96-102
УДК 821.161.2:[394.25+398]
КАРНАВАЛЬНО-ФОЛЬКЛОРНЫЕ ТРАДИЦИИ
В РОМАНЕ Ю. АНДРУХОВИЧА «РЕКРЕАЦИИ»
Л. Н. Скаковская
Тверской государственный университет
кафедра журналистики и новейшей русской литературы
В статье рассматривается роман современного украинского писателя
Ю. Андруховича «Рекреации». Автор прослеживает воплощение
карнавально-фолклорных традиций в произведении и вписывает
прозаика в литературный процесс новейшего времени.
Ключевые слова: карнавальная литература, традиция, фольклор,
Ю. Андрухович.
Творчество Юрия Андруховича, известного украинского поэта,
прозаика, эссеиста, в последнее десятилетие завоевало популярность у
значительной читательской аудитории как в Украине, так и за ее пределами.
Западная критика определяет Андруховича как одного из самых ярких
представителей постмодернизма. Его произведения переведены на 8
европейских языков. В 2000 г. первый роман Андруховича «Рекреации» был
опубликован в журнале «Дружба народов».
Юрий Андрухович начал свою деятельность в составе поэтического
кружка «Бу-ба-бу», название которого расшифровывается как аббревиатура
слов «бурлеск», «балаган» и «буффонада». Его представители активно
разрабатывают поэтику так называемого «карнавального» письма.
Отличительной особенностью «карнавальной» литературы, как известно,
является полное освобождение от исторических ограничений, она, как и
фольклор, не требует и внешнего жизненного правдоподобия и
характеризуется исключительной свободой сюжетного и философского
вымысла. В произведениях, относящихся к этому направлению, самая смелая и
необузданная фантазия и авантюра внутренне мотивируются, оправдываются с
целью создавать исключительные ситуации для провоцирования и испытания
философской идеи. В них органически сочетаются свободная фантастика,
символика, мистико-религиозные элементы с откровенным натурализмом.
Одна из основных особенностей «карнавальной» литературы – ее
злободневная публицистичность.
Начав как поэт, Ю. Андрухович со временем обратился к такому
эпическому жанру, как роман. Он автор своеобразной трилогии: «Рекреации»,
«Московиада», «Перверзия». Кроме оригинального авторского взляда на мир и
людей, эти романы объединяет ряд поднятых проблем и общие герои.
В них широко используется интертекстуальность, так называемый
«текст в тексте». Автор «прочитывает» традиционные фольклорные образы и
сюжеты, произведения предшественников, своеобразно переосмысливая их.
Герои его романов живут в мире, пронизанном историческими культурными
- 96 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
реалиями. Роман «Рекреации», в котором отражается украинская литературная
традиция, стал одним из значительных и интересных явлений современной
национальной литературы.
Рекреации – это широко распространенные в европейской (в том числе
русской и украинской) народной культуре карнавальные действа с песнями,
танцами, чтением стихов и театральными представлениями. Андрухович
описывает в романе Праздник Воскрешающего Духа в западно-украинском
«призрачном Чертополе», куда приезжают четверо молодых поэтов: Орест
Хомский, Ростислав Мартофляк, Гриц Штундера и Юрко Немирич. История
на первый взгляд знакомая: на праздник-карнавал приглашены поэты
(молодые, но уже известные), которые съезжаются из разных городов, а далее
претерпевают ряд приключений, в основном «по пьянке». Город с
символическим названием Чертополь и проходящий там Праздник
Воскресающего Духа поневоле заставят вспомнить бессчетные фестивали и
шоу, которые в последние десять-двенадцать лет приобрели необычайную
популярность. Однако далее узнаваемые реалии начнут немного расплываться,
гротескно сгущаться и анекдотически переворачиваться. Чертополь и впрямь
начнет соответствовать своему названию, действо – обретать мистериальные
черты, а мистерия – мешаться с реальностью, как в украинских народных
сказках. Украинский сказочный фольклор имеет исключительно богатую по
части демонологических представлений фантастику, (особенно в сказках,
записанных на Галичине), и, как мы помним, он получил оригинальную
интерпретациию в произведениях Н. В. Гоголя. Кроме того, украинский
сказочный фольклор обладает исключительным богатством мотивов с
разными оттенками комизма – от язвительной сатиры до мягкого юмора. Он
до сих пор питает темами новую украинскую литературу и способствует
распространению ходячего представления об украинском народном юморе.
Герои романа именуют разворачивающееся действо Праздником
Воскрешающего Ху. Им кажется, что свобода, поэзия и любовь царят на этом
карнавале. «Несвободные люди не могут создать свободный карнавал. Хочешь
быть свободным – будь им» [1], – провозглашает Хомский. Ирония сквозит в
этих словах, иронией пропитаны все страницы романа.
Выпив и хорошенько закусив, поэты разбрелись по ночному городу,
влились в веселящиеся, дикие, безумные, фантастические толпы. Карнавал
кружил и пел, плясал, завлекал и заманивал, все казалось прекрасным,
добрым, возвышенным, но (как и в украинских сказках) под утро с
происходящего вдруг как бы сползала маска, и являлось его истинное лицо.
Поэтому наутро Мартофляк, пошедший за девочкой «с глазами, как
черносливы» [1], проснулся в постели немолодой и некрасивой проститутки. И
Гриц Штундера, чьи родичи жили когда-то около Чертополя и были после
войны сосланы в Караганду, нашел на месте исчезнувшего Сельца не старую
церковь, о которой рассказывал ему отец, а недостроенную турбазу и труп
убитого рэкетира Пети. А господин Попель, спонсор и благодетель, оказался
чертом, аккуратным и цивилизованным европейским сатаной, чуть-чуть не
сгубившим бессмертную душу Юрко Немирича.
Автор романа спорит с общепринятым в нашей литературе
изображением талантливой творческой личности как безгрешного пророка.
- 97 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Однако это совсем не означает эстетической сущности творчества
изображенных в романе поэтов, которые оказываются не похожими на
привычных граждан. Андрухович не отрицает ценности духовного мира
каждого из них, строя свою концепцию личности на признании
индивидуальности всех людей и свободы их поступков. Эта индивидуальность
и свобода действий каждого писателя – персонажа романа – изображена на
фоне всеобщего карнавала, который обязан своим существованием в том числе
и темным дьявольским силам. Двойственность присуща и трактовке феномена
творчества, что изображено в романе во всех своих противоречиях.
В романе показано, что карнавальные действа подавали совсем иной,
подчеркнуто неофициальный аспект мира, человека и человеческих
взаимоотношений: они строятся по ту сторону всего официального. Отрицание
официальной, «господской» правды ведет за собой утверждение нового, более
прогрессивного и усовершенствованного порядка, игнорируя учения. Этот
главный мотив перевоплощения, воскресения прослеживается и в названии
романа Андруховича (слово «рекреация» можно расшифровать как
«возрождение»), и в названии основного действия произведения – Праздника
Воскрешающего Духа. Таким образом, заново родиться должен и целый мир (в
особенности украинская культура), и каждый, кто попал на этот праздник. В
соответствии с этими двумя уровнями возрождения, принцип карнавальности
реализуется как в поэтике романа в общем, так и в конкретных сюжетных
эпизодах.
В «Рекреациях» Ю. Андрухович демонстративно отказывается от
привычного литературного языка. Писатель использует многочисленные
разговорные, жаргонные и сленговые слова и выражения (неслабо, дурхата,
крейзуха, зашизел, лажа и др.), свойственные современной молодежной речи.
Он стирает границы между утопией, фантастикой и реальностью. Действие
происходит в несуществующем городке Чертополь, появляется персонаж, пан
Попель, который имеет демонические признаки, но вместе с тем читатель
постоянно наталкивается на реалии тогдашней советско-перестроечной жизни.
Яркий момент, который помогает даже не очень эрудированному
читателю ощутить карнавальность романного бытия, – это, конечно, описание
праздничной процессии паломников, и действий, которые совершаются во
время Праздника Воскресающего Духа на Рынке – главной площади
Чертополя. Приведем фрагмент величественного списка участников этой
процессии: «Это были Ангелы Божьи, цыгане, мавры, казаки, медведи, отцы
Василианы в черном, жиды, пигмеи, проститутки, черти, ведьмы, русалки,
пророки, уланы, легионеры, пастушки, ягнята, калеки, сумасшедшие,
прокаженные, паралитики на костылях, убийцы, разбойники, турки, индусы,
сечевые стрельцы, волокиты, кобзари, металлисты, самураи, тунеядцы,
сердюки, олейники, мамелюки… » [1].
Это список – не просто смесь случайной экзотики. Участники
процессии представляют конкретные историко-культурные круги, которые
включены в Возрождение Духа. Персонажи украинского вертепа,
представители периодов создания украинского государства и ключевых
национальных мифов (запорожцы, казаки, «сечевые» стрельцы), фигуры из
библейской
и
классической
традиции,
фольклора,
современной
- 98 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
международной субкультуры (хиппи, панки, металлисты). Таким образом, в
карнавальной процессии формируется образ нового постперестроечного
общества в рамках пространства и времени, а вместо советского культурного
контекста возникают другие.
Как же повлиял карнавализованный Праздник Воскресающего Духа на
каждого из четырех главных героев, которые были приглашены на него
главным режиссером этого необычного действа? Отпускает ли праздник
персонажей романа? Оказавшись в одиночестве, отдалившись от эпицентра
карнавала, площади Рынок, они продолжают жить по законам карнавальной
действительности. В событиях, происходящих с ними, присутствуют признаки
карнавала: переодевание, фантастика, разрушение социальных устоев,
декоронизация короля карнавала, самоирония и т. д.
Яркой особенностью карнавала является переодевание. Так, Гриц
Штундера почти подсознательно находит для себя новый образ, который
роднит его с героическим прошлым украинского народа: меняет прическу на
оселедец, как у запорожцев, а одежду на стрелецкую униформу. Такая одежда
отвечает не столько его внутренней воинственной сущности, сколько его
душевному состоянию в тот момент. Дело в том, что Гриц меняет имидж
перед тем, как отправиться искать место, где было его село, из которого
депортировали семью Штундеры.
Приходится переодеваться и Юрко Немиричу. Его новую одежду,
костюм с фраком и бабочкой для светской вечеринки, можно трактовать
неоднозначно. Бросается в глаза контраст между поведением поэта и его
внешним видом. Если вспомнить о неизлечимой болезни Немирича и о том,
что нарядные господа и дамы на вечеринке на самом деле – мертвецы, этот
контраст можно рассматривать как игру со смертью и протест против нее.
Марта, жена Ростислава Мартофляка, также брошенная мужем на произвол
судьбы ради компании собутыльников, оставшись в номере отеля наедине с
Орестом Хомским, надевает вместо джинсов и свитера халатик на голое тело,
решившись совершить единственный в своей жизни, пусть и нехороший, но
поступок.
Карнавальная реальность романа не лишена и фантастики. Во время
своего пути, пролегающего через лес, Гриц Штундера почти физически
ощущает, что почти под каждым деревом прячется «враг народа», которого
расстреляли во время сталинских репрессий. Юрко Немирич вообще попадает
в обстоятельства, в которых невозможно отличить давно умерших людей от
живых. Даже время вечеринки в Вилле с Грифонами другое – это начало
двадцатого века.
Важным элементом карнавала является несоблюдение им каких бы то
ни было социальных устоев и норм. Для персонажей «Рекреаций» этот
элемент проявляется в сексуальном плане. Так, Ростислав Мартофляк,
«надежда нации», «официальный поэт», будучи в нетрезвом состоянии,
изменяет своей жене с тридцативосьмилетней проституткой. Однако и Марта
проводит ночь с Хомским.
Ростислав Мартофляк – самый известный поэт среди четырех друзей,
попадает в обстоятельства, которые ведут к детронизации короля карнавала.
Сначала он пребывает в центре внимания молодежи, знакомой с его
- 99 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
творчеством и увлеченной им, но постепенно юноши и девушки, которые
пригласили его к своему столу, теряют интерес к поэту, к его непонятным
даже для него самого рассуждениям и просто исчезают. А дальше совершается
полное моральное падение известного писателя – его ночные приключения в
борделе. «Комнат в квартире было две. Вторая оказалась значительно
большей, чем та, в которой ночевал Мартофляк. Собственно, он зашел сюда
только в поисках глотка пива или какой-нибудь сигареты. В комнате спало
человек двенадцать — не только на кроватях, но и на полу, среди пустых
бутылок и разбросанной карнавальной одежды, они так и позасыпали в самом
разгаре, лежа друг на друге и застыв в самых фантастических позах.
Переполненная пепельница смердела, но Мартофляк нашел в ней довольно
большой бычок и закурил. Пива не было.
Сомнений не оставалось: он попал в бордель, в современный
совдеповский бордель…» [1].
Неотъемлемым признаком карнавального жанра является также
двойное направление высмеивания – высмеивается и окружающий мир, и тот,
кто его высмеивает. Этот принцип ярко иллюстрируют то, как Мартофляк
воспринимает утром свои ночные приключения. В объекты его иронии
включается и ситуация треугольника: он – Марта – Хомский. Поэта
преследуют подозрения об измене жены, и он сопоставляет себя с героем
многочисленных анекдотов о возвращении мужа из командировки. Ирония и
самоирония включены и в, казалось бы, достаточно серьезный рассказ о Грице
Штундере. Найдя на месте родного села недостроенный Центр
международного туризма «Гуцулочка», он обращается с речью к
потенциальным клиентам Центра:
«К вашим услугам также комфортабельные номера с ваннами и
телевизорами, видеотелефонами, ресторан, бар, ночной бар, казино,
плавательный бассейн, сауна, дискотека – и все это, смешно сказать, за какихто тысячу долларов за ночь, разве это деньги <…> В программе отдыха –
конные походы за перевал и дегустация вин. Фольклорный ансамбль «Золотые
дрымбари» исполняет для вас гуцульские мелодии, а молодой поэт Грицко
Штундера с козацким оселедцем почитает свои стихи» [1]. Кстати, каждого из
писателей, героев «Рекреаций», автор наделил автобиографическими чертами.
Поэтому общий иронический подтекст романа направлен и на него самого.
Показательна в романе сцена, когда все друзья-писатели и Марта
собираются, наконец, в одном номере. Царит молчание. Этот момент
противопоставлен началу романа, где показано веселье, почти языческое
празднование ими своей встречи. Но теперь, пережив момент нахождения
своей сути и символическую смерть в карнавале, каждый молчит. «Казалось,
этот номер проклят молчанием. Даже если бы сюда ворвались еще два десятка
поэтов, все равно пришлось бы молчать и тускло смотреть каждому в свой
угол, каждому в свою ночь. Она стояла за плечами у каждого, глубокая и черная» [1].
«Путч» оказывается очередным сюрпризом карнавала, блефом, и это
снова рождает в каждом из присутствующих ощущение свободы личной
индивидуальности, заново рождает душу человека. Интересно, что именно
здесь, в конце, а не раньше, наконец появляется главный режиссер праздника
Павло Мацапура. Что касается этого персонажа романа, то читатели, знакомые
- 100 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
с украинской историей и литературой, наверное, знают, что такое же имя
носит один из персонажей «Энеиды» И. Котляревского. Кроме того, такое же
имя носил один из одиозных героев реальной украинской истории.
Котляревский в примечаниях к «Энеиде» написал: «Павло Мацапура –
нежинский полковой палач, казненный в 1740 г. за ядение человеческаго мяса
и прочия богопротивныя злодеяния» [3].
В романе «Рекреации» четко прослеживается сопоставление,
противопоставление и, наконец, слияние двух начал – карнавального и
личного. Эта оппозиция является одной из основных в произведении и служит
для воплощения важной идеи возрождения и обновления национальной
культуры и суверенности в стране, входящей в постсоветскую эру своего
существования.
На Праздник Вокресающего Духа герои приехали не просто
развлечься, но и читать стихи на вечере поэзии, до которого в романе, однако,
дело так и не доходит. Это мероприятие стоит десятым пунктом среди других
абсурдных мероприятий Праздника вроде «величавого митинга протеста» и
«сакрального банкета».
Очень важно, что напоминанием Мацапуры об этом вечере
заканчивается произведение, возвращая к реальности наших героев, только что
переживших «воскресение» своего духа. Поэтому в последних фразах
«Рекреаций», сказанных главным режиссером Праздника Воскресающего
Духа, ярко проявилась двойственная суть феномена творчества, как оно
понимается Андруховичем. По мнению писателя, это воскресение в квадрате
(только дух, который умирает и рождается снова, может создать что-то новое)
принуждает творца переступить через себя, чтобы донести свое творение до
других, отказаться от себя только через собственное умение творить. Поэтому
чтение стихов на стадионе «является гротескно-символичным изображением
взаимоотношений поэта и общества, где поэт вынужден нести непосильно
тяжелую, но обязательную повинность принадлежать обществу, этому
грандиозному монстру, который может только разочаровать, но не понять» [4].
Таким образом, смысл окончания романа в том, что герои и их
действительность переживают возрождение – рекреации. Автор не оставляет
нам иллюзий – и они, и окружающий мир будут много раз заново рождаться.
М. Гирняк называет это «неоптимистическим оптимизмом постмодернизма»
[2], поскольку большего писателю не позволяет верность себе и сама
действительность.
Благодая символизации текста, использованию многочисленных
аллюзий, реминисценций и иногда просто прямых цитат автор достигает
символичной многозначности текста.
Юрий Андрухович пытается отказаться от какой-либо единственно
правильной точки зрения. Писатель не претендует на создание объективной
модели мира, предлагая множество ее версий. Отдельные части произведения
объединяются по принципу коллажа, не образуя структурного единства.
Картина мира распадается на множество осколков. Писатель передает
характерное для современного мировоззрения ощущение абсурдности,
нереальности жизни. Стираются границы между реальностью и иллюзией.
Писатель первым в современной украинской литературе представил образец
- 101 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
популярной сейчас карнавальной прозы, которая обладает жанровым и
стилевым многообразием, равноправностью «высокого» и «низкого» в
произведении.
«Рекреации» – это грустная украинская книга о судьбе, о смехе сквозь
слезы, о зыбкости счастья, о призрачности надежды, о неоднозначности
свободы, о «самостоятельности» разума, о вечности воскресающего в
искусстве духа.
В этом произведении сполна отображен кризис личного «я» человека
рубежа столетий, человека, который в поисках себя в себе, перебирая роли и
маски, которые предлагает ему Жизнь-карнавал, впадает в мистификацию. В
условиях мистифицированной действительности, когда все вокруг в конце
концов оказывается миражом и ложью, каждый из героев переживает
собственный путь страха и эгоизма.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
Андрухович, Ю. Рекреации [Электронный ресурс] / Ю. Андрухович. – Режим
доступа: http://magazines.russ.ru/druzhba/2000/4/andr.html – Дата обращения:
08.09.2012. – Загл. с экрана.
Гирняк, М. Iгри з iдентичнiстю в романах Юрiя Андруховича [Электронный
ресурс] / М. Гирняк // Вiсник Львiвского ун-ту. Сер.: філологоя. 2008. Вип. 44. Ч. 1
– Режим доступа: //http://www.nbuv.gov.ua. – Дата обращения: 23.07. 2012. – Загл. с
экрана.
Котляревский, И. П. Энеида [Электронный ресурс] / И. П. Котляревский. – Режим
доступа: http://lukianpovorotov.narod.ru/Folder_Kotlyarevskiy/Eneida_Kotl_Rus.html.
– Дата обращения: 15.08. 2012. – Загл. с экрана.
Цаплина, И. Феномен творчества в романе Ю. Андруховича «Рекреации»
[Электронный ресурс] / И. Цаплина. – Режим доступа: // http://www.zsu.zp.ua/99/. –
Дата обращения: 22.08.2012. – Загл. с экрана.
CARNIVAL FOLKLORE TRADITIONS IN THE
Y. ANDRUKHVYCH’S NOVEL "RECREATIONS"
L. N. Skakovskaya
Tver State University
The Department of Journalism and Modern Russian literature
The
article
deals
with a
novel of
contemporary Ukrainian
writer Yuri Andrukhovych"Recreation." The
author
traces the
embodiment carnival folklore traditions in the work ofwriter and writes in the
literary process of modern times.
Key words: carnival literature, tradition, folklore, Y. Andrukhovych.
Об авторах:
СКАКОВСКАЯ Людмила Николаевна – доктор филологических
наук, профессор кафедры журналистики и новейшей русской
литературы Тверского государственного университета (170100, Тверь,
ул. Желябова, д. 33), e-mail: education@tversu.ru
- 102 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "ФИЛОЛОГИЯ".
"Филология". 2012.
Выпуск
3. 3.
С. 103-107
Вестник
2012.
Выпуск
ЛИНГВИСТИКА
УДК 81’373.237:614.253
ДОМИНАНТЫ ИДЕАЛЬНОГО ОБРАЗА ВРАЧА
(КОНЦЕНТР ВРАЧ-БОЛЬНОЙ В ЭТИКО-ДЕОНТОЛОГИЧЕСКОЙ
КАРТИНЕ МИРА)
Е. Д. Аксенова, А. А. Кузнецова, Н. В. Рюмшина
Тверская государственная медицинская академия
кафедра русского языка
В данной статье рассматривается процесс формирования концентра
врач-больной в этико-деонтологической картине мира, описывается
содержание и структура концептов, относящихся к опорным доминантам
образа врача.
Ключевые слова: концепт, концептуальная модель, концептуальный
центр,
семантика,
схематизация,
этика,
деонтология,
лингвокультурный.
Любая частнонаучная картина мира, рассматриваемая как образ
возможного, альтернативного мира, может быть структурирована как модель с
концептуальным центром. Центр модели формируется посредством образов,
представлений, понятий, установок и оценок концептов, получает статус
концептуального центра – концентра. В концептуальной модели
частнонаучной этико-деонтологической картины мира субъект и объект могут
быть редуцированы до взаимосвязанных и взаимообусловленных центров врач
и больной.
Формирование концентра врач-больной в этико-деонтологической картине
мира осуществляется за счет концептов, которые, с одной стороны, являются
самостоятельными сущностями с набором свойств и признаков, а с другой
стороны, вписываются в систему концептов, характерных для данной
частнонаучной картины мира.
С точки зрения теоретиков и практиков когнитивной семантики [2; 3; 6;
8], действительность проецируется в семантику естественного языка, в
результате чего порождается спроецированный мир. Он отличается от мира
действительности в силу специфических особенностей человека и в силу
специфики конкретных культур. В конкретном языке происходит
конвенциализация определенного образа выражения говорящими своих
мыслей, происходит схематизация мира. Именно в этом схематизированном
мире возможно образование имманентного внутреннего объекта – концепта.
Концепт обладает функциональной двойственностью: он выполняет функцию
конечного продукта деятельности мышления при постижении объекта
- 103 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
внешнего мира и функцию «внутреннего слова», фиксирующего и
представляющего концептуальное содержание ментального акта.
Концепты данного национального языка в своей целостности,
взаимосвязи и взаимообусловленности составляют его концептосферу в
определенную эпоху. Д. С. Лихачев считает, что сознанию одного человека
одновременно могут принадлежать концепты разных уровней: «Одна
концептосфера может сочетаться с другой – скажем, концептосфера русского
языка в целом, но в ней концептосфера инженера-практика, а в ней
концептосфера семьи, а в ней индивидуальная концептосфера»[7, с. 5].
Наличие многоступенчатой системы концептосфер в пределах одного языка
находит подтверждение в том факте, что в микроколлективах носителей
одного языка некоторые языковые или речевые единицы могут приобретать
специфическое значение. Особенно важным моментом в понятии «концепт»
является соотнесенность внеязыкового и языкового начал по отношению к
данному понятию.
Система концептов, характерных для определенной частнонаучной
картины мира, воплощается в семантике, проявляясь в ее поверхностной
структуре через набор ключевых слов, фраз, выражений, эксплицирующих
структуры представления знаний о мире и его концептуальную организацию.
Любая картина мира – это динамика: какие-то ее фрагменты
складываются, выявляются с течением времени, а какие-то, напротив,
затемняются. Данное положение справедливо и в отношении частнонаучной
картины мира. Изменение концептуального аппарата той или иной науки с
течением времени, возникновение новых реалий и объективная редукция
устаревших базисов сдвигают акценты в частнонаучной картине мира и,
зачастую, радикально. Этико-деонтологическая картина мира не является
исключением. Культура современного общества представляет собой сложное
образование, сформированное под влиянием различных исторических
предпосылок и содержащее в себе разнообразные и зачастую противоречивые
идеи. Данные идеи являются наследием прошлого или же сформировались в
последнее время. Как отмечает Р. Н. Башилов, «на настоящий момент времени
современное европейское общество не является монологичным, в нем
присутствует большое количество практик самоописания» [1, с. 37]. Опираясь
на рефлексию традиций этической культуры, многие авторы, такие, как Ю.
Хабермас, выделяют три основных этических дискурса: аристотелевский,
утилитаристский и деонтологический [10].
Различие интерпретаций всевозможных этических коллизий заключается
в соотношении между такими понятиями, как правильность и благо. В
современных отечественных работах, посвященных медико-этической
проблематике, представлены пути преодоления концептуальных трудностей,
обусловленных современным состоянием этики в медицине.
В. М. Шаклеин в работе «Лингвокультурная ситуация и исследование
текста» [11] предлагает идею лингвокультурного универсума – реальности, в
пределах которой человек создает различные картины мира: этническую,
речевую, текстовую. «На основании лингвокультурного универсумареальности
строятся определенно
направленные
лингвокультурные
стереотипы, парадигмы мышления, выход за рамки которых для этнически
- 104 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
обусловленного сознания становится невозможным» [11, с. 11]. Данное
замечание представляется справедливым и в отношении частнонаучных
образов мира. Применительно к частнонаучной картине мира закономерно, повидимому, говорить об опорных доминантах, составляющих базовую часть
картины мира определенной группы носителей языка. Анализ медицинских
этико-деонтологических текстов (далее МЭДТ) с позиций представления об
опорных доминантах в этико-деонтологической картине мира возможен, с
нашей точки зрения, на основе описания доминант концептуальных центров,
определяющих модель построения текста.
В приложении к текстам по медицинской этике и деонтологии
концептуальная модель приобретает вид центристской с бинарным
концептуальным центром врач-больной, где врач и больной попеременно
выступают в качестве и субъекта и объекта, наделенных набором свойств или
признаков, а реляционной базовой составляющей данной модели,
определяющей отношения субъекта и объекта в рамках последней, является
болезнь.
Врач объективно занимает одно из центральных мест в частнонаучной
этико-деонтологической картине мира, поскольку медицинская этика и
деонтология, призванные формировать этическое ядро мировоззрения
медицинских работников, обобщают реальный врачебный этикодеонтологический опыт. В обобщении врачебного опыта всегда
прослеживается лицо автора. Многие работы по медицинской этике и
деонтологии носят исповедальный характер, продолжая традиции «Дневника
старого врача» Н. И. Пирогова [8], «Записок врача» В. В. Вересаева [4]. Во
многих работах по медицинской этике и деонтологии запечатлен
профессиональный опыт Врача-учителя и отражены противоречия воспитания
медицинского профессионализма.
На основании анализа материала, представленного в МЭДТ при
структурировании концептуального центра «врач», можно предположить ряд
ведущих характеристик (доминант), определяющих основные свойства образа
врача. Идеальный образ врача в МЭДТ можно представить как совокупность
основных доминант, имея в виду, что основная доминанта понимается как
норма,
в
чем
проявляется
специфика
МЭДТ,
обусловленная
долженствовательным характером эксплицируемого в тексте.
Очень важным является вопрос о критериях выявления доминант. В
качестве основного критерия, с нашей точки зрения, выступает набор
семантических признаков, реализующихся при употреблении слова как
вторичного знака речи. Объем семантики, его становление и расширение с
течением времени в тексте выступает в виде набора конкретных
манифестаций, которые, как считается, наиболее характерны для экспликации
того или иного образа в рамках частнонаучной картины мира. Семантическая
многомерность опорных доминант определяется тем, что в тексте они
приобретают образно-символическое значение, что обеспечивает им
возможность быть сконцентрированным символическим выражением ведущих
идей текста. Опорные доминанты являются носителями концептуальной
информации и могут рассматриваться как конституенты текста.
Концептуальный характер опорных доминант проявляется в процессе
- 105 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
употребления в тексте, что определяет принципиальную значимость средств
реализации концептуальных смыслов. Применительно к образу врача в МЭДТ
можно говорить об общих установках, взглядах на жизнь, совокупности
специфических норм поведения и деятельности, типичных именно для врача
при рассмотрении образа последнего в рамках этико-деонтологической
частнонаучной картины мира. В соответствии с постулированной выше
системой доминант образ врача в МЭДТ может быть представлен как
принципиальная модель, реализуемая в классе номинаций, определяющих
главные черты образа и тесно взаимодействующих с другими, иерархически
подчиненными номинациями.
Поскольку МЭДТ представляет собой систему текстов оценочного плана,
которые призваны показать, что должно быть и чего не должно существовать,
видимо, в выявлении ключевых концептов можно исходить из системы
ценностей, к которой обращено сознание авторов МЭДТ.
Ценность – особый тип мировоззренческой ориентации людей,
сложившееся в той или иной культуре представление об идеале, нравственных
эталонах поведения. Факты, явления, события, происходящие в природе,
обществе, жизни индивида, воспринимаются человеком не только посредством
логической системы знания, но и через призму его отношения к миру, его
гуманистических мерок, нравственных и эстетических норм. Человек
соизмеряет свое поведение с идеалом, целью, которая выступает для него в
качестве образца.
Исходя из данного положения, можно констатировать в отношении образа
врача в МЭДТ конструирование модели положительного типа, вбирающего в
себя наиболее характерные черты врача в лучшем, идеальном проявлении как
отражение в текстах проявления выдающихся личностей. На это указывает Д.
С. Лихачев: «Следует различать национальный идеал и национальный
характер. Идеал не всегда совпадает с действительностью, даже всегда не
совпадает. Но национальный идеал тем не менее очень важен» [7, с. 5].
Центр врач в рамках рассматриваемой модели, соотносящийся как с
объектом, так и с субъектом, формируется за счет ключевых концептов,
составляющих базу для построения образа врача в МЭДТ. Анализ текстов
этико-деонтологической направленности с позиций описания опорных
доминант образа врача позволяет отнести к последним такие концепты, как
чувство долга, ответственность, авторитет, ум, опытность, душевные
качества.
Список литературы
1.
2.
3.
Башилов, Р. Н. Проблема социальной ответственности в дискурсе биоэтики
[Текст] : дис. … канд. филос. наук : 09.00. 11 / Р. Н. Башилов ; Твер.гос. ун-т. –
Тверь, 2005. – 164 с.
Богданов, В. В. Речевое общение: прагматический и семантический аспекты
[Текст] / В. В. Богданов. – Л. : ЛГУ, 1990. – 87 с.
Брандес, М. П. Синтаксическая семантика текста [Текст] / М. П. Брандес // Сб.
научных трудов МГПИИЯ им. М. Тореза. – М. : МГПИИЯ, 1977. – Вып. 112. – С.
65–87.
- 106 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Вересаев, В. В. Полное собрание сочинений [Текст] : в 4 т. / В. В. Вересаев. – М. :
Изд-во Правда, 1985. – Т. 1. Записки врача. – 456 с.
5. Кибрик, А. А. О некоторых видах знаний в модели естественного диалога [Текст] /
А. А. Кибрик // Вопросы языкознания. – 1991. – № 1. – С. 61–69.
6. Кубрякова, Е. С. Типы языковых значений. Семантика производного слова [Текст]
/ Е. С. Кубрякова. – М. : Наука, 1981. – 200 с.
7. Лихачев, Д. С. Концептосфера русского языка [Текст] / Д. С. Лихачев // Известия
РАН. Серия литературы и языка. – 1993. – Т. 52. – № 1. – С. 3–10.
8. Новиков, Л. А. Семантика русского языка [Текст] / Л. А. Новиков – М. : Высшая
школа, 1982. – 272 с.
9. Пирогов, Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача [Текст] / Н. И. Пирогов. –
М. : Терра, 2011. – 608 с.
10. Хабермас, Ю. Демократия. Разум. Нравственность [Текст] / Ю. Хамбермас. – М. :
АО «Ками» ; Изд. центр «Academia», 1995. – 245 с.
11. Шаклеин, В. М. Лингвокультурная ситуация и исследование текста [Текст] / В. М.
Шаклеин. – М. : Общество любителей российской словесности, 1997. – 184 с.
4.
DOMINANTS OF IDEAL IMAGE DOCTOR
(CONCENTR DOCTOR-PATIENT IN THE ETHICALDEONTOLOGICAL VIEW OF THE WORLD)
E. D. Axenova, A. A. Kuznetsova, N. V. Ryumshina
This article examines the process of formation of concentr «doctor-patient» in
ethical-and-deontological world outlook, describes content and structure of
concepts attached to the main dominants of doctor's image.
Keywords: concept, conceptual model, conceptual center, semantics,
schematization, ethic, deontology, lingvocultural.
Об авторах:
АКСЕНОВА Екатерина Дмитриевна – кандидат филологических
наук, доцент кафедры русского языка ГБОУ ВПО Тверской ГМА
Минздравсоцразвития России (170100, Тверь, ул. Советская, д. 4), email: katrintver@mail.ru,
КУЗНЕЦОВА Анжелика Алимовна – кандидат филологических
наук, доцент кафедры русского языка ГБОУ ВПО Тверской ГМА
Минздравсоцразвития России (170100, ул. Советская, д. 4), e-mail:
lapa93@list.ru,
РЮМШИНА Наталия Викторовна – кандидат филологических
наук, доцент кафедры русского языка ГБОУ ВПО Тверской ГМА
Минздравсоцразвития России (170100, Тверь, ул. Советская, д. 4), email: nata1904@yandex.ru,
- 107 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 108-114
УДК 82-655:343.63
И СНОВА ОБ ОСКОРБЛЕНИИ
О. Б. Власова
Тверской государственный университет
кафедра русского языка
Статья посвящена анализу некоторых дискуссионных вопросов,
возникающих при проведении лингвистических экспертиз, в контексте
отмены статьи 130 УК РФ «Оскорбление». В центре внимания автора
проблема адресата и инвективная лексика.
Ключевые слова: оскорбление, честь, достоинство, экспертиза,
инвективы.
Если задать в Интернете поиск на слово оскорбление, увидишь
многократно повторяющийся вопрос Что такое оскорбление? Само
появление вопроса – это реакция на неполноту и невнятность словарной
информации. Этимология слова оскорбление, его связь со словом скорбь,
говорит о чувствах обиженного, но никак не о том, что собственно было
сделано и сказано. А в толковых словарях слово оскорбление объясняется как
действие по глаголу оскорбить и как оскорбляющие поступки, оскорбляющие
слова. Общеизвестно, однако, что одни и те же слова и поступки могут быть
восприняты разными людьми по-разному, в зависимости от ситуации и
трепетности адресата. То, что одними воспринимается как допускает
грубость, злословие, другие могут оценивать иначе, например: остроумен,
злоязычен, находчив, за словом в карман не лезет и т. п. Напротив, почти
любую фразу, даже такую, как Маша хорошая девочка, можно произнести так,
чтобы она прозвучала как оскорбление.
Однако, коль скоро возникали иски по защите чести и достоинства,
появилась необходимость определить степень действительной вины адресанта
оскорбления. В ответ на эту потребность юристы предлагали свой вариант
толкования слова: «Оскорбление представляет собой выраженную в
неприличной форме отрицательную оценку личности потерпевшего,
имеющую обобщенный характер и унижающую его честь и достоинство» [1].
Ответственность за оскорбление была предусмотрена ст. 130 УК РФ.
Лингвисты, занимавшиеся проведением экспертиз, развивали эту тему
и выделяли до девяти признаков оскорбления, которые могут быть
установлены лингвистическими методами [2]. В числе основных назывались
наличие адресата (слов, обращенных к конкретному лицу),
наличие
инвективной лексики, наличие неприличной формы.
