close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

472.Вестник Томского государственного университета №5 2005

код для вставкиСкачать
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
ВЕСТНИК
ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
ОБЩЕНАУЧНЫЙ ПЕРИОДИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
№ 289
Декабрь
Серия «История. Краеведение. Этнология. Археология»
2005
Свидетельства о регистрации: бумажный вариант № 018694, электронный вариант № 018693
выданы Госкомпечати РФ 14 апреля 1999 г.
ISSN: печатный вариант – 1561-7793; электронный вариант – 1561-803Х от 20 апреля 1999 г.
Международного центра ISSN (Париж)
СОДЕРЖАНИЕ
МЕМУАРЫ. ПАМЯТНЫЕ ДАТЫ. ПЕРСОНАЛИИ
Борису Георгиевичу Могильницкому 75 лет . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
3
ИСТОРИОГРАФИЯ. ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ
Гаман Л.А. Советская история в изображении Ф.А. Степуна: к постановке вопроса . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Горбунова Ю.Ф. Изучение личности и государственной деятельности императора Николая II
в современной отечественной историографии: реальность и перспективы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Гумерова Ж.А Идеал святости на Руси у Г.П. Федотова . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Жеравина А.Н. Исследования 80?90-х гг. XX в. по истории кабинетского хозяйства в Сибири (1747–1861 гг.) . . . . . .
Коктыш В.А. Г.В. Вернадский о монгольском завоевании в русской истории . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Турнаев В.И. Положение иностранных учёных в послепетровской России . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Турнаев В.И. Немецкие учёные в послепетровской России: встреча с действительностью . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тюменцев Ю.А. Образ христианского историзма в раннем творчестве Г.В. Флоровского . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Хазанов О.Б. Еврейское национальное самосознание эпохи модернизации в свете научного
и религиозного подходов
Чуркин М.К. Проблема роли природно-географического фактора в русской истории в оценках
отечественной историографии и общественно-политической мысли второй половины XIX–XX в. . . . . . . . . . . . . . .
Ширко К.Н. Исторический процесс в интерпретации Н.А. Бердяева: диалектика божественного и человеческого . . .
Яблоков И.А. Мифологический образ Е.П. Блаватской в контексте концепции мифа А.Ф. Лосева . . . . . . . . . . . . . . . . .
6
14
32
39
51
55
65
73
93
108
113
121
ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ
Мауль В.Я. Методологические проблемы междисциплинарного изучения
русского бунта: достоинства и недостатки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мауль В.Я. Русский бунт как форма культурной идентификации переходной эпохи . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
125
144
ИСТОРИЯ ТГУ И ОБРАЗОВАНИЯ В СИБИРИ
Жеравина А.Н . «Отечеству и науке» ? девиз университетских студентов дореволюционного Томска . . . . . . . . . . .
Петрик В.В. Система управления высшей школой в конце 50-х – начале 90-х годов XX века
(на примере вузов сибирского региона) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Черказьянова И.В. Попечитель учебного округа Л.И. Лаврентьев и Томский университет:
сотрудничество и конфликты . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
158
168
177
ПРОБЛЕМЫ ОБРАЗОВАНИЯ
Соколов В.Ю. Основания расширения понятия «содержание образования»
в курсе «Методика преподавания истории в школе» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тимошенко А.Г., Логутова Н.Б. Болонский процесс. Основные задачи и действия по их реализации . . . . . . . . . . . . . .
188
193
КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
199
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
201
«УВЛЕЧЕНИЕ» ? ЖУРНАЛ В ЖУРНАЛЕ
Образ Вечности на земле (Иерей Андрей Носков); О мечети, синагоге и других томских храмах (Н.М. Дмитриенко)
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
FEDERAL AGENCY OF EDUCATION
VESTNIC TOMSK STATE UNIVERSITY
GENERAL SCIENTIFIC PERIODICAL
№ 289
December
Series «History. Study of local lore. Ethnology. Archaeology»
2005
Certification of registration: printed version № 018694, electronic version № 018693
Issued by Russian Federation state committee for publishing and printing on April, 14, 1999.
ISSN: printed version – 1561-7793; electronic version – 1561-803Х
on April, 20, 1999 by International centre ISSN (Paris)
CONTENTS
HISTORIOGRAHY. SOURSE STUDY
Gaman L.A. Soviet history in interpetation of F.A. Stepun: to the formulation of the question . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Gorbunova Y.F. The investigation of emperor’s Nicolas II personality and his state activity
in modern Russian historiography: reality and prospects. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Gumerova Z.A. The ideal of sanctity in Fedotov, s works . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Zheravina A.N. Studies of the 80-th – 90-th years of the 20-th centure devoted to the history of cabinet economy in Siberia . .
Koktysh V.A. George Vernadski about the Mongolian conquest in the Russian history . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Turnaev V.I. The standing of foreign scientists in the post peter the firt's period . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Turnaev V.I. German scientists in the post peter the firt's russia: the meeting with the reality . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Tyumentsev Yu.A. Cristian vision of history in early works of G.V. Florovsky. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Khazanov O.V. The Jewish national consciousness in epoch of modernization from the standpoint
of the scientific and religious approaches. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Churko M.K. Peculiarities of the agricultural crisis in the provinces of Russia,
and possible ways of its overcoming in the second part XIX – beginning XX centuries. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Shyrko K.N. Historical process in N.A. Berdyaev's interpretation: dialectics divine and human v . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Yablokov I.A. Mythological character of H.P. Blavatskay in the context of the concept of A.F. Lose . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
6
14
32
39
51
55
65
73
93
108
113
121
RUSSIAN HISTORY
Maul V.J. Metodological problems of inter-disciplinary study of russian riot: merits and demerits . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Maul V.J. Russian riot, as the form of cultural identification of the transitional epoch . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
125
144
THE HISTORY OF THE TSU AND EDUCATION IN SIBERIA
Zheravina A.N. «To Country and science» – the slogan of the university students of the pre-revolutionary Tomsk . . . . . . . . .
Petrik V.V. the system of higher school management at the end of the 50s – the beginning of the 90s of the XXth century
(illustrated by the examples of higher schools of Siberian region) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Cherkazianova I.V.. The curator of the West Siberian School District L.I. Lavrentev and the University of Tomsk:
cooperation and conflict . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
158
168
177
PROBLEMS OF EDUCATION
Sokolov V.Yu. The problems of constraction the course «Metods of the teaching history in a school» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Timoshenko A.G., Logutova N.B. Bologna declaration. principal topics and action in the process of fulfillment . . . . . . . . . . .
188
193
BRIEF INFORMATION ABOUT THE AUTORS . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
199
SUMMARIES OF THE ARTICLES IN ENGLISH. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
201
«UVLECHENIE» ? A MAGAZINE IN JOURNAL
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
№ 289
Декабрь
2005
МЕМУАРЫ. ПАМЯТНЫЕ ДАТЫ. ПЕРСОНАЛИИ
БОРИСУ ГЕОРГИЕВИЧУ МОГИЛЬНИЦКОМУ 75 ЛЕТ
Б.Г. Могильницкий – действительный член Академии социальных наук, профессор, заведующий кафедрой истории Древнего мира, Средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета. Окончил ТГУ (1951 г.), доктор исторических наук (1967 г.), декан историко-филологического (1968–1972 гг.) и исторического (1974–1980 гг.) факультетов ТГУ. С 1976 г. председатель докторского диссертационного совета Д.212.267.03 по историческим наукам. Автор более 150 публикаций, в том числе 5 монографий. Научный руководитель 45 и консультант 5 докторских диссертаций.
Заслуженный деятель науки РФ. Почетный работник высшего профессионального образования. Автор
первого в России учебника для вузов по методологии истории «Введение в методологию истории» (М.,
1989). Награжден орденом «Знак Почета» и тремя медалями.
Эти сухие данные хотя и показывают уровень деятельности и заслуг юбиляра, однако мало что скажут
читателю о масштабе этой выдающейся личности. Безусловно, Борис Георгиевич известен нам разными
сторонами своей богатой и многогранной натуры. Однако из общения с ним каждый вынес нечто общее в
ощущении характера даже мимолетных встреч, разговоров с ним, контактов на любом уровне. Человек
словно попадает в некое невидимое силовое поле, и имя этому полю – культура. Культура в самом широком и глубоком, истинном смысле этого слова. Именно она, подлинная, настоящая и негромкая, определяет главное в его личности и задает особый регистр общения с ним. Это, как представляется, и определяет
уникальность его как человека, как профессионала.
Как заведено в нашем ремесле, мы попытались интерпретировать этот уникальный культурно-исторический феномен, прибегая к тем средствам, которым нас Учитель же и обучил.
Борису Георгиевичу посчастливилось родиться в семье, атмосфера которой на многие годы определит
его «я». Его родители (мать – Берта Борисовна Столпер, врач, и отец – Георгий Николаевич Могильницкий, инженер) жили в Киеве. Интеллигентная семья любящих и заботящихся друг о друге людей. Именно
широкий культурный кругозор и родительский такт явились основой свободного выбора будущей профессии. Это произойдет уже в Барнауле, куда семья была эвакуирована в 1941 г. и где Борис Могильницкий в
1946 г. закончил с серебряной медалью среднюю школу.
Его студенческая пора счастливо совпала со временем окончания войны. Среди сокурсников и преподавателей Бориса Георгиевича было немало бывших фронтовиков, чье присутствие радикально изменило атмосферу студенческих аудиторий – это была атмосфера свободы, самостоятельности суждений, подпитываемая
опытом обретенной мудрости, знания и жажды жизни. Среди этих людей вскоре появился тот, чье имя так
много будет значить для Бориса Георгиевича и многое определит в его судьбе, и не только в его.
Приехавший в 1947 г. в ТГУ А.И. Данилов привлекал многих своей фронтовой биографией, своей сильной и волевой натурой. После знакомства с А.И. Даниловым Борис Георгиевич сделал бесповоротный
выбор в пользу медиевистики. Лекции по западно-европейскому Средневековью, спецсеминар, который
вел А.И. Данилов по раннему Средневековью, были образцом профессионального мастерства. И это неудивительно. А.И. Данилов был учеником выдающегося историка А.И. Неусыхина, который, в свою очередь, прошел школу известнейшего отечественного медиевиста Д.М. Петрушевского, воспитанного в традициях Т.Н. Грановского и И.В. Лучицкого – гордости российской исторической науки. Прежде всего у
А.И. Данилова Борис Георгиевич получил уроки высочайшего профессионализма, в общении с ним обрел
тот культурно-исторический багаж, который определил интересы, стиль работы, направления научного
поиска сначала студента, а потом и зрелого исследователя.
Уже в студенческие годы между ними установилась особая духовная связь. Именно под его руководством Борис Георгиевич сделает свои первые шаги в науке в рамках cпецсеминара, в 1958 г. защитит
кандидатскую диссертацию по Петрушевскому, а в 1967 г. – докторскую диссертацию, посвященную русской либеральной медиевистике конца XIX – начала XX в. Диссертации, как и целый ряд его статей и
книг, заявили о появлении в отечественной науке не просто историографа-медиевиста, но ученого с широчайшим интеллектуально-культурным диапазоном видения вещей. С одной стороны, можно сказать, что
3
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
сама предметная область медиевистики в силу счастливого положения на периферии идеологического
контроля во многом облегчила явление незашоренного, не стиснутого догматизмом, присущим другим
областям исторического знания тех лет, сознания. С другой стороны в них проявился почерк творческой
индивидуальности молодого ученого, отличительными особенностями которой были широта и глубина
осмысления анализируемых явлений, уникальная способность видеть явление в нестандартном ракурсе и
умение найти его связь с культурно-историческим контекстом.
Именно этот стиль мышления и определил нишу, в которой Борису Георгиевичу найдется мало равных в
отечественной, да и не только отечественной, науке. Этой нишей является, безусловно, методология истории –
царица исторических дисциплин. В те годы методологическая проблематика фактически не звучала, загубленная в 1930-е гг., она была репрессирована для многих, ее подсознательно сторонились. Доминирующим типом
исторического и, главным образом, историографического исследования были работы не концептуального, а
конкретно-исторического типа, преобладали работы, посвященные анализу трудов отдельно взятого историка
или какого-либо аспекта его творчества. Труды молодого томского ученого, наряду с появившимися в
1960-е гг. исследованиями таких известных историков, как Барг, Гефтер, Цамутали, Шапиро, свидетельствовали об обретении отечественной наукой нового уровня диалога с прошлым.
Наряду с М.А. Баргом Борис Георгиевич ввел в тогдашнее пространство научных штудий понятие теории среднего уровня (или теорию действия) в противовес истматовской теории общеисторических закономерностей, действующих в определенных пространственно-временных рамках. Именно он в отечественной историографии первым сформулировал новое понимание предмета историографии, который не может быть редуцирован лишь к истории исторической науки, но, несомненно, включает в себя историю
исторических знаний, исторической мысли независимо от области их бытования. Уже в 1970-е гг. его
исследовательская культура и широта позволят ему вслед за Гефтером поднять вопрос об альтернативности истории. В условиях, когда догматизированное понимание исторического процесса как заданного и
непреложного было расхожим местом, когда видение историческое по большей части оставалось одномерным, он говорит о безграничном многообразии.
Многое из перечисленного здесь настолько прочно вошло в историческую культуру исследователя сегодняшнего дня, что трудно себе представить иной стиль исторического мышления и сознания. А между
тем он был иным. В 1960–70-е гг. в отечественной науке проходил невидимый для современников методологический поворот – поворот от исматовски ангажированной одномерной упрощенной интерпретации
истории к той модели исторической науки, без которой невозможны ни сегодняшняя история ментальностей, ни историческая антропология, ни исследования повседневности, ни споры о сослагательном наклонении в истории и пр.
Словом, во многих отношениях Борис Георгиевич был одним из первопроходцев для тогда еще только
становящейся методологии советской исторической науки.
Мы не пытаемся представлять Бориса Георгиевича как некоего оппозиционера системе, он таковым
никогда не был и не мог быть по очень простой причине – опять-таки по причине не политического, но
иного, более глубокого свойства. Нам не дано выбирать времена, но нам дано выбирать свой путь в них.
Его путь – это путь дела, конструктивного созидания, которое во все времена является основой движения
жизни. Он был всегда сторонником завета Берка: «Не разрушать, а улучшать», знающим также, что личность, желающая сохранить уважение к себе, в любую эпоху обязана стремиться не к социальному индифферентизму и тем более не к преумножению зла, а к его преуменьшению, делая это в границах возможностей, предоставленных временем, и особенностей темперамента, дарованного Богом.
Именно поэтому в любые времена, при любых сменах режимов и политических пертурбациях он сохранял завидное свойство – не уходя от тех проблем, что выдвигала современная ему действительность,
он, понимая, что «важней всего погода в доме», никогда не строил свою жизнь и работу по политическому
барометру. Яркий пример – перестройка. Вспомним, какой тогда царил политический хаос: одни срочно
бежали сдавать партбилеты, другие искали место под солнцем вновь создаваемых кумиров, третьи крыли
всех и вся. Примерно то же самое происходило и в научных кругах – концептуальная растерянность, во
многом связанная с тем, что в условиях дискредитации «единственно верной» марксистской теории образовался вакуум. Многие только тем и занимались, что громили почем зря марксистскую теорию и лихорадочно хватались за первые приглянувшиеся западные концепции, сотворяя из их авторов новых кумиров.
Третьи и вовсе разуверились в важности своего дела и отвернулись от Музы, в любви к которой еще
недавно клялись.
Ситуация, безусловно, была сложной – наука действительно испытывала кризисные времена, и это
было связано не только с сиюминутными обстоятельствами политической конъюнктуры, хроническим
4
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
безденежьем. На иной манер благополучный Запад также переживал профессиональный кризис – разговоры о конце истории, о невозможности ее объективного познания соседствовали с тем, что удачно называют иногда историей в мелкий горошек.
Безусловно, для Бориса Георгиевича это было время, когда он испытал один из сложнейших кризисов
профессиональной идентичности, мучительных поисков самоопределения в новых реалиях. На это наложился процесс, своими корнями уходящий еще к 70-м, когда интересы Бориса Георгиевича все более и
более сосредоточивались в области новаций в западной науке. К этому времени за ним закрепилась репутация одного из знатоков и критиков западной историографии. Как бы теперь ни оценивалась критическая
составляющая этого знакомства с миром другой науки, важно одно – в ней он увидел многое такое, что для
историка-марксиста, каковым, безусловно, был Борис Георгиевич, не могло не стать вызовом парадигмальной классической методологии, в рамках которой он, как и многие другие ученые, работал долгие
годы. Уже в одной из своих статей начала 1990-х он писал: «…начинается, хотя и медленно, подспудно,
процесс осознания того, что классическая марксистская теория недостаточна для понимания многообразия исторической действительности».
Самое важное в этом поиске и саморефлексии было то, что для него, профессионала большой культуры, многое в этом вызове оказалось провоцирующе продуктивным, и сейчас можно с уверенностью сказать, что ответ на вызов среды был найден адекватный. Знакомство с новыми методологиями анализа
человека, его чувств и сознания, всего того, что сегодня именуется антропологической историей, образовало для него и для его школы то творчески напряженное пространство новых исследований, которое
побудило к конструктивному переосмыслению накопленного теоретического багажа и методологического инструментария.
Исследовательская и человеческая культура Бориса Георгиевича служила хорошим противоядием от
слепого копирования, восхваления и концептуальной всеядности. Умение видеть за лавиной разнонаправленных и хаотических процессов главное позволило ему отсекать тупиковые ветви поиска и находить для
работы те ниши, которые сулили открытие нового.
Словом, он и его школа работали, и итогом работы этих трудных лет явилось большое количество
статей и книг, связанных с анализом антропологического сдвига в современной историографии. Помню, с
каким трудом нашлись деньги на публикацию книги «К новому пониманию человека в истории», которая
по причине отсутствия финансов пролежала около года под сукном, и нужен был поход в обком, чтобы
книга увидела свет и на нее сразу откликнулись многие.
Но каким бы ни был трудным этот путь, он позволил школе не просто сохраниться, но идти дальше.
Сам Борис Георгиевич в последние годы напряженно работал над одной из сложнейших слагаемых той
парадигмальной ломки науки, в авангарде которой шла французская Школа Анналов. Уже вышли в свет
два тома, посвященные анализу этих процессов, не за горами и третий. При всем обилии выходящей ныне
научной продукции книги эти имеют поразительный спрос – некоторые библиотеки заказывают по 50 экземпляров. Школа получила новый импульс, она продолжала развиваться вопреки сложностям, которые
преподносило время. Находились и финансы – только с 1991 г. руководимая Борисом Георгиевичем кафедра выиграла и завершила ряд крупных международных грантовых проектов, расширивших контакты с
нашими коллегами из научных и вузовских центров, контакты, значимость которых трудно переоценить.
Многое из этого общения обогатило как научный, так и учебный процесс.
Вот об этом учебном процессе следует сказать особо. Для кого-то учебный процесс – профессиональная рутина, не более того, для Бориса Георгиевича студент всегда был и остается главным собеседником.
В нем он видит коллегу, пусть младшего по возрасту и другим параметрам, но коллегу. К каждой встрече
со студентами он всякий раз готовится как в первый раз, перед ними он не боится ставить те проблемы,
которые мучают его исследователя. Всем своим отношением к делу он задает такую планку диалога, что
никому в голову не придет не принять его дело всерьез. Борису Георгиевичу не приходится прибегать к
каким-то специальным средствам активизации внимания, взывать к дисциплине. Его собственный интерес к предмету и культура общения со студентами возвращаются к нему по принципу бумеранга.
Воспитанник Томского государственного университета Б.Г. Могильницкий сегодня является одним из
тех, кто своей деятельностью укрепляет авторитет старейшего в Сибири вуза, создает новые славные страницы его истории.
И.Ю. Николаева
5
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
№ 289
Декабрь
2005
ИСТОРИОГРАФИЯ, ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ
УДК 930.1
Л.А. Гаман
СОВЕТСКАЯ ИСТОРИЯ В ИЗОБРАЖЕНИИ Ф.А. СТЕПУНА:
К ПОСТАНОВКЕ ВОПРОСА
В статье затрагиваются некоторые аспекты историко-философских представлений Ф.А. Степуна (1884-1965), связанные с его
интерпретацией советской истории. Подчёркивается стремление учёного выявить связь советского периода с предшествовавшим развитием России, равно как и с общемировыми тенденциями.
Фёдор Августович Степун (1884–1965), философ, социолог, театральный и литературный критик, принадлежит к числу выдающихся представителей русской культуры. В полной мере его многогранный талант раскрылся в годы вынужденного пребывания за рубежом. Однако
ещё задолго до революции он получил некоторую известность в России, что связано в первую очередь с его ролью
в организации международного проекта, философского
журнала неокантианской направленности «Логос», издававшегося при его непосредственном участии в 1910–
1914 гг. Как справедливо отмечает А. Ермичев, сам Степун «видел роль журнала в значительной мере просветительской и образовательной» [1. С. 394]. Мыслителя привлекали многие культурные начинания предреволюционных и первых пореволюционных лет, вошедшие в русскую
историю под собирательным названием русского религиозно-духовного ренессанса, одним из участников которого он по праву признаётся. Примечательно, что Степун не
сомневался в неизбежности «углублённого и протрезвлённого возврата» к ключевым темам той эпохи в постсоветский период [2. С. 178]. Будучи европейски образованным
человеком, получив фундаментальную философскую подготовку в стенах Гейдельбергского университета, он значительную часть своего творчества посвятил изучению,
развитию и популяризации отечественной культуры.
Особую ценность суждениям мыслителя придаёт то, что
сам он являлся непосредственным участником многих событий, так или иначе связанных с интересующим нас периодом, столь неоднозначным для российского общественного сознания. Одна из его современниц тонко подметила
в своих воспоминаниях о Степуне: «Фёдор Августович сам
был живой связью времён» [3. С. 357]. Так, он являлся
участником Первой мировой войны, рассматривавшейся
им самим в качестве важнейшей причины русской революции. В дни революции, начало которой им горячо приветствовалось [4. С. 307, 312], Степун оказался в гуще событий: будучи избранным от Юго-Западного фронта в
Совет солдатских депутатов, он включился в политическую жизнь страны. Среди наиболее ярких вех его политической карьеры, продолжавшейся до октября 1917 г., –
назначение на должность начальника политического отделения в Военном министерстве и участие в работе I Всероссийского съезда рабочих и солдатских депутатов. Несмотря на последовавший вскоре «срыв Февраля» и утверждение большевистской власти, неизменно критикуе6
мой им, Степун не отказался от своего «приятия революции» [4. С. 312]. Более того, он, наряду с Бердяевым
и некоторыми другими русскими мыслителями, являлся
сторонником формирования «пореволюционного сознания», представлявшего собой сложное сочетание «религиозно-культурного консерватизма с социальным радикализмом» [5. С. 249]. Поясняя свою позицию, Степун
подчёркивал: «...для дореволюционного сознания большевизм – только ложь, а для пореволюционного сознания он не только ложь, но в известном смысле и истина.
Разница этих установок определяет и разницу методов
борьбы» [5. С. 153–154]. Подобный подход делал Степуна непримиримым противником любой военной интервенции против Советской России, а позднее критиком коллаборационистских настроений части русской
эмиграции и «оборонцем» в годы Второй мировой войны [4. С. 608].
В пореволюционной России Степун принимал деятельное участие в просветительской, театральной и философской жизни. Так, он являлся одним из участников Вольной академии духовной культуры, созданной Н.А. Бердяевым. Стремясь приспособиться к социальным трансформациям, он, кроме того, попытался включиться в жизнь
пореволюционной деревни: будучи владельцем небольшого имения в деревне Ивановке, он вместе с членами своей
семьи и односельчанами создавал здесь трудовую артель.
Впоследствии он вспоминал: «Я лично, вплоть до высылки, находился с деревней в особо хороших отношениях,
одно время даже был председателем ивановского сельского совета» [4. С. 257].
Однако многосложная деятельность Степуна в пореволюционной России оказалась непродолжительной: в
1922 г. он вынужден был навсегда покинуть страну. Годы
его жизни в эмиграции связаны с Германией. В 1926 г.
он получил кафедру социологии в Высшем техническом
училище Дрездена. Эту работу, творчески совмещавшуюся им с публицистической деятельностью в русских
эмигрантских изданиях, мыслителю пришлось оставить
в 1937 г. В мемуарах он указал причину своего отстранения от преподавательской деятельности: «...я был уволен в отставку за русский национализм, практикующее
христианство и жидопослушность» [4. С. 40]. В послевоенный период Степун был приглашён в Мюнхен, в университет Людвига Максимилиана, где возглавил кафедру истории русской культуры.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В годы эмиграции Ф.А. Степун, наряду с Н.А. Бердяевым, Г.П. Федотовым, С.Л. Франком и др., выступил сознательным продолжателем национальной интеллектуальнодуховной традиции. Важной своей задачей он считал не
только сохранение культурных ценностей России, но и их
всемерную популяризацию, в том числе среди русской эмигрантской молодёжи. Внимание и защита интересов последней подчёркивались современником в качестве отличительной черты мыслителя [6. С. 84]. Отчасти именно педагогическими задачами, в особенности формированием здорового национального сознания молодых людей, мотивировалась напряжённая научно-публицистическая деятельность учёного. Другим важным мотивом пореволюционного творчества мыслителя являлось стремление внести
свой вклад в устроение чаемой им «постбольшевистской»
России, историческая неизбежность которой не вызывала
у него сомнений. В связи с этим он настаивал: «Задача эмигрантской общественности – создать идеологию будущей
России» [5. С. 160].