Наличие а д р е с а т а проще всего устанавливается по местоимениям
2-ого лица или обращениям. Например, адресат высказываний «Ты вор, ты
воруешь бюджетные деньги. Ты вор, Мы тебя посадим», а также «Я плюю вам
всем в лицо, подонки!» прямо не назван, но обращение в форме 2-ого лица
предполагает обращение к собеседнику (собеседникам).
- 108 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Однако в контексте лингвистической экспертизы термин адресат не
вполне удачен, поскольку нередко адресат высказывания и собственно объект
оскорбления (объект речи) в одном лице не совпадают. В частности, не
является участником коммуникативной ситуации объект оскорбления (объект
речи), о котором говорится в 3-ем лице. Например, адресатами высказываний
«Бондарев — дерьмо», а также «судебный пристав-исполнитель не
соответствует её уровню, она дура» и объектами оскорбления являются
разные люди.
Иногда, впрочем, адресат и объект высказывания, о котором говорится
в 3-ем лице, совпадают, однако такое обращение само по себе является
нарушением норм этикета и свидетельствует о неуважительном отношении к
адресату. Например: «Это не мужчина, а гнида конченная, ему лишь бы
своровать, лишь бы украсть». Если в третьем лице говорится о том, кто не
участвует в ситуации, объект оскорбления и адресат высказывания не
совпадают; а если говорится об участнике коммуникативной ситуации —
собеседнике, объект оскорбления и адресат высказывания совпадают в одном
лице.
Представляется, что при проведении экспертизы важнее установить не
столько адресата высказывания, сколько объект оскорбления, вне зависимости
от того, присутствует ли объект оскорбления в данной коммуникативной
ситуации.
И н в е к т и в н а я лексика и фразеология – это слова и выражения,
заключающие в своей семантике, экспрессивной окраске и оценочном
компоненте содержания интенцию (намерение) говорящего или пишущего
унизить, оскорбить, обесчестить, опозорить адресата речи или третье лицо,
обычно сопровождаемое намерением сделать это в как можно более резкой и
циничной форме [3, с. 29].
Классификация инвективной лексики достаточно широко известна.
Помимо ругательной нелитературной лексики, чаще всего взятой из жаргонов
и диалектов, сюда включают обсценную лексику; грубопросторечную лексику,
входящую в состав литературного языка; а также литературные, но
ненормативные слова и выражения восьми разрядов [3, с. 29].
Обсценную лексику, ругательную нелитературную лексику из
жаргонов и диалектов оставим без комментариев. Отметим только, что,
помимо лексики, признаком оскорбления является также фразеология: «В суд
подается оплаченное госпошлиной ходатайство об изготовлении копии
протокола, а Андреев несет «пургу», что это в компетенции председателя».
Еще одна группа инвектив в приведенной классификации
характеризуется как грубопросторечная лексика, входящая в состав
литературного языка: дерьмо, жопа, пидорас и т. п. Сомнения вызывает сама
формулировка: правомерно ли относить просторечную лексику к
литературному языку. Кроме того, некоторые слова оцениваются в словарях
неоднозначно: как просторечные и как литературные разговорные. Например,
слово сволочь в словаре Т. Ф. Ефремовой [4] и словаре В. И. Даля [5]
трактуется как разговорное. А в словаре С. И. Ожегова, Н. Ю. Шведовой [6] и
в словаре Д. Н. Ушакова [7] – уже как просторечное.
- 109 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Наибольшее
количество
вопросов
вызывает
классификация
литературных, но ненормативных слов и выражений [3, с. 68-71], поскольку
отсутствие какой-либо логики в выделении восьми разрядов этой
классификации, не заметить нельзя.
Так, в 1-ый, 2-ой и 6-ой разряды включаются слова (1. Слова и
выражения, с самого начала обозначающие антиобщественную, социально
осуждаемую деятельность: бандит, жулик, мошенник, вор, проститутка,
педераст, фашист, шпион; 2. Слова с ярко выраженной негативной окраской,
составляющей основной смысл их употребления: двурушник, расист, враг
народа, антисемит, изменник, предатель, ренегат, русофоб, юдофоб; 6.
Слова, содержащие в своем значении негативную, причем весьма
экспрессивную оценку чьей-либо личности: гадина).
К 3-му разряду относятся названия (названия профессий,
употребляемые в переносном значении: палач, мясник). К 4-ому – метафоры
(зоосемантические метафоры: кобель, кобыла, свинья); к 5-ому – глаголы
(глаголы с “осуждающей” семантикой или даже с прямой негативной оценкой:
украсть, хапнуть); к 7-ому – эвфемизмы для слов 1-го разряда, сохраняющие
их оценочный (резко негативный) характер: женщина легкого поведения,
путана, интердевочка; и, наконец, к 8-ому разряду относят окказионализмы
(каламбурные образования, направленные на унижение или оскорбление
адресата: коммуняки, дерьмократы, прихватизация).
Представляется, что классификацию литературной инвективной
лексики можно упорядочить и представить в следующем виде:
1. Слова и выражения, прямо называющие род антиобщественной,
противоправной социально осуждаемой деятельности человека. Среди
примеров частотны существительные-названия лиц: бандит, жулик, мошенник
и т.п. Такие слова нередко имеют четкую юридическую квалификацию.
К этой группе можно также отнести а) существительные - названия
профессий, употребляемые в переносном значении: палач, мясник («С любым
поспорить я готов Палач кровавый Иванов»); б) окказиональные
существительные-названия лиц: прихватизатор; в) эвфемистичные названия
для слов 1-го разряда: женщина легкого поведения, путана, интердевочка,
если они также называют способность к противоправным действиям:
убийствам, воровству, мошенничеству и т.п.
Существительные этой группы могут быть не только названиями лиц,
но и названиями отвлеченных понятий, например прихватизация, криминал
(«он связан с криминалом»).
Обозначать род антиобщественной, противоправной социально
осуждаемой деятельности могут не только существительные, но и глаголы:
«Ты вор, ты воруешь бюджетные деньги»; «Бондарев даст ей палкой по
голове, изнасилует её и ограбит»; «не приближался к её вещам, она боится,
что он их украдет и вообще боится его».
Род антиобщественной, противоправной социально осуждаемой
деятельности может называться и при помощи словосочетаний, например: «Ни
проигрыш в чистую на выборах Законодательного Собрания, ни
партвзыскания – ничто не смогло обуздать стремление Савина пробиться к
бюджетной кормушке, близость которой он уже однажды вкусил, получив
- 110 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
возможность бесконтрольно и безответственно осваивать немалые
бюджетные средства».
Если учесть что кормушка – это не только ‘приспособление, в которое
закладывается корм для животных’, но и ‘(перен. разг.) место, где можно
приобрести что-л. неблаговидными способами’[4], ‘место, где можно,
пользуясь бесконтрольностью, поживиться, приобрести что-нибудь для
себя’[6], то пробиться к кормушке означает то же самое, что ‘Потратить много
труда на то, чтобы воровать из бюджета’. В этом смысле разницы между
высказываниями «Ты пробился к бюджетной кормушке» и «Ты вор, ты
воруешь бюджетные деньги» нет.
Заметим, что информация, передаваемая инвективами данной группы,
может быть проверена, и при её несоответствии действительности расценена
не только как оскорбительная (чернящая доброе имя, задевающая честь и
достоинство этого лица), но и как клеветническая. Однако негативная
информация не всегда ложная информация. Если все упомянутые сведения
(«Ты вор, ты воруешь бюджетные деньги!») соответствуют действительности,
то представленная информация может восприниматься как разоблачительная.
2. Ко второй группе литературной инвективной лексики отнесем слова,
не называющие социально осуждаемые действия человека, но дающие им
определение, квалификацию: что именно сделал человек, остается за кадром,
но его действия подходят под определения расизма, самодурства,
предательства и т. д. Часто это имена существительные – названия лиц,
имеющие, книжный, публицистический характер: двурушник, враг народа,
расист, самодур, антисемит, изменник, предатель, ренегат, русофоб,
юдофоб, например: «Все тянул, хотел получить развернутую жалобу, чтобы
увидеть свои недочеты и подшлифовать их в протоколе. Неумные поступки
недостойного судьи. Но для самодура вполне подходящие».
Ярко выраженную негативную окраску, составляющую основной
смысл их употребления, содержат и отвлеченные существительные, например:
«Андреевское судилище»; «Суд существует для того, чтобы проверить
законность и обоснованность обвинения и вынести соответствующий
вердикт… Суда-то у него не было, как уже сказано. Было только судилище
самодура Андреева».
3. К третьей группе литературной инвективной лексики отнесем слова,
не называющие конкретных действий человека и не дающие им определения,
но выносящие ему на основании этих действий однозначную негативную
оценку. Инвективы этой группы имеют разговорный характер: дурак, дура,
гнусный, мерзавец, подлец, подонок, мразь, например: «Я плюю вам всем в лицо
подонки!»; «Судебный пристав-исполнитель не соответствует её уровню,
она дура».
К этой же группе можно отнести зоосемантические метафоры: кобель,
кобыла, свинья, вошь, гадина, скотина, гнида и тварь, например: «Это не
мужчина, а гнида конченная»; «Это не государственные служащие, а твари
и дерьмо». Говоря об инвективных метафорах, нельзя забывать и метафоры,
отсылающие к названиям частей деревьев: бревно, дубина, пень.
В представляемую группу литературной инвективной лексики входят
также глаголы, не называющие действий человека, но дающие ему на
- 111 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
основании этих действий однозначную негативную оценку (типа гадить,
пакостить) и синонимичные им фразеологизмы: «Трудно в суде искать
правду, когда судья демонстрирует предвзятость. Она проявлялась у
Андреева на протяжении всего времени, пока вместе с кассационной жалобой
дело не ушло в Верховный Суд. Причем Андреев опустился до мелочных
пакостей: выданный Хочубарову и защитникам приговор был напечатан
самым мелким шрифтом, какой имелся в компьютере. Он уложился на 12
страницах. Читайте, мол, через лупу. Имеющийся же в деле приговор, а
также экземпляры, предназначенные для ВС России, состоят из 34 страниц.
То есть шрифт в три раза крупнее».
4. К четвертой группе литературной инвективной лексики, на наш
взгляд, следует относить слова, содержащие негативную оценку человека на
основе его принадлежности к той или иной национальности, иными словами
экспрессивные этнонимы: чурки, чурбаны, жиды, черножопые и т.д.,
например, «Чурки и способы их утилизации».
5. В отдельную группу можно выделить слова, негативно
характеризующие политические или религиозные убеждения адресата типа
коммуняки и дерьмократы, однако экспертиз, по текстам, содержащим такие
слова, нам делать не приходилось.
6. Наконец, в процессе проведения экспертиз было сделано
предположение о 6-ой группе инвективной лексики. Во всяком случае,
глаголы, означающее грубое побуждение к действию типа вали отсюда, также
используются с целью унизить адресата.
Вопрос о том, что считать н е п р и л и ч н о й формой, всегда
являлся спорным. С точки зрения лингвиста, любое оскорбление неприлично,
т.к. противоречит элементарным представлениям о вежливости. Когда о
неприличной форме вели речь юристы, они опирались на Комментарий к УК
РФ, где утверждалось следующее: «Неприличная форма дискредитации
потерпевшего означает, что отрицательная оценка его личности дается в явно
циничной, а потому резко противоречащей принятой в обществе манере
общения между людьми. Это прежде всего нецензурные выражения,
сравнение с одиозными историческими и литературными персонажами»[1, с.
130].
Кого именно можно считать одиозным персонажем, точно неизвестно,
но от ответа на этот вопрос зависело, например, признание высказывания, где
адресат сравнивался с ослом из басни И. А. Крылова, приличным или
неприличным, то есть в итоге оскорбительным или нет: «Мне нередко
доводилось видеть судебный абсурд. Привык не удивляться. Но Андреев
поразил откровенно правовым и человеческим цинизмом. При его имени сразу
вспоминаются слова из басни: «Осел, уставясь в землю лбом...» и как
наваждение возникает образ упертого Андреева. Так и хочется сказать:
«Избави Бог и нас от этаких судей, как избавился соловей от осла после его
суда, вспорхнув - и полетев за тридевять полей».
Граница между приличным и неприличным оскорблением в
Комментарии к УК РФ [1, с. 130] проводилась в основном между цензурными
и нецензурными инвективами. С этой точки зрения высказывания: «Ты вор,
ты воруешь бюджетные деньги»; «Бондарев даст ей палкой по голове,
- 112 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
изнасилует её и ограбит»; «Сволочь ты. Надо быть честным, говорить
правду. Подонок»; «не государственные служащие, а твари и дерьмо»;
«судебный пристав-исполнитель не соответствует её уровню, она дура»,
«связаны с криминалом» и подобные – эксперту следовало, скрепя сердце,
признавать не содержащими оскорбления ввиду отсутствия неприличной
формы.
Сегодня, однако, в таком насилии над собой у лингвиста больше нет
необходимости, так как ст. 130 УК РФ, а вместе с ней и юридическое
определение оскорбления, завязанное на неприличную форму, признаны
утратившими силу в соответствии с Федеральным законом от 07.12.2011 N
420-ФЗ [8]. Иными словами, лингвист теперь вправе утверждать, что, если
инвективная лексика, относящаяся к конкретному лицу, в высказывании
имеется, данное высказывание порочит честь, достоинство и деловую
репутацию гражданина, т.е. является оскорбительным. Впрочем, статья 130
УК РФ «Оскорбление» уже утратила силу.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
Бриллиантов, А. В. Комментарий к уголовному кодексу Российской Федерации
[Текст] / А. В. Бриллиантов. – М. : Проспект, 2011. –1031 с.
Оскорбление и неприличная языковая форма как предмет лингвистической
экспертизы (бытовое и юридическое понимание) [Электронный ресурс]. – Режим
доступа: sternin.adeptis.ru/articles2_rus.ht. – Дата обращения: 13. 07. 2012. – Загл. с
экрана.
Леонтьев, А. А., Базылев, В. Н., Бельчиков, Ю. А., Сорокин, Ю. А. Понятие чести
и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств
массовой информации [Текст] / А. А. Леонтьев и др. – М. : Фонд защиты
гласности, 1997. – 128 с.
Ефремова, Т. Ф. Новый толково-словообразовательный словарь русского языка
[Текст] / Т. Ф. Ефремова. – М. : Дрофа ; Русский язык, 2000. – 1233 с.
Даль, В. И. Толковый словарь русского языка [Текст] : в 4-х т. / В. И. Даль. – М. :
Диамант, 2002. Т. I. А – З. – 702 с.
Ожегов, С. И.; Шведова, Н. Ю. Толковый словарь русского языка [Текст] / С. И.
Ожегов, Н. Ю. Шведова. – М. : ИТИ Технологии, 2006. – 944 с.
Большой толковый словарь современного русского языка [Электронный ресурс] –
Режим доступа: http://www.vseslova.com/ushakova/ – Дата обращения: 22.08.2012. –
Загл. с экрана.
Уголовный кодекс Р Ф [Текст]. – М. : Прогресс, 2012. – 215 с.
- 113 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
AND AGAIN ON THE INSULT
O. B. Vlasova
Tver State University
The Department of Russian Language
This article analyzes some of the discussion of issues that arise during
language examinations in the context of the abolition of Article 130 of the
Criminal Code "Insulting." The author focuses on the problem of the recipient
and injective vocabulary.
Key words: abuse, honor, dignity, expertise, invective.
Об авторах:
ВЛАСОВА Ольга Борисовна – кандидат филологических наук,
доцент кафедры русского языка Тверского государственного
университета
(170100, Тверь,
ул.
Желябова, 33),
e-mail:
elena_usovik@mail.ru
- 114 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия"Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 115-121
УДК 821.161.1:18+81’42
МЕСТОИМЕНИЕ КАК ЯЗЫКОВОЙ МАРКЕР ЭСТЕТИКИ
ПОСТМОДЕРНИЗМА
И. В. Гладилина, Е. Г. Усовик
Тверской государственный университет
кафедра русского языка
Предлагаемая
статья
посвящена
рассмотрению
процесса
прономинализации, его роли в формировании эстетики русского
литературного постмодернизма. В качестве материала исследования
взяты романы Д. Липскерова «Пространство Готлиба», «Последний сон
разума». «Сорок лет Чанчжоэ».
Ключевые слова: постмодернизм, текст, симулякр, лингвистический
анализ, местоимение, прономинализация.
В работах исследователей художественного текста огромное внимание
уделяется фонетическим, лексическим и синтаксическим ресурсам, а
морфологический потенциал недооценивается, он оказывается на периферии
научных интересов как лингвистов, так и литературоведов. Это происходит
потому, что некоторые языковые явления априорно считаются малоценными в
художественном отношении и остаются за горизонтом внимания
специалистов. Примером тому служит подход филологов к оценке
художественного потенциала местоимений.
Однако в языке нет ничего, что при определённых условиях не могло
бы стать художественно значимым. У местоимений, как и у каждой части
речи, свои истоки выразительности, а ее степень, уровень художественного
использования всегда зависит от мастерства автора.
По своему категориальному значению местоимения – это прономика,
семантика которой неопределённа. Текст же в традиции постмодернизма
утрачивает строгость предметной спецификации, в нем отсутствует всё
объясняющий концепт: за описываемыми явлениями нельзя обнаружить
никакой глубины, сущности, будь то Бог, Абсолют, Логос, Истина и т. д. Это
влечет за собой потерю смыслового центра, создающего пространство диалога
автора с читателем, и наоборот. Такой текст допускает бесконечное множество
интерпретаций, он становится многосмысленным. Отсутствие центра
превращает авторов в субъектов бесконечной коммуникации. Источник
информации, равно как и адресат, становится неопределённым.
Основополагающим при этом плюрализме смыслов, размытии границ
знака, его элиминации и, как следствие, образовании пустого знака является
процесс прономинализации. Он выявляет и определяет эстетику
постмодернизма, и местоимения при этом играют немаловажную роль: они
являются маркерами прономинализации.
- 115 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Если вспомнить основополагающий принцип эстетики постмодернизма
(нет ничего, кроме текста), то мир, вся окружающая реальность должны
восприниматься с точки зрения постмодернизма как один большой текст со
множеством его интерпретаций. Исследователь постмодернизма И. Ильин
пишет:
«...постмодернистская мысль пришла к заключению, что все,
принимаемое за действительность, на самом деле не что иное, как
представление о ней, зависящее к тому же от точки зрения, которую выбирает
наблюдатель и смена которой ведет к кардинальному изменению самого
представления. Таким образом, восприятие человека объявляется обреченным
на "мультиперспективизм": на постоянно и калейдоскопически меняющийся
ряд ракурсов действительности, в своем мелькании не дающих возможность
познать ее сущность» [1, с. 128].
Таким образом, мир для постмодерна выступает как текст. Сам же
постмодернистский текст в широком смысле выступает как одно большое
местоимение, живет и существует по его законам, сиюминутно наполняясь
смыслами и меняясь в зависимости от точки зрения читателя.
Так же, как и местоимение, он может обозначать множество различных
предметов, хотя и имеет одну знаковую оболочку, приобретая в зависимости
от точки зрения читателя, которую он может менять в процессе чтения,
различные интерпретации. Поэтому мир и воспринимается как текст: одна и та
же действительность, но для каждого она своя.
Центральной категорией эстетики постомодернизма является симулякр
– знак, имеющий только план выражения, но не отсылающий к конкретному
референту, т. е. это знак с пустой референцией. Актуализация его значения
может быть осуществлена лишь в ходе коммуникации от адресанта к адресату
(адресатам). Это означает, что симулякр может обрести свой смысл в том
случае, если отдельные ассоциативные и коннотативные его аспекты,
имплицитно заложенные в нем адресантом, будут актуализованы воедино в
восприятии адресата.
Фундаментальным свойством симулякра в связи с этим выступает его
принципиальная несоотнесенность и несоотносимость с какой бы то ни было
реальностью.
Таким образом, коммуникация, осуществляющаяся посредством
симулякра, основана не на совмещении семантически постоянных понятийных
полей участников коммуникации, но на кооперации неустойчивых и
сиюминутных семантических ассоциаций коммуникативных партнеров.
Такими симулякрами, т. е. знаками с пустой референцией, являются в
текстах Д. Липскерова многие понятия, которые в ходе этой коммуникацииигры теряют свой смысл, ранее в культурной традиции не подвергающийся
сомнению: истина, пространство, время, смерть, боль, страх, язык и др.
Часто эти симулякры раскрываются для восприятия читателя через их
номинацию местоимениями. Более того, симулякры становятся прономиной
(дейктической единицей) и соотносятся с местоимениями в тексте и в
сознании читателя, при этом выполняя две функции:
1. указательную (происходит отсылка к предшествующему
контекстуальному детерминизму и реализму);
2. анафорическую (отсылка к другим симулякрам).
- 116 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Происходит
же
это
соотнесение
благодаря
процессу
прономинализации: границы слова (денотат и сигнификат) в сознании
читателя начинают размываться. Таким образом, получается дейксис. При
этом данная дейктическая единица в тексте начинает сиюминутно наполняться
ассоциациями участников коммуникации. При соотношении же с
предшествующими традициями дейксис становится симулякром.
Отсутствие референции как раз и является основополагающим при
этом процессе. Понятия переходят одно в другое и живут именно в «моем»
восприятии, в восприятии «Я-субъекта» и «Я-объекта», осмысливающего себя
со стороны. Постмодернизм рассматривает человека как особую языковую
личность, субъекта, «Я», которое можно реконструировать на основе анализа
порожденных ею текстов.
Фигура «Другого», партнера по коммуникации, оказывается
конституирующе значимой. В целом «Я» не есть онтологическая данность, но
конституируется лишь в качестве отношения с «Ты». Именно «опыт Ты» как
последовательное восхождение к открытости общения вплоть до признания
«Другого» равным участником диалога и как основа «открытости и
свободного перетекания Я в Ты» (Гадамер) [2, с.444.] является
основополагающим для становления подлинного «Я». В постмодернизме же
этим «Другим» становится «Я-объект» – расщепленное на субъект и объект
«Я». И способ бытия есть, согласно Сартру, «быть увиденным Другим» [7, с.
291]. В свою очередь, эта соотнесенность двойственна в силу двойственности
особых основных слов, которые на самом деле представляют собой пары слов:
одно основное слово – сочетание «Я–Ты», другое основное слово – сочетание
«Я–Оно», причем на место «Оно» может встать «Он» и «Она».
Таким образом, происходит расщепление субъекта «Я» на «я» и «он».
Постмодернистскому субъекту свойственно оценивать себя со стороны, т. е.
сознание оценивает себя субъективно – извне и объективно – снаружи.
Местоимение Я, являющееся выразителем субъективности, как раз и
стоит в центре всего ряда местоимений. Оно означает лицо, к которому так
или иначе обращено все другое: Я – это лицо, непосредственно воспринимающее, познающее, действующее, оценивающее и мысленно или
реально концентрирующее вокруг себя все окружающее: Я ставит себя в центр
и наглядно демонстрирует «человекоцентризм». Я – источник знания: знаю я,
говорящий, сообщающий, а не ты и не он. Для этих местоимений характерна
функция обобщения: в меньшей степени для Я, в большей – для ТЫ, ОН, а
также для САМ, СЕБЯ.
Мир и все, что связано с ним и окружает человека, выступает как одна
большая прономина со множеством ее интерпретаций, которые зависят от
точки зрения читателя.
И процесс прономинализация выступает как раз как основной
конструкт этой философии, как основа эстетической парадигмы этого
литературного течения. Основным же признаком данного процесса является
ослабление или даже полная утрата конкретного значения и приобретение
словами других частей речи местоименного (дейктического) значения.
Пространство – грамматическая категория, значения которой
характеризуют пространственную отнесенность ситуации (пространственную
- 117 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
референцию), а время – временную отнесенность (временную референцию)
ситуации, описываемой предложением.
Данные понятия (пространство и время) также подвергаются в текстах
Д. Липскерова процессу прономинализации и являются симулякрами.
Этот процесс ярко прослеживается на примере «Пространства
Готлиба». Данный роман написан в эпистолярном жанре: двое калек,
познакомившиеся в санатории во время лечения, начинают вести переписку.
Анна Веллер и Евгений Молокан – парализованные люди, которые познают
мир в основном через окно, дверь, телевизор – подобие окна.
Уже сам эпистолярный жанр подразумевает сосредоточение личных
местоимений, так как повествование в письме ведется от 1-го лица («Ясубъект», «Я-объект»). Однако на протяжении всего романа адресантом
письма является ВЫ.
Внешне ВЫ – уважительная форма обращения, но ВЫ по отношению к
Я выражает также «все», что «не я» («вас» много), то есть формируется
оппозиция «моё» пространство и «ваше». Внешний же мир – мир за окном,
дверью: «Прохожие под моими окнами ходят всё более праздные… Мне
нравится, что у них веселые лица, что они с хорошим настроением… А ещё
они кушают питу…» [4, с. 21] (выделено нами – И. Г., Е. У.).
Граница (окно) отделяет «меня» от «них», «мой» мир от «их» мира.
В лингвистике существует термин социальный дейксис, иногда
используемый в исследованиях категории вежливости в разных странах. В
русском языке выбор между местоимениями 2-го лица ед.ч. ты и Вы
обусловлен, в частности, относительным социальным статусом говорящего и
адресата.
В начале произведения использование уважительной формы «Вы»
маркировано именно социальным статусом (малое знакомство субъектов
речи), в конце же произведения это обращение перестает быть
обусловленным.
Таким образом, по отношению к каждому из двух адресантов
вырисовывается «тройное» пространство (на уровне мест), причем ВЫ, 2 лицо,
– нечто среднее между Я – 1 лицо и ОНИ – 3 лицо.
«Ваш» мир похож на «мой», но «чужой» мне. Поэтому используется и
такое большое количество притяжательных местоимений: принадлежащее
«мне», «вам», «им», т. е. «мой», «твой», «их».
В знаковом же отношении ВЫ можно рассмотреть как границу между
Я и ОНИ. В данном произведении «вы» является подобием окна в «их» (=
«они», т. е. «чужой») мир, который соединяет «я» и «они».
Вспомним сюжет «Пространства Готлиба»: Анна Веллер и Евгений
Молокан в прошлом не являлись калеками. В силу «мистических», в чем-то
комических обстоятельств, обусловленных борьбой государства против
иноземной «Метрической системы», они лишились возможности
передвигаться, т. е. стали калеками. При этом стало парализованным не только
их тело но, и вся их жизнь. Поэтому для каждого из них ВЫ является своего
рода окном из «они» в «я», то есть своеобразной границей между Я и ОНИ.
Герои, общаясь друг с другом посредством писем, не только смотрят в
это окно «вы», слушая и переживая снова свою историю, но и находятся в это
- 118 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
время то вместе с «вы» (и живет его жизнью), то в своем прошлом (при этом
являясь этим же «вы», но для другого участника коммуникации), то вообще
становятся тем самым «они», когда в конце романа оказывается, что Евгений
Молокан – настоящее имя Готлиб – это совершенно здоровый человек, к
которому случайно попало письмо Анны.
Понятие пространства оказывается, таким образом, также
неоднозначным, знаком с пустой референцией, ведь все, что рассказывал Анне
Евгений – это ложь, все, что окружало ее – полнейшая мистификация. Да и
было ли все это? Да и жила ли она сама? И становится непонятным, сон это
или явь. И возникает ощущение: может, и вся жизнь – это сон…
Процесс прономинализации размывает границы данного понятия,
элиминирует его, и пространство становится в тексте симулякром,
местоимения же являются своего рода границей между разными мирами:
«своим» и «чужим» пространством.
Пространство в литературных произведениях неотъемлемо связано с
понятием времени, которое, в свою очередь, также оказывается далеко
неоднозначным, подвергнутым процессу прономинализации.
В произведении «Пространство Готлиба» показательным является
также то, что и Евгений и Анна, читая историю друг друга и одновременно
переживая ее, вновь переходят из прошлого состояния, когда были как «они»,
в настоящее («я») через границу «вы» (другие люди). Этот переход длится на
протяжении всего текста, и невозможно уловить момент, когда он закончится.
Вся жизнь героев размыта во времени: в каждом из моментов жизни прошлое
и настоящее перемешиваются, время перестает быть линейным, оно
становится симулякром, знаком с пустой референцией.
Возникает вопрос: что же станет с человечеством, ведь таких, как Анна
и Евгений, много, они лишь часть огромной цивилизации, несущейся вперед,
никем не управляемой, но и никем в целом не воспринимаемой. Между
человеком и человечеством становится все меньше общего, так что смысла
лишается сама корневая связь этих двух слов.
Немаловажной в этом аспекте становится категория Смерти,
переосмысленная и явившаяся в новом понимании. Точкой «вненаходимости»,
в которой обретаются автор, герои, читатель постмодернизма, – неизменно
оказывалась смерть.
В романе «Последний сон разума» Д. Липскерова главным
действующим лицом как раз и обозначена смерть. Большинство
исследователей исходит из того, что родовым признаком человека является
сознание, следовательно, смерть – это смерть сознания. Таким образом, смерть
в постмодернизме выступает как тотальная аннигиляция совокупности
составляющих: «Тараканье тело татарина распалось на атомы и превратилось в
ничто. Ничто – это бесконечная малость» [3]. «Ведь если существуют штуки
меньше атома, то существует что-то и меньше этих штук... Если взять секунду
и разделить ее на тысячу, то получится одна тысячная секунды. А если
разделить на миллиард, то одна миллиардная... Что же это получается? –
подумал Шаллер, чувствуя, что подобрался к чему-то важному. –
Следовательно, секунда времени может делиться без конца, как и
преумножаться. Значит, последнее мгновение жизни человека длится
- 119 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
бесконечно... Так что же получается – человек бессмертен в своем последнем
мгновении? Значит, человек бессмертен в бесконечно малой величине! Но
бессмертен!.. – Генрих зажмурился от своего открытия» [5].
Главным героем романа Д. Липскерова «Последний сон разума»
изображен стареющий татарин, продавец рыбы Илья Ильясов. Жизнь, а точнее
длящаяся смерть Ильясова, сюрреалистически переплетающаяся с жизнями и
смертями двух десятков других персонажей и, главное, с троекратной смертью
предмета своей любви, девушки Айзы, собственно, и составляет ткань
повествования. Но, как мы уже заметили, центральная фигура текста – смерть.
Но не просто смерть, а некое длящееся состояние между жизнью и смертью.
Смерть же понимается Д. Липскеровым не как состояние «ничто», тотального
небытия, а как радикальная метаморфоза до качественно иного состояния:
возлюбленные Айза и Илья неоднократно переходят из одной формы жизни в
другую. Илья превращался в рыбу, голубя, таракана; автор называет его по
имени, по национальности (татарин), но неизменным и постоянно
повторяющимся остается только местоимение ОН. Данное местоимение
выступает в качестве знака со множеством означаемых, которые постоянно
меняются, создавая при этом игру смыслов.
«Она же (Айза) была экзотической рыбой, птичкой (колибри),
стрекозой» [3]. Местоимения в данном случае выполняют важную для
постмодерна анафорическую функцию: они отсылают к предмету, который не
может быть явлен здесь и сейчас. Антенцендентом анафорической связи здесь
является местоимение ОНА (Айза). Тогда рыбка (гуппи), птичка (колибри),
стрекоза будут являться в данном контексте кореферентными относительно
данного референта. И только местоимение в тексте отсылает именно к этому
субъекту. При этом существительное Айза будет являться в тексте данного
произведения симулякром. Он в этом контексте определяется в качестве
«точной копии, оригинал которой никогда не существовал» [6, с. 737].
В этом своем качестве симулякр служит особым средством общения,
основанном на реконструировании в ходе коммуникации вербальных
партнеров сугубо коннотативных смыслов высказывания. Поэтому любая
идентичность в системе отсчета постмодерна невозможна, так как невозможна
финальная идентификация, ведь понятия в принципе не соотносимы с
реальностью. И, пожалуй, только местоимения выполняют в постмодернизме
данную (анафорическую) функцию, т.к. большинство понятий являются в
текстах данного направления размытыми.
В конце же произведения происходит игра с самими местоимениями:
ОН и ОНА меняются местами, то есть и все, что происходит с Ильей и Айзой,
тоже может поменяться местами. Следовательно, и означаемое местоимения
ОН может поменяться с означаемым местоимения ОНА.
Таким образом, мы воспринимаем означаемое, но означающее от нас
удалено и сокрыто. При помощи местоимений происходит в сознании
читателя отсылка к симулякрам.
Процесс прономинализации, репрезентированный на поверхности
текста частотным употреблением местоимений, помогает раскрытию одного
из основных принципов постмодернизма: текст не отображает реальность, а
- 120 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
творит новую реальность, вернее, даже много реальностей, часто вовсе не
зависимых друг от друга.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
Ильин, И. П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм [Текст] / И.
П. Ильин. – М. : Интрада, 1996. – 256 с.
Гадамер, Х.-Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики [Текст] / Х.-Г.
Гадамер. – М. : Прогресс. 1988. – 699,1с.
Липскеров, Д. Последний сон разума [Электронный ресурс] / Д. Липскеров. –
Режим доступа: //search.ruscorpora.ru/search.xml?env=alpha&myco. – Дата
обращения: 07.08.2012. – Загл. с экрана.
Липскеров, Д. Пространство Готлиба [Электронный ресурс] / Д. Липскеров. –
Режим доступа: http://royallib.ru/author/lipskerov_dmitriy.html. – Дата обращения:
12.07.2012. – Загл. с экрана.
Липскеров Д. Сорок лет Чанчжоэ [Электронный ресурс] / Д. Липскеров. – Режим
доступа: //search.ruscorpora.ru/search.xml?env=alpha&myco. – Дата обращения: 22.
08. 2012. – Загл. с экрана.
Постмодернизм. Энциклопедия [Текст] ; сост. Грицанов А. А., Можейко М. А. –
Минск : ООО «Интерпрессервис» – УП «Книжный дом», 2001. – 1040 с.
Сартр, Ж. П. Бытие и ничто : Опыт феноменологической онтологии [Текст] / Ж. П.
Сартр. – М. : Республика, 2000. – 638с.
PRONOUN AS A LANGUAGE MARKER OF POSTMODERNISM
ESTHETICS
I. V. Gladilina, E. G. Usovik
Tver State University
The Department of Russian Language
The present article deals with the pronominalization process, its role in
shaping the aesthetics of the Russian literary postmodernism. As a research
material was taken D. Lipskerov’s novel "Space Gottlieb".
Keywords: postmodernism, text, simulacrum, linguistic analysis, pronoun,
pronominalization.
Об авторах:
ГЛАДИЛИНА Ирина Владимировна – кандидат филологических
наук, доцент, заведующая кафедрой русского языка Тверского
государственного университета (170100, Тверь, ул. Желябова, 33), email: igladilina@yandex.ru
УСОВИК Елена Григорьевна – кандидат филологических наук,
доцент кафедры русского языка Тверского государственного
университета
(170100, Тверь,
ул.
Желябова, 33),
e-mail:
elena_usovik@mail.ru
- 121 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "ФИЛОЛОГИЯ".
"Филология". 2012.
Выпуск
3. 3.
С. 122-127
Вестник
2012.
Выпуск
УДК 81’373.42
ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО
ЛИРИЧЕСКОГО ЦИКЛА «ПОЭТЫ» М. И. ЦВЕТАЕВОЙ
А. А. Дударева, В. Н. Ерохин
Тверской государственный университет
кафедра русского языка
В статье описывается лексика, составляющая оппозицию поэта и
непоэта в лирическом цикле «Поэты» М. И. Цветаевой. Выделяются
основные художественные приемы, используемые автором, и
происходящие в связи с ними семантические трансформации в
идиолекте поэта.
Ключевые слова: русский язык, русская литература, лексика,
семантика, поэтика.
Тема поэта и поэзии традиционна и устойчива в русской литературе.
Почти у каждого художника слова можно найти стихотворение, где выражен
обобщенный образ поэта. В творчестве Цветаевой этот образ наиболее полно
реализован в цикле «Поэты» (1923).
1923 год стал очень важным для Цветаевой. После Берлина с его
шумной литературной и окололитературной жизнью в Праге она смогла,
наконец, полностью уйти в свое творчество. Вновь, как и в юности, она пишет
очень много. И этот стихотворный цикл являет собой некоторый итог ее
напряженных размышлений о поэзии и своей судьбе.