Многочисленные статьи, ведущая тональность которых была обусловлена размышлениями о перспективах
развития России, связываемых со становлением христианской цивилизации, систематично публиковались им в
различных эмигрантских изданиях. В первую очередь это
«Современные записки», журнал, издававшийся при его
активном участии. Заметим попутно, что серия очерков
Степуна «Мысли о России», печатавшихся в десяти номерах журнала с 1923 по 1928 г., заметно изменила, по
свидетельству его редактора М.В. Вишняка, ведущую,
преимущественно негативную, тональность издания относительно Советской России, побуждая читателей к более вдумчивому отношению к далёкой Родине [6. С. 81–
88]. Свои статьи Степун систематично публиковал в «Новом граде», журнале, посвящённом вопросам социального христианства, редактировавшемся им совместно с
Г.П. Федотовым и И.И. Бунаковым-Фондаминским. Свои
страницы предоставляли Степуну и такие эмигрантские
издания, как «Новый журнал», «Вестник Русского Христианского Движения», «Опыты. Литературный журнал»,
альманах «Мосты» и др. Привлекала его и лекторская
деятельность, начало которой было положено ещё в России. В эмиграции, включившись в культурную жизнь европейского общества, Степун продолжил её. По его собственным подсчётам, за годы эмиграции им было прочитано в разнообразных обществах и кружках более 300
докладов [4. С. 204].
Многочисленные произведения Степуна представляют собой «постоянное всматривание в тайну России»
[4. С. 628], обусловленное неискоренимой потребностью
понять судьбу её во всемирном историческом процессе
в режиме «долгого времени». В рамках этой глобальной
темы ведущее значение, несомненно, принадлежит построениям мыслителя, затрагивающим советский период отечественной истории, судьбоносный не только для
России, но и для всего мира [5. С. 153]. Этот блок историко-философских размышлений Степуна, глубина и основательность которых не вызывают сомнений, представляет интерес и сегодня как для научных целей, так и в
силу своего общекультурного значения. Действительно,
современное российское общество, стремящееся обрести устойчивые темпы развития, не может игнорировать
собственный исторический опыт. Вряд ли можно сомневаться в необходимости его всестороннего изучения и
переосмысления как важного условия самопознания общества, углубленного понимания многих социальных
проблем современности, формирования здорового исторического сознания нации. Именно поэтому представляется актуальным обращение к изучению представлений Степуна о советской истории, рассматривавшейся
им в качестве одного из периодов единого российского
исторического процесса.
В отечественной историографии подлинный интерес к
этой части творческого наследия мыслителя начал проявляться не ранее середины 1990-х гг. Новаторской для своего времени явилась монография Н.А. Омельченко, посвящённая проблеме изучения русской революции представителями русского послеоктябрьского зарубежья [7]. В своей
содержательной работе, хронологически ограниченной
1920–30-ми гг., автор затронул, в частности, проблему интерпретации Степуном большевизма, справедливо указав
на сложность его представлений по этой проблеме как в
части объяснения истоков революции, так и в понимании
двойственной природы большевизма [7. С. 279–281]. Вызывают интерес статьи М. Лапицкого [8], А.А. Ермичева [1],
Р. Гергель [9], в которых освещаются этапы биографии учёного и затрагиваются разные аспекты его исторических,
социологических и культурно-философских взглядов. Глубокий анализ некоторых аспектов методологии мыслителя
предпринят О.Г. Мазаевой [10]. Эти и некоторые другие
авторы, несмотря на содержательность их работ, тем не
менее не фокусировали своего основного внимания на изучении целостной концепции советской истории Степуна как
органичной части его общей историко-философской версии истории. В свете сказанного представляется оправданным предпринять систематический анализ историко-религиозных взглядов мыслителя, связанных с его размышлениями об этом периоде развития России. Исключительно
богатый материал для раскрытия обозначенной темы содержится в мемуарах учёного «Бывшее и несбывшееся», а
также в сборниках статей «Чаемая Россия» и «Портреты»,
в которых объединены его публикации разных лет, так или
иначе связанные с российской проблематикой.
Объективному анализу представлений Степуна о Советской России призвано способствовать внимание к основным теоретическим предпосылкам его философии истории,
в своих ключевых положениях соответствующей христианской парадигме истории, непременно включающей эмпирическую историю в метафизический контекст. Мыслитель подчёркивал: «Метафизика не противоположна истории. И Вечное становится на земле через временное. Весь
смысл исторического процесса в осуществлении на земле
сверхисторичного – Абсолютного» [5. С. 16]. Лишь легитимация сложной связи «абсолютного» и «исторического»,
осложнённой множеством опосредований, придавала историческому процессу, согласно Степуну, тот онтологический смысл, без признания которого история как реальность
особого порядка утрачивала своё значение. Он подчёркивал: «...смысл человеческой истории заключается в реализации связи между абсолютным и относительным, небесным и земным, Богом и человеком. Без утверждения реальности этой связи процесс истории вообще не может быть
осмыслен» [5. С. 103].
7
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Придерживаясь позиций религиозного символизма,
Степун усматривал в «абсолютном» укорененность всех
наиболее устойчивых структур человеческого бытия, включая личность и народ. В духе соловьёвских представлений о народе как соборной личности, историческая жизнь
которой связана с раскрытием определённой идеи, мыслитель настаивал, например, на онтологической природе
«религиозно-национального бытия России», обусловливающей «метафизическое содержание и пластический образ» русской культуры [5. С. 62]. Подобно многим другим
русским мыслителям, Степун попытался приблизиться к
пониманию самой сущности «русской идеи», столь влиявшей в качестве некоего внутреннего принципа культуры,
«сокровенной зиждительницы народной жизни» [5. С. 211]
на самую её композицию, включая коммуникативное пространство. В духе традиции русской религиозной мысли
Степун настаивал: «Верховная, религиозная идея России
есть... идея положительного всеединства... Положительное
всеединство есть такое единство, в котором непримиримые крайности не борются друг с другом, а благообразно
примиряются в превышающей их сердцевине мира»
[2. С. 5]. Логическим продолжением подобного понимания русской идеи являлось, в частности, представление
мыслителя об «исключительной гармонии, свойственной
и национальным, и религиозным глубинам русского народа» [2. С. 10]. Этим выводом Степун ставил себя в оппозицию тем исследователям, которые вслед за Бердяевым
настаивали на антиномичной природе русского народа.
Стремясь детализировать своё понимание «русской идеи»,
он подчёркивал: «Божий замысел о России, т.е. идея России, мне представляется весьма существенно ознаменованной тем, что Православная Церковь была, в противоположность католической и протестантской, прежде всего, призвана к ревностному блюдению образа Христа и
опыта христианства» [5. С. 212].
В онтологическую глубину, полагал мыслитель, уходят
своими корнями ведущие темы отдельных исторических
эпох, оригинально переживаемые народами. В связи с этим
он, например, настаивал: «Нет спора, что социализм представляет собою одну из значительных тем современности» [5. С. 83]. Как полагал мыслитель, тема эта была заострена кризисом европейской, секуляризированной индивидуалистической культуры, инициировавшим «поворот
к коллективистической культуре в форме устремления к
новой органической эпохе» [2. С. 211]. Радикальные трансформации, по мысли Степуна, нашли своё реальное воплощение в сфере социальной практики. Так, идеократические режимы XX в., с характерными для них «революционно-тоталитарными миросозерцаниями», согласно его
логике, являлись извращённым ответом на вызовы столь
эпохального перелома [2. С. 198]. Девальвация рационалистических ценностей, кроме того, подвела европейскую,
христианскую по своим истокам культуру к неизбежности
осознания необходимости «возрождения религиозного
взгляда на судьбы человечества» [2. С. 211]. В этих общетеоретических представлениях Степуна следует искать
истоки ведущей тональности его концепции советской
истории, многими нитями связанной с ключевыми темами русского религиозно-духовного возрождения начала
XX в. Тем более что в этом «новом историческом процессе» ведущая роль им отводилась России [2. С. 211].
8
Оригинальная экспликация актуальных тем в социальном творчестве народов, полагал мыслитель, непременно связана с особенностями их религиозного сознания как сложного результата взаимодействия метафизических и культурно-исторических начал. Так, нисколько не сомневаясь в особой идейной напряжённости русского народа, в его «смутной тоске по запредельности»
[4. С. 173], в его «первичности и настоящности»
[5. С. 212], иначе говоря, в его религиозности как начале, «субстанционально присущем русскому сознанию»
[5. С. 16], мыслитель одновременно с тем указывал на
сложное его взаимодействие со свойствами, воспитанными российским историческим процессом. Среди качеств, сыгравших неоднозначную роль в русской истории, Степун выделял неспособность русского народа к
освоению столь значимых для западной культуры принципов «фо??мы, меры и дифференциации» [5. С. 24], в
том числе слабость его формального правосознания
[5. С. 376]. Констатация этого обстоятельства отнюдь не
означала отрицания за русским народом способности к
созданию совершенных форм в обыденной жизни и в
сфере искусства [11. С. 150]. Негативные последствия
имела слабая выраженность в русском коммуникативном пространстве «законопослушной деловитости» в
западном понимании этого понятия [5. С. 8]. Именно
этот фактор в значительной степени, полагал он, обусловил «грандиозный размах русской революции»
[5. С. 8]. Структурные особенности многих социальных
явлений, в том числе в советский период истории, связывались мыслителем именно со специфическим восприятием русским общественным сознанием делового
прагматизма. По мысли учёного, «пафос практицизма
и техницизма», охвативший, например, Советскую Россию в период индустриализации, структурно не соответствовал «простой карьеристической деловитости»,
характерной для западного человека. Глубинный смысл
этого пафоса он усматривал в бессознательном стремлении к «хозяйствованию на весь мир» [5. С. 85]. Специфическую структуру имела и проявившаяся в советское время «страшная жажда знания и учения» народа,
которая, по убеждению Степуна, не могла быть сведена к простой «жажде профессиональных сведений»
[5. С. 85]. Она рассматривалась им как проявление «миросозерцательных исканий русского духа» [5. С. 163].
В русле христианской парадигмы истории Степун настаивал на провиденциальном характере исторического
процесса и, соответственно, на существовании «провиденциальных заданий» России, не локализованных в пределах отдельных эпох, вневременных по своей природе
[4. С. 404]. В свете таких представлений особое звучание приобретает, например, вывод мыслителя относительно исторического значения Октябрьской революции:
«Недооценкой Октября легко снизить пафос вселенских
задач России, который в нём, бесспорно, прозвучал»
[5. С. 102]. Подобное убеждение с необходимостью вело
к признанию исторической преемственности как основы и условия одновременно реализации «сверхисторического» содержания жизни: «Вся мудрость жизни, как
личной, так и исторической, в том, чтобы не разрушать
прошлого будущим, а строить свой завтрашний день на
вчерашнем» [4. С. 145]. Отчётливо понимая значение
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
связи времён в социальном творчестве народа, Степун
критиковал многие появления социально-культурной разрушительности революции, деформировавшей образ «исторически ставшей России» [2. С. 185]. Так, с неизменной болью вспоминал он о несправедливости и бессмысленности «советской уравниловки», нанёсшей тяжёлый
удар деревне [4. С. 530]. Мыслитель не сомневался в возможности и необходимости сохранения и развития отношений сотрудничества, например, между различными
слоями крестьянства и помещиками в пореволюционное
время, враждебность которых по отношению друг к другу рассматривалась им в значительной степени надуманной и искусственно разжигаемой большевистской агитацией [4. С. 531–532].
Но не менее пагубной для судьбы России представлялась ему вероятность утраты социальных и экономических
достижений Советского государства [5. С. 244]. Особенно
бережного отношения к себе требовала, по мысли Степуна, сложившаяся в Советской России хозяйственная этика.
В противоположность дехристианизированной капиталистической трудовой этике, лишённой «подлинной общности» [5. С. 61], основанной на конкуренции и стремлении к
систематической прибыли, в советском обществе в результате невиданных в истории страданий, вызванных деструкцией прежней социальной структуры, ведущую роль начал
играть «пафос труда, трудового солидаризма» и т.п.
[5. С. 241]. Степун полагал, что трансформирование России в «типично капиталистическую страну было бы величайшим преступлением, как перед идеей социального христианства, так и перед всеми пережитыми Россией муками» [5. С. 242]. В подобном сценарии развития страны
мыслитель усматривал и опасность особого порядка: распространение мещанства как духовного и социального явления. В этом случае, согласно его логике, Россия рисковала получить не западного классического буржуа, социальный тип которого явился результатом «очень сложных
и духовно богатых процессов», а скорее «подкованного
звонкой бессовестностью рвача с большим, но корыстным
и безыдейным размахом» [5. С. 86]. Самая возможность
подобного социального типа связывалась мыслителем
прежде всего с отсутствием в русской истории устойчивой
традиции буржуазии и буржуазного мировоззрения
[5. С. 324]. Нисколько не желая закрепления подобного социального типа в России, мыслитель всё-таки пророчески
предвидел его «безусловно видную роль» в будущей русской истории [5. С. 86].
Непременному выявлению смысла истории призвана
была способствовать определённая исследовательская
стратегия, основу которой для Степуна составил, наряду
с неокантианской философией, феноменологический метод в версии, смыкающейся с методом типологического
конструктивизма М. Вебера [5. С. 98]. Этот метод, полагал он, позволял не только учитывать структурную сложность социальных феноменов, в том числе формально
тождественных друг другу, не только выявлять вариативность исторической реальности, но и служить основой
оригинального прочтения последней. В связи с этим мыслитель предложил свой метод «портретирования», призванный улавливать целостный образ отдельных персоналий, социально-культурных феноменов и эпох. Как
справедливо отмечает О.Г. Мазаева, «...использование
лексики живописца Ф.А. Степуном имеет не метафорический, а методологический смысл» [10. С. 534–535].
Методология мыслителя, базирующаяся на неокантианских и феноменологических основаниях, предполагала признание закона «перспективизма» в историческом
исследовании, без которого, по его мысли, деятельность
историка неизбежно сужается до обычного «летописания»
[5. С. 102]. Он подчёркивал: «Закон такого перспективизма совершенно непреложен. Всякое историческое событие как явление духа доступно всякому изучающему его
только в определённом перспективном преломлении»,
самим им связываемым с метаисторическими горизонтами [5. С. 100]. Степун признавал очевидную зависимость подобного преломления от субъективного опыта
исследователя, от его нравственного уровня и от особенностей той эпохи, в которой исследуется историческое
событие, с чем связывались его опасения отно-сительно
беспристрастности познающего субъекта [5. С. 101]. Оправданные опасения вместе с тем не мешали ему настаивать на необходимости широкого синтеза собственно научного познания с метафизическим знанием как важного условия увеличения не только эвристических возможностей исследователя, но и его приближения к научной истине. В связи с этим он подчёркивал: «...включение исторического исследования в сверхтеоретическое
сознание ведёт... не к субъективизму, а всего только – к
усложнению структуры объективности» [5. С. 101]. В
другой работе он углубил это своё представление о природе научной объективности, связывая самую её возможность со способностью исследователя учитывать как «временно-пространственные» категории эмпирической действительности, так и проникать «в сферу транс-природного и метаисторического бытия» [5. С. 360]. Целостное
восприятие истории служило, кроме того, теоретическим
основанием для констатации пророческой функции истории как «особой науки» [5. С. 101], не отождествляемой мыслителем с функцией прогностической. Он подчёркивал: «...под пророчеством надо, конечно, понимать
не астрономически точное предсказание, а некий творческий почин в направлении неизбежно грядущих событий» [5. С. 202].
В соответствии с такими теоретическими установками Степун, например, замечал: «Все высказывания о том,
куда пойдет Россия, должны исходить, во-первых, из анализа того, куда она пришла за годы революции, а во-вторых, из рассмотрения вопроса, куда идёт весь мир и, в
частности, Европа, к которой даже в качестве Евразии,
бесспорно, принадлежит Россия» [5. С. 227]. В соответствующем перспективном преломлении необходимо
было, согласно Степуну, рассматривать и русскую революцию. Он отмечал: «Русскую революцию рассматривать
как внешний и в известном смысле хотя бы законченный
процесс – невозможно...» [5. С. 102]. Сам мыслитель не
сомневался в том, что единственно верной перспективой,
в свете которой возможно было бы положительное осмысление русской трагедии, является признание возможности осуществления религиозной общественности в духе
социального христианства в эмпирическом измерении
истории. Лишь в этом случае, подчёркивал он, могла быть
оправдана попытка «связать настоящую социалистическую эпоху с вопросами религии» [5. С. 91]. Рассматривая
9
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
подобную перспективу в качестве провиденциальной задачи России, мыслитель отмечал: «Вступление на этот путь
требуется от России не во имя верности стилистическим
особенностям православной духовности, а ради спасения
мира вселенскою правдою православия» [5. С. 199]. Подобным фундаментальным выводом, связанным с религиозной темой служения России миру, задавался основной
контекст версии советской истории Степуна.
Избранная Степуном исследовательская стратегия усложнялась успешными попытками своеобразного методологического синтеза. Будучи не только философом, социологом, но и блестящим литературным критиком, Степун
считал возможным, а в случае с историей России и необходимым, интегрирование филологического метода в историческое исследование. Так, обосновывая своё положение об особенностях социальной структуры «канунной»
России, отличавшейся малой представленностью в ней
буржуазии и пролетариата, в европейском понимании этих
понятий, мыслитель опирался и на анализ текстов социально восприимчивой русской литературы, практически
не содержащих «описаний буржуазии и пролетариата»
[5. С. 327]. Закрепляя свою мысль, Степун подчёркивал в
одной из последних своих работ: «Утверждая пролетариат как основную силу большевистской революции, необходимо проверить это утверждение анализом русской литературы, особенно чуткой к социально-политическим
фактам нашей действительности» [5. С. 359]. Пристальное внимание к советской литературе рассматривалось им
необходимым условием для постижения ряда позитивных
по своему характеру трансформаций, происходивших в
Советской России, особенно в послевоенное время. Так,
творчество А. Солженицына, Л. Леонова, Е. Евтушенко,
О. Бергольц и некоторых других авторов интерпретировалось мыслителем как свидетельство духовного протеста и
связанного с ним начавшегося духовного возрождения в
Советском Союзе [5. С. 420]. Произведения некоторых
советских же писателей, например Б.Л. Пастернака, изучению которого Степун посвятил ряд специальных работ,
служили для него и красноречивым свидетельством неискоренимости духовно усложнённых личностей в самых
жёстких условиях тоталитарной системы [2. С. 331–351].
Внимание к европейской и русской, как советской, так и
эмигрантской, литературе и глубокое её знание позволяло
мыслителю подмечать многие внешне малозаметные, но
социально значимые изменения в общественном сознании
людей своей эпохи. Так, ему представлялась настораживающей общая тенденция литературы к вытеснению подлинной оригинальности «умелым писательством». Если в Советской России основной причиной инфляции творчества
являлся, согласно его мысли, диктат «социального заказа
власть имущих», то в демократических обществах определяющее значение приобретало более утончённое стремление соответствовать вкусам и симпатиям массовой культуры [2. С. 218]. По существу, речь идёт о различных вариантах манипуляции человеческим сознанием как важнейшей
проблеме современности.
Исследовательская стратегия Степуна, обогащённая достижениями ряда смежных дисциплин, предполагала широкое использование категорий познания, характерных для
христианского сознания. Это «трагедия», «судьба», «свобода воли», «личная нравственная ответственность», «вина»,
10
«соборная народная вина» [4. С. 407–408], «грех», в том
числе «грех убеждённости в своей праведности» и «нравственный долг в грехе» [5. С. 190], «угрызения совести»,
«нравственные муки» и др. [5. С. 189]. Справедливо полагая, что эти категории остаются чуждыми рационалистическим представлениям об историческом познании, мыслитель тем не менее настаивал на необходимости их легитимации научным сообществом как существенной предпосылки расширения пределов исторического познания.
Согласно убеждению Степуна, всестороннее использование этих религиозных по своей природе категорий могло
способствовать не только познанию некоторых религиозно-этических компонентов той реальности, которую ныне
принято называть «цивилизационным ядром» каждой конкретной культуры [12. С. 47], но и заметно минимизировать отрицательные эффекты морализирующего отношения к истории [4. С. 221].
Использование такого специфического категориального аппарата, например, при анализе большевизма, привело Степуна к ряду оригинальных выводов относительно
его природы. Мыслитель предостерегал от смешения двух
его разнопорядковых уровней: большевизма как политического течения («ленинизм», «коммунизм», в терминологии мыслителя) и большевизма как «национальной эмоции», характерной для русского народа [5. С. 34].
Победе большевиков как политической силы способствовал, по мысли Степуна, целый комплекс исторических факторов, начиная от практиковавшейся ими политики разжигания низменных страстей и заканчивая неспособностью Временного правительства к проведению
жёсткой линии по отношению к деятельности самих
большевиков [4. С. 372–373, 378–379, 393]. В концепции советской истории Степуна тема вины первой революционной власти за «срыв революции в большевизм»
[4. С. 311], несомненно, относится к числу ведущих. Так,
политической недальновидностью объяснялась Степуном нечувствительность Временного правительства к
подлинным мотивам стремления деморализованной русской армии к прекращению войны, обусловленным нравственно-религиозной потребностью русского народа в
мире. Он подчёркивал: «...жажда “замирения”, с неудержимою силою вспыхнувшая в солдатских душах, была
не трусостью и не шкурничеством, но, прежде всего, всенародно-творческим порывом к свободе, в смысле оправдания добра в мире» [4. С. 312, 349]. Монополизация идеи мира большевиками явилась, по мысли Степуна, одним из решающих факторов, обеспечивших им
широкую социальную поддержку.
Большевизм во втором смысле рассматривался мыслителем «национально первичным явлением» [5. С. 34],
квалифицировавшимся им в качестве «тягчайшего греха России перед самою собою» [5. С. 36]. Интерпретация революции как религиозной трагедии, а большевизма как национального грехопадения позволяла, с одной
стороны, рассматривать его феноменом, изоморфным
российскому историческому процессу. С другой стороны, подобной трактовкой подводились теоретические
основания для опровержения одного из представлений
о большевизме, укоренившихся в западных интеллектуальных кругах не без влияния отечественных мыслителей, в первую очередь Н.А. Бердяева, как логическом
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
продолжении традиции российского деспотизма
[13. С. 115], представлявшегося Степуну в корне ложным
[5. С. 368]. По его мысли, подобное смешение заметно
затрудняло идейную борьбу с большевизмом как политическим течением, тем более что «включение большевизма в глубины русской истории» представлялось ему, по
существу, правильным, но лишь в указанном выше смысле [2. С. 279]. В связи с этим он подчёркивал: «...большевизм не русская правда, а русский грех, – и это очень важно, – потому что Россия даже и в большевизме, даже и в
измене своей идее в известном смысле осталась верна
себе. Знаком этой верности «от противного» являются
страстность её саморазрушения, безоглядочность её идеологизма и неописуемость её страдания» [5. С. 214].
Немало усилий приложил Степун к разрушению ещё
одного устойчивого стереотипа о большевизме как о некоей псевдоморфозе русской веры, закрепившегося в массовом сознании не только значительной части русской эмиграции, но и многих европейцев. В связи с этим уместно
указать на ошибочность приписывания подобного понимания самому Степуну [1. С. 402]. Будучи убеждённым в религиозности русского народа, он в то же время полагал,
что большевизм как политическое течение содержательно
чужд любой из положительных религий, несмотря на религиозную структуру его сознания и «страстность... исповедничества», характерную для него [2. С. 58].
Следуя своей логике, мыслитель пришёл к выводу о
«демонической», «сатанинской» природе большевизма в
рассматриваемом смысле [5. С. 61]. Для усиления своей
мысли в поздний период творчества Степун привлекал
библейский сюжет противостояния Бога и сатаны, в соответствии с которым последний является «подражателем Господа Бога – Imitator Dei» [5. С. 338]. Мыслитель
настаивал на том, что именно такой разрушительной имитацией пользовались большевики во главе сначала с Лениным, а затем с другими партийными лидерами во многих своих начинаниях, вплоть до имитации коммунистической партией церковных обрядов [5. С. 338]. Успешности подобной имитации способствовала технология «приспособления к новому положению вещей элементов старых форм» [5. С. 338]. Первоначально антихристианская
деятельность, мотивированная радикальным отрицанием исторической религиозности, официально начатая
постановлением ВЦИК от 1923 г. об изъятии из храмов
всех драгоценностей, в том числе богослужебных предметов, носила упрощённо-грубые формы. Лишь в послевоенный период имитация приобрела намного более сознательный характер и утончённые формы. Так, подчёркивал Степун, после войны с Гитлером обнаруживается
«сознательная имитационная связь большевизма с Москвою – Третьим Римом» [5. С. 338].
Без внимания мыслителя не остались тенденции преодоления антихристианства в Советской России. Они, первоначально едва заметные, укреплялись параллельно с
ростом интереса к отечественной истории, в том числе к
исторической мифологии и устному народному творчеству, наметившемуся в 1930-е гг. [5. С. 229]. Постепенное снижение «богоборческого накала советского государства» [5. С. 234] связывалось мыслителем прежде всего с положительной динамикой религиозных настроений
среди самих народных масс, особенно усилившейся в
годы Второй мировой войны, что существенно осложнило проведение большевиками атеистической политики.
Степун полагал, что сила народной религиозности была
убедительно зафиксирована результатами переписи
1937 г., в ходе которой «2/3 деревенского и 1/3 городского населения признались в своей принадлежности к Православной Церкви» [5. С. 378].
Имплицитная народная религиозность оказала глубокое подспудное влияние на многие стороны советской
действительности. Первоначально это ощутимее всего
сказалось на снижении идеологического давления на литературу, что привело к её оживлению, несмотря на сохранение в ней «идеологической пелены». Мыслитель
подчёркивал: «Вряд ли можно сомневаться в том, что
быстрое снижение антирелигиозной пропаганды и допущение явно религиозных и церковных мотивов в беллетристике и лирике военного времени были подсказаны
Сталину этой знаменательной переписью» [5. С. 378].
Самая победа Советского Союза во Второй мировой войне
связывалась Степуном с большим религиозным и патриотическим подъёмом народа. В своих мемуарах, писавшихся им в годы Второй мировой войны, Степун отметил: «Иной раз мне кажется, что многие из красных командиров, воюющих сейчас против Гитлера, чувствуют
себя в гораздо большей степени законными наследниками и ответственными держателями русской славы»
[4. С. 61]. Близки к этим его рассуждениям и размышления о «пассивном народном патриотизме», стержнем которого являлась вера в незыблемость России, которая, как
он полагал, не была поколеблена и в советский период
[4. С. 293]. Не последней причиной роста лояльности к
церкви в послевоенный период Степун считал прагматическое стремление властей создать адекватный противовес росту политического влияния западной католической
церкви, что сама коммунистическая партия «по своей
иноприродности» осуществить не могла [5. С. 379].
Однако определённое смягчение отношения к церкви
и к русской исторической традиции, полагал мыслитель,
не изменило антихристианской сущности большевистской власти, выражавшейся в неуклонном стремлении к
«погашению образа Христа в душе русского народа»
[2. С. 56]. В связи с этим особую горечь мыслителя вызывал рост услужливости православных иерархов по отношению к советской власти в послевоенный период, напоминавший некое переиздание былой сервильности церкви [5. С. 386]. (Утрата русской церковью своей самостоятельности и социального престижа в имперской России
привела к социальным деформациям и рассматривалась
многими мыслителями, включая Степуна, одной из основных причин революции в России [5. С. 374].) Признавал он и несомненные успехи большевиков в «раскрещении массы русского народа» [5. С. 239].
Таким образом, отношение Степуна к большевизму
отличалось большой сложностью. Но независимо от своего глубокого неприятия его как политического течения
он подчёркивал ещё в 1932 г.: «Большевизм не только
злостный поджог и страшный пожар России, он ещё и
вечерняя заря старого мира, и утренняя заря какого-то
нового дня истории, быть может, очень жестокого и безумного... Вот этой-то зари не расстреляешь, ни демократическим красноречием не зальёшь» [5. С. 135].
11
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Признание метафизической природы исторического
процесса отнюдь не вело к упрощённым представлениям
о нём: поливариантность мира выступала для Степуна свидетельством многообразия форм «переоформления сверхисторического содержания жизни» [5. С. 103]. Более того,
полагал мыслитель, история красноречиво демонстрирует своё стремление к освобождению от утративших свою
пластичность и подлинное содержание форм. Одним из
существеннейших признаков революции как раз и являлся взрыв всех привычных смыслов, организовывавших
социальное взаимодействие в предшествующий период
[5. С. 122]. Так, например, среди основных причин, взорвавших семантическое пространство имперской России,
Степун рассматривал утрату представлений о единстве народа – отчасти как результат деятельности правящих сил,
допустивших «девальвацию доверенных им культурных
ценностей путём прагматически-утилитарного отношения
к ним» [5. С. 106]. Возвращение подлинной онтологической сущности историческим реальностям рассматривалось
мыслителем в качестве одной из компонент религиозного
смысла любой революции, включая русскую. Одним из
главных - и неожиданных сегодня - обвинений российскому монархическому режиму со стороны Степуна являлось
указание на его неспособность обеспечить мирную эволюцию России в направлении социалистического, т.е. религиозного по своей сущности, общества [5. С. 195].
Взрыв пространства власти, начавшийся ещё в недрах
монархической России, наряду с разрушительными стихиями порождал творческие поиски новых исторических
форм, способных восстановить утраченные смыслы. Такие творческие проявления Степун усматривал, в частности, в русской деревне первых двух пореволюционных лет,
когда «деревня впервые глубоко думала над многим, чем
раньше мало интересовалась» [4. С. 547]. Он подчёркивал: «Далеко не всё вокруг было разрушением; многое
было уродливым и сумасбродным творчеством. Творила
не власть, творил сам народ, далеко не во всём согласный
с властью, но всё же благодарный ей за то, что она отодвинула в сторону господ и вплотную подпустила его к жизни. Втягиваясь в управление уездом, входя в органы местного самоуправления, непривычный к общественной жизни народ... чудил, озорничал и просто делал глупости. Тем
не менее, присматриваясь к его работе, нельзя было не
видеть, что он во всех областях жизни напряжённо ищет
какой-то новой и своей правды – жестокой, безбожной, но
по-своему принципиальной» [4. С. 543]. Позднее эти творческие процессы были пресечены репрессивной аграрной
политикой советских властей, особенно усилившейся в
сталинские годы. «Железной рукой загнал он (Сталин. –
Л.Г.) крестьян в колхозы, где они, перестав быть крестьянами, превратились не в пролетариев, а в крепостных автократически управляемого государственного хозяйства».
Степун не отрицал возможности иного сценария развития
советской экономики при более продолжительной жизни
В.И. Ленина. Однако при Сталине «это стало совершенно
невозможным» [5. С. 324]. Некоторые неожиданные проявления свободы в первое пореволюционное время отчасти связывались мыслителем с первоначальным присутствием «духа творческого радикализма и рассекающей жестокости» у большевиков, тогда как «дух реакции» овладел
ими лишь постепенно [4. С. 468].
12
Будучи религиозным мыслителем, Степун не сомневался в осязаемости трансцендентальных сил в истории,
особенно в переломные эпохи, когда самое бытие зримо
обнаруживало своё существование. Так, в одном из публичных выступлений первого пореволюционного времени, стремясь осмыслить революционную ломку России,
он высказал предположение, ставшее одним из его основных методологических принципов. Суть его сводилась к
следующему: «... трагические события наших дней, в которых жизнь становится подлинной жизнью, велики не
тем новым, что они рождают в социально-политической
жизни, а тем, что открывают нам возможность восхождения от быта через события к бытию (курсив мой. – Л.Г.).
Лишь на путях этого восхождения возможны спасение
религиозного смысла революции и искупление её страшных преступлений» [4. С. 518]. В глазах Степуна, в частности, выглядели кощунственными все попытки поисков
смысла революции исключительно в части её социальных
результатов: в этом случае она оказывалась обессмысленной для тех категорий населения, которые утратили свои
социальные и другие привилегии.
Одним из свидетельств обнаружения трансцендентальных сил в революционное и первое пореволюционное время в России Степун рассматривал общее для всех
россиян той эпохи апокалиптическое мироощущение,
ощущение онтологического по своему характеру перелома времён. Другое дело, что различные круги неодинаково воспринимали глубинную сущность этого перелома. Так, для сторонников большевиков он свидетельствовал о наступлении царства свободы, тогда как традиционная Россия ощущала его как конец мира. Присоединяясь в этом случае к образности В.В. Розанова, Степун отмечал: «Неравная борьба этих в духе непримиримых, но в жизни сложно переплетавшихся апокалипсисов определяла собою и внешний быт, и внутренний
смысл эпохи» [4. С. 559].
В оригинальной историко-философской концепции
Степуна одной из ведущих исторических сил признаётся «дух времени», «самая таинственная, самая неуловимая и всё же реальная сила истории» [4. С. 92]. Нечувствительность к духу эпохи и темпам событий чревата
серьёзными последствиями, полагал он. Так, в условиях русской революции именно отсутствие должного внимания к этим показателям привело, например, А.Ф. Керенского, неизменно признававшегося Степуном «прирождённым вождём революции» [2. С. 151], к утрате необходимого революционного темпа и своего лидирующего положения, что явилось одной из причин «срыва
Февраля» [4. С. 379]. Как полагал мыслитель, трагедия
русской демократии не была ни понята, ни тем более
учтена Западом [5. С. 313].
Особенностью духа и стиля предвоенной Европы Степун считал заметное доминирование государства над обществом. Он писал в 1936 г.: «Пульс жизни современного
человечества бьется не в обществе, а в государстве»
[5. С. 234]. Тенденция государства к «злому универсализму», т.е. всё большему разрушению автономных сфер человеческого бытия, неуклонно нараставшая во всём мире
накануне Второй мировой войны, принесла свои отрицательные плоды, выразившиеся в первую очередь в утрате
духовной целостности современного человека [5. С. 415].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Особенно уродливой формой репрессирования личности явилось невиданное распространение конформизма в
Советской России. Степун предложил свою дефиницию
этого социального феномена, рассматривая его как «идею
стандартизированного индивида, исповедующего государством предписанное миросозерцание и творящего государством задуманную культуру» [5. С. 267]. Стремясь к
объективности, Степун указывал не только на внутреннюю
связь советского конформизма с идеологией революционной интеллигенции [4. С. 235], но и на наличие его элементов в европейском обществе, несмотря на принципиальную его несовместимость с основными демократическими принципами [5. С. 253].
Мыслитель попытался проанализировать специфическую природу советского варианта конформизма. Одну из
основных причин его он усматривал в системе «советской
служебной монополии», которая начала безраздельно господствовать в России в 1920-е гг. Её отличительной особенностью явилось стремление к тотальному контролю над
личностью человека. Учёный писал: «...большевики экспроприировали не только физическую силу человека, но и
все его верования и убеждения» [4. С. 584]. Служебная
монополия вскоре была усилена шпионажем, «самою
страшною стороною террористической системы большевизма» [4. С. 458]. В закреплении конформизма в Советской России свою роль сыграло лишение советских людей
«права молчания» – «...молчит – значит, контра, диверсант, троцкист» [5. С. 252]. С горечью Степун комментировал эту бесчеловеческую практику, рассматривая её
как посягательство не только на достоинство человека и
гражданина, но и на мистическую глубину личности. В
русле традиции русской религиозной мысли Степун настаивал на том, что «бытийственный корень личности
таится в недоступной слову глубине молчания. Посягательство на свободу молчания означает потому топор под
самые корни человеческого Я» [5. С. 252].
Таким образом, историко-философская версия советской истории, предложенная Степуном, отличается семантической сложностью, что связано с глубокой её обусловленностью религиозно-философскими представлениями мыслителя. Стремление к объективному постижению Советской России привело его к мысли о недопустимости поверхностных, в частности излишне политизированных, суждений об этом отрезке отечественной
истории. Некоторые выводы Степуна представляются
спорными, особенно с позиций рационалистического
сознания. Однако это вряд ли может служить основанием для признания его концепции лишённой научной значимости: она содержит в себе немало ценных суждений
о природе Советской России, остающихся актуальными
как для научных поисков, так и для социальной практики современного российского общества.
ЛИТЕРАТУРА
1. Ермичев А. Ф.А. Степун: Очерк жизни // Степун Ф.А.: Портреты. СПб.: РХГИ, 1999. С. 393–409.
2. Степун Ф.А. Портреты. СПб.: РХГИ, 1999. 440 с.
3. Хёнинг И. Бывшее и несбывшееся: личные воспоминания о последних годах жизни Ф.А. Степуна в Мюнхене // Степун Ф.А. Портреты. СПб.:
РХГИ, 1999. С. 356-358.
4. Степун Ф.А. Бывшее и несбывшееся. СПб.: Алетейя, 2000. 651 с.
5. Степун Ф.А. Чаемая Россия / Сост. и послесловие А.А. Ермичева. СПб.: РХГИ, 1999. 480 с.
6. Вишняк М.В. «Современные записки»: Воспоминания редактора. СПб.: Logos; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993. 240 с.
7. Омельченко Н.А. В поисках России: общественно-политическая мысль русского зарубежья о революции 1917 г., большевизме и будущих
судьбах российской государственности (историко-политический анализ). СПб.: РХГИ, 1996. 560 с.
8. Лапицкий М. Заметки на полях трудов Федора Степуна // http://his.september.ru/articl.php?/D=2003300103
9. Гергель Р. Учёный-гуманист // Степун Ф.А. Бывшее и несбывшееся. СПб.: Алетейя, 2000. С. 629–644.
10. Мазаева О.Г. О методе портретирования в творчестве Ф.А. Степуна // Творческое наследие Густава Густавовича Шпета в контексте философских проблем формирования историко-культурного сознания (междисциплинарный аспект): Г.Г. Шпет / Comprehensio. Четвёртые шпетовские
чтения / Отв. ред. О.Г. Мазаева. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. С. 523–557.
11. Степун Ф.А. Николай Переслегин. Томск: Водолей, 1997. 224 с.
12. Рашковский Е.Б., Хорос В.Г. Мировые цивилизации и современность // Восток – Запад – Россия: Сб. статей. М.: Прогресс-Традиция, 2002.
С. 36–67.
13. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990. 224 с.
Статья представлена кафедрой истории Древнего мира, Средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета, поступила в научную редакцию «Исторические науки» 24 ноября 2004 г.
13
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
УДК 930.1
Ю.Ф. Горбунова
ИЗУЧЕНИЕ ЛИЧНОСТИ И ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II В СОВРЕМЕННОЙ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ:
РЕАЛЬНОСТЬ И ПЕРСПЕКТИВЫ
Статья посвящена анализу современной отечественной исторической литературы о личности и государственной деятельности
императора Николая II. В ней рассматриваются изменения, которые произошли в отечественной историографии о последнем
самодержце за минувшие пятнадцать лет, прослеживается традиционный характер её исследовательских принципов и выводов,
рассматриваются причины этого неблагополучного явления, намечаются возможные перспективы обновления исторических
исследований и исторических знаний в области истории последнего российского царствования.
Завершившись незапланированным крахом Советского Союза, КПСС и самoй социалистической системы, памятные события горбачёвской перестройки изменили уклад всей жизни нашей страны и дали импульс к переосмыслению многих страниц российского прошлого. Представители отечественной исторической науки и публицистики отмечали тогда, что оказались перед лицом новых
условий существования вообще и осуществления своей
профессиональной деятельности в частности.
Едва ли не в первую очередь означенные перемены
сказались на состоянии исторических знаний о последнем
российском царствовании и последнем российском самодержце, литература о которых стала пользоваться вдруг
ажиотажным спросом. Из забвения, из надёжных кладовых различных спецхранов фиксировали исследователи
стремительно развивавшиеся у них на глазах события, стали извлекать и переиздавать огромными тиражами забытые книги, недоступные ранее мемуары и романы о России конца XIX – начала XX в., её падениях и взлётах, её
августейшем повелителе [1. С. 4–5; 2. С. 84]. И пусть далеко не всегда эта печатная продукция блистала качеством
и отвечала научным требованиям сегодняшнего дня, на
что историки-профессионалы сразу обратили внимание
[1. С. 5; 3. С. 117], зато ей оказались глубоко чужды сомнительная однозначность исторических оценок и выводов, былые события и лица в нетрадиционном, неожиданном свете, уже самим своим существованием подрывая монополию официальных, привычно единообразных
умозаключений советской историографии, побуждая к
поискам, размышлениям, полемике.
Неудивительно, что в условиях гласности наиболее
мобильные интеллектуальные силы общества – «литераторы, публицисты, кинематографисты, политики» поспешили высказаться «о монархическом прошлом» нашей
страны, воплотив свои аналитические усилия в «книги,
статьи, фильмы, телепередачи, выставки, специальные
выпуски журналов, конференции, фотоальбомы» и т.п.
труды [3. С. 117]. Причём бoльшая их часть была посвящена даже не столько жизни и царствованию последних
Романовых, сколько трагической предыстории и страшным подробностям их смерти. По признанию самих исследователей, «материалы на эту тему» с конца 1980-х гг.
стали появляться в отечественной печати, «как грибы после дождя» [4. С. 36]. Намереваясь внести ясность в историю таинственной гибели Николая II и его близких, разграничить в ней «мифы и реальность», рассказать, «как
это было», авторы друг за другом снова и снова прослеживали «крестный путь» царской семьи и жалкие «по14
пытки» её «спасения», норовили разрешить «загадку» её
утраченных останков, освещали важные моменты их поиска, идентификации и траурной церемонии перезахоронения, проверяли на причастность к убийству различных
большевистских вождей, рассуждали о череде самозваных и законных претендентов на «Российский престол»,
пробовали напасть на след «царского золота» и т.д.
Отдельные представители отечественной исторической науки, не оставшейся безучастной к обсуждению подобных проблем, высказали ряд серьёзных претензий к
содержанию (или бессодержательности?) этой литературы [5. С. 533; 6. С. 73]. Неудовлетворённость вызывал
главным образом низкий исследовательский уровень преподносимого читающей публике материала, в том числе
нежелание исследователей рассматривать смерть императора в контексте его жизни. «Сама личность Николая II
как царя, его жизнь, деяния и преступления перед народом, – пишет, например, Ю.Н. Кряжев, – не стали» в большинстве таких сочинений «предметом кропотливого изучения и тщательного анализа». Не стали потому, считает
историк, что их безответственные авторы предпочли долгому поиску исторической истины соблазнительную возможность незамедлительно переиначить прошлое в угоду текущему политическому моменту, продемонстрировав всем свои новые «демократические» взгляды, чтобы
«оказаться» или «удержаться» на пике хотя и дешёвой, но
всё-таки приятной «популярности».
Более того, за фасадом этой исследовательской беспринципности Ю.Н. Кряжев склонен видеть не просто
очевидную «тягу к сенсационным открытиям», а нечто
худшее – плохо закамуфлированную политическую пропаганду, призванную внушить «современным россиянам»
отвращение к ««ужасу» революции и «жестокости» разбушевавшейся народной стихии», обелить её политических противников. «Иначе чем можно объяснить, – продолжает исследователь свои рассуждения, – что не повествование о деяниях, иллюзиях и безумствах Николая II
как высшего государственного и военно-политического
деятеля, а только история крушения и гибели династии
Романовых – одна из излюбленных, постоянных отечественных тем последнего десятилетия?» [7. С. 4–5].
Подобные размышления присутствуют и в других работах Кряжева: «Некоторые сегодняшние историки, –
пишет он в своей монографии, – говорят о екатеринбургском финале: “Это возможно только в России… Это могли сделать только большевики”. Нужно ли напоминать о
судьбе Людовика XVI?» [8. С. 32]. Между тем, если сопоставлять судьбы Людовика XVI и Николая II, следова-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ло бы, конечно, напомнить и то обстоятельство, что французский монарх был приговорён к казни решением национального Конвента и обезглавлен открыто, как и английский король Карл I.
Не отрицая в целом присутствие того духа сенсационности, а где-то и промонархической политической кампании, который, действительно, окутал в нашей стране
тему цареубийства с середины 1980-х гг., следует всё же
отметить, что массовое обращение именно к ней не только вполне закономерно, но и необходимо. Ведь «об иллюзиях и безумствах» последнего самодержца писали без
малого 70 лет, тогда как история казни Николая II и в особенности царской семьи преподносилась советскому читателю в искажённом, до предела урезанном виде, оставаясь для него малоизвестной.
Неслучайно, что многие современные исследователи
прямо указывают на значительные пробелы, искусственно
образовавшиеся в наших знаниях о последних месяцах и
часах жизни представителей низложенной российской династии, о скорбной судьбе «екатеринбургских останков».
«Как это ни удивительно, – констатируют М.П. Ирошников, Л.А. Процай и Ю.Б. Шелаев, – далеко не всё знаем о
заключительном периоде жизни последнего русского царя
и мы, живущие в 90-х годах ХХ столетия» [9. С. 506]. «Здесь
много ещё остаётся неясного, – вторят выводу своих коллег Ю.А. Буранов и В.М. Хрусталёв. – Исследователям
предстоит ещё многое осмыслить, анализируя те документы…, которые сохранила история» [10. С. 3, 6–7]. С подобными заявлениями не раз выступали и представители Русской православной церкви, включая Патриарха Московского и всея Руси Алексия II [11. С. 612–613; 12]. И если
всегда найдутся любители порассуждать на всевозможные
злободневные темы, то несомненно существуют и такие
публицисты и историки, которые возьмут в руки перо «не
из увлечения ставшей ныне модной темой», а «из желания
если не постичь истину, то хотя бы максимально приблизиться к ней», как на этом настаивают составители сборника «Убийство царской семьи Романовых» [13. С. 4].
Намереваясь оградить себя и предостеречь других от
чрезмерного увлечения «модой на Романовых», учёные
неоднократно указывали, что её влияние «порождает стремление… приукрасить и представить в более выгодном свете личность того или иного царя и его деяния», заставляет
«приглушить любую критику Николая II», подменив его
недавно ещё расхожий «карикатурный образ» на «иконографическое изображение святого новомученика» [8. С. 12;
14. С. 168; 15. 1999. № 11–12. С. 94–95; 16. С. 189; 17. С. 24].
Вот почему подготовка и осуществление канонизации последнего самодержца Русской православной церковью не
заставили долго ждать реакции со стороны отечественной
исторической науки, побудив научные круги выразить не
только сомнения в правомерности такого важнейшего шага,
но и недвусмысленное его осуждение.
Так, пытаясь повлиять на решение церковных иерархов, историк М. Кривов в 1992 г. направил членам «предстоящего архиерейского собора Русской православной церкви» открытое письмо с характерным названием
«Николай II – святой ли?». Не отрицая присущих этому
императору «хороших черт характера», учёный напоминал
и о его вопиющих политических просчётах – «преступном
равнодушии к положению широких народных масс», «бли-
зоруком» противодействии реформированию страны, «бессудных расстрелах», поощрении черносотенцев, двух революциях и т.д. [18. С. 5]. «Святой! Не много ли позолоты
на портрете? – возражал такому определению и профессор
Ю. Марголис. – Я историк, – говорил он в интервью журналу “Армия”, – оперирую фактами и свидетельствами
людей, близко знавших царя, на них и выстраиваю оценки.
Что мы имеем? Малое, мягко сказать, прилежание в учении (спрашивать усвоение уроков “державным учеником”
запрещено было строжайше), разгульная молодость гвардейского офицера с еженощными “картофелинами” (так
именовались девицы для постельных услуг), с лаканием
шампанского прямо из серебряного таза…, достаток “первого помещика”, собственность которого составляла семь
миллионов десятин, самосознание “хозяина земли русской”.
Что во всём этом от святости?» – недоумевал учёный
[19. С. 48]. В результате состоявшаяся канонизация зачастую не находит понимания в кругу историков-профессионалов, указывающих на то, что «архипастыри не приняли
во внимание» выводы и доводы исторической науки
[20. С. 3–4].
Однако, по словам поборников причисления Николая II
к лику святых, и подобные доводы оппонентов, и само их
существование им хорошо известны. «Люди нецерковные
пожимали плечами или высказывались о канонизации крайне неодобрительно, – делился собственными наблюдениями Д. Орехов. – «Так мы и поверили! – цитировал он своих
идейных противников. – Две войны проиграл, устроил кровавое воскресенье, слушался этого ужасного Распутина,
слабый, нерешительный, царица-немка им командовала –
и вдруг… святой?! Как бы не так! Ищите дураков!»
[21. С. 8]. Оставляя без внимания тот факт, что рассуждения противников канонизации нередко изображаются её сторонниками довольно схематизированно и упрощённо, следует всё же рассмотреть принципиальные моменты ответных возражений церковной историографии, которые светская мысль, думается, склонна недоучитывать, а то и вовсе
не замечать.