В первом стихотворении возникают две центральные темы: путь поэта
и поэт и время. Путь поэта есть путь кометы, «ибо путь комет – // Поэтов
путь». Для Цветаевой он следующий: «Поэтов путь: жжя, а не согревая, // Рвя,
а не взращивая – взрыв и взлом, – // Твоя стезя…» [3].
Пространство пути поэта беспредельно, это космос физический
(планеты) и духовный (притчи), причем они связаны в одно целое через ряд
звуковых повторов (планетами – приметами – притч) и органично
продолжают тему поэт – речь двух первых строк: «Поэт – издалека заводит
речь. // Поэта – далеко заводит речь» [3].
Путь поэта не прям: он окольный, «между да и нет» [3], «крюк» [3].
Кроме того, он жжет. Последнее особенно интересно. Именно так Цветаева
отозвалась весной 1923 года о книге Пастернака «Темы и вариации»: «Ваша
книга – ожог… Ну, вот, обожглась, обожглась и загорелась» (здесь и далее
выделено нами – А. Д., В. Е.) [6, с. 361]. На 1923 год приходится наиболее
интенсивная переписка поэтов (своеобразный поэтический роман на
расстоянии), поэтому подобные совпадения восприятия творчества Пастернака
и поэтического творчества вообще не случайны. То же будет относиться и к
теме «поэт и время».
- 122 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Путь поэта соотносим со взрывом и разрывом. Цветаева использует тот
же художественный прием: фонетическое подобие разных лексем приводит к
их вторичной текстуальной синонимизации: рвя – взрыв – взлом. Этот взрыв
отзовется у Пастернака в стихотворении 1927 года «Марине Цветаевой»,
написанном тем же четырехстопным ямбом: «Он вырвется, курясь, из прорв //
Судеб, расплющенных в лепеху…» [1, с. 165].
«Он» – это поэт, вырывающийся с дымом «из дыр эпохи роковой» [1, с.
165] как цветаевская комета. Кроме того, через рефрен всего стихотворения
Пастернака «Мне все равно…» [1, с. 165] разрыв и взрыв дойдет до «Тоски по
родине…» Цветаевой (1934), где поэт оказывается вырванным из любой
среды:
Мне все равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной – непременно… [3]
Тема «поэт и время» в стихотворении разворачивается на разных
уровнях. На лексическом она реализуется в рефрене «не предугаданы
календарем» [3] («Поэтовы затменья» [3] и «Твоя стезя» [3]). Календарь
регулирует расписанную по нему жизнь всех остальных – непоэтов. Время
поэта – вечность. Не случайно в культурном ряду текста также в параллельных
конструкциях присутствуют Кант («Кто Канта наголову бьет» [3]) и Бастилия
(«Кто в каменном гробу Бастилий»[3]), очевидные, хотя и разноплановые
символы XVIII века. Поэт («Кто») – им современник. Позже это превратится в
формулу у Пастернака в стихотворении «Ночь» (1956):
Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Ты – вечности заложник
У времени в плену [1, с. 462]
Вечность
для
поэта
создается
отсутствием
временной
последовательности, причинности («Развеянные звенья Причинности – вот
связь его!» [3]), смешением («Он тот, кто смешивает карты» [3]), отсутствием
мер и весов («Обманывает вес и счет» [3]). Наконец, она создается
отсутствием в определенной точке времени и пространства:
Тот, чьи следы – всегда простыли.
Тот поезд, на который все
Опаздывают… [3]
Таким образом, ко времени поэта неприложима категория измерения,
что превращает его в вечность как область Божественного Абсолюта В
третьем стихотворении цикла неприложимость измерения к миру поэта и
присутствие последнего в мире обычном выражено еще более прямо: «С этой
безмерностью в мире мер» [3]. Конечно, подобное противопоставление
времени и вечности у Цветаевой фрагментарно, вряд ли его можно
распространять на все ее творчество. Важно, что вечность принадлежит
области поэта, а время – всем остальным, непоэтам.
Более прямо оппозиция поэт – непоэт выражена во втором
стихотворении цикла. Текст построен на контрасте, противопоставлении
поэтов всем другим, которые пока еще не названы. Синтаксическую структуру
- 123 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
его составляют параллельные конструкции: есть + однородные подлежащие в
постпозиции (в наиболее значимой рематической части):
Есть в мире лишние, добавочные,
Не вписанные в окоем.
(Не числящимся в ваших справочниках,
Им свалочная яма – дом.)
Есть в мире полые, затолканные,
Немотствующие – навоз,
Гвоздь – вашему подолу шелковому!
Грязь брезгует из-под колес!
Есть в мире мнимые – невидимые:
(Знак: лепрозориумов крап!),
Есть в мире Иовы, что Иову
Завидовали бы – когда б… [3]
В область поэта здесь входят следующие характеристики. Поэты –
«лишние, добавочные». В данном случае интересно семантическое
обыгрывание двух лексем. Слово лишний имеет три значения. В
изолированном контексте первой строки стихотворения однозначное
определение значения невозможно. Из контекста всего стихотворения и цикла
(«Поэт») можно предположить, что здесь реализуется второе значение («такой,
без которого можно обойтись, ненужный»[4, с. 193]), но нельзя не принимать
во внимание и третье («добавочный, дополнительный»[4, с. 193]), тень
которого создает своеобразный плеоназм, семантическое удвоение и усиление.
Лексемы стягиваются в одно сложное целое, но не за счет фонетического
пересечения, что обычно у Цветаевой, а за счет семантического подобия.
То же самое происходит и в паре мнимый («кажущийся,
воображаемый»[4, с. 280]) – невидимый. При этом обе пары оказываются
связанными через вторую строку, где окоем – «пространство, которое можно
окинуть взглядом»[4, с. 608]: находящиеся вне этого пространства и будут
добавочными, невидимыми, кого можно только вообразить. Следует заметить,
что данные лексические и семантические сближения (лиш-ний связан с лишить, в котором содержится смысл утраты и исчезновения, исчезновение
сопоставимо через историческое чередование ис-чез- каз- с каз-аться – кажущимся, а последний этап визуального исчезновения дает не-видимость –
буквальное значение Аида: Αίδης < *ņ-uid-) соответствуют исконным
индоевропейским значениям глаголов умирания и идеи смерти вообще[5, с.
50].
Но идея смерти-исчезновения, согласно В. Н. Топорову, используется
не только в визуальном коде. Она может мотивироваться как материальный
распад или исчезновение голоса-слуха. Поэтому она содержится и в семантике
слов полый – «пустой» (старославянское троупль «пустой» при троупъ «тело
покойника»), навоз, как результат материального распада и немотствующий –
немота[5, с. 51]. Все они также входят в область поэта. Подобные смысловые
комплексы в связи с темой смерти (или катастрофы) встречаются не только у
Цветаевой, но ни у кого нет такой их концентрации на пространстве одного
стихотворения.
- 124 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Другие цветаевские характеристики «Поэтов» не менее показательны.
Отсутствие в поле зрения дополнено отсутствием в «справочниках»: «Не
числящимся в ваших справочниках» [3], т.е. оно становится не только
физическим, но и культурным, правда, это культура непоэта («ваших»).
Справочник здесь соответствует календарю первого стихотворения,
определяющего физическое бытие людей, противопоставленных поэту,
живущих во времени. «Гвоздь подолу» [3] может быть интерпретирован как
возвращение к мотиву разрыва: гвоздь рвет подол – ассоциативная связь
очевидна. Весь ряд завершает сравнение поэта с Иовом, невинно
пострадавшим праведником, потерявшим все и наказанным проказой
(«лепрозориумов крап» [3]). Стихотворение завершается следующей строфой:
Поэты мы – и в рифму с париями,
Но, выступив из берегов,
Мы Бога у богинь оспариваем
И девственницу у богов! [3]
Поэты, наконец, оказываются названными. Кроме того, они
объединяются в единое целое, стихию, подобную воде, реке, которая способна
состязаться с богами, стать вровень с ними. Возникший здесь мотив
богоборчества, может быть, наиболее резко в русской поэзии реализуется в
стихотворении Цветаевой «О слезы на глазах…» (1939) [3] из цикла «Стихи к
Чехии», где постулируется единственно возможный выход для поэта в
божеском или анти-божеском мире – смерть.
В третьем стихотворении цикла появляется поэт-Я, Марина Цветаева:
Что же мне делать, слепцу и пасынку,
В мире, где каждый и отч и зряч,
Где по анафемам, как по насыпям –
Страсти! где насморком
Назван – плач!
Что же мне делать, ребром и промыслом
Певчей! – как провод! Загар! Сибирь!
По наважденьям своим – как по мосту
С их невесомостью
В мире гирь.
Что же мне делать, певцу и первенцу,
В мире, где наичернейший – сер!
Где вдохновенье хранят, как в термосе!
С этой безмерностью
В мире мер?! [3]
Таким образом, завершается тематический ряд: поэт (вообще) – поэты
– поэт (Я). Этот поэт противопоставлен четко очерченному миру. Если он
слепец и пасынок, то в мире «каждый и отч и зряч». Вновь, как и во втором
стихотворении, возникает мотив невидимости-слепоты для поэта в оппозиции
с видимостью-зрячестью всех остальных. Определенное отцовство всех
противопоставлено его отсутствию у поэта. Более того, строка «Что же мне
делать, ребром и промыслом Певчей…» заставляет предположить
божественное происхождение поэта или его дара: обстоятельственное
значение творительного падежа может быть интерпретировано как причина
- 125 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
появления голоса, что указывает на ребро Адама, из которого по воле божьей
или промыслу (отметим фонетическую близость ребром – промыслом /п – б
парные по глухости – звонкости согласные/) появляется Ева.
«Сотворение женщины из ребра мужчины (Быт. 2, 22) – темное место в
тексте Библии. Может показаться, что здесь имевшийся уже у виноградарей
опыт размножения лозы от черенка. Однако вернее освещается мотив на
основе шумерского мифологического текста (по интерпретации американского
шумеролога С. Н. Крамера). Согласно этому тексту, для исцеления больного
ребра (на шумер. языке – ти) бога Энки была создана богиня-исцелительница
ребра, предположительно, по имени Нин-ти. Но шумерское слово ти означало
не только ребро, но и давать жизнь. Благодаря этому литературному
каламбуру и могла возникнуть библейская версия о Еве не только как о
«дающей жизнь» (этимология имени Ева в Быт. 3, 18), но и как «женщине от
ребра» [2, с. 41].
Характеристики поэта в этом стихотворении сближаются по звучанию:
слепцу и пасынку в первой рефренной строке соответствует певцу и первенцу в
третьей, что создает особый образ. Он поддерживается другими лексемами и
понятиями, входящими в область поэта, потому что они отвергнуты миром:
страсти, плач, провод, загар, Сибирь, наважденья, невесомость,
наичернейший, вдохновенье, безмерность. В мире им противопоставлены:
анафемам, насморком, гирь, сер, термосе, мер.
На семантическом уровне сравнение области поэта с миром дает еще
несколько оппозиций. Центральной (ею завершается текст) и наиболее
очевидной является безмерность – мера («С этой безмерностью в мире мер»),
организующая, по существу, весь цикл. Близкой по смыслу оказывается
оппозиция невесомость – гири, также обозначенная еще в первом
стихотворении: «Обманывает вес и счет» [3]. Остальные противопоставления
оказываются более частными: плач – насморк, наичернейший – серый. Однако
они еще повторятся в других стихах Цветаевой. Наконец, в области поэта
остаются еще три понятия, которым нет прямых коррелятов в обычном мире:
страсти, наважденья и вдохновенье.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
6.
Пастернак, Б. Л. Стихотворения и поэмы [Текст] / Б. Л. Пастернак. – М. :
Художественная литература, 1988. – 551 с.
Пиотровский, М. Б. Адам Хаос [Текст] / М. Б. Пиотровский // Мифы народов
мира. – М. : Советская энциклопедия, 1982. – Т. 1. – 411 с.
Русская поэзия. М. Цветаева. Все стихи [Электронный ресурс] / М. Цветаева. –
Режим доступа: http://www.rupoem.ru/cvetaeva/all.aspx. – Дата обращения:
06.10.2012. – Загл. с экрана.
Словарь русского языка [Текст] ; изд. 3 стереотипное ; гл. ред. А. П. Евгеньева. –
М. : Русский язык, 1986. – Т. II. М–Я. – 736 с.
Топоров, В. Н. Заметка о двух индоевропейских глаголах умирания [Текст] / В. Н.
Топоров // Исследования в области балто-славянской духовной культуры:
(Погребальный обряд) ; ред. Вяч. Вс. Иванов, Л. Г. Невская. – М. : Наука, 1990. –
С. 47–54.
Швейцер, В. А. Быт и бытие Марины Цветаевой [Текст] / В. А. Швейцер. – М. :
Интерпринт, 1992. – 544 с.
- 126 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
LEXICAL-SEMANTIC SPACE OF M. TSVETAEVA LYRICAL
CYCLE "THE POETS"
A. A. Dudareva, V. N. Jerohin
Tver State University
The Department of Russian Language
The paper describes the lexicon, which is the “poet” and “non-poet”
opposition in the M. Tsvetaeva lyrical cycle "The Poet”. Highlights the main
artistic techniques used by the author, and semantic transformations in idiolect
poet which take place in connection with.
Key words: Russian language, Russian literature, vocabulary, semantics,
poetics.
Об авторах:
ДУДАРЕВА Алла Адамовна – кандидат филологических наук,
доцент кафедры русского языка Тверского государственного
университета (170100, Тверь, ул. Желябова, д. 33), e-mail:
alladamova@mail.ru
ЕРОХИН Вячеслав Николаевич – кандидат филологических
наук, доцент кафедры русского языка Тверского государственного
университета (170100, Тверь, ул. Желябова, д. 33), e-mail:
erovyach@mail.ru
- 127 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 128-138
УДК 81’373.424
СЕМЕМЫ ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКОГО ПОЛЯ
«ОБЩИТЕЛЬНОСТЬ» В РУССКОМ ЯЗЫКЕ И ИХ
НОМИНАТИВНОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ*
Т. В. Леонтьева
Российский государственный профессионально-педагогический университет,
Екатеринбург
кафедра русского языка и культуры речи
В
статье
рассматривается
системная
организация
лексикосемантического поля «Общительность» в русском языке. Материалом
исследования являются лексические данные литературного языка и
русских народных говоров. Выявляется своеобразие народной картины
мира, реконструируемой на основе интерпретации диалектных лексем.
Автор приходит к выводу о том, что в деревенском социуме
чрезвычайно значима включенность человека в сообщество людей,
наличие тесных связей внутри общины, а также качество, позволяющее
человеку строить такие связи. В научный оборот вводится ранее не
опубликованный
материал
(данные
лексической
картотеки
топонимической экспедиции Уральского федерального университета им.
первого Президента России Б. Н. Ельцина).
Ключевые слова: этнолингвистика, русские народные говоры, социум,
общение, общительность.
Общительность человека является личностным качеством, своеобразие
интерпретации которого является в любой культуре определяющим фактором
успешной организации социальных взаимодействий, и именно поэтому вокруг
данного понятия сконцентрировано множество номинаций: лексем,
фразеологизмов. Отношение человека к налаживанию связей со своим
окружением, его «включенность в социум» имеют мировоззренческое
значение.
Понятия общения и общительности и их обозначения неоднократно
становились
предметом
внимания
в
лингвистических
работах
антропологического направления. А. Вежбицка кратко характеризует слово
общение и его производные в сопоставлении с английскими лексемами: «В
русском языке имеется культурное ключевое слово общение и связанные с ним
слова, такие, как общаться, общительный, необщительный или
общительность. В английском языке таких слов нет. С другой стороны, в
английском языке есть важные культурные слова вроде message,
*
Исследование выполнено при поддержке госконтракта 14.740.11.0229 в рамках
реализации ФЦП «Научные и научно-педагогические кадры инновационной России»
(тема «Современная русская деревня в социо- и этнолингвистическом освещении»).
- 128 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
communication, mean (например: «what did she mean?») и другие, у которых нет
точных эквивалентов в русском языке» [4, с. 7].
Трудность перевода слов общение, общаться на другие языки отмечена и
А. Зализняк [6, с. 290]. Она указывает на то, что глагол общаться, в отличие от
его переводных эквивалентов, несет в себе «идею очень неформального
взаимодействия» и «имеет референцию к конкретному процессу», т. е.
употребляется в актуально-длительном значении – ‘разговаривать с кем-то в
течение некоторого времени ради поддержания душевного контакта’,
например: Она в соседней комнате общается по телефону с Петей [6, с. 291].
Стилистическая сниженность глагола в этом значении очевидна в
сопоставлении предыдущего контекста с предложением Дети в этом возрасте
общаются в основном со своими сверстниками.
Понятию
общение
посвящено
диссертационное
исследование
М. В. Шамановой, которая определяет его как «коммуникативную категорию
русского языкового сознания» [25, с. 6] и утверждает, что эта ментальная
единица существенно отличается от концепта. На основании анализа лексики
литературного языка, фрагментов художественных текстов, паремий,
афоризмов и данных ассоциативного эксперимента она выявляет ряд
признаков русского общения: важность, неформальность, эмоциональность,
открытость, доброжелательные отношения между коммуникантами,
допустимость грубости, информативность, дискуссионность, значимость
невербальных средств общения, предпочтительность общения в малой группе.
По результатам эксперимента М. В. Шаманова строит ассоциативное поле
стимула общение, выявляя «психологически реальное значение» этого слова,
при этом ассоциаты интерпретируются как семантические компоненты,
образующие структуру значения существительного. Сравнение данных,
полученных при опросе жителей города и села, показывает, что «жители
большого города больше внимания уделяют используемым средствам,
оформлению и характеру протекания общения» [25, с. 91], что «наиболее
востребованными у жителей села по сравнению с другими территориальными
группами являются классификационные признаки степень активности
участников (данный признак имеет более высокий индекс яркости по
сравнению с жителями большого города в 4 раза, по сравнению с жителями
малого города – в 2 раза), источник получения информации (в 2 раза)», что
«сельские жители более внимательны к теме разговора (в 1,3 раза), ко времени
протекания общения (в 1,3 раза)» [25, с. 92].
Этнолингвистический ракурс рассмотрения интересующей нас лексики
представлен в книге Е. Л. Березович, которая провела детальный анализ
диалектной лексики, описывающей характеристики человека по его
отношению к другим людям, сравнив диалектные слова с лексемами этой же
тематической группы, принадлежащими русскому литературному языку [2,
с. 25–27].
Внимание к лексике семантического поля «Общительность» кажется нам
неслучайным
в
свете
попыток
современной
антропологически
ориентированной лингвистики описать через посредство анализа языковых
данных мировоззрение, т. е. «картины мира», представителей этносов или
социальных групп. В настоящей статье вербальные репрезентации понятий
- 129 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
«общительность» и «необщительность» в русском языке – литературной его
разновидности и русских народных говорах (это задает определенный ракурс
нашему исследованию) – будут рассмотрены в семантическом аспекте.
В числе базовых семем лексико-семантического поля «Общительность»
гипотетически должны находиться значения действия (‘общаться’, ‘общение’),
признака (‘общительный / необщительный’) и предмета – субъекта действия
(‘общительный человек / нелюдим’), чему находится подтверждение в ходе
анализа состава данного поля в русском языке. Каждая из этих идеограмм
концентрирует вокруг себя множество номинаций, образующих сектор
лексико-семантического поля.
Поскольку рассматриваемое лексико-семантическое поле включает в себя
различные, при этом нередко образующие оппозицию, характеристики
человека, его номинативное пространство состоит из двух контрастных
лексических множеств – лексико-семантических зон, одна из которых
объединяет языковые факты, описывающие склонность человека к
одиночеству, закрытости, замкнутости, другая образована лексемами,
описывающими иную модель поведения человека в обществе – склонность к
активному общению, стремление бывать на людях.
«Раздвоенность» поля вынуждает к поиску такого центра, который
представляет собой общую для двух зон семему, способную служить
основанием для разделения лексико-семантических зон. Поиск целесообразно
вести от трактовки самого понятия.
Так, качества личности реализуются при выполнении человеком какойлибо деятельности. Общительность проявляется в коммуникации, поэтому
фундаментом понятий общительность vs. необщительность (в этом случае
трансформируемых в оппозицию социальность vs. асоциальность) является
категория «общение». Название процесса (деятельности) максимально
отстранено от характеристики человека по признаку способности или
неспособности к выполнению этой деятельности, поэтому слово общение
более всего подходит на роль центра лексико-семантического поля в русском
литературном языке. Однако заметим, что в русских народных говорах
отвлеченные наименования процесса, т. е. слова со значением ‘общение’,
отсутствуют. Само слово общение, имея статус общенародного (ср.: общенье
‘действие по глаголу, сообщенье, сообщество, взаимное обращенье с кем’ [5,
т. II, с. 654]), по понятным причинам не фиксируется в диалектных словарях
дифференциального типа. И все же этот факт имеет не только формальную
причину: носители русских народных говоров действительно нечасто
прибегают в речевой практике к существительному общение.
Эта лакуна в диалектном лексическом фонде компенсируется сильной
позицией семемы ‘общаться’. Глаголы с таким значением могут:
1) описывать личные, дружеские отношения между людьми или между
семьями внутри общины: перм. етáшиться – ‘иметь дело, дружить; водиться’
(Олеша не еташился с нами. Бывало, и скажем: «Чё ты с нами не ходишь, не
еташишься?») [16, 1, с. 251], костром. етáшиться – ‘дружить, водиться с кемл.’ [8], вят., пск., твер., юж.-урал., волог., влад., орл., перм. съякшиваться –
‘знакомиться, сближаться; сдружаться’ [20, т. 43, с. 119], перм. ходúться –
‘поддерживать отношения, встречаться, общаться; дружить’ (Мы ходимся с
- 130 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
имя много годов, на вечера и в гости) [16, т. 2, с. 507], костром., пск. знáхаться
и пск. знáхлиться – ‘иметь общение, водить знакомство, знаться с кем-либо’
[20, т. 11, с. 314], костр. артáшиться – ‘водить знакомство, дружбу, общаться,
знаться’ (Она со мной арташится, знается, мы подруги; Ой, да она со мной
больше не арташится; Розка-то, вишь, с нами не арташится, она, наверное,
и не знает) [8], костром. корúться к кому-л. – ‘знаться, общаться’ (Сейчас
стали все богаты, друг ко дружке не корятся; Я не пойду туда, и она ко мне –
вот и не корятся – все гордые) [8], костр. гостúться – ‘дружить семьями,
домами, попеременно бывать друг у друга в гостях; постоянно ходить друг к
другу в гости’ (С кем гостились, того и звали на свадьбу, и соседи, этот сосед
с этим гостилися и звали) [8]. Эти факты соответствуют литературному
общаться – ‘поддерживать связь, общение, взаимные отношения с кем-, чемлибо’ [22, т. 8, с. 516], разг. знáться – ‘водить знакомство, иметь общение с
ком-либо’ ([Слезкин] не ходит в гости не делает визитов и знается только с
двумя-тремя холостыми, пьющими офицерами – Куприн, Свадьба) [22, т. 4,
с. 1297], простореч. якшáться ‘общаться, дружить’ [22, т. 17, с. 2074];
2) называть добрачные отношения между полами, любовные заигрывания
между девушкой и юношей: костр. дрóлиться – ‘общаться, дружить (о парнях
и девушках)’ (Своих-то парней потеряли, с которыми раньше дрóлились;
Дрóля – кавалер, ухажер. Нынче дружат, а раньше – дрóлились. С кем
дрóлишься?) [8], костр. макарóниться – ‘находиться в любовных отношениях,
общаться с лицом противоположного пола’ (Если кто уж макаронится, ну,
дружит с парнем, говорят: Ох, замакаронились!" Загуляли, значит) [8], волог.
занимáться – ‘дружить, общаться’ (Кто-то из девок и с ребятами занимался)
[15, т. 4, с. 138], ср. также краснояр. Яяшкаться – ‘дружить’ (Раньше ведь
долго не яшкались, женились сразу) [18, т. 5, с. 393];
3) передавать смысл ‘беседовать’, обозначая непосредственно акт
речевого взаимодействия: новг. побалабóнить – ‘поговорить, пообщаться’ [17,
т. 4, с. 561], перм. намайдáниться – ‘наобщаться, наговориться’
(Намайданимся по вечерам да и спать идем) [16, т. 1, с. 557], бурят. ябшáться
– ‘общаться; яшкаться’ (Ну вот я с тобой ябшаюсь, разговариваю) [18, т. 5,
с. 381], костр. поартáшиться – ‘пообщаться’ (Поарташились – пообщались,
значит) [8];
4) обозначать присоединение к разговору или к делу, к чьим-либо
действиям: арх. общаться – ‘вмешиваться во что-либо; приобщаться к чемулибо’ [20, т. 22, с. 273], костр. присýтонúться – ‘присоседиться к кому-л.’ (Ты
и тут-то присутонúлась, подружилась, подмазалась) [8], костр. арташúться
– ‘общаться, знаться друг с другом (обычно при выполнении определенной
работы)’ (Несколько хозяйств соберутся косить, они арташáтся. Навоз
возить - тоже арташúлись. Собираются два-три дома, вместе работают,
друг другу помочь делают. Вот артель и есть) [8];
5) описывать состояние отношений между родственниками, о чем
свидетельствуют контексты к ряз. гутáрить – ‘поддерживать общение с кемлибо’ (Мне тошно, сын со мной не гутарит; Они ругаются, ругаются, и
опять гутарют) [23, с. 133], волог. касáться – ‘общаться, навещать’ (У меня
много родственников, да и не касается никто) [17, т. 2, с. 331];
- 131 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
6) передавать смысл ‘бывать на людях, выходить из дому’: свердл.
вертáться – ‘общаться, поддерживать отношения, встречаться’ (Я мало
вертаюсь с обществом) [19, с. 61];
7) обозначать приобретение известности: перм. общаться – ‘становиться
известным’ [20, т. 22, с. 273]. Можно предположить, что приобретение
известности осмысляется как вхождение в общество («приобщение»), хотя
преодолению гипотетичности этого высказывания препятствует дефицит
информации о слове из-за отсутствия контекста.
На основании анализа спектра приведенных глагольных значений можно
сделать вывод о том, что под общением в народной культуре понимается
пребывание на людях, поддерживание связей между семьями (домами) или
между друзьями, подкрепление родства доброжелательными отношениями и
взаимными контактами, вхождение в общество, добрачные отношения между
полами, а также беседа («локальный акт» общения). Заметим, что
репрезентативность такой выборки снижена из-за необходимости принимать
на веру формулировку, предложенную в лексикографическом источнике, в
случаях, когда контекст не приведен. Большинство из этих «ипостасей»
общения имеют непосредственное отношение к консолидации членов общины,
закреплению родственных и добрососедских отношений.
В отличие от литературного языка, в диалектной лексике маркировано
(самим фактом номинации) игнорирование форм поддерживания социальных
и родственных связей: сев.-двин. чужáться – забывать старых знакомых или
родню; переставать ходить к кому-нибудь в гости’ (1928) [7], курск. чюшчюжанúн – ‘человек, который не хочет знать родных, вернувшись домой после
долгого отсутствия, неприветлив с семьей; уехав на чужую сторону, не пишет
писем родным’ (1915) [7], арх. чужáться – ‘не признавать уз крови и родства’
(1928) [7]. В литературном языке для этого явления не существует
однословных обозначений, иначе говоря, неподдерживание родственных
отношений не рассматривается как объект номинации, оставаясь
«незамеченным», «неакцентированным» фактом действительности.
По-видимому, в народной культуре социальной нормой для человека
видится активность взаимодействий в ближнем соседском социуме, а также с
людьми, с которыми он связан узами родства. Такой вывод следует из того,
что человек замечает отклонение от нормы в сохранении коммуникативной
активности и дает ему название.
Уникальную семантическую нишу в русских народных говорах создают
континуанты корня общ-, имеющие значение присоединения к кому-либо:
Обобщился ли ты с товарищами? [5, т. II, с. 654]. Ср. также: Я отобщился от
них [5, т. II, с. 654]. В современном русском литературном языке, где есть
глагол приобщиться, при котором реализуется только синтаксическая
валентность к чему-либо, такие лексемы отсутствуют, как и глагол общиться,
представленный, например, в архангельских говорах: арх. общúться –
‘соединяться, объединяться’ [20, т. 22, с. 274]. Отметим также, что на
синтаксическом уровне глаголы с корнем -общ- в некоторых случаях отличает
нестандартное управление: общаться, общиться (чему, кому) – ‘приобщаться,
соединяться, быть заодно’ (Общаяся гордому, точен ему будеши; Не общайся
гулякам или с гуляками) [5, т. II, с. 654].
- 132 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Приведенные лексемы свидетельствуют в пользу того, что центром
лексико-семантического поля «Общительность» в той его части, которая
составлена диалектными фактами, является семема ‘устанавливать или
подтверждать общность с ближним окружением, закрепляя добрососедские,
родственные, личные связи и способствуя тем самым консолидации общества,
т. е. сохранению общинности’. Эта семема вербализована в слове общаться и
ряде других, по преимуществу диалектных лексем.
Показательно, что центр поля выражает норму – участие в социальных
взаимодействиях. Остальные семемы поля располагаются вокруг этой идеи.
Лексемы характеризуют представителя общины как выполняющего или не
выполняющего это предписание, имеющего постоянный или меняющийся
«коммуникативный статус»: брян. полюднéть – ‘стать общительным,
приветливым’ [20, т. 29, с. 186], волгоград. обайбáчиться – ‘стать нелюдимым,
необщительным’ [9], волгоград. обрастáть вóлчьей шéрстью – ‘дичать,
становиться нелюдимым’ [9].
Именная лексика образует ту обширную часть лексико-семантического
поля «Общительность», которая организована симметрично (зеркально) в
соответствии с семантической оппозицией «общительный (человек) –
необщительный (человек)». Каждый полюс оппозиции имеет множество
номинативных воплощений в разных подсистемах русского языка.
В литературном языке понятие склонности к общению репрезентируется
словами общительный, компанейский, свойский, артельный [21, т. II, с. 27],
несклонность к общению – словами необщительный, малообщительный,
нелюдимый, замкнутый, дикий [21, т. I, с. 647], а также застенчивый,
скрытный, ср. толкования литер. дикий ‘нелюдимый, застенчивый’ [22, т. 3,
с. 785], литер. замкнутый ‘сдержанный, скрытный, необщительный’ [22, т. 4,
с. 675].
В частности, согласно «Словарю современного русского литературного
языка», общительность есть ‘свойство общительного’ [22, т. 8, с. 550], а
общительный значит ‘легко входящий в общение с людьми, склонный к
общению, незамкнутый’ [22, т. 8, с. 550]. Приведенная дефиниция составлена
как ряд характеристик человека, каждая из которых представляет собой
семантическую линию: (1) ‘контактность, готовность к осуществлению
начальной фазы деятельности’, (2) ‘влечение или задатки к общению как виду
деятельности’, (3) ‘открытость, ориентированность вовне, экстравертность’.
Дефиниции диалектных слов, обозначающих человека, склонного к
общению, содержат маркеры ‘общительный’, ‘коммуникабельный’,
‘компанейский’,
‘словоохотливый’,
‘разговорчивый’,
‘приветливый’,
‘открытый’: волог. таврéц – ‘очень разговорчивый, общительный человек’
[14, т. 11, с. 4], перм. хлопýша – ‘словоохотливая, общительная женщина’ [16,
т. 2, с. 501], арх. дрýжный – ‘коммуникабельный, общительный’ [15, т. 3,
с. 277], арх. дрýжный – ‘общительный, компанейский’ [20, т. 8, с. 218], тобол.
поводлúвый – ‘общительный, компанейский’ [20, т. 27, с. 250] и др. В
определениях слов отмечены такие аспекты общительности, как умение
инициировать и поддерживать контакт (‘общительный’, ‘коммуникабельный’,
‘компанейский’), речевая активность (‘словоохотливый’, ‘разговорчивый’),
- 133 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
благожелательность (‘приветливый’), предрасположенность натуры к
взаимодействиям с другими людьми (‘открытый’).
В толкованиях диалектных слов, обозначающих человека, не склонного к
общению, используются адъективные квалификаторы ‘нелюдимый’,
‘необщительный’,
‘замкнутый’,
‘молчаливый’,
‘неразговорчивый’,
‘скрытный’, ‘угрюмый’, ‘неприветливый’: новг. побóрник ‘нелюдимый,
необщительный человек’ [17, т. 4, с. 570], новг. тимтюк ‘о замкнутом,
необщительном человеке’ [7], брян. зуй ‘угрюмый, молчаливый,
необщительный человек’ [13, с. 124], дон. бóлдырь ‘нелюдимый, угрюмый
человек’ [3, с. 49], пск., твер. сгýбина ‘скрытный, замкнутый человек’ [20,
т. 37, с. 46], волог. мухóрый ‘неразговорчивый’ [17, т. 3, с. 275], карел.
нелюдúмок ‘необщительный, неприветливый человек’ [17, т. 3, с. 411] и др.
Кроме того, используются (однако значительно реже) маркеры
‘малообщительный’, ‘некомпанейский’, ‘диковатый’, ‘дикий’, ‘неконтактный’,
‘тихий’: твер. мамóня ‘угрюмый, малообщительный человек’ [24, с. 14], волог.
задвéнный ‘о тихом, замкнутом человеке’ [17, т. 2, с. 113], арх. некошнóй
‘необщительный, некомпанейский’ [20, т. 21, с. 64], новосиб. стерх ‘о
диковатом, необщительном человеке’ [20, т. 41, с. 153], пск., твер. чужáк
‘дикий, нелюдимый человек’ [7], ленингр. лесовáя дитя ‘упрямый,
непослушный, неконтактный ребенок’ [17, т. 3, с. 117] и др. Богатство и
разнообразие номинативного воплощения негативных понятий – известный
феномен теории номинации.
В толкованиях слов подчеркивается избегание общения с людьми
(‘нелюдимый’, ‘некомпанейский’, ‘необщительный’), непредрасположенность
натуры к взаимодействиям с другими людьми, (‘замкнутый’, ‘скрытный’),
выражение
негативных эмоций, неблагожелательность (‘угрюмый’,
‘неприветливый’), неготовность к контакту, в том числе из культурной
неразвитости (‘неконтактный’, ‘диковатый’, ‘дикий’), скудность вербальных
проявлений (‘молчаливый’, ‘неразговорчивый’), недостаток активности
(‘тихий’).
На этапе выявления частотных значений этой сферы не обнаруживается
специфичной для русских народных говоров картины, однако интересно, что
лексикографы выбирают определение «нелюдимый» чаще, чем какое бы то ни
было другое из приведенного ряда прилагательных. Этот выбор
симптоматичен в том смысле, что внутренняя форма слова нелюдимый в
наибольшей степени передает социальный характер обозначаемого качества
личности.
Изоморфность понятий, стоящих за общенародным общительный и
диалектным людный, вызывает сомнения. Они представляются нам не вполне
взаимозаменяемыми, хотя лексикограф не находит в литературном языке
иного инструмента, чем слово общительный, для толкования таких слов, как
новг. людúмый – ‘общительный, веселый’ [11, т. 5, с. 58], свердл. людный –
‘общительный’ [19, с. 290], пск., твер. полюдный – ‘общительный,
обходительный’ [20, т. 29, с. 186] и др.
Такая точка зрения представлена и в книге Е. Л. Березович как итог
размышлений о структурных различиях между принадлежащими разным
языковым идиомам семантическими полями, объединяющими характеристики
- 134 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
человека по отношению к другим людям. Она отмечает, что в русском языке
XVIII–XIX вв. со словом людскость связывалось представление не столько о
контактности (черте довольно внешней «фатической» и отчасти
«темпераментной»), сколько о более глубинной, этически выверенной
«настроенности на людей», участливости, доброте [2, с. 99]. В ходе
проведения контрастивного анализа диалектной лексики и слов русского
литературного языка Е. Л. Березович приходит к выводу о том, что
диалектные слова народный, мирской, общой, соседливый, спарчивый,
товаристый, фамильный, сробливый, артельной и т. д. являются
характеристиками человека по его способности жить в обществе, т. е.
соответствию
социально
закрепленным
нормам
взаимоотношений,
складывающимся как в процессе общей работы, так и в традиционном
общежитии, в то время как литер. дружелюбный, открытый,
коммуникабельный, открытый, общительный, отзывчивый, внимательный,
человечный, заботливый и т. д. не имеют подтекста негласной «общественной
нормы» и служат обозначениями личностных проявлений другого плана [2,
с. 26]. В диалектных словах со значением ‘общительный’ семантика
«социальной толерантности» [2, с. 101] превалирует над семантикой
контактности.
На фоне столь существенных различий между языковой картиной мира
носителя народной культуры и мировосприятием носителя современной новой
культуры становятся понятными попытки составления описательных
дефиниций для слов, обозначающих как общительного, так и необщительного
человека: перм. солюднóй ‘способный к общению с людьми’ [17, т. 2, с. 373],
колым. неприбéжный людям человéк ‘не желающий обращаться к другим,
нелюдимый человек’ [20, т. 21, с. 126], перм. вылюдный ‘достойный,
порядочный, приличный, приятный в общении’ (Она ведь вылюдная девка
была, баская, сбаять и сговорить умела) [17, т. 1, с. 141], пск. нахóдчивый
‘умеющий найти подход к людям, общительный’ [12, т. 20, с. 404] и др. В этих
языковых фактах подчеркивается не столько склонность или несклонность
общаться, сколько социальное признание людного человека и асоциальность
нелюдима.
Е. Л. Березович
также
отмечает
несовершенство
толкований,
предлагаемых в лексикографических источниках: «Дефиниции, которые
даются этим словам собирателями диалектной лексики и словарями, зачастую
неточны и “скатываются” на более конкретные смыслы вроде ‘дружелюбный,
приветливый’» [2, с. 26]. В поиске литературного эквивалента словам такого
рода она обращается к слову человеческий ‘такой, какой должен быть у людей,
какой подобает людям’, однако, анализируя особенности его семантики,
отмечает невозможность его употребления в качестве «онтологической»
(постоянной качественной) характеристики человека [2, с. 26].
Таким образом, в современной культуре общительность человека
воспринимается как характерная черта его индивидуальности, которая состоит
в сочетании умений и природной предрасположенности к определенному
стилю поведения в социуме, а в народной культуре – как готовность к
соблюдению традиций, правил общежития. Ср.: «В традиционном обществе
человек обращен к окружающим прежде всего своими социальными
- 135 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
атрибутами, а не личными свойствами: он член семьи, рода, общины и т. д.
Именно социально-общественные и семейно-родственные характеристики и
определяют в первую очередь его коммуникативный статус» [1, с. 15].
Учитывая все это, мы считаем возможным констатировать значительную
семантическую дистанцию между понятиями, обозначаемыми в русском языке
словами общительный и людный, вслед за Е. Л. Березович, которая завершает
свое исследование заключением о том, что «традиционное сознание имеет
более высокую степень “социализации”, чем сознание современного носителя
книжной культуры» [2, с. 27]. Неслучайно в контексте к пск. нарóдный –
‘общительный’ (Сямья ни народная, людей ни любя) [12, т. 20, с. 215]
присутствует сочетание прилагательного народный со словом семья. Самой
возможностью такого сочетания подтверждается тот факт, что представитель
деревенской общины оценивает чужую семью с позиций ее соответствия
статусу социальной единицы, которая не должна проявлять асоциальность.
Среди диалектных номинаций, описывающих традиционный социум и
взаимодействия в нем, должны быть выявлены слова, значения которых
специфичны для данного языкового идиома. Так, слова людимый, народный
[см. выше], а также свердл. óбщей ‘общительный’ (Он людивой, а понятней-то
– народной, обшшой) [19, с. 359] концептуально отличаются от литературного
слова общительный, с которым они ставятся в один ряд, и могут считаться
ключевыми понятиями традиционного народного мировоззрения.
В новой культуре общительность рассматривается в «деятельностном»
аспекте, расценивается как инструмент достижения личных высот, получения
выгоды, ср. примеры из современного публицистического дискурса:
Общительность Лене на пользу: познакомилась c дамой-руководителем,
произвела убедительное впечатление и получила хороший заказ на оформление
московского ресторана! («Биржа плюс свой дом», 2002); В результате
Машина общительность была оценена ― титул достался именно ей
(«Амурский Меридиан», 2004); Сангвиник – обладает живым, бойким
темпераментом, он постоянно стремится к переменам, ему свойственны
общительность, быстрота и оперативность в работе («Марийская правда»,
2003) [10].
В народной культуре на первом месте стоит не личная успешность, а
успешность встраивания человека в социальную группу, поэтому важна не
общительность как характеристика яркой и сильной индивидуальности, а
народность, людимость как качество, помогающее человеку подтвердить
«свойскость» знанием правил, традиций и «настроем на общинность». Отсюда
множество негативно-оценочных высказываний в отношении необщительных
людей (нелюдимов), живущих отстраненно, ср. перм. закожýрник ‘замкнутый,
необщительный, скрытный человек’ (У нас его все как закожурника знают)
[17, т. 1, с. 290]. Конвенциональным поведением, которое во многом
определено мерой «людскости» («народности»), человек обеспечивает себе
место в социальной структуре общины.
Список литературы
1.
Байбурин, А. К. У истоков этикета : Этнографические очерки [Текст] /
А. К. Байбурин. – Л. : Наука, 1990. – 166 с.
- 136 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
19.
20.
21.
Березович, Е. Л. Язык и традиционная культура : Этнолингвистические
исследования [Текст] / Е. Л. Березович. – М. : Индрик, 2007. – 600 с.
Большой толковый словарь донского казачества [Текст] / Ростов. гос. ун-т ; ф-т
филологии и журналистики ; каф. общ. и сравнительн. языкознания. – М. :
Русские словари : Изд-во Астрель : Изд-во АСТ, 2003. – 608 с.
Вежбицка, А. Русские культурные скрипты и их отражение в языке [Текст] /
А. Вежбицка // Русский язык в научном освещении. – 2002. – № 2 (4). – С. 6–34.
Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка [Текст] : в 4 томах /
В. И. Даль. – Москва: Русский язык, 1981–1982. Репринт с изд. : – М., 1880–1882. –
Т. I–IV. – 586 с.
Зализняк, А. А. Многозначность в языке и способы ее представления [Текст] /
А. А. Зализняк. – М. : Языки славянских культур, 2006. – 672 с.
Картотека словаря русских народных говоров (Институт лингвистических
исследований Российской академии наук, Санкт-Петербург) [Текст].
Лексическая картотека топонимической экспедиции УрФУ (хранится на кафедре
русского языка и общего языкознания Уральского государственного университета
имени Первого Президента Б. Н. Ельцина, Екатеринбург) [Текст].
Материалы Словаря донских говоров Волгоградской области [Текст].
Национальный корпус русского языка [Электронный ресурс]. – Режим доступа :
ruscorpora.ru. – Дата обращения: 12.07. 2012. – Загл. с экрана.
Новгородский областной словарь [Текст] ; отв. ред. В. П. Строгова. – Новгород :
Изд-во Новгородского государственного педагогического института, 1992–2000. –
Вып. 1–13. – 1464 с.
Псковский областной словарь (с историческими данными). – СПб. : Изд-во
СПбГУ, 1967–2008. – Вып. 1–20. – 6000 с.
Расторгуев, П. А. Словарь народных говоров Западной Брянщины: Материалы для
истории словарного состава говоров [Текст] / П. А. Расторгуев ; ред. Е. М.
Романович. – Минск : Наука и техника, 1973. – 296 с.
Словарь вологодских говоров [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
http://www.twirpx.com/files/languages/rus/dictionaries/dialect/ – Дата обращения:
05.08. 2012. – Загл. с экрана.
Словарь говоров Русского Севера [Электронный ресурс] ; под ред А. К. Матвеева.
–
Режим
доступа:
http://newstar.rinet.ru/~minlos/Slovar%20govorov%20severa/SGRS%201%20(a-b).pdf
– Дата обращения: 07.09. 2012. – Загл. с экрана.
Словарь пермских говоров / под ред. А. Н. Борисовой, К. Н. Прокошевой. Пермь:
Книжный мир, 2000–2002. – Вып. 1–2. – 976 с.
Словарь русских говоров Карелии и сопредельных областей [Текст] : в 6 вып. ; гл.
ред. А. С. Герд. – СПб. : Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 1994–2005. Вып. 1–6.
– 1276 с.
Словарь русских говоров Сибири [Текст]: в 5 т ; под ред. А. И. Федорова. –
Новосибирск: Наука. Сиб. предприятие РАН, 1999–2006. Т. 1–5. – 3000 с.
Словарь русских говоров Среднего Урала : Дополнения [Текст] ; под ред.
А. К. Матвеева. – Екатеринбург : Изд-во Урал. Ун-та, 1996. – 580 с.
Словарь русских народных говоров [Электронный ресурс] : в 44 т. ; под ред.
Ф. П. Филина, Ф. П. Сороколетова, С. А. Мызникова. – М.; Л.; СПб. : Наука, 1965–
2011.
–
Вып.
1–44.
–
Режим
доступа:
http://www.twirpx.com/files/languages/rus/dictionaries/slovar_rng/ – Дата обращения:
08.08 2012. – Загл. с экрана.
Словарь синонимов русского языка [Текст] : в 2 т. ; Российская академия наук,
Институт лингвистических исследований ; под ред. А. П. Евгеньевой. – М. :
Астрель ; АСТ, 2003. – Т. 1 : А–Н. – 680 с.; Т. 2 : О–Я. – 856 с.
- 137 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
22. Словарь современного русского литературного языка [Текст] : в 17 т. – М. : Наука;
Л. : Изд-во АН ССР, 1948–1965. – Т. 1–17. – 13140 с.
23. Словарь современного русского народного говора (д. Деулино Рязанского района
Рязанской области) [Текст] ; под ред. И. А. Оссовецкого. – М. : Наука, 1969. – 612
с.
24. Тематический словарь говоров Тверской области [Текст] ; под ред.
Т. В. Кирилловой. – Тверь: ТвГУ, 2002–2006. – Т. 1–5. – 928 с.
25. Шаманова, М. В. Коммуникативная категория в языковом сознании (на материале
категории «общение») [Текст] : дис. …
д-ра филол. наук : 10.02.19 /
М. В. Шаманова ; Воронеж. гос. ун-т. – Воронеж, 2009. – 534 с.
SEMEMES OF LEXICO-SEMANTIC FIELD “SOCIABILITY” IN
RUSSIAN LANGUAGE AND THEIR NOMINATIVE EMBODIMENT
T. V. Leontieva
Russian State Vocational Pedagogical University
The Department of Russian Language and Speech Culture
The article covers the system organization of the lexico-semantic field
“Sociability” in the Russian language. The study data are lexical data of the
literary language and Russian folk dialects. The author reveals the peculiarity
of the folk world image reconstructed on the basis of the dialect lexemes
interpretation. It is concluded that the person’s involvement in the people’s
community, close relationships inside the community and the quality allowing
the person to build such relationships are extremely important in the rural
society. The data that have never been published yet are introduced into
scientific use (lexical card catalogue data from the toponymic expedition of
Ural Federal University named after the first President of Russia B. N.
Yeltsin).
Keywords: ethnolinguistics, Russian national subdialects, society, sociability.
Об авторах:
ЛЕОНТЬЕВА Татьяна Валерьевна – доцент, кандидат
филологических наук, доцент кафедры русского языка и культуры речи
Российского
государственного
профессионально-педагогического
университет (620012, Екатеринбург, ул. Машиностроителей, д. 11), email: leotany@mail.ru
- 138 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 139-144
УДК 81-13:159.932
ЯЗЫКОВЫЕ СРЕДСТВА РЕПРЕЗЕНТАЦИИ
БЕСПОКОЙСТВА КАК ОДНОГО ИЗ НРАВСТВЕННЫХ ЧУВСТВ
С. И. Меньшикова
Тверской государственный университет
кафедра филологических основ издательского дела
и литературного творчества
В статье описывается процедура анализа языковых средств,
репрезентирующих беспокойство как психическое состояние, в основе
которого лежит нравственное чувство.
Ключевые слова: языковые средства, нравственные чувства, эмоции,
беспокойство, тревога, стыд.
Нравственность существует как неотъемлемая часть метафизики
повседневности, и в основе ее составляющих лежит переживаемое в различной
форме отношение человека к тому, что происходит в его жизни, что он познает
или делает. Переживания выступают как особое эмоциональное состояние
человека, поэтому чувства и эмоции неразрывно связаны. Нравственные
чувства относятся к эмоциональной стороне духовной деятельности человека
и отличаются от простого чувства тем, что связаны с сознанием, другими
словами, «это то же самое чувство, но «узнавшее себя» [2, с. 113]. Как отметил
П. М. Якобсон, «процесс осознания чувств непременно предполагает его
обозначение, название его соответствующим словом; только в этом случае
испытываемое чувство может быть осознанно» [6, с. 41].
Несомненно, языковая репрезентация абстрактных понятий особенно
сложна, если они связаны с духовной сферой, поскольку «локализовать
духовность практически невозможно» [2, с. 31]. Тем не менее, именно
конкретное языковое выражение такого рода понятий помогает их осознанию.
Чувства и эмоции являются различными ступенями развития эмоциональной
сферы отражения действительности. Эмоция, возникшая как реакция на какоето явление действительности, как аффективная форма моральных чувств,
может привести к переживанию чувства, которое выступает как особое
психическое состояние, испытываемое человеком, в котором проявляется его
личность, его мировоззренческие, нравственные установки.
Цель статьи заключается в том, чтобы выявить языковые средства
репрезентации беспокойства как одного из нравственных чувств на материале
рассказов А. П. Чехова.
«Посредством эмоций сущность человеческого бытия отражается в
сознании человека, регулируется ими и познается» [1, с. 27]. Познавательный
характер чувств в отечественной психологии подчеркнул С. Л. Рубинштейн,
отметив, что «чувства человека – это сложные целостные образования,
которые организуются вокруг определенных объектов, лиц или даже
- 139 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
предметных
областей
и
определенных
сфер
деятельности
и
дифференцируются в зависимости от предметной сферы, к которой относятся»
[3, с. 575]. Сознательное отношение к собственным эмоциям и чувствам может
стать стимулом для изменения своего поведения, характера или отношения,
поэтому важно не подавлять их, а использовать как особый инструмент для
нравственного совершенствования.
В психологии обычно выделяют интеллектуальные, эстетические и
моральные чувства. Интеллектуальные чувства выражают и отражают
отношение личности к процессу познания. Мыслительные и эмоциональные
процессы, развивающиеся в единстве, выступают как своеобразный регулятор
интеллектуальной деятельности.
Эстетические чувства отражают и выражают отношение субъекта к
различным фактам жизни и их отображению в искусстве как к чему-то
прекрасному или безобразному, комическому или трагическому,
возвышенному или низменному, изящному или грубому.
Моральные чувства в форме переживания выражают отношение
человека к человеку, к обществу. Содержание нравственного самосознания
личности в виде долга, ответственности, совести, достоинства, стыда
проявляется в соответствующих эмоциональных переживаниях. Совокупность
человеческих чувств – это сложный комплекс мироощущений, обусловленных
взаимоотношением человека с другими людьми и выраженных через личные
переживания, которые, в свою очередь, проявляются различными
психическими состояниями.
Существующие различные классификации психических состояний и
фундаментальных эмоций позволяют выделить 27 психических состояний.
Наиболее частотными являются следующие состояния: гнев, печаль, страх,
радость, отвращение, удивление, стыд, любовь, презрение, страдание. Далеко
не все из перечисленных эмоций можно непосредственно отнести к
нравственной сфере, однако следует учесть то, что эмоции связаны друг с
другом и одна эмоция может быть следствием другой, например, отвращение
или презрение могут возникать вследствие стыда. Стыд возникает как
результат осознания безнравственного поступка. Удивление или гнев тоже
могут быть реакцией на то, что противоречит жизненным установкам
личности. Такое психическое состояние, как беспокойство, на первый взгляд
не является проявлением сильной эмоции или какого-то особого чувства,
обязательно связанного с нравственной стороной, однако именно
беспокойство свидетельствует о тревожном состоянии, возникшем в
результате отсутствия покоя.
Согласно словарным дефинициями, беспокойство – 1. Тревожное
состояние; волнение. 2. Заботы, хлопоты [4, с. 83]. Беспокойство как
определенное психическое состояние тесно связано с похожими состояниями.
Синонимический ряд можно представить тремя ядерными конструкциями –
беспокойство, тревога, волнение и несколькими периферийными, к которым
можно отнести такие психические состояния, как смущение, расстройство,
мука, переживание и т. д.
Например, смущение – психическое состояние стыда, протекающее с
беспокойством; расстройство – психическое состояние печали; мука,
- 140 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
страдание – состояния глубокого переживания. Все эти состояния являются
следствием нарушения физического и душевного состояния. Душевное
состояние непосредственно связано с нравственностью.
В современном русском языке существует много разнообразных
средств для передачи психического состояния субъекта, его эмоций и чувств.
Как известно, предикаты состояния могут быть выражены глаголами,
краткими
страдательными
причастиями,
существительными,
прилагательными, словами категории состояния.
Функционально-семантическое
поле
психического
состояния
БЕСПОКОЙСТВО строится на основе всех названных частей речи, в том
числе на глаголах эмоционального состояния: волноваться, беспокоиться,
тревожиться, заботиться, переживать (разг.), в также на глаголах
переживания: мучиться, страдать, терзаться, убиваться (прост.) изводиться
(разг.), маяться (прост.) и т. д. Дополнением служат слова с
делексикализованными корневыми морфемами: испытывать волнение,
проявлять беспокойство, находиться в смятении, лишаться покоя и т. д.
Психическое состояние беспокойство может быть выражено глагольной
моделью (Я беспокоюсь; Я волнуюсь; Я тревожусь; Я смущаюсь); наречнопредикативной моделью (Мне беспокойно; Мне волнительно; Мне тревожно);
субстантивной моделью (У меня беспокойство; У меня волнение; У меня
тревога); адъективная моделью (Я беспокоен; Я смущен); причастной моделью
(Я обеспокоен; Я взволнован; Я встревожен); предложно-падежной моделью
(Я в беспокойстве; Я в волнении; Я в тревоге; Я в смятении); метафорической
моделью (беспокойство охватывает меня; волнение охватывает меня; тревога
охватывает меня; смятение охватывает меня); фразеологическими
средствами (болеть душой; сердце колотится).
Рассмотрим языковые модели, используемые А. П. Чеховым в порядке
их продуктивности. К наиболее продуктивным конструкциям относится
наречно-предикативная модель с семантикой: испытывать беспокойство изза того, что совестно: «…ему вдруг становится совестно и жутко. Он
беспокойно оглядывает Ивана Марковича и бормочет: “Я заплачу…”» [5, с.
407]; «Ему было и стыдно, и страшно, и тошно» [5, с. 494].
Довольно часто используется писателем глагольная модель, которая
подчеркивает активность субъекта, испытывающего тревогу, волнение:
«…волнует его только одно обстоятельство, а именно: за дверью величают его
негодяем и преступником» [5, с. 406]. В роли глагольных предикатов
выступают следующие глаголы: беспокоиться, тревожиться, волноваться,
мучиться, смущаться, нервничать, расстраиваться, терзаться, заботиться,
хлопотать, переживать.
Конструкции, передающие то или иное эмоциональное состояние как
простую их констатацию, органично сочетаются со структурами, в которых
подчеркивается интенсивность, высокая степень проявления состояния,
например: немного стыдился, очень смутился, решительно сконфузился,
совершенно смешался, страшно смутился.
Предложено-падежная модель Я В СМУЩЕНИИ с семантикой
погруженность в состояние сильного смущения, неловкости от сознания
предосудительности, неблаговидности своего поступка представлена в тех
- 141 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
случаях, когда важно подчеркнуть своеобразную осознанность героем чувства
стыда. Данные структуры, подчеркивающие погруженность субъекта «внутри
состояния», могут употребляться с глаголами бытия. Кроме того, обозначению
состояния могут сопутствовать определения интенсивности состояния.
Например: «Он попятился назад, навалился спиною на дверь и вышел в
гостиную красный, в страшном смущении» [11, с. 437].
Адъективная модель со следующей семантикой: чувства, настроения
проникнуты беспокойством и структурой: имя в И.п. и краткое
прилагательное, обозначающее состояние. Например: я беспокоен, тревожен,
нервозен. При помощи кратких прилагательных передается состояние
субъекта. Если полные прилагательные означают свойство характера героя, то
краткие прилагательные передают его состояние, так как в них происходит
процесс ограничения качества во времени и их переход в новую сущность –
состояние. Иногда используется причастная модель: я обеспокоен, я смущен.
Краткое страдательное причастие, передает состояние смущенности, конфуза.
Например: Секунданты были смущены и переглядывались друг с другом…» [5,
с. 468].
Метафорическая модель в рассказах А. П. Чехова представлена в
небольшом количестве. Данную модель образуют глаголы охватывать,
овладевать со словами, обозначающими состояние. Эти метафорические
модели сильно тяготеют к фразеологизмам. Состояние беспокойства
передается в русском языке большим количеством фразеологизмов,
подавляющее большинство которых связано с существительными сердце и
душа:
сердце трепещет, сердце выпрыгивает, с замиранием сердца,
выворачивать душу и т. д. А. П. Чехов использует их в своих рассказах:
«Решил он, сгорая от стыда; Не нужно падать духом» [5, с. 496]; «На душе
было тяжело оттого, что он не удержался и сказал ей грубость» [5, с. 417].
Довольно часто А. П. Чехов передает такое психическое состояния
героя, которое можно назвать неспокойным, потому что оно является
следствием не физического, а именно нравственного чувства – стыда. В этом
случае синонимический ряд беспокойства можно значительно расширить. Это,
как правило, чувство досады, мучения, страха, тяжести на душе, изменение
психического и физического состояния. Например: «И когда он в пасмурное
утро ехал к мировому, ему уж было не стыдно, а досадно и противно» [5, с.
177]; «скверно себя чувствую. В голове пусто, замирания сердца, слабость
какая-то…» [5, с. 382].
Психические состояния, как правило, сопровождается более или менее
заметными внешними проявлениями, которые называются выразительными
движениями. Физическое проявление психического состояния беспокойство
описывается в исследуемых рассказах при помощи всех восьми типов
выразительных движений: мимики, пантомимики, голоса, цвета лица,
дыхания, сердечной деятельности, функционирования секреторных желез,
температуры тела. Например: потупил глаза, конфузливо оглянулся, губы ее
дрожали; нога отнялась, замер от страха, переминался с ноги на ногу;
проговорил, запинаясь, пробормотал; он вспыхнул, покраснел, он побледнел,
багровый от стыда; дух занялся; сердце сжалось, сердце провалилось; было
стыдно до слез, заплакал; у него похолодел затылок, щеки ее вспыхнули.
- 142 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Для
характеристики
психического
состояния
беспокойства,
переходящего в чувство стыда, А. П.Чехов очень активно использует
различные языковые средства. Например: «У доктора вдруг застучало сердце,
и весь он похолодел от стыда и какого-то непонятного страха» [5, с. 175]
Мимика – одно из самых ярких внешних проявлений переживаний
человека. У героя искаженное лицо; он закрывает лицо от стыда руками: не
знает, куда девать глаза, стыдливо потупился. Например: «Лицо его приняло
виноватое, пристыженное и заискивающее выражение, и как-то странно было
видеть это жалкое, детски-сконфуженное лицо у громадного человека с
эполетами и орденами» [5, с. 433]. Все это очень зримо передает внутреннее
состояние человека.
Пантомимика (выразительные движения тела) – тоже весьма
характерная внешняя деталь в раскрытии состояния героя: стала как
вкопанная, переминался с ноги на ногу, ноги трясутся, колена его
подогнулись.
Например: Он покраснел, приложил руку к сердцу и
продолжал… [5, с. 470]. Сердечная деятельность, конечно, тоже участвует в
переживаниях героя. Например: «Сердце его сильно билось, он весь дрожал и
хотел плакать…» [5, с. 169].
В психических состояниях физиологическое и психическое выступают
как две стороны единой нервной деятельности. В них отражение внешнего
воздействия осуществляется одновременно и как субъективный процесс
(переживание в сознании) и как ряд физиологических механизмов в регуляции
функционального состояния организма (физиологическое проявление эмоций).
В психических состояниях как субъективные переживания, так и их
объективные проявления детерминированы проявлениями внешнего мира и
являются их отражением. Следует отметить, что у Чехова широко
распространен метафорический способ выражения психических состояний, в
основе которого лежит образность. Например: «У него болела совесть» [5, с.
194].
Таким образом, основными средствами передачи психического
состояния можно считать глагольную, наречно-предикативную и
метафорическую модели. Остальные модели в тексте встречаются реже.
Глагольные предложения показывают, как правило, внешнее проявление
состояния, тогда как для наречно-предикативной модели характерна передача
состояния субъекта как бы изнутри. Адъективные конструкции выражают в
языке качество, но они часто используются для передачи состояния, если
возникает необходимость подчеркнуть его временной характер. Причастные
модели подчеркивают оттенок причинности как неотъемлемую часть
психического состояния. Предложно-падежная модель свидетельствует о
погруженности субъекта в определенное психическое состояние.
Синтаксические синонимы, передающие психическое состояние, кроме
наличия общих, категориальных свойств, имеют отличия, обусловленные
различиями в их структуре. Учет их своеобразия особенно важен в
художественном тексте, где малейшие семантические оттенки передачи
состояния по-разному усиливают текст и тем самым по-разному воздействуют
на читателя. Следует отметить, что беспокойство как психическое состояние в
рассказах А.П. Чехова выражено не столько лексемой «беспокойство»,
- 143 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
сколько лексемой «стыд» и различными синтаксическими конструкциями, что
свидетельствует о беспокойстве, как одном из нравственных чувств. И все «так
называемые душевные болезни выражаются прежде всего в извращении
нравственного закона» [5, с. 454].
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
6.
Красавский, Н. А. Эмоциональные концепты в немецкой и русской
лингвокультурах [Текст] : монография / Н. А. Красавский. – М. : Гнозис, 2008.374 с.
Мамардашвили, М. К. Сознание и цивилизация. – М. : Логос , 2004. – 272с.
Рубинштейн, С. Л. Основы общей психологии [Текст] / С. Л. Мамардашвили.
СПб.: Питер, 2007. – 713 с.
Словарь русского языка [Текст] : в 4 т. – М. : Русский язык, 1984. – Т .4. – 790 с.
Чехов, А. П. Собрание сочинений [Текст] : в 8 т. / А. П. Чехов – М. : Правда, 1970.
–Т. 3 : Рассказы и повести 1886-1887. – 1970. – 512 с. – Т. 4 : Рассказы, повести,
статьи и фельетоны. 1887–1891. – 1970. – 528 с.
Якобсон П. М. Психология чувств [Текст] / П. М. Якобсон. М. : АПН РСФСР,
1956. – 365 с.
LANGUAGE TOOLS OF REPRESENTATION OF CONSERN AS
ONE OF MORAL SENSE
S. I. Menshicova
Tver State University
The Department of the Philological Foundations of Publishing and Literary Works
This article describes how the analysis of linguistic resources that represent
anxiety as a mental state, which is based on the moral sense.
Keywords: language means, moral feelings, emotions, restlessness, anxiety,
shame.
Об авторах:
МЕНЬШИКОВА Светлана Ивановна – кандидат филологических
наук, доцент кафедры филологических основ издательского дела и
литературного творчества Тверского государственного университета
(170100, Тверь, ул. Желябова, 33), e-mail: foidid-red@rambler.ru
- 144 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 145-149
УДК 821.161.1:81’373.422
ОБЪЕКТИВИЗАЦИЯ ЛЕКСЕМ ГРЕХ И ДОБРОДЕТЕЛЬ
В КОМЕДИИ Н. В. ГОГОЛЯ «РЕВИЗОР»
А. В. Некрасова
Тверской государственный университет
кафедра русского языка
В статье выявляются основные принципы речевой объективизации
лексем грех и добродетель в тексте комедии Н. В. Гоголя «Ревизор»,
рассматриваются и характеризуются их конституенты, предпринята
попытка выявить индивидуально авторскую концепцию мира.
Ключевые слова: речевая объективизация, семантическое поле,
синонимический ряд, конституенты содержательных полей.
Комедия «Ревизор» Н. В. Гоголя – очень сложное произведение, и,
несмотря на то, что комедии уже более 170 лет, интерес к ее изучению до сих
пор не угасает. Ю. В. Манн, говоря о первой реакции современников Гоголя на
«Ревизора», отмечает состояние писателя: «Угнетало не только
недоброжелательство и брань, но и грубое непонимание замысла комедии» [6,
с. 1217]. М. С. Щепкину Гоголь писал: «Все против меня. Чиновники пожилые
и почтенные кричат, что для меня нет ничего святого… Полицейские против
меня, купцы против меня, литераторы против меня…» [6, с. 1207]. Причиной
неоднозначного и негативного отношения к произведению разных социальных
групп людей является содержание комедии и уровень читателя [4].
Одним из положений, выводимых при исследовании произведения
Гоголя, становится выявление способов объективизации лексем грех и
добродетель, лексическое наполнение данных концептов, обозначение
особенностей воплощения авторского замысла, для которого использование
языковых средств в пределах содержательных полей грех-добродетель также
служит универсальной установке писателя на охват материала.
Материалом для статьи послужили собственное исследование текста
комедии «Ревизор», анализ экранизаций и постановок спектаклей по
одноименному произведению и данные лексикографических источников.
В произведении показан порок во всей своей полноте: тщеславие,
высокомерие – первое, что обнажается здесь. «Ведь почему хочется быть
генералом? – потому что, случится, поедешь куда-нибудь – фельдъегеря и
адъютанты поскачут везде вперед: «Лошадей!» И там, на станции, никому не
дадут, все дожидается: все эти титулярные, капитаны, городничие, а ты себе и
в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора, а там – стой, городничий!
Хе, хе, хе! (Заливается и помирает со смеху.) Вот что, канальство,
заманчиво!» [2, с. 458] – мечтает городничий. Жена его мнит себя генеральшей
и не готова «всякой мелюзге оказывать покровительство» [2, с. 462].
Хлестаков оказывается во власти гордыни и не может остановиться: «Что я
- 145 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
ему, разве купец или ремесленник?» [2, с. 429-430]. Слуга его, Осип, грубо и
отрывисто разговаривает с барином и любит, когда «всякой тебе говорит «вы»
[2, с. 426]. Судья Аммос Федорович вольнодумен и, судя по всему, исключает
существование Бога, рассуждая о сотворении мира: «Да ведь сам собою
дошел, собственным умом» [2, с. 419], однако же, в тяжелую минуту
призывает: «Вывози, Пресвятая Матерь!» [2, с. 445].
В семантическое поле гордыня входят следующие лексемы: гордость,
гордый, гордиться, гордословие, гордоначалие [3]. Синонимический ряд
лексемы гордость (качество, свойство гордого) представлен в тексте
синонимами высокомерие, тщеславие, вольнодумство, значительность,
важность. Качество гордый (надменный, кичливый, высоковыйный)
реализовано в реплике почтмейстера о Хлестакове: «А он, однако ж, ничуть не
горд; обо всем расспрашивает» [2, с. 445]. Здесь у Гоголя появляется еще один
аспект этого значения, где гордый означает не интересующийся жизнью
другого, не задающий вопросов, точнее, не констатирующий факты («Ведь
вы здесь всегда живете? Ведь это не столица? Ведь это только в столице
бонтон?..» [2, с. 445]).
Действие по глаголу гордиться (быть гордым, кичиться, зазнаваться,
чваниться, спесивиться; хвалиться чем, тщеславиться; ставить себе что-либо в
заслугу, в преимущество, быть самодовольным) встречаем в репликах
Хлестакова: «…да приехать домой в петербургском костюме, в карете,
подкатить этаким чертом» [2, с. 428]; «как же, они едят, а я не ем…» [2, с.
429]; «чтобы так, как фельдъегеря, катили и песни пели» [2, с. 450]. Нечто
подобное слышится и в реплике городского помещика: «Скажите всем там
вельможам разным: живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский» [2,
с. 449]; и Анны Андреевны: «Он столичная штучка: боже сохрани, чтобы чегонибудь не осмеял» [2, с. 458]. Основанием для гордости здесь являются
внешний вид, лоск, предметы туалета, экипаж, либо оснований для этого нет
вообще («как же они едят, а я не ем?», «живет в таком-то городе Петр
Иванович Бобчинский»).
Гордословие (гордые, надменные речи) составляет самую обширную
группу высказываний персонажей комедии и проявляется, во-первых, в
принижении, оскорблении, обнулении других. Сравним: «А ведь какой
невзрачный, низенький, кажется, ногтем придавил бы его» [2, с. 432]; «Хоть
бы народ-то уж видный, а то худенький, тоненький. Как его узнаешь, кто он?
Еще военный-таки кажет из себя, а как наденет фрачишку – ну точно муха с
подрезанными крыльями» [2, с. 441] (Городничий о Хлестакове); «Ведь это
только в столице бонтон и нет провинциальных гусей» [2, с. 445] (Хлестаков
почтмейстеру); «твои знакомые будут не то что какой-нибудь судья-собачник»
[2, с. 458]; «ты берешь пример с дочерей Ляпкина-Тяпкина. Что тебе глядеть
на них? Не нужно тебе глядеть на них» [2, с. 455]; «да ведь не всякой же
мелюзге оказывать покровительство» [2, с. 462] (жена городничего).
Надменность создается с помощью уничижительной лексики (муха, тряпка,
сосулька, провинциальные гуси, какой-нибудь судья-собачник), слов с ярко
выраженной
экспрессивной
окраской
(мелюзга,
вертопрах),
словообразовательных элементов (низенький, худенький, тоненький,
- 146 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
фрачишка, сосулька, полмизинца), с привлечением сравнений живого с
неживым.
Во-вторых, гордые речи рождаются от почитания, позиционирования
себя выше иных, взгляд «сверху вниз»: «Чина, званья не пощадит, и будут все
скалить зубы и бить в ладоши» [2, с. 465]; «молодого скорее пронюхаешь.
Беда, если старый черт, а молодой весь наверху» [2, с. 423]; «а как разопрет
тебе брюхо да набьешь себе карман, так и заважничал! Фу ты, какая невидаль!
Оттого, что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и
важничаешь? Да я плевать на твою голову и на твою важность!» [2, с. 459]
(городничий); «Он думает, что ему, как мужику, ничего, если не поесть день,
так и другим тоже» [2, с. 428]; «ты привык там обращаться с другими: я, брат,
не такого рода! Со мной не советую!» [2, с. 429] (Хлестаков); «Я не иначе
хочу, чтоб наш дом был первый в столице» [2, с. 459] (Анна Андреевна).
В-третьих, персонажи приписывают себе значимость за счет
принадлежности к какой-либо важной инстанции или близости к важной
персоне, и это дает им право высказываться пренебрежительно об
окружающих: «Мы теперь в Петербурге намерены жить. А здесь, признаюсь,
такой воздух… деревенский уж слишком!.. признаюсь, большая
неприятность… Вот и муж мой… он там получит генеральский чин» [2, с. 462]
(Анна Андреевна).
Герои «Ревизора» не проявляют кротости, смирения. В письмах
валаамского старца указывается: «Свойства смирения видеть свои грехи, а в
других – добрые качества; а гордости свойственно видеть в себе только
хорошее, а других – только худое» [7]. Обратим внимание, что Хлестаков
именует чиновников хорошими, добрыми людьми: «Судья – хороший
человек» [2, с. 445]; «Почтмейстер, мне кажется, тоже очень хороший человек.
По крайней мере, услужлив. Я люблю таких людей» [2, с. 446]; «Впрочем,
чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они мне
дали взаймы» [2, с. 449]. Городничий говорит Осипу: «А мне очень нравится
твое лицо. Друг, ты должен быть хороший человек… Ну что, друг, право, ты
мне очень нравишься» [2, с. 442]. Хорошим, добрым здесь характеризуется
полезный человек, то есть способный дать взаймы денег, достойно накормить,
услужить, выложить подробности дела.