Отцы Русской православной церкви и духовно близкие
к ней люди неоднократно пытались объяснить, что «смелое обсуждение» в «светской печати» такой «глубоко богословской проблемы», какой является канонизация, требует
специальной подготовки, которая у большинства авторовмирян отсутствует, порождая недопустимое «смешение
церковных и мирских понятий», ошибочное толкование
критериев святости, некомпетентные предположения и
выводы. «Люди, воспитывавшиеся исключительно на мирской, гражданской истории, не могут не мерить здесь на
старый аршин, хотя прежняя система отсчёта тут не годится, – полагает Д. Орехов. – В государстве, – пишет он далее, – есть практика увековечивать память великих правителей и государственных мужей, а у Церкви есть правило
канонизировать святых угодников… Эти две практики никоим образом не совпадают. Иными словами, подвижники
веры могут быть участниками тех или иных исторических
событий, но Церковь прославляет их не за это… Прославляет за подвиг – подвиг христианский» [21. С. 9–10]. «Противники канонизации Государя рассуждают о неудачах или
удачах его политики, как будто это должно быть условием
святости», – критикует дилетантские суждения своих современников протоиерей А. Шаргунов [22. С. 40]. «Им15
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ператор был членом Православной Церкви. И канонизация его будет производиться, если будет, не как царя, а
как члена этой Церкви», – такими словами епископа
Львовского и Дрогобычского Августина можно было бы
обобщить многочисленные высказывания православных
священников о единственно правильном решении проблемы [23. С. 256–281].
Опровергая ложные представления о мотивах, побудивших православную церковь рассматривать возможность причисления Николая II к лику святых, её представители не раз напоминали условия и особенности прославления монархов в русской церковной традиции: наличие «церковно засвидетельствованных фактов чудотворений» и «знамений», признание «факта безвинной насильственной смерти» – «христианского подвига», «народное почитание». «Для прославления угодника Божия
нужно не “обоснование” иерархов, но народное почитание и дар чудотворения», – говорил журналистам митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн, подчёркивая тем самым, что церковь не призвана и не властна
никого увековечивать, она может лишь засвидетельствовать святость [23. С. 262]. Как явствует из церковных
материалов, при постановке и изучении вопроса о канонизации последнего самодержца учитывались именно эти
обстоятельства [24. С. 120]. Одновременно указывалось,
что историческая оценка достоинств и недостатков государственной деятельности никогда не имела принципиального значения для причисления к лику святых. Это
указание, по-видимому, означало, что в данном конкретном случае делать какие-либо исключения тоже не представляется уместным.
Чтобы убедительно подтвердить или опровергнуть наличие канонических оснований для прославления царской семьи, специальная Синодальная комиссия по канонизации святых Русской православной церкви несколько
лет занималась необходимой подготовительной работой
– наведением различных исторических справок и сбором
фактов «чудотворений». Излагая на одном из архиерейских соборов промежуточные результаты работы этой Комиссии, её председатель митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий сообщил, что «вопрос о возможности канонизации царской семьи следует рассматривать не
только и не столько в историческом аспекте, связанном с
периодом правления императора Николая II, сколько с
последними днями жизни императорской фамилии, которые были запечатлены мученической кончиной»
[23. С. 271–272]. В отчётном докладе Комиссии эта мысль
подтверждалась [25. С. 187–188]. И на те же обстоятельства, как на достаточное (по церковным меркам) основание для канонизации Николая II, указывал А. Нежный,
комментируя письмо М. Кривова: «Мы… не можем без
некоего священного и скорбного трепета воспринимать
беспримерную и страшную в кровавой своей жестокости
драму цареубийства… Не как политический деятель, не
как император и самодержец прославлен будет Русской
православной церковью Николай II, а как страстотерпец…
Миг вольных и невинных страданий во имя Христа может перевесить десятилетия ошибок, заблуждений, соблазнов и даже жестокости» [26. С. 5].
Что же касается необходимых для канонизации «чудотворений» и «знамений», имевших место при жизни
16
страстотерпца или после его кончины, то к 1999 г. были
опубликованы уже четыре сборника «Чудес Царственных
Мучеников» и, по словам протоиерея А. Шаргунова, готовился к изданию «пятый», ибо «поток свидетельств не
иссякает» [22. С. 55]. Окончательное решение вопроса о
причислении царской семьи к лику святых, единогласно
принятое летом 2000 г. на Юбилейном Освященном Архиерейском Соборе Русской православной церкви, гласило: «Прославить как страстотерпцев в сонме новомучеников и исповедников Российских Царскую Семью:
Императора Николая II, Императрицу Александру, царевича Алексия, великих княжен Ольгу, Татиану, Марию и
Анастасию» [27. Аннотация].
Таково официальное заключение церкви, выработанное ею в соответствии со своими, давно установившимися традициями и правилами, бесцеремонно оспаривать
правомерность которых, выражая протест акту канонизации последнего самодержца, наука, думается, не вправе. Другое дело – обнаруженное некоторыми представителями церковной иерархии и церковной историографии
претенциозное намерение поведать наконец миру «истинную, а не сочинённую жизнь Царской Семьи», рассмотреть «все обстоятельства» этой жизни «вне идеологических стереотипов, господствовавших в нашей стране на
протяжении десятилетий» [21. С. 8–9; 23. С. 269]. Как раз
здесь историческая наука может и должна не только определить, действительно ли «несочинённая жизнь»
Николая II не сочинена, а горячее желание одолеть прежние «идеологические стереотипы» не привело к созданию других, но и познакомить общественность с новейшими результатами собственных изысканий в области
истории последнего царствования.
В конце 1980-х – начале 1990-х гг. представлялось, что
реализация этих изысканий, а значит, покорение новых
научных вершин и общественного мнения не заставят себя
долго ждать. Ведь именно тогда главное, если не единственное препятствие, которое историки усматривали на
пути объективного научного познания в виде непроходимых в прошлом «идеологических табу» и «большевистской цензуры», исчезли. И как бы подтверждая оптимистические прогнозы, одновременно с быстрой трансформацией общественных настроений стал разворачиваться
более медленный, поступательный процесс раскрепощения и перестройки научной исследовательской мысли,
поспешившей расстаться с недавно ещё неприкосновенными историческими истинами.
Фигурировали среди них и представления о Николае
Кровавом, поначалу осторожно признанные неполными
и односторонними, а затем уже недостоверными и во
многом ложными, но в любом случае требующими серьёзного критического внимания и переработки. «Густая
пелена предрассудков и предвзятостей, скрывавшая (да
во многом и поныне скрывающая) историческую правду,
хотя и медленно, но всё же рассеивается», – отмечал в
начале 1993 г. известный отечественный историк А.А. Искендеров [15. 1993. № 3. С. 88]. Исчезла неизбежная дотоле обязанность рассматривать прошлое «только сквозь
мутные фильтры «Кратких курсов» и «общеобязательных
схем», «стало возможным переосмыслить сложившиеся
стереотипы в оценке Николая II», «появились условия
рассказать» о нём «правду», – сдержанно радовались тогда
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
своему новому положению и открывавшимся исследовательским перспективам многие учёные [1. С. 4; 3. С. 117;
16. С. 189; 17. С. 24; 28. С. 3].
Тогда же ими был в целом оформлен отказ от порочной
«традиции советских историков» объяснять всё «объективными закономерностями исторического процесса», преуменьшая значение «личности в жизни общества», и сформулирован тот новый принцип познания, на путях материализации которого исследователи и надеялись продемонстрировать объективный анализ и разрушить устоявшиеся
клише [1. С. 4–5; 17. С. 24; 29. С. 256]. «Установить причины и по-настоящему осознать глубину драмы крушения
старой России, – рассуждал А.Н. Боханов, – невозможно
без знания людей, оказавшихся волею судеб на вершине
социальной пирамиды; их нравственного облика, духовных
запросов, мировоззрения, уклада жизни… Здравый смысл
и научная объективность, – был убеждён исследователь, –
требуют вернуть на авансцену истории императора
Николая II, в судьбе которого сфокусировались многие роковые коллизии отечественной истории конца XIX – начала XX в.» [1. С. 5]. «Важно, – соглашаясь с этим выводом,
писал Н.В. Кузнецов, – разобраться в… подлинной роли в
истории страны не только “народных масс”, …но и тех других “творцов истории”, которые волею судьбы становились
во главе Российского государства» [17. С. 24].
С тех пор как отечественная историческая наука была
предоставлена себе самой, а историки вознамерились
освободить её от наследия социально-идеологической
конфронтации, прошло около десяти – пятнадцати лет.
Однако надежды на то, что историография последнего
царствования должна вот-вот решительно преобразиться, так и остались лишь надеждами.
Конечно, эти годы не прошли для неё бесследно: учёные приступили к реанимации прежде ненужных и, казалось, навсегда забытых фактов из жизни последнего императора, начали активно дискутироваться многие аспекты его политической биографии, сформировались и относительно мирно сосуществуют различные суждения о
его личности и деятельности, подготовлен целый ряд научных исследований, среди которых не только отдельные
журнальные публикации, но и несколько объёмных монографий. Между тем никакого «головокружения от успехов», истинных или мнимых, всё это в научных кругах
не вызывает. Практически каждая новая публикация и
сегодня начинается с суровой констатации того неприятного факта, что «оценка» Николая II как «государственного деятеля» за последнее время «почти не изменилась»,
что «как личность и как политик он до сих пор не узнан и
не понят», что «объективный подход к глубокому изучению истории конца XIX – начала XX в.» и её «спокойный
анализ» всё ещё являются только перспективой, ибо даже
«научная аргументация» выводов продолжает носить
«субъективный», а то и «просто тенденциозный» характер и т.д. [5. С. 11; 7. С. 1; 30. С. 11; 31. С. 3]. «Предстоит
ещё приложить массу усилий, чтобы переосмыслить многие явления и события и отказаться от устаревших оценок и стереотипов, – на исходе 1999 г. настаивал А.А. Искендеров. – Более того, всё настоятельней потребность в
том, чтобы изменить сам подход к историческому исследованию и методологию познания прошлого России»
[15. 1999. № 11–12. С. 82].
В чём же дело? Быть может, критики современной
историографии неоправданно привередничают и, слишком придирчиво разглядывая исследовательские достижения последних лет, дают им заниженную оценку?
Качество и результативность перемен, совершившихся
за два почти истекших десятилетия в недрах отечественных исторических исследований о последнем царствовании и последнем самодержце, действительно вызывают не
столько обнадеживающий оптимизм по поводу достигнутых на новом пути результатов, сколько вопрос об их действительной новизне, весомости, степени превосходства и
перспективности по сравнению с когда-либо бытовавшими в отечественной историографии. Справедливо отмечая,
что «отечественная историография, едва хлебнув свежего
воздуха научной свободы, стремится вернуться к идеологизированному пониманию истории», А.Ю. Полунов пишет: «Часть авторов сознательно строит идейно-политическую доктрину, в которой идеализированная история самодержавия должна послужить основанием разрыва с Западом, ужесточения имперской политики, свёртывания демократических начал и свободы совести… Большинство же
авторов, – полагает историк, – …просто реагируют на изменения в современной атмосфере… То, что вчера подвергалось анафеме, сегодня непременно и во что бы то ни стало следует славить…» [3. С. 126]. Иными словами, от поспешных оптимистических оценок современных достижений отечественной историографии удерживает уже то обстоятельство, что её нынешние метаморфозы были инициированы не самими представителями науки, не ростом самого научного знания и совершенствованием его методов,
а очередной сменой политического режима в стране, за которой эти метаморфозы, собственно, и последовали.
Думается, однако, что вовсе не «национальная размашистость и максимализм», не стремление исследователей
«всё решить одним махом» и отсутствие у них привычки «к
медленному и кропотливому труду», на которые указывает
А.Ю. Полунов, являются сегодня главными препятствиями на пути действительного, а не только формального обновления исторических знаний об императоре Николае II.
Ведь ни «размашистая», ни «медленная кропотливая», ни
любая другая исследовательская работа не может быть признана более или менее объективной лишь по определению,
ибо главное, согласно чему она осуществляется, это субъективно установленные способ и средства познания прошлого, осознают исследователи их присутствие или нет. И если
«медленная кропотливая» работа осуществляется по одним
правилам с «размашистой», то она будет ничуть не лучше
этой последней, во всяком случае не настолько лучше, чтобы стоило говорить о заметной разнице, о принципиально
новых исследовательских результатах.
Могут возразить, что трагический образ Николая II, созданный постперестроечной историографией, всё-таки
сильно отличается от образа Николая Кровавого, культивировавшегося в историографии советской. Эта разница обманчива, ибо поверхностна и не имеет отношения к тому
способу изучения личности и деятельности последнего самодержца, которым авторы продолжают уже не первое десятилетие пользоваться, – сами логика рассуждений, вопросы к прошлому, механизм поиска ответов на них, манера обоснования выводов и т.п. атрибуты исследовательского процесса остались фактически неизменны.
17
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
И прежде всего это касается, как ни странно, одной из
самых одиозных, если верить современной историографической критике, исследовательских традиций – традиции политизировать изучение личности и деятельности
императора Николая II. Решительно осудив присущие ей
«беззастенчивые конъюнктурные манипуляции» и «пропагандистскую ангажированность», усомнившись в рождённых ею «многочисленных исторических мифах», учёные и публицисты до сих пор не только не покончили с
нею по существу, но, что гораздо хуже, упорно не хотят
видеть её присутствие в своих нынешних, якобы деполитизированных изысканиях.
Такая слепота отнюдь не случайна, она закономерно
проистекает из того представления о путях политизации
исторического познания, которым исследователи сегодня располагают и которое трактует эти пути как преднамеренное извращение исторических фактов в угоду политическим интересам, пристрастиям и убеждениям автора. Вот почему, анализируя сочинения своих предшественников, их современные наследники склонны замечать и критиковать у них именно те недостатки, которые
ныне производят впечатление сознательного искажения
исторической истины – «злонамеренную клевету», «откровенную фальшь», «заведомую ложь», «грубые передержки, умолчания, недомолвки, а то и откровенную
фальсификацию», «прочную традицию замалчивания»,
«замалчивание одних фактов, выпячивание других», «эксплуатацию» выигрышных сюжетов, «тягу к сенсационным открытиям» и тому подобные недопустимые явления [2. С. 84; 5. С. 8; 15. 1993. № 3. С. 87; 32. С. 119; 33.
С. 93; 34. С. 5; 35. С. 4].
Представляется, однако, что сводить методы политизации исторического познания к банальной лживости предшествующих поколений историков и публицистов невозможно, недопустимо. И не только потому, что было бы слишком категорично бросать им вслед нелицеприятные отзывы, что это огульно и весьма безапелляционно пятнает их
честь. Но ещё и потому, что чрезмерная, акцентированная
сосредоточенность современных исследователей на поисках и разоблачении в исторических трудах прошлого элементов умышленного (в подоплёке – политического) обмана
играет сегодня против подлинного обновления исследовательского процесса. Эта усиленная сосредоточенность, этот
ударный акцент не позволили различить более сложные
формы и результаты политизации исторического познания
и, неоправданно внушая, что для ликвидации последней
достаточно продемонстрировать «профессиональную честность» и «научную добросовестность», оставили историков безоружными как раз против более изощрённых, чем
грубое политическое надувательство (практически никогда и не использовавшееся!), её форм.
Это двусмысленное положение представителей современной отечественной публицистики и исторической науки засвидетельствовано уже тем обстоятельством, что
процесс ревизии старых и создания новых исторических
знаний об императоре Николае II практически не связан
с обсуждением и формированием альтернативных прежнему подходов изучения личности. И пятнадцать лет
назад, когда этот процесс только начинался, и теперь, имея
определённую историю, он зависел и продолжает напрямую зависеть от той глобальной переоценки альтернатив
18
исторического развития России в конце XIX – начале
XX в., которая совершилась вслед за провозглашением
знаменитой политики гласности.
Именно тогда были поставлены под сомнение «беспристрастность, объективность и всесторонность» результатов,
достигнутых советскими историками в изучении событий
и итогов российской революции. А сама она и её колоссальные последствия стали восприниматься подавляющим
большинством исследователей не иначе как национальное
«бедствие» и также интерпретироваться, только с разной
степенью эмоциональности: «вселенская трагедия», «катастрофа», «хаос», «анархия», «обнаглевшая бесовщина»,
«жестокие социальные потрясения», «страшный социальный взрыв», «полоса нескончаемых бедствий», «предательство интересов России», «Божий гнев», «проигрыш всех
и вся» [1. С. 3, 277–278; 5. С. 9–10, 157; 8. С. 32; 9. С. 22,
208; 31. С. 20; 36. С. 4; 37. С. 137, 412; 38. С. 358]. «С падением Царя, – считает О.А. Платонов, – кончился период
возвышения России и начался процесс её разрушения, не
прекратившийся по сей день» [37. С. 422].
Более сдержанно о негативных плодах «революционной смуты» пишут и профессиональные историки: «На
смену монархическому самодержавию, – указывает
А.Н. Боханов, – пришла бескомпромиссная власть большевистской партии, провозгласившая своей задачей построение самого справедливого и благоденствующего общества в истории человечества. Понадобились десятилетия невероятных жертв и лишений, невиданного насилия и тотального закабаления личности, чтобы осознать,
что намеченная вожделенная цель многих великих мечтателей так и осталась мечтой. В реальности же были
загубленные жизни и судьбы миллионов людей, деформированная нравственность, разрушенная культура, оболганная история» [1. С. 3]. «Теперь мы знаем, – уверен
Г.З. Иоффе, – насилие, в каком бы “теоретическом” облачении оно ни выступало, может родить только насилие – ни к чему иному оно привести не может. Как гласит старое изречение: для того чтобы создать оазис, не
нужно землетрясения…» [39. С. 350].
Уже сами по себе эти нелёгкие скорбные прозрения склоняли к раздумьям о предпочтительности других путей развития нашей страны в конце XIX – начале XX в., побуждая
учёных и публицистов обсудить как саму возможность иного течения событий российской истории, так и те направления, которые оно могло бы принять. Неизбежный характер российской революции (социалистической в особенности) был поставлен под сомнение, а историки занялись
поиском и освещением её более перспективных, хотя, как
оказалось, и менее жизнеспособных исторических альтернатив. В частности, рассмотрению подверглась та из них,
которая предполагала постепенное, но неуклонное реформаторское преобразование российского государства и общества на европейский манер.
Анализируя степень её изученности, А.А. Искендеров
справедливо напоминает: «В историографии давно и
прочно утвердился тезис, что реформистский путь для
России изначально был обречён на неуспех, – с чем сам
историк, как и большинство его нынешних коллег, не спешит соглашаться. – …Перед Россией ХХ в., – пишет он
далее, – реально стоял не один, а два возможных пути
развития: путь революционного свержения существую-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
щего строя и путь мирного преобразования общества и
государства» [15. 1993. № 7. С. 126]. Этот-то «путь мирного преобразования» и приковал сегодня самое пристальное исследовательское внимание. О пробудившемся по
отношению к нему интересе говорят даже типичные названия ряда объёмных исторических трудов последнего
времени, названия, которых прежде никогда не бывало –
«Российская монархия, реформы и революция», «Власть
и реформы», «Российское самодержавие в 1905 году. Реформы и революция» [15; 40; 41].
Стоит ли говорить о том, что именно нереализованная
реформаторская альтернатива российской истории и представляется ныне не только вполне возможным, но и наиболее предпочтительным исходом грандиозной исторической
драмы, стремительно разворачивавшейся в России в годы
последнего царствования. Признавая, что «в любом обществе всегда проблемы были», что царская Россия никоим
образом исключением из этого правила не являлась, Главный герольдмейстер российского дворянского собрания
С.А. Сапожников вопрошает: «Значит ли это, что нужно
звать Русь к топору?» И сам же отвечает: «Боже упаси…» –
следовало бы подумать о выборе «рациональных путей»
разрешения существовавших тогда у страны проблем
[42. С. 25]. «Наиболее приемлемым, логичным для России
был путь конституционной монархии», именно реформы
«открывали дорогу прогрессу», – утверждают сегодня историки, полагая, что, осуществись они «ещё за несколько
месяцев, пусть даже недель до февральско-мартовских событий 1917 года», и страну ещё «можно было спасти», а
«судьбы дома Романовых и самой России были бы иные и,
скорее всего, не столь трагичные» [9. С. 208, 222; 31. С. 20,
21, 24; 43. С. XI].
Полагая, что конституционные изменения в начале
ХХ в. были России необходимы и полезны, а главное, что
существовала возможность осуществить их без катастрофических потрясений, исследователи по-новому взглянули на препятствия, которые должны были встретиться
на этом преобразовательном пути. Если прежде практически все они связывались с консервативной политической позицией российских властей, их нежеланием проводить назревшие реформы, то теперь историки всё чаще
задаются вопросом, «готовы ли были» и сами «народные
массы» к «восприятию широкой демократии западноевропейского типа»? Европейская политическая система
«вызревала и формировалась столетиями», «парламентаризм не мог в одночасье вписаться в российскую действительность», т.к. «этот процесс требует определённого,
скорее всего, длительного времени, в ходе которого должен будет не только обновиться общественный и государственный строй России, но и измениться психология
людей». Признан и факт, что попытка форсировать события с помощью революции не удалась, а мнимая советская демократия стала закономерным следствием сохранявшегося в людях «политического бескультурья…, слаборазвитого чувства гражданского достоинства, примирения с беззаконием и произволом власти, готовности к
обожествлению диктатуры и её вождей» [1. С. 15–16;
5. С. 239; 15. 1993. № 7. С. 130; 44. С. 281].
Поскольку фатальная обречённость царского режима, недавно ещё всемерно подчёркивавшаяся, стала теперь казаться не столь очевидной, а то и вовсе сомни-
тельной, историческая роль императора Николая II, определявшего политический курс страны в течение двух
поворотных десятилетий, в глазах исследователей стремительно возросла. И это понятно: последний самодержец начинает восприниматься не как осуждённый историей на неотвратимое заклание, а как её активный творец, ответственный и за собственную судьбу, и за судьбу
российской династии, и за будущее России. «Сколько раз
в мировой истории лица, стоящие у власти, находили реформистский выход из подобной ситуации!» – замечает
К.Ф. Шацилло, подсказывая одновременно и тот спасительный выход, который императору следовало бы избрать – «поступиться властью, “даровать” политические
свободы, необходимые экономические реформы и остаться монархом, который царствует, но не правит» [45. С. 80;
35. С. 11]. По-своему об этом же пишет и А.А. Искендеров: «В ХХ столетие Россия вступала с ясным осознанием необходимости обновления своего общества и государства… Мало кто из серьёзных российских политиков сомневался в необходимости, более того – в назревшей исторической неизбежности глубоких социальных
и политических преобразований» [15. 1994. № 1. С. 98].
Известно, однако, что Николай II никакой «реформистский выход» из создавшейся в стране ситуации не нашёл, а по некоторым рассуждениям – и не искал, невзирая на всю его кажущуюся сегодня необыкновенной очевидность. Это обстоятельство позволяет исследователям
заявить о несостоятельности последнего самодержца в
качестве государственного деятеля, о его неумении «оценивать политическую обстановку в стране» правильно, а
«на живое течение общественной жизни» отвечать «должным образом» [8. С. 102; 9. С. 39; 35. С. 6].
«Новые времена требовали новых решений, – считает, как и многие другие его коллеги, А.А. Искендеров. –
Этого не сознавали ни новый царь, ни его ближайшие
наставники», уверенно направлявшие своего послушного ученика «по стопам папеньки» в тот «исторический
период, когда надо было твёрдо решаться на радикальные перемены» [9. С. 22; 15. 1993. № 5. С. 93; 39. С. 11;
46. С. 453]. Уже «первые шаги молодого императора»,
по мнению Ю.Н. Кряжева, «показали, что он способен
только ускорить развязку». «Николай-царь» напоминает
этому историку «лошадь с надетыми на неё шорами, которая упрямо двигалась в определённом ею самой направлении, вовсе не замечая, точнее, не будучи в состоянии заметить, что же происходит вокруг и куда она двигается» [8. С. 99, 112]. «К сожалению, и для династии, и
для страны, – констатирует К.Ф. Шацилло, – на троне
оказался человек, совершенно непригодный для столь высокого места… Николай II, – объясняет он далее, – …не
только не давал назревших реформ, но даже, если у него
их вырывало силой революционное движение, упорно
стремился отобрать назад то, что было дано “в минуту
колебаний” Всё это “вгоняло” страну в новую революцию, делало её совершенно неизбежной» [45. С. 73, 76].
Хотя в современной отечественной публицистике и исторической науке эти умозаключения, по-видимому, доминируют, разделяют их далеко не все. Апеллируя к «невиданным темпам» экономического роста николаевской России, подчеркивая, что важнейшими приметами её жизни
постепенно становились «парламентаризм», «многопартий19
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ность», «свобода слова и печати», «независимый суд», «открытые границы», «передовое социальное законодательство», эти последние не считают политический курс
Николая II, в том числе и реформаторскую его часть, ни
куцым, ни близоруким [42. С. 20, 21].
Близорукими они склонны считать страстные требования «всего и сразу», исходившие из российских либеральных и революционных кругов, не принимавших в
расчёт ни «реальные условия России», ни «психологию
народной среды», ни «уровня политической зрелости основной массы избирателей», подлинное понимание которых будто бы продемонстрировал как раз император
[5. С. 238]. «Нет никаких оснований сомневаться, – рассуждает А.Н. Боханов, – что свободные, равные и тайные выборы в высший законодательный орган России
тогда, в 1905 г., привели бы не просто к социальным потрясениям, а к крушению всего миропорядка. И в этом
отношении то, что предложила власть, можно считать
почти пределом, отражавшим реальные условия страны
и времени. Далее начиналась не переделка государственного здания, а его слом…» [5. С. 239–240].