Добродетели в комедии представлены в вывернутом виде. Любовь как
отношение между мужчиной и женщиной проявляется в тексте как нечто
поверхностное и непродолжительное, в форме флирта: «Я вам лучше вместо
этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда…» – «Любовь! Я не
понимаю любовь… я никогда не знала, что за любовь…» [2, с. 454]
(Хлестаков, Марья Антоновна); «Я страх люблю таких молодых людей! Я
просто без памяти» [2, с. 440] (Анна Андреевна). Можно говорить о
гиперболизации степени чувства в описании любви, связанной со смертью и
безумием: «Сударыня, вы видите, я сгораю от любви» [2, с. 454]; «я хочу
знать, что мне такое суждено: жизнь или смерть» [2, с. 455]; «я могу от любви
свихнуть с ума» [2, с. 456]. О положительных эмоциях, испытываемых от
любви, говорит Хлестаков: «По моему мнению, что нужно? Нужно только,
чтобы тебя уважали, любили искренне…» [2, с. 446]; почтмейстер, давший
денег, получает отзыв: «Я люблю таких людей» [2, с. 446]. В целом персонажи
- 147 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
обозначают словом любовь свои приятия, вкусы и страсти к вещам: люблю
палевое (о платье), люблю поесть, хорошую кухню (о еде), люблю радушие,
чтобы приняли хорошо, не люблю церемонии, не люблю отказывать себе в
дороге (о комфорте и удовольствиях) и др. Поскольку в русском языковом
сознании был выделен когнитивный признак эмоциональной связи ненависти
и любви [1, с. 169], городничий, можно сказать, из любви берет взятки: «А я,
вот ей-богу, если и взял с иного, то, право, без всякой ненависти» [2, с. 420].
Городничий считает, что он верующий человек: «Зато вы в Бога не
веруете; вы в церковь никогда не ходите; а я по крайней мере в вере тверд и
каждое воскресенье бываю в церкви» [2, с. 419]. Но эта вера оказывается
обыкновенной формальностью; можно откупиться атрибутом веры огромных
размеров, ободрав при этом жителей города: «Дай только, Боже, чтобы сошло
с рук поскорее, а там-то я поставлю уж такую свечу, какой еще никто не
ставил: на каждую бестию купца наложу доставить по три пуда воску» [2, с.
424–425]. В семантическое поле вера входит сема грех: «Нет человека,
который бы за собою не имел каких-нибудь грехов. Это уже так самим Богом
устроено, и вольтерианцы напрасно против этого говорят» [2, с. 419].
Речь городничего (как и некоторых других персонажей) изобилует
лексикой христианского порядка: «христианское человеколюбие» [2, с. 431];
«грешен, во многом грешен» [2, с. 424]; «смертный» [2, с. 431]; «в вере тверд»
[2, с. 419]; «помилуй нас, грешных» [2, с. 422]; «от простоты души», «от
полноты души» [2, с. 432]; «уповая на милосердие Божие» [2, с. 435];
«благодарение Богу», «пред добродетелью все прах и суета» [2, с. 437]; «не
памятозлобен», «Бог простит» [2, с. 459]. Однако после отъезда Хлестакова его
тон совершенно меняется, но он этим не тяготится: «Что ж, слово не вредит»
[2, с. 458]. И в припадке ожидания расправы над купцами не забывает
ввернуть: «Еще мальчишка, “Отче наш” не знаешь, а уж обмериваешь…»,
«Ну, ступай с Богом!» [2, с. 459].
Показателен сон городничего: «Я как будто предчувствовал: сегодня
мне всю ночь снились какие-то две необыкновенные крысы. Право, этаких я
никогда не видывал: черные, неестественной величины! Пришли, понюхали –
и пошли прочь» [2, с. 417]. Сцена не только создает комический эффект, так
как городничий произносит эту реплику очень серьезно, но и указывает на
будущие события: возможно, речь идет о прибытии ревизоров, мнимого и
реального. Однако здесь и грозное предзнаменование, так как крыса
символизирует всеобщее отвращение, смутное беспокойство, скрытую боль, а
увиденная во сне, означает «присутствие изнуряющих навязчивых идей, или
имеет отношение к смерти: исчезновение одной из сторон личности,
раскрошенной зубом времени» [5, с. 204-205]. Богоотступничество и есть то
зло, от которого «страшно на этом свете, господа...», тем более покаяния не
происходит («пришли, понюхали – и пошли прочь»).
Анализ конституентов содержательных полей грех и добродетель и
лексических средств, эксплицирующих исследуемые лексемы, позволяет
сделать следующие выводы:
1) в комедии «Ревизор» отражены лексемы, объективирующие,
главным образом, грех, в чем заключается смысл обличения;
- 148 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
2) интерпретация греховного и добродетельного персонажами комедии
искажена, вывернута, что в религиозном понимании называется у Гоголя
пошлостью, «искажением в себе образа Божия» [4].
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
Антология концептов [Текст] ; под ред. В. И. Карасика, И. А. Стернина. Том 1. –
Волгоград : Парадигма, 2005. – 352 с.
Гоголь, Н. В. Полное собрание сочинений [Текст] : в 1 т. / Н. В. Гоголь – М. : Издво АЛЬФА-КНИГА, 2009. – 1231 с.
Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка [Электронный
ресурс] : в 4 т. / В. И. Даль. – Режим доступа: http://www.softportal.com/software3788-tolkovij-slovar-v-dalya.html. – Дата обращения: 17.08. 2012. – Загл. с экрана.
Дунаев, М. М. Вера в горниле сомнений [Электронный ресурс] / М. М. Дунаев. –
Режим доступа: http://palomnic.org/bibl_lit/bibl/dunaev/9/. – Дата обращения:
16.08.2012. – Загл. с экрана.
Жульен, Н. Словарь символов [Текст] / Н. Жульен. – М. : Урал LTD, 1999. – 500 с.
Манн, Ю. В. Николай Васильевич Гоголь. Жизнь и творчество [Текст] / Ю. В.
Манн // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. – М. : Изд-во АЛЬФА-КНИГА,
2009. – С. 1211–1227.
Скляревская, Г. Н. Словарь православной церковной культуры [Текст] / Г. Н.
Скляревская. – М. : Астрель: АСТ, 2008. – 447 с.
OBJECTIVE OF LEXEME “SIN” AND “VIRTUE” IN THE COMEDY
OF NIKOLAY GOGOL "INSPECTOR"
A. V. Neckrasova
Tver State University
The Department of Russian Language
The paper identifies the basic principles of speech tokens objectification of
lexeme “sin” and “virtue” in the text of the Nikolay Gogol’s comedy
"Inspector". There are considered and characterized their constituents and
attempted identifying the individual author's conception of the world.
Key words: speech objectification, semantic field, a number of synonyms,
constituents content fields.
Об авторах:
НЕКРАСОВА Анна Вячеславовна – соискатель кафедры
русского языка Тверского государственного университета (170100,
г. Тверь, ул. Желябова, 33), e-mail: nekrasova3004@yandex.ru
- 149 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия"Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 150-157
ЖУРНАЛИСТИКА И РЕКЛАМА
УДК 82-92”1917”
РОССИЙСКАЯ ПЕЧАТЬ В 1917 Г.: ГАЗЕТЫ КАК ИСТОЧНИК
А. А. Антонов-Овсеенко
Московский гуманитарный институт им. Е. Р. Дашковой
кафедра журналистики и рекламы
В статье анализируются публикации российских газет периода январядекабря 1917 г. и факторы, влиявшие на формирование моделей
периодической печати. К факторам влияния отнесены финансовые
источники формирования экономической базы печатных изданий,
зависимость от политических групп, печатным органом которых
являются издания, и зависимость от субъективных интересов членов
редакции. Сформулированы основные черты четырех моделей
российской печати.
Ключевые слова: Революция, газеты, источники сведений, модели
печати.
Для изучения событий 1917 г., связанных в том числе с
формированием определенных моделей российской печати, используются
различные источники. Один из важнейших источников – сами газетные
публикации. Но насколько возможно им доверять?
С одной стороны, «периодическая печать, в частности газетная
периодика, – мощное средство идеологического воздействия» [7, с. 621].
Иными словами, газетные публикации во все времена использовались и
используются для пропаганды субъективных политических, экономических и
культурных взглядов отдельных человеческих сообществ на действительность,
прошлое и будущее. Следовательно, доверять публикациям, выполняющим в
том числе и пропагандистские функции, следует с осторожностью, поскольку
сообщаемые в них сведения могут быть изъяты из контекста и представлены в
искаженном свете.
С другой стороны, как считают многие современные исследователи,
«богатство и разнообразие информации периодической печати делает ее
многоплановым историческим источником» [7, с. 621], позволяющим
составить
целостное
впечатление
о
государственном
строе
и
господствовавших в течение изучаемого периода общественных отношениях.
Относящиеся же к рассматриваемому здесь периоду 1917 г. газетные
публикации подчас становятся и единственными источниками восстановления
действительного исторического хода событий, и источниками сведений,
требующихся для воссоздания формировавшихся тогда моделей печати.
Начнем с анализа факторов, непосредственно влиявших на содержание
газетных публикаций, их объективность в период 1917 г. В качестве
важнейшего из таких факторов следует выделить экономический: на
содержание газет во все времена напрямую влияли источники финансирования
- 150 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
творческого и производственного процессов выпуска изданий; именно лица и
группы лиц, финансировавшие издания (в их числе не обязательно находился
официальный владелец) определяли стратегию формирования содержательной
концепции газет и журналов. Кроме того, как справедливо полагают многие
современные исследователи проблем печати, «пресса никогда не была
свободной, а стало быть, объективной, ни на Западе, ни в СССР, ни в
постсоветской России» [7, с. 623]. Это утверждение будет справедливо отнести
и на счет газет царской России, потому что и тогда, и сейчас издания
выражали и выражают точку зрения тех политических групп и сообществ,
чьим печатным рупором они фактически являются. Даже и в тех редких
случаях, когда издания в значительной степени принадлежат тем, кто их
производит, – редакционному коллективу, – это означает, что их содержание
подвержено субъективному влиянию именно этого редакционного коллектива
[10]. Таким образом, «в лучшем случае пресса может выражать интересы
группы людей – издателей газеты, но отнюдь не общественное мнение» [7,
с. 624].
Февральская революция 1917 г. безусловно освободила печать от гнета
политической и военной цензуры, но оставались незыблемыми для
существовавших ранее и возникших вновь изданий все остальные факторы,
влиявшие на формирование содержательного «лица» газет и журналов.
Рассмотрим теперь, из чего состояли и каким образом формировались в
1917 г. источники финансирования печатных изданий. Существование
большинства газет России тогда (как, впрочем, и в настоящее время) было
обусловлено доходами от прямого финансирования [7] (тем, что на
современном языке называется «спонсорством») и от оплаты публикации
рекламных объявлений. Так, суворинское «Новое время», помимо доходов от
сохранявшейся втайне, до февраля 1917 г., продажи своих паев царскому
правительству, использовало средства «Русско-французского банка»,
кадетская «Речь» – «Азово-Донского банка», меньшевистский «День» –
Банковской конторы Лесина, и т.д.
За редкими исключениями (о них речь пойдет далее), все газеты так
или иначе зависели от этих двух составляющих доходной части, к которым
прибавлялась еще и третья составляющая – доходы от розничных продаж. Из
этих основных традиционных источников заработка большевистская печать и
плехановская газета «Единство» использовали лишь доходы от розничных
продаж и еще один, не характерный для других изданий источник, –
пожертвования рабочих и частных лиц, причем пожертвования эти, подробные
отчеты о поступлении которых постоянно публиковались, достигали подчас
немалых размеров.
Разумеется, содержание политически ориентированных изданий (а
далеко не все издания в 1917 г. были ориентированы политически), как
отмечено выше, в наибольшей степени отвечало задачам тех партий и групп,
чьи интересы они представляли. Поэтому для изучения того, насколько
газетные публикации могут являться ориентирами для научного поиска, будет
не лишним использовать метод сравнительного анализа – то есть сравнения
того, как в своих публикациях оценивали одни и те же события и явления
разные газеты.
- 151 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Возьмем примеры из выступлений в 1917 г. газеты «Русское слово»
И. Д. Сытина. Так, в номере «Русского слова» от 4 марта сообщается об
ажиотаже, возникшем в Петрограде вокруг доставки московских изданий, и об
аукционе московских газет: «У кафе “Пекарь” аукцион достиг грандиозных
размеров. Один из номеров “Русского Слова” был продан за 10 000 рублей,
пожертвованных в пользу революции директором товарищества “Жест”
Левенсоном» [10]. Можно было бы в этом случае заподозрить «Русское
Слово» в преувеличении, но об этой же цифре – 10 тыс. руб. сообщается в
публикации первого возобновленного выпуска «Биржевых Ведомостей» от 5
марта: «В различных местах Невского московские газеты продавались с
аукциона… нумер «Русского слова» был продан за 10.000 рублей...» [2]. Таким
образом, судя по этому конкретному случаю, можно с определенной
уверенностью утверждать, что по крайней мере публикации газеты «Русское
слово» отличались в то время стремлением к объективности (именно это
стремление наряду с другими высокими качествами этого издания сделали его
ведущим в своем роде в среде российской печати начала ХХ в.).
С другой стороны, газеты 1917 г. пестрели неточностями и
преувеличениями,
частично
оправдываемыми
чрезвычайностью
революционных обстоятельств. Так, например, 27 февраля вышло
«Экстренное приложение к № 47» (таков подзаголовок названия) газеты
«Русские ведомости», обнародовавшей важные подробности происходящего.
В сообщении под заглавием «Петроградские газеты» говорилось: «Сегодня в
Петрограде вышли только газеты “Свет”, “Земщина”, “Петроградские
ведомости”, “Торгово-промышленная газета” и “Правительственный вестник”.
Завтра газеты “День”, “Речь”, “Новое время”, “Биржевые ведомости” и
“Русская воля” не выйдут» [11]. Но эта публикация стала результатом
ошибочных сведений редакции, поскольку, например, последний февральский
номер «Биржевых ведомостей» в действительности вышел в свет 28 февраля: в
подшивке Газетного фонда Российской государственной библиотеки (РГБ)
сохранился оригинал этого номера – вопреки утверждению «Русских
ведомостей».
Газетные публикации оказываются и важнейшим источником
восстановления событий, связанных с формированием положения
периодической печати в целом. Так, в течение длительного времени в научной
среде считалось, что делом закрытия черносотенных и монархических
изданий, как и в целом вопросами печати, было озабочено в 1917 г. почти
исключительно Временное правительство. Но на самом деле задачей закрытия
черносотенных и монархических изданий и другими вопросами печати
озаботился в первых числах марта 1917 г. другой центр власти –
Петроградский совет и его Исполнительный комитет. Это заблуждение было
вызвано, в частности, тем, что ученые, начиная с 1991 г., «не замечали»
вышедший под редакцией акад. П. В. Волобуева сборник решений
Петроградского совета, который, среди прочего, включает и ряд
постановлений, непосредственно касающихся вопросов регулирования печати
[12].
К затруднениям в поиске источников сведений о нормотворческой
деятельности Петросовета присовокупляется и то, что и в Государственном
- 152 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
архиве РФ (ГА РФ), и в Российском государственном архиве социальнополитической истории (РГАСПИ) относящихся к рассматриваемой теме
постановлений Исполкома Петросовета также не нашлось. Лакуны эти,
впрочем, вполне объяснимы: большевики добились преобладания в
Петросовете лишь к концу августа 1917 г., когда его в качестве председателя
возглавил Л. Д. Троцкий. А до того в нем доминировали представители других
партий, в частности меньшевики, и поэтому период деятельности Петросовета
до августа 1917 г. в советское время было не принято изучать вовсе.
Но именно в газетных публикациях нашлись тексты трех
постановлений Исполкома Петросовета, регулировавших вопросы печати в
1917 г. Так, в номере газеты «Русское слово» от 3 марта публикуется
сообщение о том, что «Совет рабочих депутатов постановил разрешить выход
газет, которые не будут противодействовать революционному движению»
[13]. За этим сообщением последовала и публикация в «Известиях
Петроградского совета»: «По постановлению Исполнительного комитета
Совета рабочих и солдатских депутатов воспрещены к выходу все
черносотенные издания (“Земщина”, “Голос Руси”, “Колокол”, “Гроза”,
“Русское Знамя” и пр.). Что же касается газеты «Новое Время», то ввиду того,
что редакция этой газеты стала выходить без предварительного разрешения
Совета рабочих и солдатских депутатов, то решено приостановить издание и
этой газеты, впредь до особого распоряжения. Вместе с тем Исполнительным
комитетом постановлено довести до сведения издателей газет и журналов, что
без особого разрешения Исполнительного комитета выпуск изданий
воспрещается» [3].
Вскоре «Известия Петроградского совета» публикуют еще одно
сообщение о решении Исполкома Петросовета, также прямо относящееся к
регулированию вопросов печати: «В заседании 10 марта Исполнительный
комитет Совета рабочих и солдатских депутатов постановил допустить
беспрепятственный выход всех периодических изданий без различия
направлений. При этом Исполнительный комитет, конечно, оставляет за собой
право принимать соответствующие меры против изданий, которые позволят
себе в переживаемую революционную эпоху вредить делу революции и
свободы русского народа» [14].
Оставив рассуждения о наличии или отсутствии у членов Исполкома
Петросовета моральных (и юридических) прав на выбор критериев для оценки
«вреда делу революции», отметим, что эти газетные публикации послужили
стимулом к поиску и обнаружению (впервые за почти столетний период) в ГА
РФ других документов, также подтверждающих активность Исполкома
Петросовета в вопросах регулирования печати, – «Удостоверений» и
«Разрешений». В одном из таких «Удостоверений» от 4 марта, в частности
говорится, что Исполком Петросовета «не встречает препятствий к тому,
чтобы приступить к работе по набору, печатанию, выпуску и распространению
газеты «Правительственный Вестник» (подпись «Член Исп. Ком.» – без
расшифровки, неразборчиво) [4]. Подобные же удостоверения Исполком
Совета выдал в тот день издателю Касаткину на возобновление газеты «Голос
Народа» [5], газете «Огонек» [6] и другим изданиям (на следующий день,
5 марта, выдача подобных документов продолжилась).
- 153 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Газетные публикации как источник в деле восстановления подлинного
исторического хода событий в 1917 г. помогли сформулировать и признаки
четырех основных моделей российской печати, сформировавшихся в канун, в
течение 1917 г. и в ходе Октябрьского переворота.
В преддверии Февральской революции 1917 г. сформировались
основные признаки монархической модели печати, находившейся с точки
зрения права в рамках пакета документов, включавшего в себя Уголовное
уложение от 1903 г., Положение о повременной печати от 1905 г. и Положение
о военной цензуре от 1914 г. Основными признаками этой модели были:
- наличие предварительной политической и военной цензуры;
- разрешительный характер регистрации изданий, (исключение
составляли издания, выходившие вне городов);
- свободные, рыночные способы формирования бюджета изданий.
При этом практически сразу по завершении активной фазы
Февральской революции оба новых центра власти – Петроградский совет
рабочих и солдатских депутатов и Временное правительство – приступили к
формированию собственных, отличных друг от друга, моделей печати.
Временное
правительство
в
течение
марта-июня
1917 г.
предпринимало усилия по формированию либеральной модели печати,
базировавшейся на пакете решений, главными из которых стали
постановление от 4 марта «Об упразднении некоторых учреждений и
увольнениях должностных лиц» – о ликвидации Главного управления по
делам печати МВД [1, с. 30], и постановление, принятое по представленному
Министерством внутренних дел Проекту правил о печати, включавшему
известное положение «Печать и торговля произведениями печати свободны.
Применение к ним административных взысканий не допускается…» [1, с. 358],
а также ряд других важных решений. Признаками этой модели печати стали:
- отсутствие предварительной политической и военной цензуры;
- уведомительный характер выпуска печатных изданий;
- свободные, рыночные способы формирования бюджета изданий.
При этом еще одним, дополнительным, но оттого не менее важным признаком
либеральной модели стало восстановленное Временным правительством
оперативное снабжение прессы, особенно региональной, информацией из
центра посредством сообщений Петроградского телеграфного агентства
(работа которого, как и выпуск большинства центральных, петроградских и
московских, газет была прервана в период активной фазы Февральской
революции).
Параллельно, на нормативной базе приведенных выше постановлений
Исполкома Петросовета формировались признаки разрешительной модели
печати:
- субъективно оцениваемое отсутствие «вреда делу революции» (при
официальном отсутствии предварительной цензуры);
- разрешительный (в противовес уведомительному либеральной модели
печати) порядок регистрации изданий;
- свободные, рыночные способы формирования бюджета изданий.
Таким образом, единственным признаком, который является общим
для монархической, либеральной моделей печати, а также разрешительной
- 154 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
модели Исполкома Петросовета, следует считать рыночную свободу в
изыскании источников финансирования. По остальным признакам эти три
модели разительно отличаются друг от друга. Тем более от всех трех моделей
отличается и та модель печати, которая сформировалась в ходе Октябрьского
переворота: большевики фактически в ходе вооруженной смены власти
приступили
к
формированию
быстро
закрепившейся
советской
тоталитарной модели печати. Нормативно-правовой базой этой модели
стали такие известные решения новой власти, как предписание Военнореволюционного комитета от 26 октября 1917 г. [9, с. 57] о закрытии
оппозиционных газет и аресте редакторов; Декрет о печати Совета народных
комиссаров от 27 октября 1917 г. [15, с. 173], который подтверждал закрытие
газет, «призывающих к открытому сопротивлению или неповиновению
рабочему и крестьянскому правительству»; Декрет о введении
государственной монополии на объявления Совета народных комиссаров,
принятый не позднее 7 ноября [15, с. 55-56], который фактически
ликвидировал экономическую основу существования независимой печати.
В дальнейшем советская тоталитарная модель печати была закреплена
в Декрете Совета народных комиссаров от 28 января 1918 г. об учреждении
при Революционном трибунале Революционного трибунала печати, ведению
которого подлежали «преступления и проступки против народа, совершаемые
путем использования печати» [8, c. 24], а также в Конституции РСФСР,
принятой в ходе V Всероссийского съезда Советов 10 июля 1918 г.,
включавшей в том числе положение об «уничтожении зависимости печати от
капитала и предоставлении в руки рабочего класса и крестьянской бедноты
всех технических и материальных средств к изданию газет, брошюр, книг и
всяких других произведений печати» [15, с. 55–56].
Окончательная «точка» в формировании облика советской
тоталитарной модели печати была поставлена с введением в действие 6 июня
1922 г. постановления о Главном управлении по делам литературы и
издательств при Наркомате народного просвещения: документ и фактически, и
де-юре восстанавливал предварительную цензуру.
Советскую тоталитарную модель печати формировали такие основные
признаки, как:
- жесткая предварительная цензура (основанная на далеко не всегда
адекватном толковании идеологем марксистско-ленинской классовой теории);
- разрешительный порядок регистрации печатных изданий;
- дотационный (в отличие от свободного рыночного) порядок
формирования бюджета изданий.
Дополнительным признаком этой модели печати стал также жестко
действовавший запрет на выход любой оппозиционной печати, не являвшейся
советской или большевистской, – причем начало реализации этого запрета
было положено в приведенных выше решениях Исполкома Петросовета еще
добольшевистского состава. Кроме того, советскую тоталитарную модель
печати в течение всего периода ее длительного существования отличал
политический произвол в толковании наличия или отсутствия в публикациях
газет недостоверной информации; запрет на критику власти в любых аспектах
ее деятельности и т.п. Причем к воздействию на формирование общего
- 155 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
положения печати нормативно-правовой базы и цензурной практики
прибавлялось влияние кадрового фактора: редакторами всех печатных
изданий, советских или большевистских, назначались верные политическому
строю люди. В течение советского периода газетные публикации в огромной
степени, особенно в сравнении с предыдущими, сформированными накануне и
в ходе преобразований 1917 г. моделями, перестали быть объективным
источником сведений для проведения научных исследований.
В целом, как это показано выше, именно газеты – с учетом всех
приведенных факторов, оказывающих влияние на содержание публикаций, –
могут и должны быть источником для научных изысканий в процессе
восстановления подлинного исторического хода событий в целом и в том, что
касается формирования моделей функционирования печати, в частности.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
Архив новейшей истории России. Журналы заседаний Временного правительства
[Текст]. Т. I. Март-апрель 1917 г. ; отв. ред. Додонов Б. Ф. ; сост. Гринько Е. Д.,
Лавинская О. В. – М. : РОССПЭН, 2001. – 440 стр.
Аукцион московских газет// Биржевые ведомости. – 1917. – № 16120. – 5 мар. –
С. 2.
Воспрещение черносотенных изданий [Текст] // Известия Петроградского совета.
– 1917. – № 9, – 8 мар. – С. 1.
ГА РФ. – Ф. 1235. – Оп. 53 – Д. 45. – Л. 1.
ГА РФ. – Ф. 1235. – Оп. 53. – Д. 45. – Л. 2.
ГА РФ. – Ф. 1235. – Оп. 53. – Д. 45. – Л. 3.
Данилевский, И. Н., Кабанов, В. В., Медушевская, О. М., Румянцева, М. Ф. [Текст]
/ И. Н. Данилевский и др. Источниковедение. Теория. История. Метод. Источники
российской истории. – М. РГГУ. 1998. – 320 стр.
Декреты советской власти [Текст]. Т. I. 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. – М. :
Госполитиздат, 1957. – 360 стр.
Документы Великой пролетарской революции [Текст]. Т 1. Из протоколов и
переписки Военно-революционного комитета Петроградского совета 1917 года ;
под ред. Минц И. И. ; сост. Городецкий Е. Н., Разгон И. М. – М. : ОГИЗ. Гос. издво «История гражданской войны» 1938. – 280 стр.
Колоссальный спрос на газеты [Текст] // Русское слово. – 1917. – № 50 –4 мар. –
С. 2.
Петроградские газеты// Русские ведомости. 1917. № 47 – 27 февр. – С. 1.
Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 г. Протоколы,
стенограммы и отчеты, резолюции, постановления общих собраний, собраний
секций, заседаний Исполнительного комитета и фракций. 25 февраля – 25 октября
1917 года [Текст] : в 5 т. ; под ред П. В. Волобуева. Т. 1. 27 февраля – 31 марта
1917 года. – Л. : Наука. Лен. Отделение, 1991. – 660 стр.
Разрешение газет [Текст] // Русское Слово. – 1917. – № 49. – 3 мар. – С.2.
О выходе газет [Текст] // Известия Петроградского совета. – 1917. – № 14. –14 мар.
– С. 1.
О партийной и советской печати [Текст] : сб. документов. – М. : Изд-во Правда,
1954. – 692 с.
- 156 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
RUSSIAN PRESS IN 1917: NEWSPAPERS AS A SOURCE
А. A. Antonov-Ovseenko
Moscow E. R. Dashkova Humanitarian Institute
The Department of Journalism and Advertising
The paper analyzes the publications in Russian newspapers of January and
December 1917 and the factors forming the patterns of the periodical press.
Among these factors are: the financial sources forming the economic base of
a print media, the dependence on political groups owning the edition, the
dependence on specific interests of the editors. The main features of the four
patterns of Russian press are described in details.
Keywords: революция, газеты, источники сведений, модели печати
Revolution, newspapers, sources of information, press patterns.
Об авторах:
АНТОНОВ-ОВСЕЕНКО Антон Антонович – кандидат
исторических наук, доцент кафедры журналистики и рекламы
Московского гуманитарного института им. Е. Р. Дашковой (127349,
Москва, ул. Лескова, 6, к. Б) e-mail: antonov-ovseenko@mail.ru
- 157 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 158-168
УДК 621.397+001.773
БУКВА И ДУХ МЕДИАКОНТЕНТА: О ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ
СОДЕРЖАТЕЛЬНОСТИ МЕДИАКОММУНИКАЦИИ
В. М. Березин
Российский университет дружбы народов
кафедра массовых коммуникаций
В статье исследуются некоторые формальные методики и технологии
создания телевизионного медиаконтента, позволяющие авторам усилить
его эмоциональное воздействие на аудиторию в ущерб гуманистическим
принципам коммуникации, ее духовным и нравственным смыслам.
Ключевые слова: медиаконтент, медиатекст, медиакоммуникация,
информация, высказывание, единицы текста, телешоу, телепрограмма,
метафора, верстка программы, форма и содержание.
Медиаконтент
представляет
собой
различные
виды
текстов,
производимые на различных носителях, передаваемых по различным каналам
с различной целью для массовых (определенных) сегментов аудитории,
включая узко-персонифицированную ее часть. В этом сжатом определении ряд
позиций необходимо развернуть, а на некоторых остановиться более
обстоятельно.
Во-первых, медиаконтент – это содержание, коммуникация «посредством
технических сред». В зависимости от среды (media), в которой
распространяется со-общение, коммуникации поразделяются, как известно, на
массовые – немассовые (персонафицированные), печатные-электронные,
моноэкранные
–
полиэкранные,
локальные
–
интегрированные,
одновекторные-многовекторные-интерактивные и т. д. Следует подчеркнуть,
что любая сохраняющая и передающая среда (канал, материальный носитель
как средства медиации) является технологией. Вдохнуть в технологию, то есть
в букву создаваемого текста и, в целом, медиаконтента, гуманитарнооценочное содержание призван человек-творец. Иначе это будет, пусть и
высокотехнологичная, но агрессивная по отношению к личности человека
информационная среда, сближающаяся в коммуникативистике, как отмечает
Н. Ю. Кликушина, с понятием «медиатированная реальность» [1, с. 96].
Под медиатированной реальностью в этом случае понимается
совокупность интерсубъективных образов реальности, возникающих под
влиянием СМИ. Это среда, в которую погружаются люди, попадающие под
влияние медиамифологии. Н. Ю. Кликушина отмечает, что медиатированная
реальность (в нашем дискурсе это те или иные медиаконтенты различных
СМИ) может быть уже или шире жизненного опыта людей. Она отличается от
него (и это важно для нашего дискурса) набором собственных
медиатированных значений, создающих так называемый конусообразный
эффект отстранения «тяжелых» зрителей (тех, кто проводит у телеэкранов
- 158 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
большую часть времени) от объективной реальности и погружение их в сферу
расширяющейся медиареальности. «Медиатированные значения событий и
фактов в сводках новостей по каналам СМИ формируются посредством кодов
и алгоритмов информационных языков, характерных для тех или иных
медиажанров» [1, с. 96].
Следовательно, задачи создания, а затем и исследования медиатекста и
медиаконтента должны в своей максиме выходить на сущностные,
экзистенциальные смыслы и проблемы жизни человека: любви и добра, веры и
справедливости, истины и красоты, общественного долга и личного
благополучия. Таковыми, по нашему разумению, должны являться цели
массовой коммуникации и создания медиатекста и медиаконтента, лежащих в
ее основе.
В общей среде массовой коммуникации, ее медиаконтентах должна
создаваться и развиваться особая коммуникативная культура, помогающая
поиску новых смыслов жизне- и мироустройства, уточнению и развитию
старых смыслов и традиций человеческого существования. По аналогии с
формулой Ф. Ницше Воля к власти известный психолог и философ В. Франкл
выдвинул формулу Воля к смыслу [5]. Он писал, что стремление найти смысл в
жизни есть основная мотивационная сила в человеке. «Смысл жизни
непрерывно меняется, но никогда не исчезает. Согласно логотерапии, мы
можем раскрывать в жизни этот смысл тремя различными способами: 1)
совершая поступок (подвиг); 2) познавая на опыте ценности; 3) испытывая
страдание» [5].
В. Франкл поднимает вопрос о предельных (или высших) смыслах
(вспомним Ю. Лотмана с его высказыванием о «профанных» и «сакральных»
текстах» [2]). Поиск таких смыслов возможен «когда сознание погружено в
семантическое поле, возбужденное предельными вопросами. Поставить остро
сформулированные вопросы – это назначение гуманистической философии», –
пишет В. Налимов [3, с. 32].
Это является назначением и массовой коммуникации при создании
различных ее медиаконтентов, ведь она и развивалась не иначе как в
постановке и разрешении неотложных и жизненно важных для человеческого
существования проблем, постижении его смыслов.
Отметим соположенность употребляемых нами в одной цепочке понятий.
Понятие медиаконтента шире понятия медиатекста, так как предполагает
развитие и углубление смыслов, заложенных в медиатексте. Исследованию
текста в лингвистическом и журналистском (медийном) понимании посвящено
много исследований. Есть необходимость оттолкнуться, прежде всего, от
положений и классификаций А. Ф. Папиной [4]. Этот автор подробно
прослеживает коммуникативную организацию текста и его различных единиц,
(кодов и алгоритмов информационных языков раздичных медиажанров, по Н.
Ю. Кликушиной [1]), употребление и структурирование которых зависит от
коммуникативных функций автора и реципиента и от типов ситуации
коммуникативного действия [4, c. 13–14]. Пользуясь этим положением, можно,
на наш взгляд, считать, что в определенных типах такого рода ситуаций
понятия «медиатекст» и «медиаконтент» могут являться синонимичными, то
есть медиатекст полностью покрывает медиаконтент. Отличие в употреблении
- 159 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
проявляется лишь в направленности ракурса рассмотрения той или иной
коммуникативной ситуации: насколько, например, исследование имеет
лингвистический,
социологический,
социально-политический
или
эстетический характер. Политики, социологи, искусствоведы чаще оперируют
понятием «медиаконтент», лингвисты и журналисты понятием «медиатекст».
Высказывание, по мнению А. Ф. Папиной, является как бы более мелкой
единицей текста. Однако, по ее мнению, минимальная протяженность текста
является спорной. В тексте выделяются макро- и микротемы, макро- и
микроремы, прослеживаются содержательные, языковые и неязыковые
скрепы-коннекторы. Как нам представляется, эту классификацию правомерно
применить не только к лингвистическим, но и к медиаисследованиям. (Здесь
речь уже и идет о кодах и алгоритмах информационной медиасреды,
создавамой ею медиареальности). В обоих случаях обычно представлено
несколько типов информации, выраженных как средствами грамматики,
лексики. семантики, прагматики сообщения, так и неявными способами:
предтекстовой информацией (пресуппозицией), надлинеарной, притекстовой,
подтекстовой. Наблюдение за ними позволяет увидеть «язык в действии» [4, с.
15].
Следовательно, грань, за которой можно говорить о контенте информции,
то есть целокупного общения, заключена в глубине смыслов передаваемого и
сообщаемого материала. Взгляд на фотографическом или рекламном
изображении, любую их деталь, можно назвать медиатекстом, но о
медиаконтенте можно говорить лишь в случае целостного анализа
выразительности
фотоснимка
(его
темы,
идеи,
содержательной
наполненности). Это должно касаться и медиатекстов других СМК.
В качестве следующего шага совершенствования методики исследований
медиаконтента правомерно было бы связывать границы употребления понятия
«медиаконтент» с такими устоявшимися понятиями лингвистики, как
сложные
синтаксические
целые,
или
сверхфразовые
единства,
употребляемыми в контексте науки о языке той же А. Ф. Папиной и другими
авторами научных работ по лингвистике теста.
Утверждение о необходимости приоритетного изучения медиаконтента с
точки зрения степени его смысловыявляющей наполненности не исключает
возможностей исследования структуры создаваемого медиаконтента, его
элементов, технологических приемов создания медиасодержания. То есть так
называемых скреп-коннекторов буквы медиаконтента. Ведь форма, если
вспомнить Гегеля (а это и жанры, и медиаформат – модное ныне понятие
производителей медиапродуктов) всегда содержательна. Перестановка
слагаемых, не влияющая, например, в математике на общую сумму, при
верстке газеты или новостной программы (то есть печатного или электронного
медиаконтента) может привести к различному пониманию (ощущению)
читателем и зрителем информационной картины дня. Характерный пример
такой коммуникативной ситуации, таких различных медиаконтентов –
различная верстка вечерних новостей на канале Россия 1 и НТВ в
праздничный день 9 мая 2012 г.
Программа «Вести» с С. Брилёвым началась, как обычно в этот
праздничный день, с трансляции парада и рассказа о его участниках. На
- 160 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
другом федеральном канале – НТВ Т. Миткова с коллегами первым сюжетом
дали сообщение о разбившемся в Индонезии самолете Суперджет Сухой. Это
придало выпуску, по нашему мнению, драматизм и ощущение большей
объективности, беспристрастности, жизненной достоверности в выборе тем на
канале НТВ при формирования дневного медиаконтента. Трагедия,
случившаяся именно 9 мая, была такого масштаба и несла в себе заряд таких
«потенциальных смыслов» (по Ю. Лотману [2]), что не сказать о ней в начале
передачи и «парадно» восхвалять по традиции отечественную военную
технику, по нашему мнению, было неправомерно.
Кстати, об искусственном создании положительного (оптимистического)
медиаконтента говорят и такие факты трансляции военных парадов с Красной
площади, как замалчивание факта обрушения танка в Москву-реку после
одного из парадов в 70-е гг., потеря сознания в строю одним из участников
парада тех лет. Характерно, что 14 июля 2012 г. после неудачного
десантирования на Площадь Бастилии в Париже одного из десантников этот
инцидент, тем не менее, был показан в новостях в прямом эфире крупным
планом, а президент Олланд подошел к нему и пожелал скорейшего
выздоровления.
Из приведенных примеров следует, что при создании медиаконтента
всегда преследуются определенные, преимущественно идеологические цели.
Даже если медиаконтент несет сугубо информационную цель, в определенных
пропорциях в таком информационном медиаконтенте будут содержаться
пропагандистские (пиарные) цели. Хотя возможны также цели
воспитательные, образовательные, развлекательные. В информационном
медиаконтенте могут присутствовать и гедонистические цели, особенно, как
ни цинично это звучит, при показе катастроф, сцен насилия, преступлений
против личности. Ведь стремление к наслаждению, в том числе и
информационного порядка, является постоянным качеством биологической
особи. Осуществление таких целей ведет к чрезмерному показу в новостях
фактов насилия, катастроф, сенсаций из жизни известных персон в области
искусства, политики, бизнеса, спорта. Создатели федерального и
регионального медиаконтента нацеливают аудиторию, (или, как раньше
говорили, «обывателей») на собственные авторские съемки чрезвычайных и
необычных происшествий, казусов из частной жизни. Тем самым
информационная
картина
дня
упрощается,
примитивизируется,
«подстраивается» под обывательские привычки и вкусы, под «тяжелого», как
уже отмечалось, зрителя. Происходит содержательный «размыв»
медиаконтента на разных уровнях его языковых и неязыковых скреп.
Назначенный в июле 2012 г. руководителем долгожданного
Общественного телевидения А. Лысенко, в первом свом телеинтервью образно
продемонстрировал главную медиаскрепу контента коммерческого ТВ,
сымитировав перед камерой стрельбу по ней. Как отказаться от этого главного
мерила коммерческого успеха, он, по его словам, пока не знает. Но из
интервью можно сделать вывод, что корень проблемы содержится именно в
пропорциях, соразмерности различных элементов медиаконтента, начиная от
самых мелких высказываний и пресуппозиций до окончательных выводов и
- 161 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
обобщений. Важно соотношение положительной и отрицательной
заряженности этих элементов.
Если пользоваться лингвистической терминологией, то можно
классифицировать, по нашему мнению, медиаконтент дневных программ
определенного телеканала как ССЦ (сложное синтаксическое целое) дня,
ночных программ – как ССЦ ночи. Эти медиаконтенты различаются, так как
программные дирекции каналов полагают, что ночная зрительская аудитория
более взыскательная по отношению к медиапродукту.
В свою очередь отдельные телепрограммы, передачи и проекты являются
своеобразными сверхфразовыми единствами (СФЕ), различающимися по
типам информации, сформированным и выраженным, как уже отмечалось, и
по
средствам
вербального
языка:
грамматическим,
лексическим,
семантическим, и по средствам языка визуального. Это в первую очередь
визуальные жанры и форматы программ, классифицирующиеся, исходя из
видов отражения реальности (художественное-документальное), прагматики
выкладываемых сообщений, целей и функций информации – от
познавательной информации до открытого гедонизма. Между языковыми
(словесными) и неязыковыми (внесловесными, визуальными) текстами
существуют сложные связи и корелляционные переходы, благодаря которым и
образуется СФЕ визуального образца. Но в этих СФЕ тоже есть явные и
неявные способы информирования (способы передачи сообщения,
коммуницирования, суггестии в явных и неявных формах. В вербальных
высказываниях можно выделить:
 предтекстовую информацию (пресуппозицию), чаще всего
рекламного характера;
 надлинеарную, то есть выбивающиеся из общей линейки программ
блоки и СФЕ;
 притекстовую – аннотации, представления, рекламные ролики;
 подтекстовую информацию, разбросанную в разных языковых и
неязыковых дискурсах.
Понятие «текст» в случае исследования телевизионного медиаконтента
предполагает как словесно-выразительные, так и изобразительные элементы –
явного и неявного характера.
В сфере нашего внимания будут преимущественно документальные
тексты, и – шире – медиаконтенты, исследуемые с точки зрения их
гуманистических смыслов. Причем начнем с примера, казалось бы, самого
культурного и «цивилизованного» канала, каким ныне, до создания
Общественного ТВ, является канал «Культура».
Культурное просвещение на данном канале проходит с помощью многих
ведущих, но выделим таких, как В. Ерофеев и М. Швыдкой, так как это
просвещение имеет ярко выраженную постмодернистскую направленность и
далеко от реалистических традиций русской культуры. Автору уже
приходилось писать о стремлении авторов к парадоксам, вербальным
ухищрениям типа: «без мата нет русского языка» (аналогия у подобного
утверждения древняя – «казнить нельзя помиловать»). Подобные
высказывания с претензией на глубокую метафоричность и информационный
подтест привлекают своей парадоксальостью и мнимой сенсационностью.
- 162 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Почему и используются активно этими создателями передач канала
«Культура». Сложное синтаксическое целое (ССЦ) передач «Апокриф» и
«Культурная революция» распадается на ряд модернистских приемов,
языковых и неязыковых, надлинеарных (надувные фигуры, вычурные
мизансцены) и подтекстовых (чаще всего на уровне языковых игр, явных и
неявных). Каждый выпуск программ имеет знаковое заглавие (название),
метафорически определяющее основной субъект или объект общего
медиаконтента, его макротему.
В передаче «Апокриф» 15 марта 2011 г. тема была продекларирована
ведущим как «общеисторический недоросль российской культуры, российской
жизни», а основной совет ведущего был таков: читать в целях нравственного и
культурного роста молодежи «Лолиту» В. Набокова. (Надо отдать должное
участнику передачи Н. Сванидзе, посоветовавшему читать «Трех мушкетеров»
А. Дюма, Джека Лондона и «Капитанскую дочку» А. С. Пушкина). «Есть
бесбашенное представление о гедонизме, как получить удовольствие», –
просвещал В. Ерофеев, рекомендуя подросткам читать «Лолиту», чтобы не
быть недорослями.
А в тот же вечер, как раз перед этим общеисторическим
«культпросветом», по Первому каналу шло ток-шоу «Пусть говорят»,
посвященное обсуждению современной российской трагедии в новогоднюю
ночь в Челябинской области. Здесь в медиаконтенте с формальной стороны
тоже проявлялся модернизм, языковые и сценографические игры. Но
содержание было глубоко реалистическим. Зритель узнал, что в одном из
подвалов был свой особый поселковый «культпросвет», который проводил
взрослый парень-педофил с конкретными, не историческими, а современными
несовершеннолетними недорослями, после которого подростки, выпив «джин
с тоником», убили своего сверстника, а девочки, их подружки, танцевали на
его уже мертвом теле.
Медиаконтент обсуждения трагедии свелся к муссированию самой
проблемы, препирательству матерей, отпустивших детей поздно ночью в этот
«клуб», пикировке не обладающих административными полномочиями,
медико-психологической и правовой компетентностью
участников.
Телепрограммы как первого, так и второго примера постоянных рубрик
«Пусть говорят», «Апокриф», «Культурная революция» обладают
экспрессивными сверхфразовыми единствами (СФЕ) визуального и
вербального толка, бьющими на эффект восприятия медиаконтента в целом.
Мы имеем в виду сценографическое решение программ, дизайн студии,
мизансцены участников действия, свето-цветотехнические приемы их
освещения. В «Культурной революции» используются приемы карнавализации
действия с помощью надувных фигур.
Вербальные СФЕ в рассматриваемых примерах, это, как мы полагаем,
экспрессивное и неконструктивное обсуждение затронутых острых проблем,
где почти каждое высказывание участника встречает резкое возражение
других, а в итоге не делается общий вывод, не намечаются пути позитивного
решения поднятых вопросов. В передача «Пусть говорят» писатель Д.
Донцова взывала к разуму матерей, депутат Госдумы констатировал: «в стране
нет культа здоровья, а есть культ балдежа, спортплощадки пустуют». Ему
- 163 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
возражали, что все дело – в нехватке спортплощадок т.д. и т.п. Не было ни
цифр, ни фактов, ни мнения чиновников от культуры, спорта,
правоохранительных органов, что усилило бы не сенсационную и
безысходную часть медиаконтента, а его позитивную и конструктивную часть.
Прекраснодушные советы – это еще далеко не «просвет», то есть в данном
смысле – не выход из жизненного тупика, в котором оказалось уже не одно
поколение.
21 мая 2011 г. в телепередаче канала НТВ «Очная ставка» рассказывалось
о матери-алкоголичке Таисии Бобер, которая в обиде на власть, жалуясь на
условия жизни, избивала своего сына-шестиклассника Ярослава. Он ушел из
дома. Родственники говорят о нем, что Ярослав хорошо учится, любит читать.
Как он сам сказал в интервью, больше всего ему нравится Джек Лондон. Да,
прав был Н. Сванидзе, надо читать Джека Лондона, чтобы пройти через побои,
мерзость жизни и не озлобиться.
Если доходит дело до обсуждений, то обсуждают слухи, сплетни, версии,
малозначащие, но натуралистически показанные бытовые факты (программа
«Пусть говорят», 1 канал, «Прямой эфир», канал «Россия 1»), интимные
подробности из жизни великих и маленьких людей (многие так называемые
художественно-публицистические программы НТВ). На экран может попасть
и прославиться с его помощью любой, отличившийся неординарностью
поступка и речи, пусть и неадекватных нормам человеческого поведения и
речи. Это одна из характерных черт глобализации новой телевизионной
культуры, о чем пишет, к примеру, У. Эко. «Восславленный своим явлением
на экране, телевизионный Недоумок становится эталоном жизни. Если позвали
его, значит, могут позвать любого» [4, с. 163].
Характерно называется и книга У. Эко, откуда взята цитата, – «Полный
назад!» [6], то есть назад, к первобытности, но с помощью новейших
медийных технологий. Обсуждение социальных проблем сводится ныне на
экране в основном к критике советского режима и его одиозных политических
фигур, хотя новое либеральное время уже успело показать массу примеров
бездушного, бюрократически-коррупционного отношения к человеку новых
экономических и социальных управленцев, ряда деструктвных социальнобытовых, экономико-организационнных и политических решений. Примеры
подобного рода множатся с каждым днем. Весь комплекс причин, приводяших
к трагедиям, подобным случившимся в ночном клубе в Перми, в станице
«Кущевской», к взрывам в московском метро и аэропорту «Домодедово», к
катастрофам самолетов и речных круизных теплоходов, к пожарам в
засушливое лето 2010 г., к событиям на Манежной площади 11 декабря 2010 г.
к трагедии при наводнении в Крымске и Новороссийске летом 2012 г.,
рассматривается и обсуждается в телекоммуникации лишь по случаю
очередной катастрофы, публицистика не работает на упреждение, не
возвращается к уже рассмотренным и обсужденным фактам и выводам.
Сколько говорилось жарким летом 2010 г. об отсутствии рынды для
оповещения жителей деревни в Тверской области при пожаре. К разговору в
эфире и в Интернете был подключен даже премьер-министр В. В. Путин.
Трагедия в Крымске 7 июля 2012 г. показала, что в городе с экстремальными
климатическими условиями и рельефом местности не работала система
- 164 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
оповещения граждан об опасности. Почему же при формировании
медиаконтента местных передач не были проинтервьюированы чиновники,
отвечающие за эту систему?
Июньские и июльские передачи «Прямого эфира» (Россия 1) и «Пусть
говорят» (Первый), сверхоперативно вышедшие в эфир сразу же после
воздушной (в Карелии) и речной трагедии (на Волге), лишь «обыгрывали»
волны мрачных сенсаций, а не служили делу их предотвращения. В подобном
ключе проходил и «Прямой эфир» 8 сентября 2011 г., ведущий которого ушел
от острых вопросов о системном характере происшествий, эмоционально
высказанных в эфире актрисой Н. Селезневой. Одно ее высказывание, являясь
небольшим фрагментом большой телеговорильни, является, по существу,
смысловыявляющим
медиаконтентом,
мощным
конструктвным
сферхфразовым единством. Таким же было знаменитое высказывание
писателя Ю. Карякина: «Россия, ты одурела!» в передаче «Политический
Новый год 12 декабря 2002 г. Все остальные высказывния, микроремы
подобных передач являются лишь фоном для очередной сенсации, негативноэкспрессивного, антигуманного СФЕ. Не может ведущий-публицист, какими
являются А. Малахов и С. Зеленский, работать одинаково созидающеконструктивно в области как эстрадно-дешевой так и социально-беспощадной
сенсации, зрители ему перестают верить, а для руководителей «сверху» он
перестает быть нравственным и политическим авторитетом. Модератор,
шоумен – властитель дум – это нонсенс.
А первые годы этого либерального времени отмечены многими жертвами,
принесенными на алтарь свободы и национальных «независимостей», о
которых больше никто не вспоминает, а вряд ли в ближайшее время вспомнит.
Об этом, в частности, говорит фильм, показанный по каналу РЕН-ТВ:
«Кровавый развод» – об истинной истории распада СССР. Основные
федеральные каналы пока не включают подобные острые дискуссионные темы
в дневной и вечерний медиаконтент, не дают эфирного времени для острых
выступлений региональным студиям и компаниям. О новой России зритель
узнает преимущественно из хроник чрезвычайных происшествий. Интересная
передача «Вся Россия» выходит в неудобное раннее утреннее время. Ведь
телепрограммы, направленные на «карнавализацию» жизни, густо
расставлены по основным направлениям притока рекламных «шальных»
денег. А шалости с деньгами, так же как шалости с огнем, чрезвычайно дорого
обходятся россиянам.
Приведенные примеры телеэфира 2010 – 2012 гг показывают, что
преподносимые телевидением ценности и идеалы в глубинной своей сущности
гуманные и жизнеутверждающие, но концентрируемые вокруг них сюжеты и
коллизии носят в основном характер сенсации. Скандальные подробности того
или иного происшествия, драматического конфликта представляют собой
СФЕ, заслоняющие благое дело, благие поступки, воздействуя
непосредственно на психику зрителей, удовлетворяя далеко не высшие
потребности человека как высокоразумного существа. В самой студии
участники передач и их гости открывают в себе в разгаре споров и словесных
перепалок, в которых исчезают смыслы, запредельные грани человеческого
материала, за которыми виден уже не человеческий, а их животный облик. И
- 165 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
что самое страшное, похоже, именно такого результата хотят непременно
достичь и журналисты, и программные редакторы, и продюсеры. Ведущий
программы «Поединок» В. Соловьев, анонсируя ее в сентябре 2011 г.,
предупредил зрителя «В студии будет жарко!».
Еще
одним
примером
постмодернистской
идеологизации
телекоммуникации могут служить так называемые художественнопублицистические проекты Алексея Пивоварова. Беря в фокус своих проектов
военные драмы минувшей войны (Брест, Ржев, Мясной Бор, решения
политиков, приведшие к войне), он в прямом смысле этого слова фокусничает
с историей, ее драмами, строит постановочно-кукольные и муляжные
мизансцены, явно и неявно, с помощью мультимедийных эффектов показывая
развал Красной Армии в первые месяцы войны, театрализуя в угоду
подростковой аудитории, воспитанной на компьютерных играх и упрощенных
мультиках, эпический театр военных действий.
В показанном по каналу НТВ фильме Алексея Пивоварова «Вторая
Ударная. Преданная армия Власова» (эфир 25 февраля 2011 г.) игра уже
заложена в самом названии очередной серии проекта о трагических событях
войны. Возникают вопросы к определению «преданная». Преданная кем?
Преданная кому? Да, мы знаем, армия была предана – и самим командующим,
и военачальниками повыше вплоть до Верховного главнокомандующего, а в
результате последующего забвения и замалчивания властью и СМИ. Но в то
же время у слова «преданная» есть второй смысл, и автор не мог о нем не
знать – преданность воинскому долгу, Родине, тому же Верховному
главнокомандующему. В данном случае – жертвенная преданность. Что хотел
подчеркнуть таковым словоупотреблением автор? Этой хлесткой
многозначностью слова А. Пивоваров, на наш взгляд, явно стремился
привлечь внимание аудитории к новым, неизвестным доселе трагическим
эпизодам войны, неисчислимым жертвам, понесенным народам на ее фронтах.
Конечно, исходная авторская позиция заслуживает поддержки и одобрения, но
вот творческие приемы, которые он использует при ее воплощении на
телеэкране, вызывают критические замечания.
Метафора, заложенная в слове – это всегда пиар. Пиар в упрощенном,
вульгаризированном смысле этого выражения, составляющем аббревиатуру
понятия «связи с общественностью». «Пропиарить» теперь означает как
«впарить». Броско сказано – быстро долетит. Вспоминаются броские названия
сюжетов парфеновского «Намедни», из школы которого и вышел А.
Пивоваров. Например, в День России обыгрывалось название деревни
Бухалово в Вологодской области и весьма натуралистично показывался
нелегкий труд сельчан по добыванию денег на это «бухалово». В последнем
фильме А. Пивоварова не менее натуралистично показана трагедия вблизи
деревни с названием «Мясной бор». При этом снова присутствовала
номинативная, фатальная мистика словесного обозначения. А реклама новой
ветви проекта, как уже было сказано, обыгрывала двойной смысл слова
«преданный». И зрителю, разумеется, хотелось узнать, кто был предан, кем и
кому.
Ответил ли фильм на эти вопросы в полной мере? Если говорить о
журналистском, документальном векторе расследования, то факты о
- 166 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
предательстве армии и Родины генералом Власовым широко известны, и
ничего нового, кроме его постановочного показа на фоне личной коровы и
кухарки, места его последнего перед пленом пристанища в хлеву, мы не
увидели. Пафос авторского документального обличения был направлен на
другой вид предательства – предательства Сталиным и, по ужасной инерции
политического и нравственного мышления, властью в последующие годы. Но
насколько предательство Сталиным явилось следствием предательства Родины
и самим Власовым и частью плененных 32-х тысяч человек? В это тугое
переплетение событий и поступков можно проникнуть лишь с помощью
документальных свидетельств, которых чрезвычайно мало, но их надо искать.
Поэтому авторские и режиссерские усилия обращены на показ жертвенности
преданной воинскому долгу и тому же Сталину армии и маниакальной
жестокости советских военачальников. Когда жертвенность и жестокость
показываются с помощью документальных свидетельств (кадры кинохроники,
рассказы ветеранов и поисковиков), это придает медиаконтенту необходимую
убедительность и достоверность. Но вставные игровые сцены, ландшафтная
«привязка» к местам событий, сложные мультимедийные эффекты, по
замыслу долженствующие сделать медиаконтент боле захватывающим – это
уже СФЕ, представляющее собой художественные фокусы вокруг
исторической драмы людей, трижды преданных, большая часть которых была
действительно предана Родине.
Особенно должны были, видимо, поразить зрителя, по мысли авторов,
постановочные кадры с варкой в котелке ремней для солдатского супа,
показом муляжей собак-санитаров. И, наконец, – мертвый (по игре – на
детском сленге) солдат Второй ударной армии, открытые «мертвые» глаза
которого укрупняются, и камера фокусируется на его зрачке, который
заполняет все пространство кадра. В нем идут апокалипсические кадры
прорыва армии у деревни Мясной бор. Прорвался, как говорится за кадром,
лишь каждый шестой. Подобный прием с глазами часто используется в
Интернете. Например, тексты о слепой прорицательнице Ванге в последнее
время анонсируются ее портретом с открывающимися глазами. Эта
медиаметафора – Жизнь-Смерть – настолько «заиграна» в компьютерных
играх и мультфильмах, что ничего нового к зловещему самому по себе
медиаконтенту добавить не может.
Такая смесь в медиаконтенте, создаваемым А. Пивоваровым,
документальности и гиперреализма, на наш взгляд, примитивизирует историю,
уравнивая ее непридуманные драмы с рядом тех американизированных наших
«ужастиков» для «тяжелого» зрителя, или, по У. Эко, для «недоумка» [6],
которыми заполняет экран тот же канал НТВ в вечернее время. Трагедия в
штате Колорадо в июле 2012 г. на премьере показа фильма об очередном
Бэтмене показала, на что могут быть способны такие зрители, сознаниие
которых накачано сценами насилия. В фокусе же российского канала – лидера
в создании зловещих медиаконтентов – оказываются скандалы и разоблачения,
русские и нерусские сенсации с большим набором мультимедийных и
постановочно-сценических фокусов. Последние в этих случаях являются
сверхфразовым единствами, уводящими от основного смысла, ради которого и
должно проводиться высказывание автора.
- 167 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
6.
Кликушина, Н. Ю. Понятие виртуальной реальности в курсе истории и философии
науки [Электронный ресурс] / Н. Ю. Кликушина //Эпистемология и философия
науки. – Режим доступа: journal.iph.ras.ru/4-09.pdf/. – Дата обращения: 20.08.2012.
– Загл. с экрана.
Лотман, Ю. М. Культура и взрыв [Текст] / Ю. М. Лотман. Семиосфера / Ю. М.
Лотман. – СПб. : Искусство – СПБ, 2004. – С. 12–148.
Налимов, В. Спонтанность сознания [Электронный ресурс] / В. Налимов. – Режим
доступа: http://www.gramotey.com/?open_file=1269074526. – Дата обращения:
15.07.2012. – Загл. с экрана.
Папина, А. Ф. Текст: его единицы и глобальные категории [Текст] / А. Ф. Папина.
– М. : УРСС, 2002, – 367 с.
Франкл, В. Человек в поисках смысла [Электронный ресурс] / В. Франкл. – Режим
доступа: http://lib.ru/DPEOPLE/frankl.txt. – Дата обращения: 12.07. 2012. – Загл. с
экрана.
Эко, У. Полный назад! «Горячие войны» и популизм в СМИ [Текст] / У. Эко. – М.
: Эксмо, 2007. – 592 с.
THE SPIRIT AND THE LETTER OF MEDIA CONTENT:
THE HUMANISTIC CONTENTOF MEDIA COMMUNICATION
V. M. Berezin
Rassian Peoples Friendship University
The Department мass media communications
The article explores samples of formal approach and technology in creating
the TV media content which enable the authors to amplify an emotional
impact on the audience to the prejudice of humanistic base in communication,
of moral and spiritual values.
Key words: media content, media text, media communication, information,
observation, text unit, TV show, TV program, figure of speech, program make
up, form and content.
Об авторах:
БЕРЕЗИН Валерий Матвеевич – доктор филологических наук,
профессор кафедры массовых коммуникаций Российского университета
дружбы народов (117198, Москва, ул. Миклухо-Маклая, д. 6), e-mail:
123 456 redaktsia-rudn@mail.ru
- 168 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 169-174
УДК [82-92+070]:37
ЖУРНАЛ «ВОСПИТАНИЕ» В ИСТОРИИ РУССКОЙ
ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ ЖУРНАЛИСТИКИ
О. С. Карандашова
Тверской государственный университет
кафедра истории русской литературы
Журнал «Воспитание» (1857–1863) – один из первых в России
педагогических журналов. В круг проблем, охватываемых журналом,
входили практически все актуальные образовательные и воспитательные
вопросы того времени. Редактором журнала был педагог и писатель
А. А. Чумиков. В статье рассматривается история, структура,
направленность, проблематика журнала, в основном на материале
номеров «Воспитания», имеющихся в Научной библиотеке Тверского
государственного университета.
Ключевые слова: журнал «Воспитание», А. А. Чумиков, педагогическая
журналистика, образовательные и воспитательные вопросы того
времени.
Детская журналистика в России имеет богатую историю. Вслед за
первым новиковским журналом «Детское чтение для сердца и разума» (1785–
1789) один за другим в начале XIX века стали появляться детские
периодические издания, среди которых наибольшим успехом пользовались
журналы «Друг юности» (1807–1815; с 1813 «Друг юношества и всяких лет»)
М. И. Невзорова и «Друг детей» (1809) Н. И. Ильина. В 1813 г. в СанктПетербурге вышел первый детский отечественный иллюстрированный
«Журнал для детей», затем выходил иллюстрированный «Детский музеум»
(1815–1819 и 1821–1829; издание типа атласа). Первые журналы выходили
почти при полном отсутствии детской литературы. Кроме того, необходимо
было считаться с состоянием грамотности населения. Эти, а также некоторые
другие обстоятельства определили структуру, содержание периодических
изданий для детей, которые издавались вплоть до середины XIX века.
Содержание детских журналов начала XIX века отражало представления о
назидательном характере воспитания.
Что касается середины XIX века, то это время можно считать эпохой
расцвета детской журналистики, когда не проходило и года, чтобы не возник
один, а то и несколько детских журнала [4]. Н. А. Добролюбов писал: «В
области детского чтения ныне совершается то же самое, что уже давно
совершилось вообще с нашей литературой: журналы заступают место книг»
[3, c. 536].
Среди огромного разнообразия журналов того времени особое место
занимает журнал «Воспитание», появившийся в Петербурге в 1857 году
- 169 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
первоначально под названием «Журнал для воспитания». Впоследствии с 1860
г. он переименовывается в журнал «Воспитание». Заметим, что до середины
50-х гг. XIX века в России не выходило ни одного частного педагогического
издания. Развитие частной русской журналистики по воспитанию и
образованию началось по сути именно с этого журнала. (Позднее появятся
«Учитель», «Русский педагогический вестник», «Семья и школа»,
«Педагогический листок», «Воспитание и обучение» и др.) С 1861 г. журнал
издавался в Москве, о чём редакция уведомила своих читателей: «С января
будущего 1861 года «Воспитание» будет издаваться в Москве по той же
программе и в том же направлении 4-х летнего существования этого журнала.
Перенося своё издание в центр России, в город, славный своим университетом
и ученой и литературной деятельностью, редакция убеждена, что она еще
вернее исполнит свою задачу быть постоянным руководителем и органом
домашнего и общественного воспитания» [1, c. 3].
Редактором его был педагог и писатель Александр Александрович
Чумиков (1819–1902). Он окончил курс в Санкт-Петербургском университете
на восточном отделении философского факультета, преподавал в
Николаевском сиротском институте русский и немецкий языки и историю. Для
преподавания в институте составил «Первоначальное чтение» (1847),
«Этнографический очерк истории и культуры древних народов» (1850),
«Мнемонику» (1850).
К сотрудничеству в «Журнале для воспитания» («Воспитание») А. А.
Чумиков привлёк лучшие литературные силы с Н. А. Добролюбовым и
К. Д. Ушинским во главе. Направление журнала вполне отвечало
просветительским идеям эпохи. Несмотря на декларируемые в названии
приоритеты, издание было политематическим, так как в круг проблем,
охватываемых им, входили практически все актуальные образовательные и
воспитательные вопросы того времени. «Журнал для воспитания»
(«Воспитание»), в полной мере реализуя просветительскую, обзорную и
консультационную функции, первым из частных педагогических изданий стал
выполнять функцию документирования, характерную для ведомственной
прессы.
На основе контент-анализа номеров журнала, имеющихся в Научной
библиотеке ТвГу, (Т. VII, кн. 1, 2, 3, 4, 5, 6 за 1860 г.; Т. IX, кн. 2, 3, 4, 5, 6 за
1861 г.; Т. X, кн. 7, 8, 9 за 1861 г.; Т. XIII, кн. 1, 2, 3, 4, 5, 6 за 1863 г.; Т. VX,
кн. 7, 8, 9, 10, 11 за 1863 г.), нами были выделены основные тематические
группы опубликованных материалов. Итак, в журнале представлены темы:
1. Собственно воспитание: воспитание телесное, уход за детьми в
здоровом и больном состоянии. Средства к развитию физических сил,
умственных способностей, эстетического вкуса и правил нравственности в
детях. Обозрение педагогических систем. История воспитания.
2. Образование общественное и домашнее, мужское и женское:
наставления и руководства как для элементарных занятий, так и
систематического обучения. Обзор известнейших метод преподавания. Опыты
и приемы преподавания. Описание известных учебных заведений. История
просвещения и история учебных заведений.
- 170 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
3. Рассказы педагогического содержания, очерки наставников и
воспитанников.
4. Открытые вопросы и ответы: критические статьи, касающиеся
различных современных проблем.
5. Смесь: мелкие статьи, заключающие в себе общеполезные сведения
для родителей и наставников. Мысли и советы знаменитых педагогов.
6. Критика и библиография: критическая оценка лучших произведений
современной педагогической литературы.
7. Педагогическая летопись: всякого рода известия по части
воспитания. Нововведения, касающиеся воспитания, устройства, содержания
учебных и воспитательных заведений за границей.
Разветвленная структура издания определяла и разнообразие жанров:
помимо статьи, являвшейся ведущей, здесь были рецензии, корреспонденции,
критико-библиографические заметки, обзоры, обозрения, очерки и так далее
С содержательной стороны журнал «Воспитание» демонстрирует
уровень развития педагогики и публицистики середины XIX века в России,
представляя круг проблем, волновавших общественную мысль той эпохи.
Конечно, самое большое место в журнале отведено разделу «Воспитание и
обучение», в котором анализировались проблемы школьного образования и
общие вопросы обучения.
Вместе с тем, середина XIX века – время коренных реформ во многих
сферах России, в том числе и в образовании. В этот период был осуществлен
переход к национальному содержанию образования, создана массовая
народная школа, получила развитие система массового женского образования.
На страницах журнала также высказываются мысли о необходимости
высшего образования для женщин. В частности, в статье «Письма к русским
женщинам» говорится, что «стыдно и непростительно тому мужчине, который
старается уничтожить благотворное влияние на себя, рассматривая женщину
как существо низшее или служебное» [6, c. 35]. В довольно жёсткой форме
автор статьи описывает положение современной ему женщины, рисует её
собирательный образ: «приискать себе поскорее жениха, устроиться в
материальном отношении и потом производить на свет себе подобных – и
просто, и понятно; вот вам и исполнено назначение женщины» [6, c. 39]. И
здесь же отмечается, что «такое безрассудное основание при первоначальном
образовании наших женщин ведет ко многим возмутительным явлениям в
общественной жизни» [6, c. 40]. В заключение автор приходит к утверждению:
«вступая в жизнь, женщина должна руководствоваться не темными и
неопределенными полудетскими чувствованиями, не прихотливостью и
капризами, а полным сознанием своих прав и обязанностей, ясными,
правильными и строго последовательными суждениями о делах и предметах»
[6, c. 42]. А для этого женщины должны получать систематическое
образование.
Вопрос о женском образовании в журнал напрямую связан с вопросом
о влиянии родительского воспитания на ребенка: только тогда можно
получить всесторонне развитую личность, когда примером служит мать и
отец, единодушно принимающие решения. Ребенок будет гораздо сильнее в
духовном плане, если перед глазами он будет иметь не темную, забитую
- 171 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
домашними делами женщину, а образованную, много читающую даму,
способную не только обслуживать, но и быть достойным собеседником.
Огромное место на страницах журнала занимают статьи, посвященные
детской психологии. Наука о психическом развитии ребенка – детская
психология – зародилась как ветвь сравнительной психологии в конце XIX
века, однако уже к середине XIX века вопросов психологического характера у
родителей было много (о чём свидетельствует анализ журнала «Воспитание»),
а получить ответ на большинство из них оказалось практически невозможно. К
числу первых попыток ответить на запросы подобного рода можно отнести,
например, статью В. Сильман «Как нам следует поступать», в которой автор
подчеркивает, что «до этих пор мы заботились только о развитии умственных
способностей: но развитие ума должно быть тесно связано с развитием
сердца» [7, c. 45]. Основная идея, к которой приходит автор статьи: «мысль
образует сердце, а сердце образует поступки» [7, c. 49]. Другим примером
подобного рода можно считать статью «Первый день в училище», в которой
поднимается проблема адаптации ребёнка к новым условиям: в ней автор
рассуждает о том, как должны вести себя воспитатели с новыми
воспитанниками 6–7 лет, учитывая специфику детского поведения и
восприятия новых для ребёнка условий жизни. Обсуждение проблем,
связанных с внутренним миром ребенка, продолжается в целом ряде статей
журнала («Духовное развитие дитяти», «Причины дурных привычек у детей»
и др.).
Получает своё освещение на страницах журнала и вопрос о домашнем
и общественном воспитании, причём в разных статьях представлены разные
аспекты данной проблемы («Мысли о домашнем воспитании», «О
необходимости педагогических советов в домашнем воспитании»,
«Общественное воспитание» и т. п.).
По традиции, ставшей к середине XIX века уже весьма устойчивой, в
журнале большое место уделяется здоровью детей. Особенно много
размещалось статей, представлявших собой советы врачей и педагогов по
организации школьной жизни, начиная от обсуждения общих вопросов,
связанных со здоровьем обучающихся детей: в каком возрасте следует
начинать обучение или какова должна быть продолжительность уроков до
узко практического вопроса, которому, например, посвящена отдельная статья
«О необходимости спинок у школьных скамеек».
Особый интерес для филолога представляют статьи, дающие
рекомендации по организации детского чтения [5, c. 102–106]. Позволим себе
процитировать выдержки из советов относительно детского чтения, оставив их
без комментариев: «Детям, любящим действительность, можно посоветовать
читать большую часть романов Купера и Марриета: в них соединены
интересный рассказ с довольно основательными сведениями о различных
странах и народах» [5, с. 101]; «для девочек я считаю приличным чтением
некоторые английские романы» [5, с. 102]; «Для детей и очень молодых людей
лучше всего такие книги, которые, не вникая слишком глубоко в ошибки и
пороки людей, все-таки представляют жизнь в истинном виде» [5, c. 105].
Конечно же, кроме этого в «Воспитании» помещались также циркуляры по
- 172 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
учебным округам и иностранные известия, но это уже традиционные разделы,
присущие прессе того времени в целом.
Журнал «Воспитание» еще ждет своего исследователя, а закончить его
предварительный обзор хочется упоминанием ещё одной статьи, в нём
опубликованной, – А. Дистервега «О чтении педагогических журналов», в
которой поднимается вопрос, нужно ли и для чего нужно читать журнал
учителю. Автор рассуждает о том, что труд, затраченный на создание
педагогического журнала, может на другом поприще принести более
значительные материальные выгоды. Поэтому крайне обидно, что «журнал
трудится для учителя, только учитель не читает его» [2, с. 62]. И в финале
статьи читаем: «Мы считаем стыдом для учителя не только то, что он не
читает педагогических журналов, но и то, что он не одобряет и не
поддерживает тех, которые трудятся для него» [2, c. 62]. Таким образом,
педагогическая мысль пробивала себе дорогу в русской журналистике.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
Без названия (от редакции журнала) [Текст] // Воспитание. – 1860. –Т. IX. – Кн. 3.
– С. 1–3.
Дистервег, А. О чтении педагогических журналов [Текст] / Дистервег А. О. //
Воспитание. – 1860. –Т. VII. – Кн. 2. – С. 62–67.
Добролюбов, Н. А. Полное собрание сочинений [Текст] : в 6 т. / Н. А.
Добролюбов. – М. : Гослитиздат, 1936. – Т. 3. Критика и публицистика. Статьи и
рецензии 1856–1859 гг. – 672 с.