Необходимо отметить, что за последние несколько лет
суждения А.Н. Боханова об умении Николая II разбираться в политических реалиях своего времени существенно
трансформировались. Вот что по этому поводу исследователь писал, например, в 1993 г.: «Николай и Александра были опоздавшими людьми, они пришли в ХХ век из
другой эпохи, из времён Московского царства…
Николай II был таким, каким был, и пытался сохранить
то, что было обречено временем… Идолопоклонство последних венценосцев перед идеализированным прошлым
закрывало им дорогу в будущее» и т.п. [1. С. 105, 279].
Что же касается его отношения к политическим притязаниям российских общественных деятелей, то оно с тех
пор практически не изменилось. Оценивая обоснованность этих притязаний, историк в 1994 г. утверждал:
«Дряблые либеральные руки не могли вынести на себе
всю тяжесть власти. Если бы в 1905 году они её получили, всё рухнуло бы тотчас же» [47. С. 43]. Это мнение
разделяет и О.А. Платонов: «Речь шла не только о сохранении традиционных форм управления страной, – разъясняет он непреклонную позицию монарха в борьбе с “нигилистическими попытками разрушить их”, – а о спасении русской национ??льной культуры, которая, как он (Николай II. – Ю.Г.) чувствовал, была в смертельной опасности. События последних восьмидесяти лет показали, насколько был прав российский Император» [37. С. 34].
Дело, однако, в том, что «события последних восьмидесяти лет» никогда (в том числе и сегодня) однозначно
не оценивались и сами по себе «показать» или подтвердить ничего не могут, сколько бы их интерпретаторы на
это ни притязали. Эти события «покажут» и подтвердят
только то, с чем будет согласен каждый конкретный исследователь. Иными словами, кому-то они помогали и
помогают засвидетельствовать историческую правоту
последнего самодержца, а кому-то – опровергнуть её, в
зависимости от того, считает ли исследователь, что либералы и революционеры «стремились перепрыгнуть «в
послезавтра», препятствуя властям в постепенном (единственно плодотворном) реформировании общества и безрассудно провоцируя в России чудовищные социальные
20
потрясения, или он думает, что их провоцировали «охранители», намеревавшиеся «удержать страну в позавчерашнем дне».
Нетрудно заметить, что такой способ оценки государственной деятельности Николая II не просто связан, он прямо прикован к авторскому, ценностно окрашенному представлению о тогдашней России, о её государственных и
общественных проблемах и бедах, о наиболее предпочтительных методах их решения, о целесообразности немедленных кардинальных реформ. Спорный характер собственных представлений редко кто из исследователей считает
нужным открыто признать, а вместе с ним игнорируется и
непрочность исходного материала для их рассуждений и
выводов. Ещё более важно, однако, другое: в свете энергично заявленного ныне стремления к реализации новых
исследовательских подходов обращает на себя внимание
то обстоятельство, что искомая новизна в том исследовательском подходе, который избран сегодня для изучения
последнего царствования, как раз отсутствует.
Прежде всего, далеко не новы те вопросы, вернее тот
ключевой вопрос, в рамках поиска ответа на который и
рассматривается традиционно государственная деятельность последнего самодержца. «При оценке последнего
русского царя, – высказывают свою точку зрения авторы
“Истории внешней политики России”, – главное, видимо, не в отдельных чертах характера и даже не в трагической судьбе монарха, царской семьи и династии, а в
том, насколько “его дела” и “его намерения” были адекватны стоявшим перед Россией задачам исторического
развития» [48. С. 63]. «В какой мере принимаемые решения и действия были адекватны обстановке?» – задаётся тем же вопросом и А.А. Искендеров [15. 1993. № 3.
С. 100]. Приступая к «расследованию действий самого
Николая II», П. Черкасов полагает, что посредством этого «расследования» надлежит выяснить, «в какой степени его политика и его поведение ускорили (или отсрочили) революцию 1917 года», «в чём состояли просчёты»
этой политики [16. С. 190, 192].
Речь, таким образом, идёт о том, чтобы проверить,
насколько политический курс последнего царствования
был уместен в сложившихся исторических условиях, вычисляя тем самым и уровень государственных способностей осуществлявшего этот политический курс монарха.
Между тем приступить к подобным исследовательским
процедурам невозможно без заранее сформулированного представления об «адекватном» политическом поведении императора, т.е. о таком его поведении, которого
будто бы требовали от него время и логика исторического развития страны. А это, в свою очередь, означает, что
прежними в отечественной историографии остаются не
только интересующие историков вопросы (вращающиеся вокруг одного – прав ли Николай II исторически?), но
и отправная точка их исследования (собственное мнение
о должной политической практике российского престола) и даже его механизм (сравнение этого воображаемого образца правильной политической практики с тем, который император продемонстрировал на самом деле). По
сути, за всеми сегодняшними оценками Николая II как
политика, за всеми спорами и рассуждениями о нём как о
государственном деятеле стоит дискуссия вовсе не о монархе, а о более подходящем в ситуации начала ХХ в.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
политическом курсе, о более предпочтительной альтернативе исторического развития России, предопределяя и
эти оценки, и рассуждения, и споры.
Такой путь формирования комплекса исторических
знаний о последнем самодержце, конечно, вполне допустим, более того, он устойчиво практикуется с момента
зарождения историографии о последнем царствовании.
Вместе с тем такой познавательный путь определённым
и, думается, далеко не всегда лучшим образом влияет на
содержание наших знаний, на их качество.
Во-первых, любой изготовленный таким способом
исторический образ императора Николая II находится в
обязательной, хотя и не всегда явной, а часто даже и отрицаемой связи с политическими взглядами своих создателей. Попросту говоря, все эти образы обусловлены политическими взглядами, т.е. политизированы, ибо изучать
и оценивать (положительно или отрицательно) государственную деятельность монарха в зависимости от того,
соответствует она пресловутой «логике исторического
развития» или нет, можно лишь в соответствии с собственным представлением об этой «логике» и, значит, о том,
куда императору следовало вести страну.
Во-вторых, очевидно, что представления подобного
рода не только крайне неустойчивы и исторически чрезвычайно ограниченны, но и, подчинив себе мысли своих адептов, лишают их плодотворной возможности выработать такое историческое знание, которое могло бы
удовлетворить людей с разными политическими пристрастиями. Поскольку именно эти переменчивые и непримиримо враждебные друг другу и всему, что порождено
не ими, политические пристрастия определяли и определяют общий ход рассуждений исследователей о последнем самодержце, то аналогичными чертами наделён
и конечный результат их рассуждений – исследовательские выводы и оценки.
Так, ещё недавно «логичным», однозначно необходимым и несомненно лучшим исходом отечественной истории мы признавали революцию, любое (и, конечно, чем
больше, тем лучше) содействие которой представлялось
правильным, т.е. именно адекватным сложившейся исторической ситуации, прогрессивным. Последний самодержец, неизменно и жёстко противодействовавший развитию революционных событий, подлежал бескомпромиссному осуждению как реакционер.
Однако то, что представляется естественным и правильным с одних исторических позиций, в другую эпоху
и с другой точки зрения может показаться совсем иным.
Сегодня умонастроения круто изменились, былые исторические истины с пафосом (нередко и с пренебрежением) отброшены, Николая II либо поспешили причислить
к выдающимся государственным деятелям, либо критикуют, но уже за то, что он не сумел предотвратить российскую революцию, упредив или поборов её на путях
своевременных либеральных реформ, а то и просто сурового ей противодействия.
Понятно, что подобные построения недолговечны,
ведь отечественную историю приходится переосмысливать и практически заново переписывать в связи с каждым сколько-нибудь значимым политическим поворотом
в судьбе нашей страны. Скажут, быть может, что это и
нормально и закономерно, что должно же историческое
знание развиваться, обновляться. Вне всякого сомнения,
такое развитие необходимо. Между тем именно оно, думается, и поставлено под угрозу, ибо какое же развитие
знаний (кроме его поверхностных видоизменений) может иметь место там, где исследователи обрекли себя на
сизифов труд: они постоянно возвращаются к исходной
точке своих рассуждений якобы для того, чтобы, наконец, начать их по-новому, сохраняя, однако, не только
прежние мыслительные привычки, но во многом и прежний исследовательский инструментарий, и потому двигаясь в процессе познания по одному и тому же кругу?
И как глубоко закономерно, характерно, что пройденный историографией последнего царствования вековой
путь оценивается сегодня историками как малорезультативный, а часто и фактически бесполезный, не отмеченный сколько-нибудь существенным развитием исторических знаний об императоре Николае II. Причём нет гарантий, что и наши потомки не отнесутся к сегодняшним
нашим умозаключениям так же, как мы относимся к умозаключениям наших предшественников.
В-третьих, обусловить изучение последнего царствования собственными оценками российского исторического процесса (делается ли это помимо осознанного намерения историка или по его прямому желанию – не суть
важно) – значит рассматривать личность и деятельность
последнего самодержца сквозь призму чужого, несвойственного для него жизненного, а часто и исторического
опыта, игнорируя принцип историзма. Так, если современники Николая II строили образ своего повелителя,
каждый по-своему оценивая разворачивавшиеся на их
глазах грандиозные события и наперебой предлагая разнообразные меры для спасения страны, то позднее исследователи стали использовать суждения ещё и о тех
событиях, которые совершились после гибели монарха.
Такой подход, как считается, помогает «увидеть и понять
закат монархии с учётом последующего развития» России, заставляет поразмыслить о более рациональных
(пусть и не осуществившихся) путях её развития в прошлом и тем самым делает нас «мудрей» на будущее
[1. С. 5; 42. С. 25].
Наряду с этими достоинствами такой подход предполагает, однако, и значительные жертвы, ибо побуждая
определить историческую роль Николая II для нашей эпохи и с точки зрения наших же представлений о том, «что
такое хорошо и что такое плохо» в историческом масштабе, он обрекает историков изучать личность и деятельность последнего самодержца только в тех аспектах, в
которых они интересны (симпатичны или антипатичны)
именно нам. Неудивительно, что исследователи последнего царствования понимали и принимали Николая II лишь
как надёжного союзника или активного противника своих представлений об общественном благе и только в таком качестве его и рассматривали (в частности, в таком
ключе рассматривались все его политические мероприятия, интерпретировавшиеся либо как «прогрессивные» и
стране нужные, либо как «реакционные» и для неё вредные), остальное поступало в разряд несущественного и
от аналитического внимания, исследовательских размышлений благополучно ускользало.
Психологически такой понятный и вполне объяснимый
исторический эгоцентризм надёжно заслонял и заслоняет
21
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
прежде всего важнейшее обстоятельство – политика императора не предназначалась и не могла предназначаться тому,
чтобы следовать или противоречить соображениям её многочисленных критиков о том, какой ей надлежало бы быть.
Она, вполне может статься, представляла собой не просто
возмутительное отклонение от искомого, спроектированного автором образца или, напротив, его меткое воплощение, а самостоятельное образование, обладавшее принципиально иными логикой и структурой, и формировавшееся иной системой ценностей. Не замечать, более того, даже
не предполагать этой возможной разницы, заведомо и без
какого бы то ни было обоснования постулируя умственное
и душевное сходство между императором и историком его
царствования, значит на деле отказываться от принципа историзма, который на словах декларируется как давняя неприкосновенная святыня исторической науки, как её нерушимое достояние.
Лишь в последнее время некоторые исследователи
стали обращать внимание своих коллег к тому прискорбному факту, что «сами личности “обречённых” на царствование представителей династии (особенности психологии, образования и воспитания монархов, их ориентация в сложной системе принятия решений, влияние окружения, быт и нравы придворной среды, менталитет
общества и т.д.) до сих пор остаются менее всего изученными» [49. С. 6–7]. Между тем, полагают историки, «видеть в царской судьбе – человеческую, а в царе – личность необходимо, иначе многого не понять» [8. С. 194].
Нашлись среди них и те, которые задались целью «воссоздать облик последнего русского царя» так, чтобы, выслушав его рассказ «о себе, о своём восприятии людей и
событий», увидеть в нём «живого человека и реального
политика в конкретных обстоятельствах времени и места» [5. С. 11]. «Для того чтобы понять любой исторический персонаж и судить о нём, – пишет, вторя А.Н. Боханову, Е.Н. Чернокрылова, – мало знать какие-то конкретные эпизоды и события, с ним связанные; необходимо
установить глубинные нравственно-психологические причины и импульсы, обусловившие его поведение и поступки, то есть следует понять прежде всего самого человека,
а уж затем рассматривать его в политическом действии»
[31. С. 3; 50. С. 308].
За этими рассуждениями о необходимости сперва «понять» Николая II и только затем «судить о нём» отчётливо просматривается вопрос, чётко сформулированный в
работе А.А. Искендерова: «Как воспринимал политическую ситуацию, складывавшуюся в стране, сам монарх?» –
спрашивает себя историк, приступая к изучению его личности и деятельности [15. 1993. № 3. С. 100]. Эти новации наводят на мысль не только о том, что «Николай II
как политик до сих пор не узнан и не понят» и надо предпринимать шаги к кардинальному изменению такого положения, но и о том, что, пожалуй, впервые в историографии последнего царствования его образ утратил ранее
присущую ему, в глазах исследователей, очевидность.
«Что же изучать и реконструировать, если царь “полоумный”, а царица «психопатка?» – саркастически рисует
эту недавнюю, лишённую каких бы то ни было признаков исследовательских исканий и сомнений историографическую практику А.Н. Боханов [50. С. 309]. И, думается, не случайно именно сегодня из уст исследователей
22
прозвучал разумный отказ от претензий на обретение и
презентацию некой окончательной исторической истины о последнем самодержце, претензий, которые были
столь свойственны их предшественникам. «Верьте не
тому, кто говорит, что знает истину, а тому, кто ищет её», –
наставительно цитирует «старое мудрое изречение»
Г.З. Иоффе [39. С. 4].
Все эти изменения можно только приветствовать. Как
же на деле осуществляется этот новый подход, этот таинственный процесс «понимания любых исторических персонажей»? Ведь одними словами о его необходимости, одними декларациями намерений ничего достигнуто не будет. Приходится признать, что сам механизм «понимания»,
пути его осуществления всё ещё остаются за пределами
более или менее подробных объяснений. Это, конечно, не
значит, что реализация нового подхода всё ещё только планируется, досконально продумывается. В том-то и дело:
исследователи, по-видимому, убеждены, что ими уже предприняты первые решительные попытки внедрить его в исследовательскую практику. Вот почему прежде, чем оценивать его новизну и перспективность, приходится устанавливать, в чём он, собственно, заключается.
Из отдельных, оброненных авторами замечаний о том
желательном направлении, которое должен, наконец, принять историографический процесс, можно понять, что
историки вознамерились направить свои исследовательские усилия на реконструкцию личности последнего самодержца и дворцового антуража. Только вслед за этим,
как считается, уместен переход к рассмотрению фактов
его политической биографии, а главное – поиску и анализу мотивов его политической деятельности.
Думается, однако, что само по себе обращение к проблемам воспитания и образования будущего императора,
процессам формирования его личностных качеств, мировоззрения и политической доктрины, картине его семейного окружения и возможных родственных влияний, которое
в современной историографии, действительно, имеет место, ещё ничего нового не гарантирует и «территорию историка» не расширяет. Прежде всего потому, что так или иначе – достаточно подробно или совсем вскользь, но эти аспекты жизни императора Николая II нередко затрагивались
и прежде, попадая в поле зрения и историков, и публицистов. Другое дело, что результаты их изысканий теперь могут казаться неудовлетворительными, тенденциозными и,
значит, нуждающимися в пересмотре. Между тем, чтобы
реально осуществить его, требуется изменить не количество обсуждаемых вопросов, а качество произносимых суждений, т.е., главным образом, принцип построения исследовательских выводов. А ведь этого-то по большому счёту
как раз и не произошло.
Вот почему трудно предположить, что обсуждение
недостаточно, с нашей точки зрения, исследованных и
даже каких-то совершенно не исследованных эпизодов
из жизни последнего российского монарха пойдёт вне
традиционного русла, произведёт в историографии последнего царствования кардинальный переворот. Скорее,
их обсуждение будет протекать в традиционном русле, а
новые факты если и будут выявлены, то станут интерпретироваться по старым правилам.
Возьмём конкретный пример – освещение в современной историографии «детства, отрочества и юности Ни-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
колая-наследника», которых, как указывают исследователи, «глубокое изучение» до сих пор ещё не коснулось.
«Первоначальный этап жизни Николая-наследника с момента его рождения до вступления на царский престол, –
пишет Ю.Н. Кряжев, – пока не стал у историков-исследователей и публицистов предметом пристального внимания, глубокого и всестороннего изучения, детального
рассмотрения и, конечно же, тщательного анализа, с последующими, соответственно, глубокомысленными умозаключениями и выводами…» [7. С. 1]. Как же восполняют этот историографический пробел современные авторы? Основные направления их поисков и умозаключений
в общем-то остаются прежними – привычные занятия, за
которыми чаще всего можно было застать маленького, а
затем и повзрослевшего цесаревича, процесс его обучения, качество полученного им образования, степень его
подготовленности к тяжёлым и ответственным тронным
обязанностям…
Ряд современных историков вслед за критически настроенными исследователями предшествующих эпох
(включая и дореволюционную) продолжают считать, что
наследника престола отличало «малое, мягко сказать,
прилежание в учении» и как следствие – недостаточное
для руководителя огромной империи образование, «весьма смутные представления о происходящем на свете», а
молодые годы Николая Александровича не могут быть
правдиво определены иначе, чем «разгульная молодость
гвардейского офицера», отмеченная разнообразными сомнительными проявлениями «весёлой жизни»
[8. С. 49–50; 19. С. 48; 35. С. 5]. Подобные высказывания
о молодости «одного из самых некультурных русских людей» – Николая II – как о «праздном, полном кутежей времяпрепровождении», «длинной серии закулисных романов и интрижек», «абсолютном ничегонеделании» встречаются уже в нелегальной дореволюционной литературе
и прочно закрепляются в советской [51. С. 167; 52. С. 303,
322–323; 53. С. 13; 54. С. 239–240, 246; 55. С. 12–14, 22;
56. С. 36–40; 57. С. 64].
Другие современные исследователи не склонны так
драматизировать ситуацию: они считают маленького Ники
«страстным книгочеем», «необыкновенно любознательным и прилежным» учеником, указывают на его «блестящее образование» и «универсальные знания», а якобы
«разгульную молодость» повзрослевшего цесаревича
сдержанно интерпретируют как непредосудительную
«обычную жизнь для столичных гвардейских офицеров».
«Здесь были, – напоминает А.Н. Боханов, – и пирушки в
дружеском кругу, посещения различных зрелищ, непременные романтические увлечения…» [5. С. 63, 24–25; 21.
С. 129; 36. С. 6; 37. С. 32; 58. С. 309]. Между тем впервые такая интерпретация открыто обнаружила себя ещё
в эмигрантской исторической литературе, в том числе она
присутствовала в работах некоторых представителей церкви. «Молодые годы берут свою дань», «Наследник…
веселится как молоденький офицер…» – писали эмигранты, наставительно замечая, что «не следует, однако, думать, что в этих забавах сказывалась вся полнота таившихся в Нём возможностей», что он обладал «запасом
знаний» и личными «качествами», заслуживающими «всеобщего признания» [59. С. 13–14; 60. С. 8–9; 61. С. 123;
62. С. 29; 63. С. 4]. О том, что «Государь прошёл полное
общее образование, в совершенстве изучил предметы,
которые необходимо знать Монарху», писали и дореволюционные официальные издания [64. С. 9, 12].
Необходимо, таким образом, признать, что сегодняшние суждения о предметах, имеющих отношение к юности Николая II, хотя и выглядят более конкретными, чем
когда-либо, и поставлены на прочную (пусть, и достаточно бедную) источниковую базу, но по смыслу, а часто и
по своей словесной форме не изменились и даже не особенно разнообразились, как на то можно было бы надеяться. Удивляться нечему, поскольку сам принцип формирования этих, по-видимому, разных и даже противоречащих друг другу суждений тоже сохраняется в полной мере, надёжно обеспечивая не только их традиционность, но и поразительное внутреннее сходство.
Примечательно, что обе стороны, не обращая друг на
друга никакого аналитического внимания, уверенно апеллируют к дневнику цесаревича: ищут и, как правило, без
особого труда находят подтверждения любым своим умозаключениям. По справедливому замечанию М.П. Ирошникова, Ю.Б. Шелаева и Л.А. Процай, «если подходить
предвзято», то дневниковые записи наследника «легко
позволят создать образ ленивого, нерадивого, лишённого ярких дарований и высоких интересов молодого человека, тяготевшего лишь к кутежам, пирушкам и прочим
неблаговидным развлечениям… Однако, – спешат прибавить авторы, – …в дневнике Николая можно найти
множество лаконичных записей, которые при желании
нетрудно представить как пример и широты его кругозора, и любознательности, и т.д.» [9. С. 154]. Именно это, в
сущности, и происходит, ибо, по свидетельству одних
исследователей, дневниковые записи подтверждают, что
«год за годом Николай нарабатывал опыт государственной, политической и общественной жизни», не устрашившись «большого труда на этом поприще», а по мысли
других – «чрезвычайно ярко» характеризуют «интеллект
автора» и имеют значение лишь с точки зрения его «негативной оценки» [7. С. 11; 37. С. 27].
На каком же основании авторы делают тот или иной
вывод, что позволяет им определиться в своих предпочтениях? Прямых ответов, которые хоть как-то проясняли
и аргументировали бы этот авторский выбор, не имеется.
Остаётся предположить, что он кажется авторам единственно возможным, самоочевидным, тогда как это впечатление не только крайне обманчиво, но и весьма для
науки вредно. Притупляя заинтересованность в самоанализе, оно мешает увидеть, что исследовательские выводы не только (а часто и не столько) диктуются исследуемым материалом, но и зависят от произвольного усмотрения исследователя и детерминируются, таким образом,
целым комплексом не имеющих никакого отношения к
жизни Николая II причин.
Увы, подобное обращение с источниками царским
дневником не исчерпывается. Более того, оно практикуется в отношении тех источников, уповать на очевидную
правдивость которых никак не приходится. Речь идёт о
свидетельствах современников последнего царствования,
о принадлежащих им мемуарных высказываниях в адрес
последнего самодержца. «Преподаватели не могли ставить оценки за успеваемость высокородному ученику, –
повествует, например, А.Н. Боханов, – но все они отме23
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
чали усидчивость и аккуратность Николая Александровича» [5. С. 24]. Трудно судить, какие отзывы историк
имеет в своём распоряжении в данном случае, но невозможно, однако, не усомниться в точности его сведений,
ведь даже К.П. Победоносцев, один из главных воспитателей и учителей цесаревича, относившийся к нему, по
словам С.Ю. Витте, «любовно», высказывался о своём
ученике «как-то неопределённо» [65. С. 6]. Этот довольно известный отзыв обер-прокурора почему-то остался
невостребованным.
Или другой пример. «По свидетельству современников, Николай II был образованнейшим человеком», – пишет Н. Бонецкая, доказывая, что императора отличало
«прекрасное образование», что «личность Николая Александровича характеризовалась разносторонностью, внутренний мир был сложен» [36. С. 6]. Между тем, если несомненно, что такие свидетельства существовали, то несомненно также и то, что мнение о «прекрасном образовании» Николая II разделяли далеко не все его современники, что оно не только не было общепризнанным, но
даже, может быть, и не преобладало [65. С. 6; 66. С. 339;
67. С. 158; 68. С. 104; 69. С. 17]. Нет серьезных оснований считать справедливыми и какие-либо другие высказывания, апеллируя к ним лишь потому, что их «множество», ведь количественное превосходство указывает
только на их распространённость и допустимость, но
никак не на их справедливость.
Это же можно сказать и об одной из примечательных характеристик последнего Романова, данной ему
Ю.Н. Кряжевым: «Унаследовал он от отца и любовь к алкоголю», – убеждён исследователь, указывая, как «десятки
знавших его людей отмечали в своих воспоминаниях эту
пагубную страсть» [8. С. 52]. Кто входит в эти внушительные «десятки» из текста не совсем понятно, как не совсем
понятно, однако, и другое – почему нужно верить именно
им, одновременно игнорируя ряд противоположных, вполне осязаемых свидетельств? [70. С. 42; 71. С. 41; 72. С. 18;
73. С. 56; 74. С. 113; 75. С. 222–223].
В полной мере сохраняет себя в исследовательской среде давняя привычка рассматривать впечатления, оставшиеся у разных «компетентных людей» от общения с императором Николаем II, как доказательство правоты собственных о нём суждений. Конкретные тому примеры можно
приводить практически бесконечно. «Проницательный знаток личности последнего царя Кони, близко его знавший, –
рассуждает Ю. Марголис, – отзывался о нём так: “Трусость
и предательство прошли красной нитью через всю его
жизнь”…Резко? – спрашивает историк. – Да. Но это не большевистская пропаганда. Кони знал, что писал» [19. С. 51].
На мнение известного русского юриста А.Ф. Кони, «одного из самых проницательных людей своего времени, тонкого психолога и настоящего человековеда», который «безусловно, знал, что писал», ссылаются и другие исследователи [7. С. 15; 9. С. 154].
А вот подобные примеры из трудов иного рода. «Искренность была отличительной чертой Николая», – убеждён Д. Орехов, подкрепляя свою уверенность словами
одного из флигель-адъютантов Николая II А.А. Мордвинова о том, что «Государю были противны всякая игра,
всякие замаскированные ходы, всякая неискренность,
необходимые якобы для пользы дела» [21. С. 135]. «Упор24
ную и неутомимую волю в осуществлении своих планов»
отмечает у последнего самодержца О.А. Платонов, апеллируя к «большинству знавших Царя людей» [37. С. 35].
Что же сообщает эту безусловную, в глазах исследователей, ценность тем или иным далеко не бесспорным мемуарным изречениям? Только одно – они оправдывают авторские ожидания услышать именно такие свидетельства
мемуаристов, а будучи услышанными, эти последние приобретают уже и доказательную силу. Противоречивость
мемуарной литературы при этом нисколько не отрицается
(иногда даже подчёркивается), но любые «неправдоподобные» сообщения приобретают статус несущественных –
ложных или лживых. «Обычно о людях бывают разноречивые свидетельства, – пишет протоиерей А. Шаргунов. –
Здесь, – указывает он на сборник “Царственные мученики
в воспоминаниях верноподданных”, – много свидетельств,
и они совпадают. И это очень важно, потому что много клевет было на Царя… Эта книга как пощёчина клеветникам,
потому что такой книги ещё не выходило. Клеветники должны замолкнуть раз и навсегда. Правда торжествует»
[76. С. 5]. Как видим, обычная разноречивость «свидетельств о людях» здесь признаётся, но одни из них получают при этом постыдное наименование «клевет», а другие
называются «правдой».
По-своему следует этому правилу и Д. Орехов: «Только
в эмиграции могли увидеть свет воспоминания тех, кто близко знал русского царя и его семью; только в эмиграции выходили исторические труды, где правда не смешивалась с
ложью», – полагает он [21. С. 197]. Впрочем, едва ли можно упрекать в непоследовательной источниковедческой
работе тех авторов, которые, не являясь историками-профессионалами, сами дают понять, что ищут в источниках
не доказательств своим утверждениям, а скорее иллюстрации к ним, ибо «святость Царской Семьи русскому человеку доказывать не нужно», ибо «история» сама уже «расставила всё на свои места» [21. С. 5; 64. С. 36]. Выявление
смысла исторических событий, смысла якобы не только
совершенно однозначного, но и вполне очевидного, рассматривается многими в этой «исследовательской» среде
как процесс, происходящий сам по себе без вмешательства
исследователей (им отведена скромная роль глашатаев обнаружившейся исторической истины) и потому не требующий чёткой регламентации их действий.
Что же касается профессиональных историков, то и в
их трудах присутствуют следы подобного отношения к
истории, источникам и способам её изучения. Обратимся, например, к некоторым показательным моментам в
источниковедческих рассуждениях Ю.Н. Кряжева, преподносящего и использующего критические высказывания современников о последнем самодержце как заведомо более объективные по сравнению с какими-либо другими. Так, исследователь склонен приписать «большую
ценность» дневнику руководителя царского цензурного
ведомства Е.М. Феоктистова на том основании, что автор дневника «давал нелестные характеристики окружающим его в высших сферах». Это абсолютное доверие к
«нелестным характеристикам» соседствует, однако, с настороженным отношением к дневнику члена Государственного совета А.А. Половцова, поскольку «записи его
в той или иной степени носят апологетический характер»
[7. С. 14]. Правда, Ю.Н. Кряжев указывает, что А.А. По-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ловцов был склонен смотреть на происходящие события
ещё и «сквозь призму сановного бюрократа», которая,
конечно, придавала определённую субъективность его
суждениям, но разве Е.М. Феоктистов, чиновник высокого ранга, не смотрел на это сквозь «призму»?
Как правило, на очевидную бесспорность своих выводов и оценок ссылаются исследователи, когда речь заходит о должном отношении к воспоминаниям С.Ю. Витте, вокруг вопроса о достоверности которых не утихает
продолжительный бескомпромиссный спор. «До сих пор
выдержки из мемуаров Витте часто воспроизводятся как
некие священные тексты, не подлежащие критическому
осмыслению, хотя тенденциозность и пристрастность, а
местами и откровенную лживость этого сочинения трудно не заметить», – утверждает А.Н. Боханов, подразумевая, что предвзятые «оценки опального сановника» непозволительно «использовать, как “бесспорное доказательство” “ущербности” и “мелкости” Николая II»
[5. С. 222]. Такую точку зрения сегодня, как это было и
всегда, разделяют далеко не все. «В них (воспоминаниях
С.Ю. Витте. – Ю.Г.) даётся, на мой взгляд, весьма своеобразная характеристика Николаю, членам императорской фамилии и ближайшему окружению семьи Романовых», – вроде бы соглашается с необходимостью осторожного обращения с мемуарами первого российского
премьер-министра Ю.Н. Кряжев, полагая, однако, что
С.Ю. Витте не только «в основном верно» определил «умственную убогость лиц царствующего дома», но вместе с
тем ещё и старался «как-то смягчить» свои лютые «характеристики, находя в каждом из его представителей чтолибо положительное… В ряде случаев, – настаивает историк на своей мысли, – С.Ю. Витте явно смягчает пороки членов царской фамилии» – в частности, в Николае II
он «пытается подчеркнуть его удивительную воспитанность, доброту и сердечность…» [7. С. 15].
Не секрет, что оба эти подхода к мемуарам графа вполне традиционны: они давно, едва ли не со дня выхода в
свет этого источника, сформировались и практикуются.
Но дело даже не в их видимой повторяемости, традиционности, на борьбу с которой решительно нацелилась
теперь историческая наука. Важнее отметить, что исследователи проводят свои источниковедческие изыскания
так, будто от них самих здесь ничего не зависит, будто их
задача заключается не столько в том, чтобы исследовать
источник, сколько в том, чтобы констатировать в его содержимом то, что «трудно не заметить», что «явно». Думается, в источнике нет и не может быть такой информации, такой её делает именно аналитическое вмешательство исследователя. Не случайно между строк текста разным исследователям «трудно не заметить» совершенно
разные вещи. Следовательно, они не так уж и «явны».
Ещё менее основательной представляется уверенность
иных историков в том, что существуют некие вневременные, абстрагированные от их сознания интерпретации
исторических источников, интерпретации, порождённые
самой историей, а не мышлением историка. Эта уверенность, по-видимому, не что иное как остаточные явления
от былых претензий на безраздельное обладание исторической истиной. На словах эти претензии сегодня могут,
конечно, отрицаться и порицаться, но привычка смотреть
на результаты своей умственной работы как на самые
объективные осталась. «Кто сомневается в том, что народное прозвище последнего российского царя Николай
Кровавый дано с полным основанием, пусть прочтёт его
подлинные резолюции на документах, поданных ему карателями во время революции 1905–1907 годов», – советует К.Ф. Шацилло, предполагая тем самым, по-видимому, что сторонникам монарха и монархии либо о них ничего не известно, либо эти свидетельства представляются им неудобными и старательно замалчиваются [45.
С. 75]. Между тем этим резолюциям давно найдено и
другое объяснение, которое можно не разделять, но невозможно не замечать, отрицая даже саму возможность
его существования.
Основная идея этого альтернативного объяснения проста: как говорил ещё П.А. Столыпин, надо отличать
«кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей». Иными словами, подавление революции
нередко представляется в исторической литературе «суровым, но необходимым» процессом, нацеленным на
то, чтобы «предотвратить большие кровопролития»
[59. С. 51–52; 77. С. 303–306, 312–313]. Примеры таких
«больших кровопролитий», профилактикой которых якобы и занималось под руководством Николая II царское
правительство, тоже присутствуют. «Как ничтожно это количество неизбежных жертв, – ведут подсчёт репрессированных за годы последнего царствования сторонники
жёстких действий, – перед теми десятками миллионов
убийств, которые потом совершили убийцы и самого
Императора» [78. С. 7]. «Скажите, – обращается к своему собеседнику-корреспонденту предводитель Российского дворянства А.К. Голицын, – после моря крови, пролитой большевиками, разве можно называть Николая II –
“кровавым”? …Убеждён, что рядом с Лениным, Троцким,
Свердловым, даже Хрущёвым он просто белоснежен!»
[42. С. 18].
Едва ли подобная «двойная бухгалтерия» в работе с историческим материалом, свидетельствующим о личности
и государственной деятельности Николая II, представляет
собой преднамеренное продуманное действие, скорее, она
историками просто не осознаётся. Её причины нельзя свести к банальной недостаточности источниковой базы исследований или замалчиванию каких-либо источниковых
свидетельств (т.е. к действительной или мнимой неосведомлённости исследователей), как может показаться. Проблема коренится гораздо глубже. Думается, что она порождена представлениями о правильной работе с источниками, о допустимых методах интерпретации источниковой
информации, характерными для современной отечественной историографии последнего царствования.
Приступая к их анализу, невозможно обойти вниманием тот факт, в эпоху какого изобилия и доступности
разнообразных исторических источников, имеющих прямое и косвенное отношение к жизни императора Николая II, мы живём. Среди бурного потока литературы о
последних Романовых, изданной за последние десять–
пятнадцать лет, оказалась целая вереница интереснейших
журнальных и книжных источниковых публикаций, которые и сегодня продолжают прибывать с завидной регулярностью. Некоторые издательства как в самой России,
так и в её «ближнем зарубежье» публикуют источники о
последнем царствовании целыми сериями («Россия в
25
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
мемуарах дипломатов», «Воспоминания. Мемуары», «Голоса истории» и т.п.), часто дублируя друг друга и делая
легко доступными документы, известные в нашей стране
лишь в полузабытых изданиях далёких 1920-х гг., а то и
вовсе не известные, долгое время принадлежавшие только российской эмиграции.
Казалось бы, такая счастливая ??итуация располагает,
даже склоняет исследователей к тем или иным размышлениям о проблемах извлечения исторической информации из источников, путях и возможностях её дальнейшей
интерпретации, да и сами исследователи декларируют
настоятельную необходимость этой мыслительной кампании. «Первейшее значение в выявлении истины принадлежит беспристрастному исследованию исторических
источников – документов, дневников и мемуаров», – заявляют историки [79. С. 461]. На деле, однако, никакого
всплеска «исследования исторических источников» как
раз и не происходит: единственное, чем в данном отношении приходится располагать, это вполне традиционные рассуждения о «соответствующей критической обработке», «серьёзном сравнительно-историческом анализе» и тому подобных испытательных процедурах, через
горнило которых непременно должна пройти источниковая база любого респектабельного исторического сочинения. Однако к чему же реально сводятся сегодня подобные процедуры в исследовательской практике историков последнего царствования? Как будто лишь к тому,
чтобы, говоря словами А.Н. Боханова, строить «взвешенные и объективные оценки… не на эмоциях и случайных
впечатлениях, а на совокупности разнородных документов», причём таких, подлинность которых «не вызывает
сомнения» [6. С. 12; 80. С. 16].
Безусловно, формирование надёжной источниковой
базы для дальнейшего изучения личности и деятельности императора Николая II важно и необходимо. И можно
только порадоваться тому обстоятельству, что сегодня уже
не принято ссылаться на те просочившиеся из «высших
сфер» сомнительные анекдоты и всевозможные слухи,
которые, сопровождая жизнь последних Романовых, некогда служили информационным подспорьем для аналитиков. Хочется также думать, что в прошлом навсегда
осталось и снисходительное отношение к использованию
фальшивых «документов» (как вариант – текстуальному
исправлению подлинных) и тем более к их фабрикации,
которые в историографии, посвящённой последнему самодержцу, прежде имели место. Вместе с тем все эти
новации не должны скрывать от исследователей тот факт,
что для кардинальной перестройки исторического знания
о последнем царствовании их будет мало.
Ещё более опасной для этого перестроечного процесса представляется тлеющая в высказываниях современных историков убеждённость, что проблема долгожданного обретения «взвешенных и объективных оценок»
вполне сводима к проблеме расширения источниковой
базы, и если таковое осуществилось, то остальное приложится. «В научный оборот, – пишет о своей работе
Ю.Н. Кряжев, – вводится значительный пласт ранее не
опубликованных документов, которые в конечном счете,
безусловно, вносят абсолютную ясность в изучаемые
проблемы и, конечно же, дают уникальную возможность
многое осмыслить и понять о роли личности высших
26
носителей власти в истории и судьбе России, её вооруженных сил конца XIX – начала XX веков» [7. С. 19].
А вот фрагмент из рассуждений Г.З. Иоффе о знаменитом «Архиве русской революции»: «Не нужно, конечно, ждать от авторов беспристрастных описаний… Разве
наш взгляд, взгляд с нашей баррикады был беспристрастен? – резонно замечает историк. – Вот почему “Архив”
во многом скорректирует наши знания, пополнит их и,
как я убеждён, приблизит к пониманию истории революции и гражданской войны» [43. С. XIX]. На тот же эффект рассчитывает и автор «Вступительных замечаний»
к опубликованному дневнику последнего самодержца:
«Издаваемый дневник императора Николая II, – пишет
В.М. Шевырин, – должен пролить новый яркий свет на
причины катастрофы и выяснить, насколько она была
неотвратима» [81. С. 4]. Эти и подобные им утверждения
предполагают, что ценные для науки исследовательские
результаты незамедлительно и – странно сказать – практически машинально следуют за нынешними усилиями
ученых по расширению источниковой базы собственных
исследований, что постоянно увеличивающееся количество использованных материалов само приведёт к новому качеству их использования.
Показательны в этом отношении и два сборника мемуаров о последнем самодержце: один из них – «Николай Второй. Воспоминания. Дневники» – составлен
Б.В. Ананьичем и Р.Ш. Ганелиным, а другой – «Николай II в воспоминаниях современников» – П.П. Афанасьевым [82, 83]. «Авторы воспоминаний, естественно, поразному трактуют личностные качества Николая II и его
роль в событиях, – резонно отмечает П.П. Афанасьев, –
но тем и интереснее познакомиться с их свидетельствами» [84. С. 5]. Природу и цель этого интереса поясняют
Б.В. Ананьич и Р.Ш. Ганелин, указывая на предназначение подготовленного ими издания – «дать читателю представление о личности императора, увидеть царя глазами
хорошо его знавших и часто с ним соприкасавшихся современников. Включённые в сборник воспоминания и
дневники, – рассуждают историки, – как нам кажется, в
своей совокупности дают возможность составить представление о Николае II как человеке и государственном
деятеле…» [85. С. 7].
Чем же, однако, это составленное сегодня представление (а точнее было бы говорить о представлениях) будет принципиально отличаться от прежних? Путь его построения намечается тот же самый – речь идёт о грамотном подборе и последующем сопоставлении мемуарных
свидетельств, об их взаимном дополнении и проверке. Но
не переоценивают ли историки познавательный и созидательный потенциал этих процедур, когда намереваются с их помощью воздвигнуть современное представление о последнем самодержце, когда говорят, что они дают
«возможность самостоятельно и непредвзято составить
мнение об этой неоднозначной личности и её роли в российской истории»? Что выступит гарантом заявленной
непредвзятости этого мнения (мнений)? Ведь принципы
отбора источниковой информации для дальнейшей её
обработки, правила этой обработки, т.е. правила превращения источниковой информации в историческое знание
(те самые «представления», «мнения»), не только не обсуждаются, но даже как будто авторов и не интересуют.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Сходным образом рассуждают и авторы, которые хотя
и не задавались целью писать академический научный труд,
но для которых тем не менее важно, чтобы в их книгу попала «только правда, ничего, кроме правды»: «Нам обоим, –
рассказывает А. Мейлунас об истории создания своей, совместной с С. Мироненко, “трагедии в документах”, – удалось за сравнительно короткий срок просмотреть буквально сотни тысяч документов, писем, дневников, полицейских отчетов, опубликованных и неопубликованных мемуаров. Среди них было множество совершенно уникальных
документов, которые до нас не только никто не читал, но о
которых никто даже не слышал. Все вместе они и составили историю, которая, в сущности, не нуждается в комментариях» [86. С. 12–13]. Между тем в комментариях нуждается уже само это высказывание.
Для специалистов не является, конечно, откровением
то обстоятельство, что эпоха последнего царствования
подарила своим наследникам колоссальное количество
замечательных и занимательных документов, многим из
которых пока ещё не было суждено попасть в руки не
только читателей, но даже исследователей. Вместе с тем
можно сколько угодно восхищаться этими действительно бесценными документами, прилагать к ним внушительные эпитеты и величать «вскрывающими правду о жизни
и смерти императорской семьи», однако ещё не факт, что
их беспризорная («в комментариях не нуждается») публикация способна «вскрыть» для нас эту «правду». А как
будто именно такого эффекта ожидает А. Мейлунас, когда напрямую увязывает объёмы вскрытой правды с количеством задействованных в издании источников: «Всё в
этой книге только правда, ничего, кроме правды, но не
вся правда! – предупреждает автор своего будущего читателя и критика. – Главный наш грех – грех упущения;
мы не использовали массу важных исторических документов, бывших у нас в руках, и безжалостно сокращали
некоторые использованные…» [86. С. 13]. Выходит, будь
они целиком опубликованы, историческая правда наконец обнаружилась бы?
Если документы в силах самостоятельно «внести абсолютную ясность в изучаемые проблемы», «вскрыть
правду» и т.п., то, стало быть, они несут в себе совершенно однозначный смысл, готовую истину, которые вполне
очевидны и доступны помимо наших специальных умений и усилий приблизиться к их пониманию. В таком контексте не покажется случайным намерение современных
авторов «предоставить слово документам эпохи», позволить Николаю II и его близким «самим рассказать о себе,
о своём восприятии людей и событий», о своей «жизни и
роковой судьбе», в общем – «самим рассказать свою историю, своими собственными словами» [5. С. 11; 9. С. 6;
86. С. 14, 22]. Расчёт, скрытый за подобными рассуждениями, прост: раз «наши герои – люди образованные, и
все они пишут друг другу», раз «большая часть написанного ими сохранилась в различных архивах», значит,
«именно для такого короткого периода истории нам стал
доступен и внешний и, что гораздо важнее, внутренний
мир наших героев» [86. С. 11–12]. Но это значит также,
что задача попасть туда в общем не столь уж и сложна, а
заслуга – не столь уж и велика, ибо достаточно процитировать или пересказать ряд изречений последнего самодержца, как из них выступит его подлинный облик со всем
своим «внешним и внутренним миром», как мы услышим
историю его жизни из его собственных уст и увидим события и лица последнего царствования его собственными глазами.
Нетрудно заметить, что высказанный подход к делу
практически стирает существенную разницу между описанием почерпнутых в источнике фактов и их пониманием, в том числе пониманием значения, которое этим фактам придавал сам автор источника. По крайней мере необходимость теоретически запланировать эту разницу
оставлена без внимания, и совершенно не заметно, чтобы в среде исследователей личности и деятельности последнего самодержца всерьёз обсуждались проблемы извлечения исторической информации из источников, пути
и возможности её дальнейшей интерпретации. Вместо
того чтобы решить, как развязать источникам язык и организовать с ними продуктивный диалог, историки предпочитают пассивно ожидать, что те, от лица своих создателей, всё «сами расскажут».
При этом без внимания остаётся ещё одно важнейшее
обстоятельство: формирование источниковой базы исследования, контроль за её качеством, отбор существенной
информации внутри каждого источника в отдельности, не
говоря уж о последующей интеграции выделенных фактов
в целостную историческую картину, осуществляются самим историком в соответствии с определёнными принципами, отнюдь не абстрагированными от его сознания. Вот
почему было бы куда точнее сказать, что это не документы
нам щедро «рассказывают», а мы их жадно «читаем», что
«расскажут» они нам лишь то, о чём мы сумеем их «расспросить», чем намеренно поинтересуемся. И необходимо,
чтобы правила этого «чтения» сознательно формулировались и соблюдались, а не игнорировались под эгидой борьбы за объективное историческое знание. Размышления о
том, как мыслит и работает историк и как это отражается
на его трудах, думается, представляют собой далеко не праздное или экзотическое времяпрепровождение, но необычайно плодотворное и, более того, – прямо насущное для
современной исторической науки занятие, без должного
внимания к которому никакое подлинное движение вперёд
в научных изысканиях невозможно.
По-видимому, новые исторические знания о последнем российском самодержце следует искать как раз на
путях осмысления и обновления прежних принципов,
правил и средств, которыми историки пользовались и
пользуются в своей исследовательской работе. А отрицать или не замечать существование этих принципов,
полагать, что они изменятся сами собой (вслед ли за наступлением новых времён, от расширения ли источниковой базы и т.п.) – прямая дорога к их очередному повторению, поскольку сами по себе, не будучи даже чётко
сформулированы (не говоря уж о чётко сформулированных претензиях к ним), они никогда не изменятся, а будут и дальше устойчиво воспроизводиться. Ведь стoит
только отказаться от их обсуждения или не придать ему
должного значения, как место научного познания прошлого на основе продуманных и обоснованных правил займут мало контролируемые исследователем стихийные
действия, которые будут основаны на естественных лишь
для него ценностях и едва ли окажутся способны повести науку по новому исследовательскому пути.
27
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Так, они никогда не позволят обозначить и учесть неизбежное проникновение исследующей культуры в культуру исследуемую, и не только потому, что сориентированы на самое простое и естественное – на их идентификацию, но и потому, что в свою очередь ориентируют исследователей не на то, чтобы понимать и принимать своё
присутствие в исследовании, а на то, чтобы критиковать
и не допускать его в интересах «объективизации исторического знания». Применительно к истории последнего
царствования это значит, что избавиться от одной из тех
традиционных черт историографии, согласно которой
исторический образ Николая II создаётся по образу и подобию автора и которую именно и следовало бы исправить, не удастся.
Это значит, что от обычных общих слов о едва ли не
перманентном кризисе научных исследований последнего царствования пора переходить к необычному конкретному делу – разрабатывать и обсуждать прежде всего те
или иные пути преодоления этого недужного состояния
и уж только «по размышленьи зрелом» браться за их реализацию. В противном случае кризисное состояние науки действительно станет хроническим – стереотипные
представления, изгнанные в дверь, являются и будут являться к нам в окно. Исследовательский опыт последних
лет, думается, свидетельствует как раз о том, что приступать к конкретно-историческим изысканиям прежде серьезной предварительной проработки тех средств, с помощью которых из во многом прежнего исторического
материала можно сформировать новое историческое знание, малопродуктивно.
Таким образом, заметное преображение современной
отечественной историографии о последнем царствовании,
переживающей ныне очередной ощутимый подъём, пока
ещё не представляет собой значительного и необратимого явления. Представлявшиеся поначалу вполне разрешимыми задачи её подлинного обновления оказались не
столь простыми. По крайней мере внешнее раскрепощение исторической науки и публицистики, на которое в
этом смысле возлагались большие надежды, ожидаемого
результата не принесло, и историки этот факт признают.
Следовательно, проблемы, препятствующие перестройке и обновлению исторического знания, лежат не снаружи, а внутри исследовательского процесса, прежде всего
в тех способах и средствах познания прошлого, в соответствии с которыми строится вся исследовательская работа и достигаются её итоги.
Между тем как раз их сущностного обсуждения историки последнего царствования сегодня сторонятся, предпочитая сразу приступить к конкретно-историческим
изысканиям и обрекая себя тем самым на опасную консервацию прежних правил исследовательской работы.
Характеристике вводимых в научный оборот новых нетрадиционных подходов, по-видимому, надлежит уделять
существенно большее внимание: их суть должна быть
прояснена, а выбор – обоснован, поскольку они являются не бесспорной исходной аксиомой, а результатом определённого и притом достаточно сложного мыслительного пути, проделанного историками. Пока нет этих
объяснений и аргументации, нет и никакого серьёзного
повода ожидать исследовательских открытий в области
истории последнего царствования, ибо остаётся непонят28
ным, в каком же направлении и на каком основании мы
рассчитываем их совершить.
Это не означает, конечно, что в современной отечественной историографии о последнем царствовании и
последнем самодержце не происходит никаких позитивных сдвигов. Они явились в виде очередного существенного расширения источниковой базы, постепенно усиливающейся конкретизации наших знаний о личности и
государственной деятельности Николая II, впервые появившейся возможности для свободного обмена мнениями, располагающей историков и публицистов к ведению
полезных продуктивных дискуссий. И хотя эти дискуссии не всегда протекают по-деловому спокойно, среди
сегодняшних исследователей российской истории конца
XIX – начала XX в. налицо сторонники самых разных
представлений о личности и государственной деятельности Николая II, колеблющихся в диапазоне между образом Николая Кровавого и образом святого царя-мученика включительно.