Очерки по истории русской журналистики и критики [Текст]. – Л. : Изд-во ЛГУ,
1950. – 604 с.; История русской журналистики XVIII–XIX веков [Текст] ; под ред.
А. В. Западова. – М. : Высшая школа, 1973. – 516 с.; Кузнецов И. В. История
отечественной журналистики [Текст] / И. В. Кузнецов. – М. : Флинта ; Наука,
2006. – 640 с.; Есин Б. И. История русской журналистики (1703–1917) [Текст] / Б.
И. Есин. – М. : Флинта ; Наука, 2009. – 464 с. и др.
О чтении для юношества [Текст] // Воспитание. – 1861. – Т. IX. – Кн. 2. – С. 101–
102.
Письма к русским женщинам // Воспитание. – 1860. – Т. VII. – Кн. 1. – С. 34–44.
Сильман, В. Как нам следует поступать [Текст] / В. Сильман // Воспитание. –
1860. – Т. VII. – Кн. 1. – С. 45–52.
- 173 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
THE MAGAZINE “UPBRINGING” IN HISTORY OF RUSSIAN
PEDAGOGICAL JOURNALISM
O. S. Karandashova
Tver State University
The Department of the history of russian literature
The magazine «Upbringing» (1857–1863) – one of the first pedagogical
journals in Russia. On the range of issues the magazine «Upbringing» covered
are included virtually all of the latest educational and training issues of that
time. Editor was teacher and writer A. A. Chumikov. The article examines the
history, structure, directionality, issues of the journal, basically on material
numbers «Upbringing», then available in the Scientific Library Tver State
University.
Key words: The magazine «Upbringing», A. A. Chumikov, pedagogical
journalism, educational and training issues of that time.
Об авторах:
КАРАНДАШОВА Ольга Святославовна – кандидат филологических
наук, доцент, и. о. заведующего кафедрой истории русской литературы
Тверского
государственного
университета
(170100,
Тверь,
ул. Желябова, д. 33), e-mail: novak1@mail.ru
- 174 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "Филология". 2012. Выпуск 3. С. 175-179
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
УДК 82-92:81’42[(470)+(474.5)]
ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ МОДАЛЬНЫХ ЭКСПЛИКАТОРОВ
ЗНАЧЕНИЯ НЕОБХОДИМОСТИ В РУССКИХ И ЛИТОВСКИХ
ПОЛИТИЧЕСКИХ ГАЗЕТНЫХ ТЕКСТАХ
И. С. Лашкова
Балтийский федеральный университет им. И. Канта
кафедра истории русского языка и сравнительного языкознания
В данной статье на материале русских и литовских политических
газетных текстов рассматриваются лексические экспликаторы
модального значения необходимости и устанавливается их статус в
рамках исследуемого текстового материала; выявляются общие и
внутриязыковые особенности функционирования русских модальных
модификаторов и их литовских эквивалентов.
Ключевые
слова:
модальность,
значение
необходимости,
сопоставительный анализ, межъязыковые эквиваленты, политический
газетный текст.
В ходе конструктивного развития современного общества и
формирования нового политического мышления всё большую актуальность
приобретают исследования различных аспектов взаимодействия языка и
политики. Борьба за аудиторию посредством языкового знака, по мнению Т.
М. Грушевской, «со всей остротой ставит задачу познания основных
направлений логико-эмоционального воздействия средств массовой
информации и пропаганды, способствующих формированию у реципиента
определённых представлений о политической ситуации в мире» [4, с. 3]. При
этом одним из основных информационных средств политической
деятельности, является, как известно, пресса, претерпевшая в последнее время
ряд лигвостилистических изменений, среди которых основными, по
наблюдениям исследователей, являются исчезновение лозунговости и
политико-идеологической апеллятивности, утверждение полемичности и
оценочности [5]. В связи с этим возникает проблема исследования языковых
категорий как основных смыслообразующих единиц газетных текстов
политического содержания. К числу их принадлежит функциональносемантическая категория модальности в совокупности ее модальных полей и
микрополей [2].
В данной статье на материале газет общественно-политической
направленности, выходящих параллельно на русском и литовском языках,
выявляются лексические экспликаторы модального значения необходимости,
составляющие ядерную часть плана выражения соответствующего модального
значения, и устанавливается их функциональная роль в исследуемом
текстовом материале. Наш выбор материала для анализа обусловлен
направленностью политического газетного текста на информирование,
- 175 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
убеждение и побуждение к действию [4; 7], что, несомненно, сказывается на
характере
функционирования
экспликаторов
модального
значения
необходимости, регулярное присутствие которых усиливает прагматическую
эффективность политической речи. Обращение же к сравнительному анализу
на материале родственных языков, в данном случае русского и литовского,
позволяет выявить национальную специфику функционирования модальных
экспликаторов, а также установить общие черты, обусловленные генетическим
родством и общечеловеческой, межъязыковой универсальностью материала.
Известно, что микрополе необходимости в рамках общей функциональносемантической категории модальности и ее отдельных ситуативных
фрагментов (возможность, желательность) имеет свои особенности,
обусловленные прежде всего факторами, определяющими характер связи
субъекта и действия. При этом факторы, детерминирующие возникновение
ситуации необходимости, имеют объективно-субъективную природу [2, с. 20–
21], что определяет специфику модальной семантики значения необходимости,
образующуюся набором частных значений, среди которых мы, вслед за С. С.
Ваулиной, выделяем вынужденность, неизбежность, долженствование и
потребность [2, с. 21]. Как показал исследуемый материал, все указанные
оттенки модального значения необходимости способны эксплицировать
функционирующие в сочетании с зависимым инфинитивом предикативные
наречия надо (МАС2: ‘необходимо, следует; нужно’), нужно (МАС2:
‘необходимо, следует; надо’) и необходимо (МАС2: ‘требуется, надлежит’),
высокая частотность которых обусловлена основной целью адресанта –
предложить свою программу действий, необходимую, с его точки зрения, для
благоприятного решения того или иного политического конфликта или
проблемной ситуации, тем самым манипулируя сознанием массовой
аудитории. Однако в силу своей грамматической специфики –
функционирования в безличных предложениях, своеобразие семантики
которых проявляется «в отвлечении действия от деятеля, признака от его
носителя и связано с затушевыванием деятеля и неясностью,
неопределенностью его» [1, с. 74], – данные модификаторы наиболее
регулярно реализуют частные значения объективной необходимости
(вынужденность и неизбежность). Эквивалентами указанных модальных
операторов в литовских политических газетных текстах выступают
предикатив reikia (LRŽ: ‘нужно, надо, необходимо’) и глагол reikėti (LRŽ:
‘быть нужным, требоваться; нуждаться’). Ср., например: «С ростом армии
безработных политики и предприниматели заговорили о рациональности
государственной помощи безработным. Они считают, что в настоящее время
больше внимания и средств надо направлять на сохранение рабочих мест»
(Республика. 2009. № 213) – «Gausėjant Lietuvoje bedarbių armijai, politikai ir
verslininkai prabilo apie valstybės teikiamos pagalbos bedarbiams racionalumą. Jų
nuomone, šiuo metu daugiausia dėmesio ir lėšų reikėtų skirti darbo vietoms
išsaugoti» (Respublika. 2009. № 255).
К числу ядерных компонентов плана выражения микрополя
необходимости в силу высокой частотности и прозрачной модальной
семантики в исследуемых политических газетных текстах относится также
предикативное прилагательное должен (МАС1: ‘обязан’), основным
- 176 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
литовским эквивалентом которого является глагол turėti (LRŽ: ‘иметь;
обладать; быть должным (обязанным); долженствовать’). Восходящий к прасл.
* tōur- (ср. болг. турям ‘оставлять, постоянно хранить, иметь’) [6, с. 643],
глагол turėti широко функционирует в литовском языке как лексически
полнозначный глагол со значением иметь, однако в сочетании с зависимым
инфинитивом способен выполнять также функцию модального экспликатора
значения долженствования. При этом интересно отметить, что эквивалентный
ему в основном значении ‘иметь’ русский глагол иметь, напротив, утратил
данную функцию уже к XVIII веку [3, c. 544]. В исследуемом нами текстовом
материале модальные модификаторы должен и turėti зафиксированы
преимущественно при реализации частного модального значения субъективнообъективной необходимости – ‘долженствования’, что объясняется позицией
адресанта, который, защищая свои политические интересы, воздействует на
эмоции, зачастуя играя на чувстве долга и других моральных установках
реципиента. Ср., например: «Оппозиционные партии должны были у себя
спросить, хотели бы они сейчас оказаться на месте правительства А.
Кубилюса» (Республика. 2009. № 255) – «Opozicinės partijos turėtų savęs
paklausti. Ar norėtų dabar atsidurti A. Kubiliaus Vyriausybėje» (Respublika. 2009.
№ 213); «А. Меркель лишь подчеркнула, что руководитель ЕС должен быть
сильным переговорщиком» (Республика. 2009. № 256) – «A. Merkel tik
akcentavo, kad ES vadovas turi būti stiprus derybininkas» (Respublika. 2009.
№ 214).
В ходе анализа фактического материала нами были выявлено весьма
частотное функционирование модального модификатора turėti в форме
сослагательного наклонения в качестве эквивалента русского модификатора
должен. Учитывая, что использование форм сослагательного наклонения, по
наблюдениям Л. Шюпшинскайте, является основным способом выражения
модального значения возможности в литовской политической речи [9, с. 20],
мы можем говорить о фактах взаимонаслоения модальных значений
необходимости и возможности, что, на наш взгляд, является характерным для
лишенного дидактизма и патетичности современного газетного текста,
основной функцией которого является эмоциональное воздействие на людей с
разными мировоззренческими взглядами и политическими убеждениями. Ср.,
например: «Дискуссии, кто должен возглавить (= может возглавить. – И. Л.)
блок 27 стран, особенно активизировались после того, как Лиссабонский
договор подписали руководители Польши и Германии…» (Республика. 2009.
№ 214) – «Diskusijos, kas turėtų vadovauti 27 šalių blokui, ypač suaktyvėjo
Lisabonos sutartį pasirašius Lenkijos ir Vokietijos vadovams…» (Respublika. 2009.
№ 256).
Особое место в группе модальных экспликаторов необходимости в
современных газетных текстах политической ориентации занимает модальный
глагол с оценочно-рекомендательным характером следует (МАС4: ‘нужно,
должно, полагается’), довольно частотное функционирование которого
обусловлено исчезновением открытой назидательности и появлением
коммуникативной целеустановки диалога мнений автора и адресата
относительно представленной информации [7, с. 10–11]). При этом наиболее
регулярным эквивалентом указанного модального модификатора в литовских
- 177 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
газетных текстах выступает глагол reikėti
в форме сослагательного
наклонения, что несколько смягчает степень облигаторности его модального
значения и усиливает оттенок пожелания, рекомендации. См., например: «Й.
Чичинскас, например, уверяет, что для тех промышленно-производственных
секторов, в которых затраты труда очень велики, тариф взноса в «Содру»,
который платит работодатель, повышать не следует…» (Республика. 2009. №
214) – «Tarkim, J. Čičinskas, tikino, kad tiems pramonės ir gamybos sektoriams,
kuriuose darbo jėgos sąnaudos labai didelės, «Sodros» įmokos tarifo, taikomo
darbdaviui, kelti nereikėtų…» (Respublika. 2009. № 256); «По мнению СДПЛ
(Социал-демократическая партия Литвы. – И. Л.), прежде всего средства
следует направлять на уже начатые крупные объекты» (Республика. 2009. №
213) – «LSDP (Lietuvos socialdemokratų partija. – I. L.) nuomone, pirmiausia lėšas
reikėtų skirti jau pradėtiems, stambiems objektams» (Республика. 2009. № 255).
Таким образом, сопоставительный анализ показал, что уход от
прежней лозунгово-призывной экспрессии через императивную модальность
[8, с. 73] обусловил широкую употребительность лексических средств
выражения модального значения необходимости при реализации
информативно-воздействующей функции как в русских, так и в литовских
политических газетных текстах. С учетом генетического родства
рассматриваемых языков очевидным представляется сходство в модальных
экспликаторах необходимости, использование которых в исследуемом нами
текстовом материале способствует раскрытию политико-идеологической
установки адресанта, вызывая при этом у реципиента определённый комплекс
переживаний и ощущений, затрагивая его чувства и эмоции. К специфическим
же особенностям относится весьма частотное функционирование литовских
модальных модификаторов в форме сослагательного наклонения, что может
свидетельствовать, на наш взгляд, о большей степени политической
корректности в литовских газетных текстах.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
6.
Бабайцева, В. В. Односоставные предложения в современном русском языке
[Текст] / В. В. Бабайцева. – М. : Просвещение, 1968. – 160 с.
Ваулина, С. С. Эволюция средств выражения модальности в русском языке (XI–
XVII вв.) [Текст] : автореф. дис. … д-ра филол. наук : 10.02.01 / С. С. Ваулина ;
Ленин. гос. ун-т, кафедра русского языка. – Л. : Изд-во ЛГУ, 1991. – 38 с.
Ваулина, С. С. К проблеме адекватности выражения модальных значений при
переводе (на материале романа Б. Пруса «Lalka») [Текст] / С. С. Ваулина //
Русский язык и литература в международном образовательном пространстве:
современное состояние и перспективы : докл. и сообщ. международной научной
конференции. Гранада, 7–9 мая 2007 г. – СПб. : Гранада, 2007. – Т 1. – С. 539–544.
Грушевская, Т. М. Политический газетный дискурс (лингво-прагматический
аспект : дис. … д-ра филол. наук : 10.02.19. / Т. М. Грушевская ; Куб. гос. ун-т. –
Краснодар, 2002. – 256 с.
Дускаева, Л. Р. Языково-стилистические изменения в современных СМИ [Текст] /
Л. Р. Дускаева // Стилистический энциклопедический словарь русского языка. –
М. : Наука, 2003. – С. 664–675.
Младенов, С. Етимологически и правописен речник на българския книжовен език
[Текст] / С. Младенов. – София : Кн. Изд-во Христо Г. Данов, 1941. – 704 с.
- 178 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
7.
8.
9.
Позднеева, Т. В. Отношения адресант – адресат в политическом газетном
дискурсе: концепция взаимодействия и взаимокорреляции [Текст] : автореф. дис.
… канд. филол. наук : 10.02.19 / Т. В. Позднеева ; Кубан. гос. ун-т.. – Краснодар,
2011. – 22 с.
Шмелев, Д. Н. Современный русский язык: лексика [Текст] / Д. Н. Шмелев. – М. :
Просвещение, 1977. – 334 с.
Šiupšinskaitė, L. Modalumas sakytinėje politikų kalboje [Текст] / L. Šiupšinskaitė;
Vilniaus pedagoginis universitetas. – Vilnius : Vilniaus pedagoginis universitetas, 2006.
– 52 p.
Список сокращений
МАС1 – Словарь русского языка : в 4 т. ; под ред. А. П. Евгеньевой. – 4-е изд., стер. –
Т. 1. – М. : Русский язык, 1999. – 702 с.
МАС2 – Словарь русского языка : в 4 т. ; под ред. А. П. Евгеньевой. – 4-е изд., стер. –
Т. 2. – М. : Русский язык, 1999. – 736 с.
МАС4 – Словарь русского языка : в 4 т. ; под ред. А. П. Евгеньевой. – 4-е изд., стер. –
Т. 4. – М. : Русский язык, 1999. – 797 с.
LRŽ – Lyberis, A. Lietuvių – rusų kalbų žodynas / A. Lyberis. – Penktoji laida. – Vilnius :
Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 2008. – 951 p.
THE FUNCTIONING OF THE LEXICAL EXPLICATORS OF THE
MEANING OF NECESSITY IN RUSSIAN AND LITHUANIAN
POLITICAL NEWSPAPER TEXTS
I. S. Lashkova
Immanuel Kant Baltic Federal University
Departament of History of the Russian language and comparative linguistics
The article deals the lexical explicators of the meaning of necessity in Russian
and Lithuanian political newspaper texts. The author establishes their status in
the analyzed textual material, determines typological and intra-lingual
features in the functioning of Russian modal modifiers and their Lithuanian
equivalents.
Keywords: modality, modal meaning of necessity, comparative analysis, interlingual equivalents, political newspaper text.
Об авторах:
ЛАШКОВА Инга Сергеевна – аспирантка кафедры истории
русского языка и сравнительного языкознания Балтийского
федерального университета им. И. Канта (236041, Россия,
г. Калининград, ул. А. Невского 14), e-mail: lashkova_inga@mail.ru
- 179 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 180-188
МАТЕРИАЛЫ И СООБЩЕНИЯ. ПРОБЛЕМЫ
ПРЕПОДАВАНИЯ
УДК 811.124:37(4)”18”
STVDIVM LATINVM В ЕВРОПЕЙСКОМ ОБРАЗОВАНИИ XIX
ВЕКА1
Ю. Н. Варзонин
Тверской государственный университет
кафедра русского языка
В статье рассматривается место латинского языка, античной литературы,
антикознания в образовательной системе ведущих европейских стран
XIX столетия, анализируются некоторые причины дидактического
единообразия и закономерные следствия близости национальных
образовательных моделей.
Ключевые слова: Latinitas, studium latinum, классическое образование,
Ф. Ваке.
В истории европейского образования термин «латинская школа» уже в
XVI веке был повсеместным [2, с. 19]. Этот термин соответствует
современному понятию «общеобразовательная школа, средняя школа» –
подготовительной
ступени для получения университетского (высшего)
образования. В основных чертах античная система образования и была
перенята, а частью адаптирована, в Европе после заката Рима. Римские
представления об образовании находились под сильнейшим влиянием
греческих концепций, но при том обладали собственной спецификой. Римский
идеал – крестьянин-воин, служащий res publica в зависимости от насущной
потребности. Катон Старший в начале II в. до Р. Х. составляет знаменитые
«Libri ad filium», в которых сведено воедино всё, что следует знать его
наследнику: сельское хозяйство, врачевание, красноречие, военное искусство.
С этого периода греческая образовательная система получает всё большее
распространение, математические дисциплины уступают место юридическим,
обучение языкам и литературе ведётся одновременно с изучением истории
(exempla – исторические примеры; mores maiorum – образцы достойного
поведения предков). Более высокая ступень образования предполагала
изучение риторики, а на завершающем этапе – уроки философии, обычно в
Афинах.
1
Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научноисследовательского проекта РГНФ «Древние языки в русской литературе XIX века»,
12-04-00036.
- 180 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Греческое школьное образование было бесплатным, в то время как в
Риме оно всегда оставалось частным. В элементарных школах, где учили
чтению, письму и счёту, ученики за плату посещали учителя. Содержанием
образования в значительной мере являлись занятия языком и литературой.
Занятия были двуязычными: до 12 лет – греческий язык и литература, затем
параллельно с этим латинский язык и литература вплоть до 17-летнего
возраста. И в Греции, и в Риме после среднего образования имелась высшая
ступень, на которой прежде всего постигались риторика и философия.
Практической целью высшего образования в Греции была медицина, в то
время как в Риме такой целью являлась юриспруденция. Со II в. по Р. Х. в
разных частях империи начинают появляться и государственные заведения для
получения высшего образования.
После падения Рима в Европе на несколько столетий прочно
утвердится античный trivium и quadrivium, появится гимназия, из которой
вырастут университеты уже после Х века. Процесс формирования
национальных государств сопровождается становлением, а затем
нормированием национальных языков, из которых быстрее других «вызреют»
романские языки – потомки латыни. Исторические процессы в языках сложны
и долговременны, а миграционные процессы для Европы обычны и
разнообразны. Именно в эти времена латинский язык становится поистине
международным, обеспечивая коммуникативные потребности европейцев. С
самого возникновения европейские университеты собирали в свои аудитории
представителей самых разных этносов, и такая ситуация естественным
образом требовала наличия языка-посредника. Латинский язык в таких
условиях был языком общения, языком обучения, языком учёности и науки.
По мере того, как национальные языки укреплялись и приближались к форме
языков литературных, появлялась и распространялась новая национальная
литература, включая огромное количество мировых шедевров на все времена,
позиции латинского (общего для всех) языка должны были ослабевать, что в
конечном счёте и произошло, поскольку забвение латыни, греческого и
античной культуры хорошо знакомо нашему времени. Однако путь к
подобному «забвению» вовсе не был поступательным, хотя отдельные
эпизоды в истории европейского образования после XVII века
характеризовались заметным ослаблением так называемого классического
образования. Вопреки ожидаемому регрессу наступали (и надолго) периоды
обновления или даже всплеска интереса к классическому образованию. Данная
статья ставит целью проанализировать статус классического образования в
Европе XIX века, включая образование в России.
На самом рубеже нового тысячелетия в Европе увидела свет
заслуживающая самого пристального внимания книга Франсуазы Ваке
«Латынь, или Империя знака. От шестнадцатого до двадцатого века».
Исследователь провела долгие годы в европейских архивах, библиотеках и
самых разных учреждениях, хранящих несметные богатства латинской
книжности, поставив перед собой задачу проследить и проанализировать
место и роль латинского языка в системе образования, равно как и следствия
занимаемого латынью статуса в социокультурном измерении. В целом
идеологической платформой Ф. Ваке является совершенно бесспорное
- 181 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
представление о том, что уникальная жизнеспособность латинского языка
меньше всего объясняется лингвистическими факторами, а более всего –
сверхнагруженной
символической
значимостью
того
культурноцивилизационного
пространства,
элементы
которого
оказались
вербализованными единицами и знаками латинского языка. Для современного
Запада остаётся актуальным «латинское измерение» (Latin dimension) –
генетическая связь современности с далёкими античными корнями. Если
учесть, сколь глубокий след европейская культура Нового времени оставила
на большей части планеты, то Latinitas/Antiquitas не может восприниматься
совсем чужой практически для всего человечества. В то же время, почти
повсеместное и тотальное вычёркивание дисциплин классического
образования из учебных программ ожидаемым образом приведёт (и уже
приводит и привело) к разрыву между (если воспользоваться терминами
семиотики) планом содержания и планом выражения подобных знаков: в
условиях, когда экспоненты знаков продолжают обращаться в современном
коммуникативном пространстве частью по традиции, частью в силу
объективного наличия их в доступных для коммуникации средствах,
содержательная сторона их подвергается произвольной деформации просто
потому, что концептуальное пространство (контексты культуры-донора)
остаются неосвоенными. Итогом тому бывает известное «примысливание» –
ничем не обоснованное приписывание не свойственных данной культуре
значений и смыслов со всеми вытекающими последствиями, причём
совершенно однообразными: homo fallitur (человек обманывает себя).
Классическое образование усердно препятствовало такой тенденции, и,
следует заметить, оно с этим совсем не плохо справлялось, чему в
рассматриваемой книге имеется множество убедительных свидетельств.
В Западной Европе повсеместно вплоть до конца XIX века все дети,
получавшие по современным понятиям среднее образование, должны были
тратить огромные усилия на изучение латыни. Начинать приходилось рано – с
семи- и восьмилетнего возраста, а далее изучение латыни продолжалось
долгие годы (до десяти лет). Уже в детском возрасте количество античных
текстов, с которыми знакомился ребёнок, было впечатляющим. Кроме самих
учебных заведений широко распространено было и домашнее образование, и
зачастую уже в младших классах собирались ученики с высокой степенью
подготовленности. Многочисленные факты, приводимые в книге Ф. Ваке,
вызывают восхищение: Джон Стюарт Милль, к примеру, освоил весь корпус
латинской литературы, когда ему ещё не исполнилось тринадцать лет [2, с.
129].
К 1837-му году латинский язык стал доминирующим учебным
предметом в прусской гимназии, потеснив позиции древнегреческого. В целом
ученики гимназии имели 8-10 уроков латинского языка в неделю (на
древнегреческий приходилось 4-6, на немецкий – 2-4), что занимало треть
всего учебного времени. На педагогической конференции 1890-го года кайзер
Вильгельм II призывал прекратить воспитывать юных греков и римлян, и уже
через два года доля латыни в расписании сократилась с 77 часов до 62, а
немецкого возросла с 21 до 26. Выпускные испытания (Abitur), открывавшие
дорогу в университет, включали сочинение на латинском языке. Уже после
- 182 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
1900-го года в университеты смогут поступать выпускники реальных школ
(Oberrealschule и Realgymnasium), в которых не преподавались классические
языки, и тогда классические гимназии вновь увеличат долю специальных
предметов. Такое положение будет в целом сохраняться в XX веке, когда
классическое образование практически утратило свои позиции во всей Европе.
На этом фоне выпускники немецких классических гимназий составляют
приятное исключение, если только не выбрали французский язык как
альтернативу латыни. В содержательном отношении курс гимназической
латыни в Германии целиком соответствует сложившейся за многие века
европейской традиции.
Классическая прусская гимназия интересна для нас и в том отношении,
что её опыт использован при создании системы среднего образования в
России. «В стране, где среднее образование лишь делало первые мучительные
шаги в начале XIX века, латынь смогла занять на удивление выдающееся
место, если принять во внимание, что она являлась заимствованным
феноменом. Русский «классицизм» достиг своего пика, когда министром был
граф Толстой, посещавший Пруссию для того, чтобы познакомиться с
немецкой системой образования из первых рук. План, представленный в 1869м году, предполагал два уровня среднего образования: во-первых, учреждения,
дающие практическую подготовку детям, которые в будущем станут
выполнять локальные функции; во-вторых, классические гимназии, готовящие
более способных детей для университета и гражданской службы. После
пересмотра в 1871-м году классические предметы – на практике почти одна
латынь – занимали 41 процент учебного времени в гимназии, притом что 14
процентов отводилось на математику, 12 на русский язык и ещё 10 на
современные языки. И хотя после того, как министр впал в немилость в 1882-м
году, количество отводимого на латынь времени сократилось за счёт
расширения преподавания русского языка, литературы и географии, гимназия
удерживала доминирующее положение над реальным училищем и на пороге
Октябрьской революции, а латынь оставалась её главным предметом» [2, с. 2829].
Предпосылки к появлению классических дисциплин в школьном
образовании в России существовали и без упоминаемого в цитате
заимствования феномена, поскольку уже столетие действовала Славяно-греколатинская академия (менявшая неоднократно название, до тех пор пока в 1814м году она не превратилась в Московскую духовную академию в ТроицеСергиевой лавре). Естественно ожидать, что в деятельности академии уже
были заложены принципы отбора и анализа учебного материала, но в силу
очень разных причин общий подход всё равно оказался максимально близким
к германской дидактике, которая в конечном счёте привела к формированию
наиболее мощного научного центра классической филологии, продолжающего
оказывать влияние и в настоящее время.
В российском образовании XIX век совсем однородным не был,
образование постоянно реформировалось, учебные планы пересматривались.
Однако за это столетие в недрах российской гимназии сложилась во многом
уникальная практика синтеза дисциплин филологического направления под
общим названием «теория словесности». Этот предмет гармонично опирался
- 183 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
на хорошо выстроенную традицию европейского образования, заключавшуюся
в повышенном внимании к изучению древних языков, на фоне которых
овладение новыми языками не представляло сверхтрудности, поскольку
положительный опыт глубокого знакомства с латинским и древнегреческим
языками без особого напряжения интерферировался на языки, генетически с
ними связанными. Вопрос о том, для чего требовалось столь глубокое
знакомство, при ближайшем рассмотрении решался в пользу культурной
значимости всей латино- и грекоязычной словесности: древние языки имели не
самоценность по преимуществу, но открывали доступ к бесценным
источникам мировой (европейской) культуры. В российских условиях удалось
удачно присоединить к европейскому опыту и славянский элемент, в
результате чего возникло особое, очень доверительное и тонкое, отношение к
слову, как это сплошь и рядом зазвучит уже в ХХ веке. Словесность,
понимаемая и как своего рода умение, и как кладовая мудрости и изящности,
постепенно превращается в своеобразный магнит, притягивающий всю
гуманитарную составляющую гимназического образования. Потеря курса
теории словесности в нашем образовании – самая несправедливая потеря,
поскольку опыт ХХ века однозначно показал, что разрыв между
литературоведением и языкознанием в новых образовательных стандартах
пока что имеет самый печальный результат – выпускники школ не имеют ни
малейшего представления о языке как феномене, совершенно не владеют
иностранным языком, крайне мало начитаны и не стремятся к чтению как виду
деятельности. Эта ситуация во многом характеризует как раз европейское
образование в целом, но печально сознавать, что российское образование
имело великолепную возможность до названного отчаяния не доходить.
История российского гимназического курса теории словесности, его
специфики, успехов и падений изложена в замечательной работе [1, с. 90-110].
Надо понимать, что для массового образования (а это – условие, с которым
сегодня нельзя не считаться всерьёз) вопрос восстановления курса теории
словесности не может стоять – он сегодня вряд ли может быть освоен и
студентом университета (по крайней мере, учебник латинского языка для
начальных классов гимназии в наше время может осилить только студент не
первого курса классических отделений филфаков университета), но этот
вопрос всё же актуален, поскольку дети в школе так же, как в прежние
времена, тратят время на изучение гуманитаристики, а государственные
чиновники от образования заверяют общественность в том, что это
образование призвано соответствовать «духу времени» самыми наилучшими и
доступными средствами. Если бы всё было именно так, нашлись бы и светлые
головы, которые вместо нынешней видимости образования создавали
бы
учебные программы, тысячелетиями приводившие к видимому успеху: на
протяжении этих тысячелетий учение было сладким корнем тяжкого труда
(amarae doctrinae radix suavis).
Особое отношение сложилось между русской и французской
культурой, породившее столь уникальное явление, как культурное двуязычие.
Вместе с французским языком и французской литературой в культурное
пространство России вливалась и изрядная доля латыни уже хотя бы потому,
что во французском образовании латынь прочно удерживала доминирующую
- 184 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
позицию. Как и в других странах, на протяжении XIX века и во Франции
постоянно проводились реформы образования, и количество времени,
отводившегося на изучение классических дисциплин, неоднократно менялось,
в целом оставаясь очень большим. До 1902-го года на латынь отводилось 1400
часов за полный курс, после этого рубежа (до 1959-го года) – 1260 часов.
Только во второй половине ХХ века объём времени, отводимого на латынь,
стал сокращаться заметно, а кроме того в лицеях появилась возможность
выбора изучаемого предмета, то есть латынь перестала быть обязательным
предметом в образовании. Во французском образовании XIX века глубокое
знакомство с античностью мыслилось как залог успеха в национальном языке,
национальной литературе, национальной культуре, а потому дидактическая
концепция выстраивалась как «производное от латыни»: писать достойно
означало писать латинским языком по-французски. Параллельно и во Франции
позиции латинского языка в образовании неуклонно слабели. Сначала
обязательным элементом квалификационных испытаний перестало быть
латинское стихосложение, затем из испытаний выпало и прозаическое
сочинение, бывшее долгое время обязательным, например, для зачисления на
учительские курсы.
Традиция обучения латыни во Франции обладает весьма
примечательной спецификой сравнительно, прежде всего, с традицией
немецкой. «Парижская всемирная выставка 1900-го года стала поводом для
сравнения методов преподавания классических дисциплин по тестам и
упражнениям, учебникам и прочим реалиям из мира педагогики,
выставленным здесь. Сравнение страдает по причине отсутствия Германии,
особенно потому, что страны, в которых классическое образование оставалось
сильным – Швейцария, Австрия, Испания, Бельгия, Голландия – ничего в этой
сфере не продемонстрировали, а прочие (скандинавские) страны
продемонстрировали немного, отдав предпочтение акцентированию прогресса
в технической и профессиональной подготовке. На основе стран,
демонстрировавших свои экспонаты (Соединённые Штаты, Британия, Канада,
Венгрия, Италия, Португалия, Россия, Швеция, Норвегия и, само собой,
Франция), оформились два главных подхода к изучению античных текстов:
один, грамматический и формальный, действовал в Британии и России;
другой, исторический и археологический, доминировал в Соединённых
Штатах, Канаде, Венгрии и Италии. При первом подходе латинских и
греческих авторов читают для изучения латыни и греческого; при втором
подходе – для изучения греческой и римской истории. Тот метод, к которому
университет Франции всё более приходит в настоящее время, – нравственный
и философский, но в то же время литературный, который меньше озабочен
формами и фактами, нежели идеями и чувствами, очень в малой степени
представлен ещё где-нибудь» [2, с. 31–32]. Разумеется, результаты Парижской
выставки не являлись инновациями в собственном смысле, поскольку
зафиксированные методы уже выкристаллизовались в предыдущие столетия,
причём в XIX веке по преимуществу, когда отмечался повсеместный рост
интереса к классическому образованию.
Почтение к классическому образованию достигло пика в XIX веке в
Англии, где древние языки занимали половину, а иногда и две трети, учебного
- 185 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
времени в public schools. К примеру, в Итоне – одном из консервативных
учебных заведений – в 60-е годы XIX века из 31 наставника 26 преподавали
исключительно древние языки. «В младших классах мальчики проводили
время преимущественно за латинской грамматикой в так называемых
«зубрильнях герундия» (gerund grind) – выражение, означающее одновременно
и метод – занудное повторение, и материал – латинскую грамматику,
названную по своей частности – герундию. Затем они продвигались к основам
латинского стиха: сами названия классов в Итоне – Scan (от скандирования –
принципа чтения стиха), Prove (от пробовать), Nonsense (лишённое смысла),
Sense (осмысленное) – обозначают последовательность ступеней мастерства в
латинском стихосложении, начиная с правил скандирования и просодии к
написанию стихотворных фрагментов, проходя через поэтические экзерсизы, в
которых смыслу не придавалось значения, но в которых соблюдались правила
ритма, метра и скандирования. Всё это сопровождалось усердным чтением
латинских поэтов и заучиванием сотен строчек стихов. К концу XIX столетия
не только не произошло изменений в преподавании классических дисциплин в
public schools, но расширение системы подобного образования привело к тому,
что куда больше мальчишек глубоко изучало классические предметы в 1900-м
году, чем в 1800-м» [2, с. 27–28] .
Традиционно сильные позиции сохранялись за латынью в романских
странах, о чём можно всецело осведомиться в названной книге Ф. Ваке.
Оставляем ситуацию в прочих странах как бы вне поля зрения потому, что так
или иначе эта ситуация проецируется на состояние образования в России через
уже названные модели (германскую, французскую и британскую), поскольку
сквозь призму времени мы имеем возможность ретроспективно и достаточно
надёжно исходить из состояния дел de facto, то есть зная о том, какие влияния
на отечественную культуру оказались наиболее глубокими. При пристальном
внимании к каждому отдельному вектору удаётся усмотреть неодинаковость,
специфичность каждого отдельного влияния, но такая задача должна быть
оправданной для особых исследовательских целей – если не стоит вопрос о
взаимодействии каких-либо культур, о выяснении доминант и преференций,
без всех этих очень не простых и не безобидных коллизий следует обойтись. В
данном случае не анализируется степень влияния (а она очевидно очень
высока) европейских дидактических моделей на российское образование, а,
скорее, предпринимается попытка навести на мысль о том, что между первой и
второй имеется генетическая связь, давняя связь, которая при любых
обстоятельствах не позволяет ставить знак равенства между образованием в
Европе и в России. Если для европейцев цивилизационные первоначала
естественным путём уходили в Древний Рим, то для России они даже при
желании не уходили не только в Рим, но и даже в Древнюю Грецию, с которой
Россия на все времена породнилась, приняв православие. Вот этот
своеобразный «дополнительный», «свой славянский» элемент, в сочетании с
безмерной в любых отношениях кладовой греко-римской мудрости, по всем
признакам, и стал, на сегодняшний момент, пиком российского образования,
несмотря на то, что этот пик пришёлся практически на начальную фазу его
(образования) формирования. Как ни печально, но после XIX века российского
образования всерьёз можно говорить лишь о его деградации, причём в начале
- 186 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
XXI века эта деградация приобрела устрашающие темпы. Разрушение системы
классического образования не вызвало к жизни какой-нибудь новой успешной
модели, которая могла бы всерьёз соперничать с европейским studium latinum
– оставшиеся от этой системы фрагменты и осколки утратили признаки
интегративности и перестали «поддерживать» друг друга на пути к общей
цели. Здесь не ставится вопрос о возврате к утраченной модели, но общие
принципы, лежавшие в её основании, не должны игнорироваться, поскольку
уровень образованности в настоящее время стремительно снижается и разрыв
в культурной преемственности превращается в реальную угрозу.