И всё же эти свершившиеся перемены, их глубину и
принципиальность не стoит преувеличивать, ибо наряду с
ними в современной отечественной историографии можно
обнаружить также и признаки, свидетельствующие о сохранении гораздо более глубокой и принципиальной преемственности в её развитии. Причём едва ли родство былых и нынешних форм изучения личности и деятельности
последнего самодержца исчерпывается разнообразными
проявлениями преднамеренной авторской субъективности,
которые именно и принято сегодня (как, впрочем, и всегда)
критиковать, выдавая за главное препятствие в процессе
обновления исторического знания. Это родство, думается,
лежит в совершенно иной плоскости – в плоскости бессознательной приверженности традициям, которая проявляет
себя через тот способ познания прошлого, которым авторы
продолжают уже не первое десятилетие пользоваться, –
сами логика рассуждений, вопросы к прошлому, механизм
поиска ответов на них, манера обоснования выводов и т.п.
атрибуты исследовательского процесса остались фактически неизменны.
Прежде всего, изучение последнего российского царствования сохраняет свой политизированный характер.
Государственная деятельность императора Николая II
продолжает интересовать исследователей лишь постольку, поскольку она в их глазах содействовала или препятствовала прогрессивному течению исторического процесса в России, т.е. прежде всего надлежащим изменениям
её политического строя. Понимание направления и сути
российского общественного прогресса при этом демонстрируется разное (более или менее постепенное развитие, революция, сохранение статус-кво…), но привычка
изучать и оценивать (положительно или отрицательно)
деятельность последнего самодержца с точки зрения того,
что он сделал и чего не сделал для реализации «предпочтительной» альтернативы развития страны, одна и та же.
В итоге субъективные, подверженные периодическим
изменениям и пересмотрам представления о прогрессе,
о наиболее выгодных перспективах и возможностях развития страны в годы последнего царствования, о приемлемости последующего этапа её истории и т.п. незаметно примешиваются у исследователей к объективной исторической реальности, предопределяя не только ход изу-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
чения личности и деятельности Николая II, но и сам его
результат. Шкала личных социально-политических ценностей исследователя, историка или публициста, сегодня, как и прежде, играет ключевую роль не только в определении значимых фактов государственной деятельности Николая II, достойных исторического рассмотрения,
но и в самой их интерпретации.
Для тех, кто сохраняет уверенность в прогрессивном
характере российской революции, наиболее существенными являются факты, свидетельствующие о причастности императора к борьбе с российским оппозиционным движением, к торможению и ограничению российского реформаторского процесса, факты, которые не
могут рассматриваться ими иначе, нежели как неоправданная и бесполезная борьба с силами общественного
прогресса. Для тех же, кто видит в революционных и последовавших за ними событиях национальную трагедию,
едва ли совместимую с прогрессивными изменениями в
стране, важнее установить, что было предпринято
Николаем II для её предотвращения и насколько его действия исчерпали всё то, что он мог и должен был бы в
этом отношении предпринять. Причём набор приветствующихся исследователями действий может колебаться
между сугубо репрессивными мерами и мерами реформаторского свойства, исключая или сочетая их в зависимости от того, находит ли исследователь обширные государственные преобразования в России конца XIX –
начала ХХ в. желательными или считает, что таковые себя
не оправдывали (оправдывали лишь в какой-то степени)
и были стране не нужны. С этой точки зрения умеренная
реформаторская деятельность Николая II вкупе с его непримиримым отношением к политической оппозиции
должны расцениваться (и ныне нередко так и происходит) как проявление необыкновенного государственного ума, предвидевшего и пытавшегося предотвратить
многие печальные последствия безудержной преобразовательной политики для России. Если же исследователь
связывает эти печальные последствия не столько с пере-
избытком крупных реформ, сколько с их явной недостаточностью, то действия императора начинают расцениваться как способствующие революционным катаклизмам и потому не соответствующие интересам российского государства и общества.
Как видно, одни и те же факты политической биографии императора одними исследователями рассматриваются как безусловное доказательство антинародного, реакционного характера его политики, а в глазах других они столь
же неопровержимо подтверждают обратное. Происходит
это потому, что во всех этих «голых фактах» объективная
информация о реальных действиях императора невольно
совмещена с авторскими представлениями о наиболее выгодных перспективах и возможностях развития страны в
годы последнего царствования, о приемлемости последующего этапа её истории и т.п. вещах, подверженных периодическим изменениям и пересмотрам. Эти весьма и весьма относительные представления об общественном прогрессе незаметно вкрадываются и пропитывают содержание таких ключевых для российской истории конца XIX –
начала XX в. понятий, как «самодержавие», «революция»,
«реформы», «конституция» и т.п., которыми исследователи
оперируют, но в которых констатация объективных исторических явлений по-прежнему намертво сопряжена с той
или иной их индивидуальной оценкой.
При такой постановке исследовательского процесса
последний самодержец не может быть рассмотрен как
самостоятельная и самодостаточная историческая фигура. Между тем именно этого, как представляется, требует принцип историзма, который, таким образом, тоже не
соблюдается. Задача исторической науки заключается
именно в том, чтобы найти, предложить и реализовать
такие исследовательские подходы, которые бы позволяли понять государственную деятельность Николая II как
своеобычный способ осмысления и реакции на российские и мировые реалии конца XIX – начала ХХ в., один из
целого ряда возможных, равноправный со всеми другими, а не только правильный или ошибочный.
ЛИТЕРАТУРА
1. Боханов А.Н. Сумерки монархии. М.: Воскресенье, 1993. 288 с.
2. Днепровой А.Ю., Измозик В.С. Российский императорский дом в канун своего трёхсотлетия // Наука и жизнь. 1991. № 1. С. 84–92.
3. Полунов А.Ю. Романовы: между историей и идеологией // Свободная мысль. 1995. № 11. С. 117–128.
4. Непеин И. Крестный путь царской семьи // Непеин И. Перед расстрелом (Последние письма царской семьи). Омск: Омское книжное изд-во,
1992. С. 3–45.
5. Боханов А.Н. Император Николай II. М.: Русское слово, 1998. 567 с.
6. Зайцев Г. Семьдесят восемь дней // Урал. 1993. № 6. С. 73–173.
7. Кряжев Ю.Н. Военно-политическая деятельность Николая II Романова: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Курган, 1997. 28 с.
8. Кряжев Ю.Н. Николай II как военно-политический деятель России. Курган, 1997. 224 с.
9. Ирошников М.П., Процай Л.А., Шелаев Ю.Б. Николай II – последний российский император. СПб.: Духовное просвещение, 1992. 512 с.
10. Буранов Ю.А., Хрусталёв В.М. Гибель императорского дома. 1917–1919 гг. М.: Прогресс, 1992. 347 с.
11. Об останках екатеринбургских и о расследовании убийства. О необходимости дорасследования екатеринбургского дела // Николай II: Венец
земной и небесный. Царственные мученики: Пророчества, чудеса; даты, события, документы; молитвы, акафист и канон. М.: Лествица, 1999.
С. 612–613.
12. Я не махну кадилом на похоронах, пока вы, учёные, убедительно не докажете принадлежность останков царской семье! // Комсомольская
правда. 1998. 31 марта.
13. Вместо предисловия // Убийство царской семьи Романовых. Свердловск: Урал – Советы, 1991. С. 3–4.
14. Чакшов В.Н. Романовы: кто они? // Отечественная история. 1998. № 1. С. 167–176.
15. Искендеров А.А. Российская монархия, реформы и революция // Вопросы истории. 1993. № 3. С. 87–109; № 5. С. 89–107; № 7. С. 111–131;
1994. № 1. С. 98–121; № 6. С. 127–143; 1999. № 1. С. 97–126; № 3. С. 82–115; № 9. С. 78–121; № 11–12. С. 82–101.
16. Черкасов П. Последний император // Новый мир. 1993. № 1. С. 189–196.
17. Кузнецов Н.В. Последний император России // Специалист. 1994. № 1. С. 23–25.
18. Кривов М. Николай II – святой ли? Открытое письмо членам предстоящего архиерейского собора Русской православной церкви // Огонёк.
1992. № 42–43. С. 5.
19. Страсти по императору // Армия. 1993. № 7. С. 47–51.
20. Кряжев Ю.Н. Военно-организаторская деятельность Николая II как главы государства: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. Омск, 2000. 42 с.
29
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
21. Орехов Д. Подвиг царской семьи. СПб.: Невский проспект, 2001. 222 с.
22. Шаргунов А., протоиерей. Православная монархия и новый мировой порядок. М.: Новая книга, б. г. 224 с.
23. Мнения о канонизации // Николай II: Венец земной и небесный. Царственные мученики: Пророчества, чудеса; даты, события, документы;
молитвы, акафист и канон. М.: Лествица, 1999. С. 256–281.
24. Причины отречения Императора Николая II от престола и православное отношение к этому акту // Великие Святые. «Он всех простил…»
Император Николай II. Церковь о Царской Семье. Житие и страдания Святых Царственных страстотерпцев Николая II и Его Семьи: Материалы Синодальной Комиссии по канонизации святых Русской Православной Церкви. М.; СПб.: ОЛМА-ПРЕСС; Нева, 2002. С. 111–128.
25. Последние дни Царской Семьи // Великие Святые. «Он всех простил…» Император Николай II. Церковь о Царской Семье. Житие и страдания
Святых Царственных страстотерпцев Николая II и Его Семьи: Материалы Синодальной Комиссии по канонизации святых Русской Православной Церкви. М.; СПб.: ОЛМА-ПРЕСС; Нева, 2002. С. 129–1188.
26. Нежный А. Ответ М. Кривову // Огонёк. 1992. № 42–43. С. 5.
27. Великие Святые. «Он всех простил…» Император Николай II. Церковь о Царской Семье. Житие и страдания Святых Царственных страстотерпцев Николая II и Его Семьи: Материалы Синодальной Комиссии по канонизации святых Русской Православной Церкви. М.; СПб.: ОЛМАПРЕСС; Нева, 2002. Аннотация.
28. Виноградов А. Предисловие // Александр Михайлович, великий князь. Книга воспоминаний. М.: Современник, 1991. С. 3–5.
29. Шацилло К.Ф. Послесловие // Убийство царской семьи Романовых. Свердловск: Урал – Советы, 1991. С. 251–271.
30. Гаврилов Д.В. Идеи мира и согласия во внешнеполитической деятельности императора Николая II // Россия. Романовы. Урал. Екатеринбург:
Банк культурной информации, 1997. Вып. 3. С. 11–14.
31. Чернокрылова Е.Н. Николай II – портрет на фоне уходящей эпохи. Хабаровск: Дальневосточный гос. ун-т путей сообщения, 1998. 26 с.
32. Иванова М.В. Царь Николай II на страницах нелегальной сибирской социал-демократической печати // Историческая наука на рубеже веков.
Томск: Изд-во ТГУ, 1999. Т. 2. С. 116–119.
33. Пагануцци П. Император Николай II – спаситель сотен тысяч армян от турецкого геноцида // Родина. 1993. № 8–9. С. 93–96.
34. Романовы и Крым. М.: Крук, 1993. С. 168.
35. Шацилло К.Ф. Царь и царица // Книга для чтения по истории Отечества. Начало XX века. М.: Просвещение, 1993. С. 4–12.
36. Бонецкая Н.К. Царь-мученик. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 1998. 32 с.
37. Платонов О.А. Николай Второй. Жизнь и царствование. СПб.: Общество святителя Василия Великого, 1999. 501 с.
38. Черкасов П., Чернышевский Д. История императорской России. М.: Международные отношения, 1994. 448 с.
39. Иоффе Г.З. Революция и судьба Романовых. М.: Республика, 1992. 351 с.
40. Власть и реформы. СПб.: Дмитрий Буланин, 1996. 800 с.
41. Ганелин Р.Ш. Российское самодержавие в 1905 году. Реформы и революция. СПб.: Наука, 1991. 221 с.
42. Год памяти Государя Императора Николая II Александровича // Международный год памяти Государя Императора Николая II. М.: Дворянское
собрание, 1993. С. 17–36.
43. Иоффе Г.З. Читая «Архив русской революции» // Архив русской революции. М.: ТЕРРА; Политиздат, 1991. Т. 1–2. С. V–XХ.
44. Волк С.С. Несколько штрихов к неоконченному портрету // Обнинский В.П. Последний самодержец. Очерк жизни и царствования императора
России Николая II. М.: Республика, 1992. С. 259–281.
45. Шацилло К.Ф. Николай II: путь к трагическому концу // Свободная мысль. 1998. № 7. С. 70–81.
46. Монархи Европы: судьбы династий. М.: Республика, 1996. 623 с.
47. Правил – как завещал отец? («Круглый стол» об эпохе Александра III) // Родина. 1994. № 11. С. 40–46.
48. История внешней политики России. Конец XIX – начало XX века. М.: Международные отношения, 1997. 672 с.
49. Корелин А.П. Введение // Российские самодержцы. 1801–1917. М.: Международные отношения, 1994. С. 4–12.
50. Боханов А.Н. Николай II // Российские самодержцы. 1801–1917. М.: Международные отношения, 1994. С. 307–384.
51. Ашешов Н. Николай II и его сановники в воспоминаниях графа С.Ю. Витте // Былое. 1922. № 18. С. 164–210.
52. Василевский И.М. Романовы. От Михаила до Николая: История в лицах и анекдотах. Ростов н/Д.: Мапрекон, 1993. 384 с.
53. Ерошкин Н.П. Самодержавие накануне краха. М.: Просвещение, 1975. 160 с.
54. Любош С. Последние Романовы. М.: Book Chamber International, 1990. 287 с.
55. Обнинский В.П. Последний самодержец. Очерк жизни и царствования императора России Николая II. М.: Республика, 1992. 288 с.
56. Фирсов Н.Н. Николай II. Опыт личной характеристики преимущественно на основании дневника и переписки // Подъём. 1992. № 9–10. С. 28–
126.
57. Щёголев П.Е. Последний рейс Николая II. М.: Книга, 1991. 110 с.
58. Козлов Ю.Ф. Николай II Александрович // Козлов Ю.Ф. От князя Рюрика до императора Николая II. Саранск: Мордовское книжное изд-во,
1992. С. 308–324.
59. Алферьев Е.Е. Император Николай II как человек сильной воли: Материалы для составления Жития Святого Благочестивейшего Царя-Мученика Николая Великого Страстотерпца. М.: ВТИ, 1992. 152 с.
60. Государь Император Николай II Александрович. Берлин: Стяг, 1922. 70 с.
61. Серафим, игумен. Православный царь-мученик. М.: Православный паломник, 1997. 799 с.
62. Языков Н. Правда о Государе // Царствование и мученическая кончина императора Николая II. Париж, 1993. С. 9-39.
63. Якобий И.П. Император Николай II и революция. Б. м., 1938. 380 с.
64. Елчанинов А. Царствование Государя Императора Николая Александровича. М.: Товарищество И.Д. Сытина, 1913. С. 136.
65. Витте С.Ю. Воспоминания. М.: Соцэкгиз, 1960. Т. 1–3.
66. Дневник А.С. Суворина. М.; Пг.: Изд-во Л.Д. Френкель, 1923. 407 с.
67. Извольский А.П. Воспоминания. М.: Международные отношения, 1989. 192 с.
68. Кони А.Ф. Николай II (Воспоминание) // Кони А.Ф. Избранное. М.: Советская Россия, 1989. С. 104–115.
69. Мосолов А.А. При дворе последнего Российского императора. М.: Анкор, 1993. 288 с.
70. Воейков В.Н. С царём и без царя: Воспоминания последнего дворцового коменданта. Минск: Харвест, 2002. 384 с.
71. Извольский А.П. Воспоминания. Минск: Харвест, 2003. 224 с.
72. Курлов П.Г. Гибель Императорской России. М.: Современник, 1991. 251 с.
73. Мельник Т.Е. Воспоминания о царской семье. М.: Анкор, 1993. 208 с.
74. Мемуары великой княгини Ольги Александровны. М.: Захаров, 2003. 272 с.
75. Мосолов А.А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министра двора. СПб.: Наука, 1992. 262 с.
76. Шаргунов А., протоиерей. Предисловие // Царственные мученики в воспоминаниях верноподданных. М.: Сретенский монастырь; Новая
книга; Ковчег, 1999. С. 5–12.
77. Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II. Ростов н/Д.: Феникс, 1998. 576 с.
78. Государь Император Николай II и его Семья. М.: Правило веры; Новая книга, 1993. 63 с.
79. Шокарев С. Падение династии Романовых (мемуары современников) // Гибель монархии. М.: Фонд Сергея Дубова, 2000. С. 461–490.
80. Боханов А.Н. Предисловие // Богданович А.В. Три последних самодержца. М.: Новости, 1990. С. 5–23.
81. Вступительные замечания // Дневник императора Николая II. М.: Полистар, 1991. С. 3–5.
30
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
82. Николай Второй. Воспоминания. Дневники. СПб.: Пушкинский фонд, 1994. 560 с.
83. Николай II в воспоминаниях современников. М.: Издательство МАИ, 1999. 432 с.
84. Афанасьев П.П. Предисловие // Николай II в воспоминаниях современников. М.: МАИ, 1999. С. 5.
85. Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. От составителей // Николай II. Воспоминания. Дневники. СПб.: Пушкинский фонд, 1994. С. 5–20.
86. Мейлунас А. Вступление // Мейлунас А., Мироненко С. Николай и Александра: Любовь и жизнь. М.: Прогресс, 1998. С. 11–14.
Статья представлена кафедрой отечественной истории исторического факультета Томского государственного университета, поступила в научную
редакцию «Исторические науки» 15 ноября 2004 г.
31
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
УДК 23/26:947.021/05(093.5)
Ж.А. Гумерова
ИДЕАЛ СВЯТОСТИ НА РУСИ У Г.П. ФЕДОТОВА
Рассматривается изложение фундаментальной проблемы в творчестве мыслителя русского зарубежья Г.П. Федотова – идеала
святости на Руси. Дается анализ проблемы святости, специфики проявления ее на русской почве.
Святость становится «важнейшей культурологической
темой размышлений Г.П. Федотова на русском материале» [1]. Она является структурообразующим элементом в
осмыслении исследователем характера русского народа
и исторических трансформаций России. Волнение за судьбу России, попытка разглядеть возможные альтернативы
ее дальнейшего развития тесно связаны с теоретическим
построением Федотовым «Нового Града», общества, построенного «из старых камней, но по новым зодческим
планам» [2], что требует обращения к прошлому в поисках стержня русской нации. Духовный стержень русского народа мыслитель видит в православии, в рамках которого он обращается к проблеме святости. О ведущем
концепте христианства достаточно серьезно Федотов говорит уже в 1931 г. в исследовании «Святые Древней
Руси». Появлению данной работы способствовали увлечение со студенческих лет медиевистикой, преподавание
агиографии и, несомненно, убеждение, что обращение к
истокам духовной жизни способствует познанию настоящего, объяснению многого «в явлениях и современной,
секуляризованной русской культуры» [3]. Федотов считает, что духовный путь культуры Древней Руси, «Святой
Руси» в целом определяет судьбу России [3. C. 19].
Федотов был не первым русским историком, обратившимся к агиографической литературе, но он первым поставил проблему «Святой Руси», русской святости как особой традиции духовной жизни народа. Агиографическая
литература прежде использовалась историками для извлечения информации иного характера. В.О. Ключевский обращался к ней в контексте рассмотрения вопроса о колонизации Русского Севера. Васильев и Голубинский занимались темой, относящейся к канонизации русских святых.
Рассмотрение поднимаемой Федотовым проблемы тем
более интересно, что вопросы религии и веры находились в основном поле исследований богословов и рассматривались с точки зрения богословской догматики,
истоков русской религиозной традиции. В целом эта литература характеризовалась поверхностным восприятием общих мест православного традиционализма, отсутствием интереса к проникновению в глубины религиозной жизни. Из всего пласта исследовательской литературы Федотов, однако, отмечает серьезное исследование
А. Кадлубовского «Очерки по истории древнерусских
житий святых», представляющее глубокий анализ религиозных направлений XV–XVI вв.
Проблематика, поднимаемая Федотовым, содержится в
исследовании Г. Флоровского «Пути русского богословия».
Федотов, отмечая глубокую научность и богатую содержательность работы, замечал, что она содержала в большей
степени «историю религиозной мысли богословов и русского образованного сословия в целом» [4]. Исследователь
И.И. Евлампиев говорит, что работа Флоровского есть
«субъективное и эмоциональное стремление автора к «искоренению» всего недогматического и нецерковного в рус32
ской культуре» [5]. Федотов подошел к вопросам религии
как историк, что, несомненно, отразилось на изложении
материала. В исследовании «Русская религиозность», также поднимающем проблему святости, изложение предполагает «предварительное обобщение, пусть хотя бы интуитивное или субъективное» [4. С. 14]. Работы Федотова не
содержат строго научного аппарата, научных методик. Для
его исследований характерны прекрасный художественный
язык, лёгкость и в то же время глубина изложения. В них
он выступает как «поэт, страстный и нетерпеливый романтик» [6]. Момент соучастия, сопереживания излагаемой
проблеме дает плодотворные результаты – глубокое проникновение в историю духовной жизни, раскрытие живого
образа прошлого.
Творчество Федотова открывается для русских читателей в начале 1990-х гг. – спустя полвека начинается переиздание его трудов и, соответственно, появляются исследования, посвященные его творчеству. К изданию «Святые
Древней Руси» (1990) выходит предисловие протоиерея
А. Меня, представляющее популярное ознакомление с основными вехами жизни исследователя и идеями его творчества. В этот же период появляются небольшие работы
таких исследователей, как В.В. Сербиненко, Ю. Иваск,
Ф. Гиренок, Д. Бон, посвященные определенным вопросам
творчества Федотова – проблеме творческого выбора, эсхатологии и культуры, а также общей направленности его
работ. Позже начинают выходить более серьезные научные
исследования, рассматривающие проблемы историософской концепции Федотова, философии культуры. Здесь можно назвать такие имена, как О.И. Ивонина, Т.П. Довгий,
Н.В. Зайцева, В.Б. Рыбачук [7–12].
В 1930-е гг. Федотов формулирует фундаментальную
проблему своего творчества – проблему святости – и излагает ее в работе «Святые Древней Руси». Временной отрезок исследования определяется ученым XI–XVII вв., периодом, характеризующимся присутствием в стране духа святости, «смысл которого состоит в при-частности человека
к Богу, его обоженности, в его преображении под действием благодати Божьей» [13]. На основе житийной литературы Федотов воссоздаёт идеал святости на Руси, тот идеал,
который питал народную жизнь, проникал в сознание людей, воплощал религиозное призвание народа. Для этого
он делает разбор всех возможных направлений духовной
жизни Руси. Период с XI по XVII в. Федотов делит на несколько этапов – домонгольская Русь, эпоха татарского завоевания, московский период, каждый из которых даёт определённый тип святости. Обобщение промежуточных
выводов даёт мыслителю представление о господствующем
идеале русской святости.
В исследовании Федотова «Русская религиозность»
(1-й том – 1946 г., 2-й том – 1966 г.), являющемся итогом
его творческого пути и, к сожалению, незаконченном, проблема идеала святости на Руси ставится более широко –
в рамках «русского религиозного сознания». Исследова-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
тель начинает изложение вопроса с религиозного прошлого страны, он обращается к дохристианскому язычеству,
религиозной мысли Византии и первым шагам ее усвоения. Концептуальные выводы, касающиеся идеала святости, у Г.П. Федотова не изменились – работа содержит
обоснованные структурные изменения в изложении интересующего вопроса, данного в рамках широкого исторического полотна. Однако из этого не следует, что двухтомник «Русская религиозность» есть «расширенная и
переработанная версия книги «Святые Древней Руси»
[14]. Это самостоятельное исследование, предметом которого являются «духовная жизнь, этика, искусство и религиозно значимые общественные нормы» [4. С. 9]. Федотов обращается не только к духовным направлениям
Руси, но и к народному сознанию. Проблема святости в
данном исследовании рассматривается в ряду важных
вопросов, которые в своей совокупности способствуют
формированию характеристики русской мысли и русской
религиозности в разных слоях общества. И тем не менее
Федотов не вносит существенных изменений в выводы
по интересующей проблеме, сделанные в исследовании
«Святые Древней Руси».
Как уже было отмечено, в двухтомнике мыслитель
подходит к поставленному вопросу широко – с тем, чтобы показать специфику идеала святости на Руси, он обращается к проблеме генетической связи с Византией.
Проблема духовного влияния в рамках христианского
мира поднимается Федотовым уже в работе «Святые
Древней Руси», где, однако, остается поле для дальнейшей разработки вопроса.
Исследователь рассматривает основные составляющие религиозной мысли Византии и показывает первые
шаги их усвоения на Руси. Он отмечает воздействие греческой литургии на все слои русского общества. Заимствования Руси проявились в гимнологии, стилистических украшениях богослужения. «Через литургическую
молитву на славянском языке греческая религиозная
мысль и чувствования оказали огромнейшее влияние на
русскую душу» [4. С. 58].