Классическое образование XIX века «работало» на формирование
общего культурного фонда во всех европейских странах, совсем не подавляя
национальный компонент, но усиливая его своего рода общим духом – в
какой-то мере вечным, выверенным, надёжным. Европейцы не только
осваивали как залог образованности одни и те же античные тексты, но и
грамматические пособия, открывавшие путь к тексту, поражают воображение
своим неразнообразием: к примеру, в качестве образца парадигмы первого
склонения в тысячах учебных книг встречаются rosa, puella, mensa [2, с. 31].
Тот же принцип действует и в отношении прочих явлений. При таком
положении дел элементы античности становятся удобным и действенным
риторическим средством в самых разных формах коммуникации, поскольку
наличие общего фонда знаний, как это со всей очевидностью проявится в
коммуникативистике уже ХХ века, – непременное условие успешного
общения. Словесность XIX столетия характеризуется, с одной стороны, тем,
что её творцы сами приобщены к золотому запасу античности, а с другой
стороны, тем, что и потенциальные потребители их творческого продукта
напитаны тем же самым источником. Национальные литературы
великолепным образом эту взаимозависимость демонстрируют, россыпи таких
диамантов – типичная черта русской литературы, которая своими вершинами
обрела вселенское значение. Да и наличие общего представления о
содержании образования выступало в течение многих веков конструктивным
фактором. Уже в ХХ веке со всей очевидностью обозначится проблема отбора
материала, который должен быть освоен на разных ступенях образования:
бесконечные споры и очередные эксперименты производят больше смятения,
нежели знаний и умений, притом что у новых поколений учащихся
складывается
неоправданное
представление,
будто
обновлённые
образовательные программы обеспечивают современный и более адекватный
уровень образованности. На самом деле всё как раз наоборот. В прежние
времена и в этом отношении было много проще, поскольку критерии
образованности длительно не изменялись и были хорошо известны учёному
миру.
Господство предметов классического направления в европейском
образовании в XIX веке, вероятно, в недалёкой перспективе будет
восприниматься с непониманием, а отрыв от той традиции уже должен
считаться состоявшимся. В некоторых видах образовательной деятельности
такой отрыв и дальше будет порождать трудно или совсем не решаемые
проблемы. В частности, отказ от обучения латинскому и греческому языкам
неизбежно снижает ощущение «внутренней формы», мотивированности,
- 187 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
этимологической насыщенности того слова, которое восходит к латинскому
или греческому слову, либо словообразовательному элементу – таких слов в
русском языке тысячи. Незнание связи с источником становится причиной
неловкого, неточного или неправильного употребления, и кто, как не
образовательные учреждения должны заботиться о том, чтобы человек был в
состоянии пользоваться словом умело, точно и правильно!
Ещё большая сложность – чтение русскоязычной классики. Она вышла
из-под пера великих творцов, прекрасно знавших и любивших всю ту
словесность, которая и определяла содержание образования. Человеку,
получающему образование в современных условиях, впредь будет всё труднее
воспринимать и понимать художественные тексты, не говоря уже о том, что в
российском образовании изначально литература мыслилась как искание своего
места в жизни.
Список литературы
1.
2.
Зарифьян, И. А. Общая и частная риторика в истории курса «Теория словесности»
[Текст] / И. А. Зарифьян. // Риторика. –1995. – № 1. – С. 90–110.
Francoise, Waquet. Latin or the Empire of a Sign. From the sixteenth to the twentieth
centuries [Текст] / Francoise Waquet: Translated by John Howe. – London ; New York :
Verso, 2005. – 346 p.
STVDIVM LATINVM IN THE XIX-th CENTURY EUROPEAN
EDUCATION
Y. N. Varzonin
Tver State University
Russian Language Department
The article examines the role of Latin, ancient literature and classic studies in
the education system of the main European countries in the XIX-th century.
Some reasons of didactic uniformity and expected consequences of the
nearness of national educational models are being analysed.
Keywords: Latinitas, studium latinum, classic studies, F. Waquet.
Об авторах:
ВАРЗОНИН Юрий Николаевич – доктор филологических наук,
профессор кафедры русского языка Тверского государственного
университета (170100, г. Тверь, ул. Желябова, 33), e-mail:
filfac@tversu.ru
- 188 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 189-194
УДК 821.161.1-131
«СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ» В ПЕРЕВОДЕ В. З. ИСАКОВА
Ю. Л. Василевская
Тверской государственный университет
кафедра филологических основ издательского дела и литературного
творчества
В статье изучаются два варианта перевода «Слова о полку Игореве»,
один из которых создан исследователем древнерусской литературы
В. З. Исаковым, а второй – поэтом и переводчиком В. А. Жуковским.
Каждый из них имел своё представление о «верном» переводе:
В. З. Исаков стремился «приблизить» текст к читателю, В. А. Жуковский
– переводить дословно, чтобы сохранить «дух» подлинника.
Ключевые слова: В. З. Исаков, В. А. Жуковский, перевод, древнерусская
литература.
Проблема перевода существует ещё с той поры, как существуют языки.
И она всегда решалась по-разному. Одни утверждали, что невозможно
средствами одного языка передать смысл высказывания, сделанного на другом
языке. Другие доказывали, что при наличии такой проблемы тексты всё-таки
переводятся вот уже много веков. В XXI веке проблема перевода по-прежнему
остаётся острой по целому ряду причин (усилился процесс глобализации,
возобновляются попытки создать систему «искусственного» перевода и др.).
Переводить – значит «понять внутреннюю систему того или иного
языка и структуру данного текста на этом языке и построить такую
текстуальную систему, которая в известном смысле может оказать на читателя
аналогичное воздействие – как в плане семантическом и синтаксическом, так и
в плане стилистическом, метрическом, звукосимволическом, – равно как и то
эмоциональное воздействие, к которому стремился текст-источник» [6, с. 16–
17]. Этого «аналогичного» воздействия переводчики стремились достигнуть
двумя основными способами: они либо переводили дословно, ничего не меняя,
либо же передавали только смысл оригинального текста, используя для этого
выразительные возможности языка, на который делался перевод. В первой
переводческой стратегии интерпретация сопутствует переводу, но отступает
на второй план при работе, например, над «тёмными» местами текста. Во
второй она всегда предшествует ему. Хорошие переводчики, прежде чем
приступить к работе, тратят много времени на работу со словарями,
справочниками и иной литературой, которая поможет им верно понять
«тёмные» места, двусмысленные слова, скрытые цитаты и культурные
ассоциации. «В этом смысле хороший перевод всегда представляет собой
критический вклад в понимание переведённого произведения. Перевод всегда
нацелен на некий определённый способ прочтения произведения…» [6, с. 297].
- 189 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
В России в качестве объекта переводческого интереса давно выступает
древнерусское «Слово о полку Игореве». Его первый перевод был сделан А. И.
Мусиным-Пушкиным, который опубликовал оригинальный текст в 1800 г.,
сопроводив его переводом с краткими комментариями. В 1803 г. был издан
первый стихотворный перевод «Слова…» И. И. Серякова. В дальнейшем
появились переводы Н. М. Карамзина, В. А. Жуковского, М. Д. Деларю, А. Н.
Майкова и др. В XX веке появились новые переводы, среди которых обычно
выделяют Н. А. Заболоцкого.
«Слово…» оказалось удивительно многогранным произведением,
содержание которого позволяло прочесть его и как хвалебную песнь в честь
русских воинов, и как трагическое повествование об их походе. Для многих
оно было и остаётся своеобразным «слепком» мировоззрения древнерусского
человека. Поэтому к «Слову…» продолжают обращаться не только
профессиональные переводчики, но и писатели.
Древнерусский текст в общих чертах понятен современному читателю,
однако с течением времени в нём появились места, смысл которых неясен
даже специалистам, так как исчезли не только многие слова, но и реалии,
которые они обозначали. В таком случае любой переводчик стоит перед
проблемой: оставить, как есть, или предложить читателю хоть какую-то
трактовку. Существует и другая проблема: как переводить (стихами или
прозой). Переводческая практика «Слова…» знает и тот, и другой способы.
Исследователь А. Х. Востоков не отрицал возможности определенного
стихотворного размера в построении этого произведения, но каким он был,
уже невозможно сказать. Поэтому, по его мнению, «Слово…» не может иметь
никакого отношения к позднейшему русскому стихосложению [1, с. 160].
Однако при этом все исследователи сходятся на том, что в «Слове…»
есть определённый ритмический строй и в отдельный случаях даже
встречается рифма. Но невозможно доказать, возникли они преднамеренно
или нет. Поэтому многие переводчики выбирают в качестве самой подходящей
формы ритмизированную прозу, но это не отрицает возможности
полноценных стихотворных переводов «Слова…».
В 2009 г. свой перевод «Слова» с комментариями выпустил В. З.
Исаков. Его труд стал «одной из попыток разгадать некоторые загадки
“Слова”», чтобы «приблизиться к пониманию истинного смысла этого
выдающегося произведения Древней Руси» [5, с. 3]. Во вступительной статье к
своему переводу Исаков пишет в том числе и о своей переводческой
стратегии. Ссылаясь на авторитет В. А. Жуковского, он указывает на
необходимость «буквальной верности» первоисточнику. В качестве формы
изложения исследователь выбирает, как и Жуковский, ритмизированную
прозу.
Перевод Исакова должен был совместить доступность текста для
современного читателя и в то же время верность смыслу оригинала,
Жуковский же стремился в первую очередь сохранить текст-первоисточник,
даже если это означает затемнение смысла.
С целью приближения древнерусского текста к пониманию
современного читателя Исаков заменил многие слова оригинала их
современными аналогами. Например, брешут на лают, рече на сказал,
- 190 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
червленые на красные, тулы на колчаны, галици стады на стаи галок и т. д. С
той же целью он заменял некоторые неполногласные формы слов на
полногласные и наоборот (например, златое на золотое, шеломом на
шлемом).
Такие замены не всегда семантически удачны. Так, слово червленый не
совсем верно переводить как красный, так как червленый – это, согласно
словарю В. И. Даля, цвет багряный или багровый. Кроме того, Исаков по
каким-то причинам пропустил слова, которые как раз требуют переводазамены. Например, он оставляет в своём тексте слово насады (Жуковский его
заменил на суда) или слово забрало в плаче Ярославны (у Жуковского –
стена).
Отдельного комментария требуют случаи, когда Исаков полностью
меняет в переводе целые предложения. Например, он переводит известную
строчку «Боянъ бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашется
мыслию по древу, серым волкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы» [4,
с. 23] как «…растекался белкой по древу…» [5, с. 77], указывая в
комментариях на то, что древнерусское мысль – это диалектное мысь, т. е.
белка. Во вступительной статье и комментариях исследователь отмечает, что
данный отрывок – это, по сути, описание мирового древа Иггдрасиль из
«Старшей Эдды». В ней упоминается белка Рататоск, являющаяся
своеобразным посредником между «верхом» и «низом», небесами и землёй. В
этом контексте перевод данной фразы Исаковым действительно является
самым точным. Для сравнения: в вариантах Жуковского и даже Лихачёва это
слово переводится как мысль.
Однако для современного читателя причина сравнения Бояна с белкой
непонятна. Тем более что слово растекашется Исаков переносит в свой
перевод без изменений, хотя его, следуя заданной стратегии перевода, тоже
следовало бы заменить современным аналогом.
Таким образом, Исаков зачастую отходит от переводческой установки,
заданной Жуковским и вроде бы им принятой. Даже слова поэта о
стихотворном переводе «Слова» исследователь в своей вступительной статье
цитирует не полностью. А полностью они звучат так: «В переводах такого
рода нужно одно: буквальная верность, ибо мы хотим только понимать с
точностью оригинал; все, что его изменяет, не может иметь никакой для нас
цены именно потому, что оно уже новое»[2, с. 316]. А Исаков, как мы уже
показывали, часто заменяет описание древнерусских реалий современными
семантическими аналогами.
Например, переводя отрывок, посвящённый князю Всеславу, он
кардинально меняет фразу «клюками подпръся о кони, и скочи къ граду
Кыеву» [4, с. 36], передав её смысл как «волшебством перескочил к граду
Киеву» [5, с. 94]. В комментарии Исаков отмечает, что это место считается в
«Слове» одним из непонятных. В данном случае он принимает точку зрения
исследователя А. А. Зализняка [3, с. 205], понимая под клюками – хитрости,
волшебные чары, однако отмечает, что в оригинале присутствует игра на
двузначности этого слова, которую в переводе трудно передать. Жуковский
оставляет это место без изменений: «Он, подпершись клюками, сел на коня, //
- 191 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Поскакал ко граду Киеву» [4, с. 136]. Для сравнения в переводе Лихачёва: «Он
хитростями опёрся на коней и скакнул к граду Киеву» [4, с. 95].
Смысл сказанного, таким образом, в переводе Исакова более понятен,
и, хотя семантическое поле высказывания сузилось, этот перевод в данном
случае является самым удачным.
Жуковский хотел передать в своём переводе в первую очередь
поэтические достоинства «Слова…». Так, он часто использует инверсию, даже
если в оригинале её нет. Его фразы иногда более удачны, за счёт своего малого
объёма при большой смысловой нагруженности. Например, автор «Слова…»
пишет об Игоре, что он «истягну умь крепостию своею и поостри сердца
своего мужествомъ» [4, с. 24]. Исаков предлагает вариант: «…который, как
лук, натянул свой ум, // Заострил мысли мужеством своего сердца» [5, с. 79].
Его перевод полностью передаёт смысл фразы, однако Жуковский более
удачно, на наш взгляд, совмещает поэтические возможности древнерусского
языка с истолкованием содержания: «Натянул он ум свой крепостью, //
Изострил он мужеством сердце» [4, с. 126].
В другом случае перевод Жуковского, неточный по сути, также
становится в художественном отношении более выразительным, чем
исаковский. Фразу «Уже бо беды его пасетъ птиць подобию…» [4, с. 26]
Исаков переводит как «Но уже беду его стерегут птицы по дубам…» [5, с. 81].
Однако Жуковский предлагает менее точный, но более выразительный
вариант, отлично сочетающийся с образной системой «Слова…»: «Уже беда
его птиц скликает…» [4, с. 127]. Эта строка перекликается с последующими,
например, «клёктом орлы на кости зверей зовут» [4, с. 127].
Однако следует помнить, что Жуковский не был учёным: в его
переводе «Слова» присутствуют ошибки. Так, «щекотъ славий успе, говоръ
галичь убуди» [4, с. 26] он переводит как «Щекот соловьиный заснул, //
Галичий говор затих» [4, с. 128], видимо понимая слово убуди как синоним
успе, хотя речь в данном случае идёт о наступлении утра. У Исакова – «Щекот
соловьиный умолк, // Говор галочий пробудился» [5, с. 82].
В другом случае Жуковский неоправданно поменял структуру образа.
Например, в плаче Ярославны он переводит «Чему, господине, мое веселие по
ковылю развея» [4, с. 38] как «На что ж, как ковыль-траву, ты развеял моё
веселие» [4, с. 137]. Вполне ясный образ превратился в довольно
сомнительного достоинства уподобление веселья семенам ковыля. Ярославна
говорит о своей печали, а образы сева и семени с их витальной семантикой –
совсем о другом.
Расхождение в переводе у Жуковского и Исакова встречается и в
другом отрывке из плача Ярославны. Фразу «в поле безводнее жаждею имь
лучи съпряже, тугою имъ тулии затче» [4, с. 38] поэт перевёл так: «в безводной
степи луки им сжало жаждой // И заточило им тулы печалию» [4, с. 138].
Исаков предлагает иной вариант: «В поле безводном // Жаждою им луки
расслабило, // Горем им колчаны заткнуло» [5, с. 97]. То есть смысл слова
съпряже передаётся то как сжало, то как расслабило. Исаков не
прокомментировал, почему он перевёл эти строки именно так. Возможно, он
тем самым изображает более близкую к реальности картину, в которой
негодные к стрельбе луки – это именно луки, рассохшиеся и потерявшие
- 192 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
упругость (расслабленные). Однако в данном случае, как и во многих других,
исследователь отходит от своей переводческой стратегии, заявленной во
вступительной статье, – от «буквальной точности».
Совсем неудачной с точки зрения перевода является перевод
Жуковским фразы «Того стараго Владимира нельзе бе пригвоздити къ горамъ
киевскимъ; сего бо ныне сташа стязи Рюриковы, а друзии – Давыдовы, нъ
розно ся имъ хоботы пашутъ. Копиа поютъ» [4, с. 37]. Его вариант
представляет собой скорее её домысливание: «Нельзя было старого Владимира
пригвоздить к горам киевским! // Стяги его стали ныне Рюриковы, // Другие
Давыдовы; // Нося на рогах их, волы ныне землю пашут, // И копья славят на
Дунае» [4, с. 137]. Появление волов, которые носят стяги на рогах и «копья
славят на Дунае», было вызвано, по-видимому, неверным пониманием слова
пашутъ. В комментариях к своему переводу Исаков отмечает, что выражение
«хоботы пашутъ, копия поютъ» передаёт движение войска с развевающимися
знамёнами. Поэтому его перевод следующий: «Но врозь у них полотнища
развеваются и копья поют» [5, с. 95].
Однако сам Исаков отметил, что Жуковский был одним из тех
немногих, кто верно перевел следующий отрывок: «Тогда пущашеть 10
соколовь на стадо лебедей, который дотечаше, та преди песь пояше…» [4, с.
23] (В переводе Жуковского: «Чей сокол долетал – тот первую песнь пел…»
[4, с. 125]). Исаков указывает на то, что в данном отрывке речь идёт о древнем
обычае соревнования князей в быстроте полёта соколов. Песнь победителю
пели не лебеди (а в большинстве переводов именно так), а княжеские певцы.
То есть перевод должен быть таким: «Чей сокол стаю настигал, тому князю и
песнь пели…» [5, с. 77].
Наконец стоит также отметить композиционные изменения, внесённые
Исаковым в текст «Слова…». Два эпизода, повествующие о солнечном
затмении и в оригинале разделённые отрывком, начинающимся со слов «О
Бояне, соловию стараго времени!» [4, с. 24], как указывает исследователь,
когда-то были разъединены ошибкой переписчиков. Исаков соединяет их в
один, выступая в данном случае не столько как переводчик, сколько как
редактор.
Таким образом, перевод Исакова по многим параметрам превосходит
другие переводы, давно считающиеся классическими. Используя достижения,
накопленные наукой о древнерусской литературе, он предлагает свой вариант
перевода «Слова…», точный, но при этом и понятный современному
читателю. Однако осовременивание текста не во всех случаях пошло ему на
пользу. В этом отношении некоторые интуитивные художественные
«находки» Жуковского сделали его перевод «Слова…» стилистически и
образно более приближенным к древнерусскому тексту, хотя перевод
Жуковского далеко не всегда точен.
Список литературы
1.
2.
Востоков, А. Х. Опыт о русском стихосложении [Текст] / А. Х. Востоков.  Казань
: Наследие, 2002.  167 с.
Жуковский, В. А. Эстетика и критика [Текст] / В. А. Жуковский. – М. : Искусство,
1985. – 431 с.
- 193 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
3.
4.
5.
6.
Зализняк, А. А. «Слово о полку Игореве» : Взгляд лингвиста [Текст] / А. А.
Зализняк.  М. : Языки славянской культуры, 2004.  352 с.
Слово о полку Игореве : Древнерусский текст. Переводы и переложения.
Поэтические вариации [Текст].  М. : Художественная литература, 1986.  360 с.
Слово о полку Игореве [Текст] ; вступ. статья, перевод и коммен. В. З. Исакова. –
Тверь: Научная книга, 2009. – 136 с.
Эко, Умберто. Сказать почти то же самое : Опыты о переводе [Текст] / Умберто
Эко. – СПб. : Symposium, 2006. – 574 с.
"THE LAY OF IGOR" TRANSLATED V. ISAKOV
Y. L. Vasilevskaya
Tver State University
The Department of the Philological Foundations of Publishing and Literary Works
We study two versions of translation of "The Song of Igor's Campaign", one
of which is belong to a researcher of ancient literature V. Isakov, and the
second - a poet and translator V. Zhukovsky. Each of them had their own idea
of "faithful" translation: V. Isakov sought to "approximate" the text to the
reader. A. Zhukovsky - translated literally to keep the "spirit" of the original.
Key words: Isakov, Zhukovsky, translation, Old Russian Literature.
Об авторах:
ВАСИЛЕВСКАЯ Юлия Леонидовна – кандидат филологических
наук, старший преподаватель кафедры филологических основ
издательского дела и литературного творчества Тверского
государственного университета (170100, Тверь, ул. Желябова, 33), email: foidid-red@rambler.ru
- 194 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
Вестник ТвГУ.
ТвГУ. Серия
Серия "Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3. 195-199
УДК
81:378
АНАЛИЗ ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ОСНОВ СОДЕРЖАНИЯ
ОБУЧЕНИЯ СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ КОМПЕТЕНЦИИ
И. К. Забродина
Томский государственный политехнический университет
кафедра лингвистики и переводоведения
В статье проведен анализ содержания обучения социокультурной
компетенции. Показана важность социокультурного подхода к обучению
языкам международного общения. При рассмотрении различных
подходов к определению понятия социокультурная компетенция
установлено, что каждое из данных определений дополняет другое,
акцентируя разные аспекты понятия. Сделан вывод о том, что
социокультурная компетенция обучающихся является неотъемлемым
компонентом иноязычной коммуникативной компетенции.
Ключевые слова: содержание обучения, социокультурная компетенция,
социокультурный подход к обучению ИЯ.
За последние 15–20 лет сложилась достаточно серьезная научная база
для рассмотрения вопроса содержания обучения социокультурной
компетенции: появился целый ряд работ, в которых исследователями
изучались различные аспекты формирования социокультурной компетенции
обучающихся [6; 7 и др.]. Такой интерес можно объяснить изменениями в
социальной, политической и экономической жизни нашей страны и
значительным расширением круга социальных групп людей, вовлеченных в
межкультурные контакты в различных сферах человеческой деятельности [7,
с. 18; 8, с. 35], и, как результат, появлением социокультурного подхода к
обучению языкам международного общения [5, с. 12].
Под социокультурным подходом В. В. Сафонова предлагает понимать
«один из культуроведческих подходов в обучении ИЯ, ориентированный на
обучение межкультурному иноязычному общению в контексте социальнопедагогических доминант педагогики гражданского мира и согласия,
аккумулирующей идеи общепланетарного глобализма, гуманизации,
культуроведческой социологизации и экологизации целей и содержания
обучения ИЯ» [5, с. 62]. К основным положениям социокультурного подхода к
обучению иностранному языку, по мнению В. В. Сафоновой, относится как
изучение социокультурного контекста обучения ИЯ с учетом кросскультурных влияний других цивилизаций и цивилизационных пластов, так и
глубинное
реформирование
языкового
бикультурного
образования
посредством его «глобализации» с ориентацией на диалог культур и на
социокультурные характеристики иностранных языков. Помимо этого,
многоаспектное
социокультурное
образование
(общекультурное,
страноведческое,
лингвострановедческое,
социолингвистическое,
коммуникативно-прагматическое) должно быть направлено на развитие
- 195 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
самосознания обучаемого как культурно-исторического субъекта, носителя
коллективных и индивидуальных социокультурных характеристик и его роли
как субъекта культур.
В. В. Сафонова указывает, что социокультурная компетенция входит в
бикультурную
коммуникативную
компетенцию,
которая,
помимо
социокультурной, также включает общекультурную, страноведческую,
лингвострановедческую компетенцию неносителя языка, обеспечивающие ему
возможность ориентироваться в социокультурных маркерах аутентичной
языковой среды, прогнозировать возможные социокультурные помехи и
условия межкультурного общения и способы их устранения.
При этом исследователь подчеркивает, что междисциплинарной базой
для социокультурного образования средствами ИЯ служит страноведчески
маркированное культуроведение, посредством которого обогащаются знания
обучаемых о социокультурном портрете изучаемых языков, стран и регионов,
народов, историко-культурном фоне их развития на основных этапах
движения человеческой цивилизации. Вместе с тем, в качестве методической
доминанты при решении задач социокультурного образования средствами ИЯ
выступает иерархическая система проблемных социокультурных знаний
(познавательно-поисковые по познавательно-исследовательские задачи,
коммуникативные и коммуникативно-познавательные ролевые игры,
познавательно-исследовательские учебные проекты, учебные (включая
междисциплинарные)
дискуссии.
Моделирование
вариантов
социокультурного образования средствами ИЯ предполагает опору на
дидактически ориентированный социологический анализ социокультурного
контекста обучения и изучения ИЯ, социокультурных особенностей
(взаимодействующих в учебном процессе) языков и культур, диапазона
общественных функций изучаемых ИЯ в конкретной среде проживания
(городе, регионе, области), социокультурных и коммуникативных
потребностей обучаемых [5, с. 63–68].
Социокультурный подход позволил несколько по-иному посмотреть на
многие методические и педагогические вопросы. П. В. Сысоев считает, что, в
отличие от других культуроведческих подходов, социокультурный позволил
значительно расширить рамки обучения культуре. Поэтому вместо
ознакомления с культурой истеблишмента, учащиеся получили возможность
познакомиться и сравнить множество культур, существующих на
определенном геополитическом пространстве, проследить их взаимовлияние
друг на друга и определить их место в культурных сообществах (европейском,
американском, азиатском). Представление учащимся всей палитры культур
поликультурного сообщества играет положительную роль в избавлении от
грубых обобщений и стереотипов, способствует созданию представлений о
мире как о едином поликультурном сообществе, в котором каждая культура
имеет право на существование и репрезентацию [9, с. 129; 10, с. 3].
В методике обучения иностранным языкам существует несколько
определений понятия «социокультурная компетенция». Проведем анализ
некоторых из них. Автор многих европейских образовательных документов
Дж. Экк определяет социокультурную компетенцию как способность к
адекватному взаимодействию в ситуациях повседневной жизни, установлению
- 196 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
и поддержанию социальных контактов при помощи иностранного языка [11, с.
32].
В российских нормативных документах дается более детальное
определение социокультурной компетенции: «Приобщение учащихся к
культуре, традициям и реалиям стран/страны изучаемого иностранного языка
в рамках тем, сфер и ситуаций общения, отвечающих опыту, интересам,
психологическим особенностям учащихся основной школы на разных этапах
обучения; формирование умения представлять свою страну, ее культуру в
условиях иноязычного межкультурного общения» [3, с. 21].
Автор социокультурного подхода к обучению языкам международного
общения В. В. Сафонова под социокультурной компетенцией понимает
«совокупность знаний о различных типах культур и цивилизаций,
соотносимых с ними, способностей к выявлению социокультурных
особенностей и фактов культуры, навыков адекватной интерпретации фактов и
явлений культуры и умение использовать эти ориентиры для выбора стратегий
взаимодействия в различных типах современного межкультурного общения»
[5, с. 69].
П. В. Сысоев дает более общее определение и под социокультурной
компетенцией предлагает понимать «знания социокультурного контекста
использования иностранного языка, а также опыт общения и использования
языка в различных социокультурных ситуациях» [6, с. 16].
В словаре методических терминов Э. Г. Азимов и А. Н. Щукин
определяют социокультурную компетенцию как «знакомство учащегося с
национально-культурной спецификой речевого поведения и способностью
пользоваться теми элементами социокультурного контекста, которые
релевантные для порождения и восприятия речи с точки зрения носителей
языка: обычаи, правила, нормы, социальные условности, ритуалы, социальные
стереотипы, страноведческие знания и др.» [1, с. 333].
В своем диссертационном исследовании Н. С. Петрищева,
рассматривая содержание социокультурной компетенции студентов
юридической специальности, утверждает, что она должна быть значительно
шире, чем компетенция изучающего иностранный язык для общих или
академических целей, и должна включать профильно-ориентированный
компонент, отражающий специфику профессии юриста [4, с. 89]. В этой связи
следует отметить, что социокультурная компетенция студента юридической
специальности будет включать знания правовых реалий стран родного и
изучаемого языков и умение адекватно оперировать, интерпретировать,
обобщать и представлять информацию о сходствах и различиях в правовых
реалиях контактирующих культур. Таким образом, определение Н. С.
Петрищевой отличается тем, что в нем отражена профильная специфика
обучения.
В. В. Воробьев под социокультурной компетенцией понимает
«способность пользоваться теми элементами социокультурного контекста,
которые релевантны для порождения и восприятия речи с точки зрения
носителей языка: обычая, правила, нормы, социальные условности, ритуалы,
социальные стереотипы и др.» [2, с. 42].
- 197 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
С. Савиньён под социокультурной компетенцией понимает «знание
учащимися национально-культурных особенностей социального и речевого
поведения носителей языка (их обычаев, этикета, социальных стереотипов,
истории и культуры страны) и способов пользования ими в процессе общения»
[12, с. 37]. Формирование данной компетенции проводится в контексте
диалога культур с учетом различий в социокультурном восприятии мира и
способствует достижению межкультурного понимания между людьми,
отличающимся толерантным отношением к культуре страны изучаемого
языка.
Обзор определений термина «социокультурная компетенция»
показывает, что ученые пришли к согласию относительно понимания данного
термина. Каждое из приведенных определений не противоречит, а скорее
дополняет другое, акцентируя разные аспекты понятия. Например, если в
своем определении П. В. Сысоев кратко обозначает знания социокультурного
контекста использования языка [8], то Э. Г. Азимов и А. Н. Щукин [1] и В. В.
Воробьев [2] детализируют, что может входить в компонент «знания». Если В.
В. Сафонова в своем определении использует общую формулировку «выбор
стратегий взаимодействия в различных типах современного межкультурного
общения» [5, с. 69] и не уточняет, о каком взаимодействии и в каких ситуациях
межкультурного общения идет речь, то в образовательных стандартах делается
специальный акцент на формировании умений обучающихся представлять
свою страну, ее культуру в условиях иноязычного межкультурного общения.
В. В. Сафонова в своем определении отдельно выделяет способности, навыки
и умения, в то время как П. В. Сысоев объединяет данные три компонента в
«опыт общения и использования иностранного языка и культуры» [6, с. 24].
Таким образом, анализ теоретических основ содержания обучения
социокультурной компетенции показывает, что все исследователи в своих
работах подчеркивают роль формирования социокультурной компетенции
обучающихся как неотъемлемого компонента иноязычной коммуникативной
компетенции.
Список литературы
1.
2.
3.
4.
5.
6.
Азимов, Э. Г., Щукин, А. Н. Словарь методических терминов (теория и практика
преподавания языков) [Текст] / Э. Г. Азимов, А. Н. Щукин. – СПб. : Златоуст,
1999. – 472 с.
Воробьёв, В. В. Лингвокультурология (теория и методы) [Текст] / В. В. Воробьев.
– М. : РУДН, 1997. – 331 с.
Новые современные образовательные стандарты по иностранным языкам [Текст].
– М. : АСТ / Астрель, 2004. – 221 с.
Петрищева, Н. С. Методика формирования социокультурной компетенции
студентов специальности «Юриспруденция» посредством учебных Интернетпроектов (английский язык)» [Текст] : дис... канд. пед. наук : 13.00.02 / Н. С.
Петрищева ; МГГУ им. М. А. Шолохова. – М., 2011. – 202с.
Сафонова, В. В. Изучение языков международного общения в контексте диалога
культур и цивилизаций [Текст] / В. В. Сафонова. – Воронеж: Истоки, 1996. – 237 с.
Сысоев, П. В. Культурное самоопределение личности в контексте диалога культур
[Текст] : монография / П. В. Сысоев. – Тамбов : ТГУ им. Державина, 2001. – 145 с.
- 198 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОЛОГИЯ". 2012. Выпуск 3.
Сысоев, П. В. Язык и культура : в поисках нового направления в преподавании
культуры страны изучаемого языка [Текст] / П. В. Сысоев // Иностранные языки в
школе. – 2001. – № 4. – С. 17–23.
8. Сысоев, П. В. Концепция языкового поликультурного образования [Текст] :
Монография / П. В. Сысоев. – М. : Еврошкола, 2003. – 406 с.
9. Сысоев, П. В. Концепция языкового поликультурного образования (на материале
культуроведения США) [Текст] : дис… д-ра пед. наук : 13.00.02 / П. В. Сысоев ;
МГУ им. М. В. Ломоносова. – М., 2004. – 512 с.
10. Сысоев, П. В. Языковое поликультурное образование: Что это такое? [Текст]/ П.
В. Сысоев // Иностранные языки в школе. – 2006. – № 4. – С. 2–14.
11. Ek, van J. Objectives for Foreign Language Learning. Vol. I. Scope [Текст] / J. van Ek.
– Strasbourg : Council of Europe Press 1986. – 196 p.
12. Savignon, S. Communicative competence: Theory and classroom practice.
Secondedition [Текст] / S. Savignon. – N. Y. : McGraw-Hill, 1997. – 288 p.
7.
REVIEW OF THEORETICAL FOUNDATION FOR
INSTRUCTIONAL CONTENT OF SOCIOCULTURAL
COMPETENCE
I. K. Zabrodina
Tomsk Polytechnic University, Tomsk
Department of Linguistics and Translation Studies
Instructional content of sociocultural competence was reviewed. Importance
of sociocultural approach to teaching of international communication
languages was displayed. While considering different approaches to
conceptual definition of “sociocultural competence” it was established that
these definitions supplement each other and emphasize different aspects of the
concept. The conclusion was drawn that a sociocultural competence of
students is an integral component of foreign communicative competence.
Keywords: instructional content, sociocultural competence, sociocultural
approach to teaching of foreign languages.
Об авторах:
ЗАБРОДИНА Ирина Константиновна – старший преподаватель
кафедры лингвистики и переводоведения Томского государственного
политехнического
университета,
аспирант
Тамбовского
государственного университета им. Державина, e-mail: zabrodina@tpu.ru
- 199 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
2012.
Выпуск
3. С.
ВестникТвГУ.
ТвГУ.Серия
Серия"Филология".
"ФИЛОЛОГИЯ".
2012.
Выпуск
3.200-207
УДК 821.161.1:159.922.1-055.2
МАРФА БОРЕЦКАЯ – ЖЕНЩИНА-ПОЛИТИК В
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОЗЕ Н. М. КАРАМЗИНА
Н. Н. Козлова
Тверской государственный университет
кафедра политологии
В статье сследуются гендерные аспекты российского консерватизма в
исторической повести Карамзина
«Марфа-посадница». Автор
показывает воплощение в данном произведении классических
консервативных
ценностей:
сильной
государственной
власти
(самодержавия), традиций, патриархального порядка.
Ключевые слова: консерватизм, женщина в политике, традиция,
гендерные роли, патриархальный порядок.
«Галерея славных россиянок может быть весьма приятным сочинением, если
автор, имея талант и вкус, изобразит лица живыми красками любви к женскому полу
и к отечеству» [2, с. 231].
Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) – «знаковая» фигура в
художественной и интеллектуальной жизни России. П. Н. Берков справедливо
заметил, что «объективная роль Карамзина в истории русской культуры,
литературы и общественной мысли велика и плодотворна», так как он
выступил «в роли дворянского идеолога-просветителя, журналиста,
публициста, пропагандиста либерально-консервативного европеизма» [1, с.
186, 255]. Современный отечественный историк Ю. С. Пивоваров считает, что
«Карамзин – первый среди русских социально субстанциональная личность;
человек, заговоривший с богом властью обществом женщиной и самим собой
на частном языке, который и стал русским литературным языком» [11, с. 80].
Обширное наследие Н. М. Карамзина, как свидетельствуют исследователи
его творчества, вызывало споры о значении его трудов ещё при жизни, а со
временем они становились все более жёсткими [5, с. 8–23; 19, с. 149–154].
Культуртрегер или реакционер – такие крайние позиции сложились в
российском общественном мнении относительно фигуры Н. М. Карамзина.
Выдающийся отечественный историк А. Н. Сахаров связывает специфику
взглядов Н.