При анализе автором проблемы литературного влияния
акцент делается на том, что русская религиозность формировалась под воздействием переводной с греческого литературы, пришедшей в основном от сербов и болгар. В данном факте мыслитель видел «сомнительный подарок русской культуре» [4. С. 49] – отсутствие стимула работы с греческим источником, «отсутствие повода для оттачивания
внешней мысли» [4. С. 49], определение интересов русских
интересами южных славян. Наиболее читаемы были житийная литература, собрания проповедей, нравственных
трактатов, греческая святоотеческая литература при слабости чисто богословской и мистической византийской традиции – «славянская душа жаждала мифов, а не догматов»
[4. С. 56]. Собственные вкусы русских выражались только
при вторичном отборе литературы.
Усвоение византийской религиозной мысли на русской почве Федотов показывает в трех фигурах домонгольского периода – Клименте Смоляниче, Кирилле Туровском и Илларионе Киевском. Общие для всех троих
заимствованные из Византии черты исследователь видит
в использовании литературных и ученых приемов – риторики и аллегорической экзегетики Писаний. Пробле-
ма природы Христа решается писателями-византинистами в пользу божественной Его сущности. Это византийская религия Пантократора, из которой следует отношение человека к Богу – чувства страха и трепета. Соответственно, уничижение человека, обозначающее последование евангельскому образу Христа, воспринималось как негативная сторона религиозной жизни. Однако свежая струя в закостеневшую религиозную традицию все же внесена – «русский подход к богословию был
по преимуществу историческим» [4. С. 94], и в этом проявилась специфичность русского мышления, «слабого в
отвлеченной мысли» [4. С. 94]. Исторический подход способствовал проявлению даже большего, чем в Византии,
интереса к иудейской теме, раскрывавшейся как антииудейская религиозная установка. Следствием этого Федотов называет преимущество на Руси Ветхого Завета
над Новым Заветом. Самостоятельная творческая мысль
также проявляется в фигуре Иллариона Киевского. Он
не просто последователь и подражатель греческой традиции – «помимо традиционных идей, столь ярко выказал русский национальный дух» [4. С. 91]. Характерной
русской чертой в дальнейшем становится положительная эсхатологическая тенденция – радостная вера в Христа, в спасение Его Благодатью, отразившаяся в творчестве Иллариона Киевского.
Таким образом, Федотов показывает, что религиозные
установки Руси в первую очередь определялись влиянием Византии. Он ставит целью рассмотреть русскую ветвь
православия в рамках христианства и тем самым показать «вселенское в отечественном и одновременно – национальное воплощение вселенского в конкретной истории России» [15].
Обращаясь непосредственно к представителям святости, которые «являются живыми носителями религиозного сознания и в определенной степени символизируют
собой основные христианские знаки – символы» [16],
Федотов в работе «Русская религиозность» проговаривает намеченную в предыдущем исследовании мысль о
свойственном Руси этическом дуализме – противоборстве
суровой и умеренной тенденций – византийского типа и
чисто русских черт. Данное явление он рассматривает на
конкретных примерах на протяжении всего исследования.
Первым открытием русских было обретение кенотической идеи. На основе яркой и подробной характеристики
первых святых Древней Руси Федотов показывает, каким
образом евангельский образ Христа входит в сознание и
жизнь святых. В рамках понятия «кенотизм» рассматриваются фигуры святых Бориса и Глеба, а также святого Феодосия Печерского. Несмотря на индивидуальные пути этих
личностей, мыслитель видит выражение единой идеи –
последование уничиженному облику Христа, от лика которого со страхом и недоумением отвернулись Византия и
средневековый Запад [3. С. 35], в религии которых был укоренен образ Христа-Пантократора.
Федотов обращает внимание на необычный факт –
первыми русскими святыми становятся не мученики за
веру (исповедники, преподобные или святители), которых церковь почитает в первую очередь, а миряне, князья. Святость князей видится в их добровольном страдании в образе непротивления. Считая себя учениками Христа, оставшимися в мире для страдания, своё мучение они
33
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
рассматривали как страдание за тело Христово, смерть
свою восприняли как вольную жертву за Христа. Федотов находит «подвиг непротивления как национальный
русский подвиг, подлинное религиозное открытие новокрещёного русского народа» [3. С. 35]. Таким образом,
«через житие святых страстотерпцев, как и через Евангелия, образ кроткого и страждущего Спасителя проник в
сердце русского народа и стал его наисвятейшим духовным сокровищем» [17]. Высокое почитание вышеуказанных страстотерпцев означает, что «Русская Церковь не
делает различия между мученичеством за веру Христову
и гибелью в подражание Христу, и даже, скорее, отдает
предпочтение последней» [4. С. 104].
В лице Феодосия Печерского, основателя русского монашества, воплощается черта социального уничижения (опрощения), также вытекающая из евангельского образа Христа. Федотов отмечает, что эта характеристика является индивидуальной и в то же время национальной чертой преподобного. Феодосий даёт следующее объяснение своему облику: «Господь Бог и Иисус Христос Сам поубожился и смирился, нам дав образ, да и мы Его ради смеримся» [4. С. 114].
С самого детства, вопреки уговорам матери, Феодосий предпочитает «худую одежду», говорящую о его смирении, дополняющемся в будущем тяжелым крестьянским трудом и
работой просвирника, в которой он видит проявление любви к телу Христову.
Три христианских добродетели, воплощающие кенотическую идею – бедность, смирение и любовь как «следствие Христовой любви к человеку» [4. С. 124], он олицетворяет своей жизнью. Смирение в кенотической религии предполагает смирение перед Богом и перед низшими членами общества. Кенотический святой не приемлет иерархичности структуры в византийском религиозном понимании и обращается к власть имущим как
посланник силы Христовой. Преподобный Феодосий во
имя правды обличает князей, не боясь ни смерти, ни заточения. Федотов отмечает, что для западного католического типа также свойствен евангельский образ Христа,
но лишь с XII в., таким образом, «русский святой, в одиночестве, не опираясь на Предание, выступает зачинателем традиции» [4. С. 125]. Что характерно, святой Феодосий находит свою духовную школу в Палестине. Именно палестинский аскетизм явился школой русского спасения. Он «сводился к воздержанию, посту и бдению, а
также физическому труду» [4. С. 111]. В молодости Феодосий прибегал к суровой форме аскетизма, распространенной в Сирии, – ношению вериг, используемых для
умерщвления плоти, но впоследствии отказывается от
крайностей и суровости аскетизма сирийских и египетских отцов в пользу Палестины. В рамках следуемой им
духовной традиции святой Феодосий проявляет аскетическую изобретательность.
Таким образом, уже первые святые Руси воплощают
своими жизненными путями религиозный идеал русского народа, о чем говорит их большая популярность. «Древняя и окостеневшая византийская традиция едва лишь коснулась русской религиозности» [4. С. 123]. Более глубоким и непосредственным было влияние Евангелия. Первые святые Руси – святые князья. Это говорит о том, что
Русская церковь, в отличие от Византии, признает мирской путь к спасению, «путь высшего кенотизма оставал34
ся открытым для мирян так же, как и для иноков»
[4. С. 352]. Федотов рассматривает христианскую этику
на Руси в двух проявлениях – монашеском и светском и,
соответственно, выделяет монашеский и мирянский типы
святости. Монашество «отражает высший религиозный
идеал, пытаясь достигнуть христианского совершенства
ценой полного самоотречения». Миряне также могли достигнуть обожения, но иными путями – прежде всего в
форме национального служения.
Федотов обращается к проблеме аскетических идеалов
на Руси, формулируя ее на основе ряда русских религиозных источников – проповедей Феодосия Печерского, трудов Кирилла Туровского и «Киево-Печерского патерика».
На Руси было несколько учений об аскетическом идеале.
Первое и, несомненно, ведущее принадлежало святому Феодосию. Основанное на палестинской традиции, оно включало христианскую любовь, непрестанную молитву за весь
мир, милосердие, смиренное трудничество. Однако внедрение идеала в большую часть монашества не дает ожидаемых результатов, и Феодосий «упрощает» требования – настаивает на соблюдении терпения, а в дальнейшем – «телесных действий, находящихся под непосредственным контролем воли» [4. С. 128].
Иные проявления аскетизма не укоренились на русской почве, будь то школа Антония, представляющая вершины христианского Востока и содержащая атмосферу
плотских искушений, злой демонологии, жестоких страданий, изнурение плоти. Все же попытка подражать «подземному», аскетико-героическому, связанному с пещерным затворничеством течению «свидетельствует о радикализме или полной отдаче русских христианству»
[4. С. 146]. Примером тому могут служить вериги, использующиеся на Руси до последнего времени.
Не получил распространения и аскетический идеал
Кирилла Туровского, имеющий византийские корни. Основой учения стал страх перед Богом и вышестоящими.
Аскетизм заключался в суровых требованиях к духу –
«полное самопожертвование, отказ от собственного «я»,
которое является корнем всех грехов» [4. С. 132]. Высшей монашеской добродетелью становятся послушание,
которое «в качестве аскетического инструмента является
средством для отсечения своей воли» [4. С. 133], терпение, покаяние и подвижничество. Таким образом, на Руси
в монашестве из многообразия аскетических учений, более или менее суровых, утверждается гуманистическая
концепция аскетизма Феодосия, отличающаяся умеренностью и восходящая к Палестине. Духовную связь данного направления Федотов ведет вплоть до XV в.
Пример выражения святыми религиозного сознания
всего народа Федотов показывает в фигуре преподобного Авраамия Смоленского, обратившегося к эсхатологической теме. Мыслитель создаёт индивидуальный духовный облик святого. Фигура Авраамия Смоленского выходит за рамки завещанной Руси традиции: телесная крепость и радостная светлость у подвижника сменяются аскетической бледностью и изнеможенностью и компенсируются качеством молитвы. Каритативные стороны служения, свойственные Феодосию, Авраамий возмещает
ученостью, учительством, созиданием, содержащим «дар
и труд божественных писаний». Именно в такой форме
выражается социальное служение подвижника. Содержа-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ние учения Федотов воссоздает интуитивно – это проповедь покаяния, имеющая отношение к спасению души,
образы Страшного Суда, испытание воздушных мытарств.
Духовную школу подвижничества Авраамия Смоленского мыслитель видит в лице святого Ефрема Сирина, проявляющуюся в первую очередь в том, что акцент делается на покаянии и пессимистических его проявлених. Этот
необычный для Руси образ аскета являет направлением
своих интересов истинно русскую тему – «незадачливая
в богословии, Древняя Русь из всех богословских тем облюбовала себе одну: эсхатологическую, – хотя развивала
ее больше в произведениях народной, чем книжной литературы» [4. С. 157]. Учительство становится причиной
гонений Авраамия, прежде всего со стороны духовенства.
Терпение, проявленное им в эти нелегкие годы, рассматривается исследователем как главный подвиг его жизни.
Этот нелегкий путь сродни определённым этапам жизненного пути Христа.
В большей степени Авраамию Смоленскому Федотов
приписывает анонимное сочинение «Слово о небесных
силах», представляющее собой свод эсхатологических
верований. Несмотря на компилятивный характер сочинения (состоит из греческих заимствований), исследователь утверждает, что оно «по праву может считаться истинно русским, отражающим глубинные течения русского религиозного сознания» [4. С. 158]. Содержащее в основном мрачные пророческие видения, «эсхатология заканчивается космологическим триумфом» [4. С. 162].
Итак, эсхатологические видения на Руси содержали как
болезненный характер ожиданий и страх, так и жизнеутверждающий – чаяния вечной жизни. В истинно русской
черте мыслитель, таким образом, наблюдает проявления
сурового византийского религиозного типа и чисто русского, вносящего оптимистические нотки – «надежду на
всепрощающую любовь Христову» [4. С. 350].
Чисто историческая ситуация – татарское завоевание –
знаменует собой распространение мирянского типа святости, а именно святых князей. Почитание князей на Руси
начинается ещё с XI в. и имеет самостоятельные духовные корни. Выделяя в сонме святых князей несколько
групп: равноапостольные (князья-крестители), иноки,
страстотерпцы, прославленные общественным служением – мыслитель создаёт общий образ русского святого
князя. Святость в данном случае определяется не политическими и национальными заслугами, а христианской
идеей подвига: «…военные подвиги и мирные труды, нередко и мученическая смерть представляются выражением одного и того же подвига жертвенного служения любви: за свой град, за землю русскую, за православных христиан» [3. С. 86]. Здесь же преданность Церкви, молитва,
строительство храмов, нищелюбие, забота об обездоленных. Князья равноапостольные несли в себе веру Христову, а также несли её в народ. Князья-иноки, почитаемые как преподобные, достигали высокого совершенства
духовной жизни. Рассматривая облик князей-страстотерпцев, Федотов ведёт истоки от св. Бориса и Глеба. «Татарское иго создало условия для настоящего мученичества за Христа. Оно же освятило и ратный подвиг, смерть
в бою как мученичество за веру» [3. С. 77]. Основным
мотивом подвига князей, прославленных общественным
служением, выступает самоотверженная любовь к наро-
ду. Михаил Тверской перед боем говорил: «Ныне за толику народа положим душу своя, да вменится нам слово
Господне во спасение» [3. С. 82]. Следование идее общественного, жертвенного служения способствовало всенародному признанию князей, поклонение им как народным защитникам. Федотов отмечает значительное количество святых князей при незначительном – святых мирян, что объясняет моментом канонизации. В князьях на
земле Русь видела «избранных представителей мирянской святости» [3. С. 92].
С угасанием княжеской святости на Руси появляется
новый чин мирянской святости – юродивые. Киевская
Русь не знала этой формы подвижничества (юродство
встречалось только как дополнительное средство для достижения самоуничижения). Оно появляется только с
XIV в. Федотов отмечает, что юродство не является исключительной чертой русского религиозного сознания.
Византия также была знакома с этим явлением, но оно
носило ограниченный характер. Мыслитель извлекает
принципы, на которых основывается святое юродство.
Это аскетическое попрание тщеславия, т.е. «притворное безумие с целью вызвать поношение от людей»
[12. С. 292], пророческое служение миру под личиной безумия, а также крайняя степень аскезы (зачастую юродивые не имели крова и ходили нагими), целью которой
была демонстрация презрения к миру. Рассматривая
юродство в качестве выражения социального опрощения
в жесткой форме, Федотов тем самым видит причину популярности «Христа ради юродивых» на Руси. Вопрос о
подлинности или притворности безумства на Руси не ставился. Любой юродивый, обладавший религиозной харизмой, почитался как святой [12. С. 296]. Федотов отмечает, что в XVI в. служение «Христа ради юродивых»
принимает социальный, политический смысл. Неотъемлемой чертой юродства становится обличение «сильных
мира сего», государственное исповедничество, содержащее слово правды. Этому в большей степени способствует отсутствие у них связей с миром, их радикальное отрицание мира. Федотов, учитывая обилие «блаженных»
в святцах Русской Церкви и народное их почитание и
уважение, делает вывод о национальном русском характере данного типа подвижничества.
Мирянский тип святости мыслитель представляет в
лице святых князей и юродивых, двух противоположностей, которые в различной форме служили правде Христовой в социальной жизни. Однако ряд святых мирян
выходят за рамки этих групп. Они также несут в себе
различные черты русской религиозности, как-то: социальное опрощение, подвиг страстотерпства. Примером
у Федотова служит Симеон Верхотурский – дворянин,
добровольно ведущий крестьянский образ жизни. Артемий Веркольский – крестьянский мальчик, убитый молнией. Чудеса, происходящие над их могилами, способствуют их канонизации. Мыслитель отмечает небольшое
количество святых жен на Руси, что связывает с положением женщины в обществе в данный период. Основные
составляющие их подвига – социальное служение, выражающееся в распространении христианского вероучения, основании монастырей; принадлежность к чину
страстотерпцев, любовь к народу. Таким образом, святость мирян определялась не героическим и евангельс35
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ким путем, а следованием более мягким и умеренным
соображениям. Федотов отмечает, что изучение Евангелия миряне оставили монашеству, сами же руководство
к действиям находили в книгах Премудрости и псалмах
[4. С. 352].
Федотов обращается к богословской мысли XIV в. на
Руси и отмечает, что пополняется список духовных учителей – появляются работы представителей греческого и
восточного мистицизма и византийского исихастского
движения, что отражается на характере русского монашества. В это время русская мысль становится самобытной – «включается в борьбу, исходя из своих собственных жизненных проблем – социальных, моральных, религиозных [17. С. 42]. Период славянского византинизма
сменяет эпоха независимой богословской мысли, о чем
говорит появление в конце XIV в. первой русской секты
стригольников, выступившей против симонии духовенства. Период учительства на Руси был закончен, однако
духовная связь с Византией и общехристианскими началами сохраняется.
Во второй четверти XIV в. наблюдается новое монашеское подвижничество, имеющее отличные от предшествующего этапа черты, но тем не менее поддерживающее духовную связь с первым поколением монашества.
Это подвижничество пустынножителей, отшельничество – суровая жизнь в лесу среди зверей и бесовских
страхов в трудах и молитвах. Причины появления такого
направления исследователь усматривает в упадке городских монастырей, тяжелой жизни городов, подвергавшихся татарским нашествиям. Новое аскетическое движение появляется одновременно в нескольких местах.
Его глава – Сергий Радонежский – воплощает черты основного типа русского монашества, ярко выраженные в
Феодосии Печерском. Это телесная сила и крепость, телесные труды, «худые ризы», упование на Бога во времена голода. Главная духовная составляющая Сергия –
смиренная кротость, воплощающаяся во всех его поступках. Святой умаляет свою личность при общении с другими людьми, принижает свою духовную силу, не карает грешников. Однако при общении с сильными мира сего
он «изменял привычной кротости» [17. С. 95]. Таким
образом, Сергий Радонежский выражает кенотическое
следование Христу. Высший акт кенотического смирения Федотов видит в отказе Сергия от митрополичьей
кафедры, показавшем отрицательное отношение к власти и чинам. Несмотря на традиционное проявление кенотических черт, образ его «более утончившийся и одухотворённый» [17. С. 128], суровость аскезы не так ярко
выражена. При ряде общих с Феодосием Печерским характеристик у Сергия Радонежского появляются новые
черты – видения Богоматери, горних сил. Федотов, рассматривая образ святого, использует понятие «мистик»
в смысле носителя «таинственной духовной жизни, не
исчерпываемой подвигом любви, аскезой и неотступностью молитвы» [17. С. 198]. Мистицизм, стремление к
молчанию и тишине, свойственные Сергию, мыслитель
усматривает на православном Востоке, в движении исихастов, действующем в данный период. Он также говорит о возможном влиянии Греции на религиозность преподобного [17. С. 198]. Духовное влияние в данном случае Федотов не исчерпывает подражанием. Он говорит
36
о таком факте, как сложно объяснимое одновременное
появление схожих духовных течений в разных частях
земного шара [12. С. 199].
В образе святого выявляется иной полюс служения –
служение политическое в интересах всего государства и
народа. Моральный стимул для подобного шага отшельника Федотов усматривает в стремлении к милосердию
[17. С. 199]. В миротворческих миссиях преподобного,
причастности к Куликовской битве – благословлении
Дмитрия Донского на битву проявляется русский, или
московский, патриотизм, облеченный религиозной святостью [17. С. 204]. Таким образом, в фигуре Сергия Радонежского исследователь выделяет как традиционные
черты русского кенотизма, так и новые черты – мистический образ жизни. При этом преподобный сумел сочетать духовные качества с националистическими элементами: «Мистик и политик, отшельник и киновит совместились в его благодатной полноте» [3. С. 136].
Необычное проявление кенотической идеи Федотов
усматривает в облике святителя Стефана Пермского –
миссионера, несущего идеи христианства в зырянский
народ. Высокообразованный человек (владел тремя языками, изучил «внешнюю философию»), он делает свой
выбор в пользу учительства, а не дальнейшего собственного восхождения к учёности. Именно в миссионерском
кенозисе видится главный подвиг святого. Стефан Пермский основал национальную зырянскую церковь, перевёл богослужение и Святое Писание на народный язык,
что было исключительным явлением на Руси. Распространение христианских заповедей среди языческого народа, в то же время переведённых на местный язык, воплощало собой великую цель – служение вселенскому делу
Христову, приобщение народа к единой духовной культуре, а также давало религиозное обоснование национальной идеи [17. С. 219]. В целом, обращаясь к особому типу святых Руси – святителям, Федотов отмечает,
что проявление аскетизма в данном случае не является
сущностным проявлением святости, поскольку епископы выбирались из числа монахов, которые были аскетами. Федотов группирует черты, характеризующие святость епископов, и выделяет три вида святителей – миссионеров, политиков и исповедников. Миссионеры несли идеи христианской веры в языческий народ. Политика святителей выражалась в гражданском служении, в
котором духовные мероприятия, влияющие на светскую
жизнь, имели преобладающее значение – поддержка
молитвами и словом жителей осаждённой Москвы
Ионой, начало строительства святым Петром Успенского собора, с которым связано предсказание о будущем
величии Москвы. В связи с этим в нём видят основоположника великой державы. Подвиг исповедников видится в служении правде Христовой: Герман Казанский кротко наставлял Ивана Грозного и открыто не согласился с
опричниной. Митрополит Филипп, несмотря на робость
своей натуры, неуверенность [18], нёс слово правды, что
есть та же «правда Христова, и на страже её поставлен
он, епископ, который не смеет «молчать об истине»
[13. С. 103], за что поплатился жизнью. Мученическая
смерть его говорит о том, что русские святые служили
«Христову свету, который светился в царстве» [18. С. 7],
а не московскому великодержавию.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Духовный поток, исходивший от Сергия Радонежского, шел уже в двух направлениях – на юг и на север.
В северном типе святости Федотов особо выделяет фигуру преподобного Кирилла. Как для пустынножителя
для него характерны постоянный труд, молитва, борьба
с бесовскими наваждениями. Индивидуальные черты
преподобного Кирилла – особый дар умиления, особое
почитание Божьей Матери. Нестяжательность у преподобного проявлялась более ярко, чем у Сергия Радонежского, а также распространялась на монахов основанного им монастыря. На Руси в этот период были примеры
совершенного отшельничества. Эти центры несли в себе
заветы Сергия Радонежского: нестяжание, смиренную
кротость, любовь и уединённое богомыслие. Среди черт
северных святых иноков Федотов называет полную независимость от мира, позволяющую выступать с осуждением сильных мира сего и тем самым воплощать кенотическую черту русского святого [17. С. 233]. Основываясь на наблюдениях исследователя А. Кадлубовского, Федотов делает ряд выводов относительно внутренней жизни святых рассматриваемого направления: подчинение внешней аскезы внутреннему деланию, «духовное делание» как очищение ума и молитвенное единение с Богом, или «умная молитва», известная в практике
греческих исихастов [17. С. 234].
Век святости Федотов закрывает фигурой Нила Сорского, который, воплощая традиции пустынножителей
Севера, тем не менее был основателем «скитской» жизни, что явилось выражением идеи среднего пути. Нил
Сорский выступает учителем духовной жизни. Созданный им «Скитский устав», который, по сути, является
первым полным изложением аскетического учения древних отцов на русском языке, становится изложением духовного пути для русских монахов. Он учит борьбе с грехом, говорит о телесной аскезе. Социальной стороной
учения Нила Сорского выступает нестяжание. Бедность
у преподобного есть идеал личный, скитский и церковный. Он объясняет глубинный смысл нищеты. Это уподобление евангельскому образу Христа. «Телесное делание лист точию, внутреннее же, сиречь умное, плод
есть» [3. С. 153]. (Телесная деятельность – только лист,
внутренняя же (деятельность), т.е. духовная, – плод.) Исполнение милосердия в традиционной форме милостыни Нил Сорский рассматривает, прежде всего, в виде духовной помощи, что объясняет приоритетом духа над телом. Внутренняя аскеза у Нила Сорского не предел, а
путь к «умной» молитве, теорию которой он привёз из
Греции. Служение его исходит из любви к Богу, к людям.
Нил Сорский, как и духовный его учитель, являет собой
всепрощение и кротость. По сути, духовная традиция,
воплощающаяся в кенотическом этическом мировоззрении, идущая от Феодосия Печерского, заканчивается на
фигуре Нила Сорского.
XV в. являет московский тип святости, выразителем
которого становится Иосиф Волоцкий. Ряд свойственных
ему характеристик присутствует у Пафнутия Боровского.
Это несуровая аскеза, соблюдение устава, создание общежития. Уже в облике преподобного Пафнутия прослеживаются не характерные прежде для Руси черты – любовь к
труду ради экономической выгоды, карательный характер
чудес. Внешний облик Иосифа Волоцкого отнюдь не гово-
рил об аскезе, «цветущая красота его была в соответствии с
его вкусом к благолепию, к внешней, бытовой красоте, особенно к красоте церковной» [3. С. 161]. Он принимает пожертвования и собирает вклады, способствуя превращению
монастыря в крупного собственника. Общественное служение его в виде помощи монастыря окрестному населению проистекало отнюдь не из сострадания, а из христианского долга. В основном жития Иосифа Волоцкого говорят
о внешней стороне – аскетических подвигах, широкой деятельности, некой обрядовости. Подтверждением тому может служить его Устав, содержащий в основном сведения о
монастырском быте и говорящий о суровости дисциплины
в общежитии. Внешний путь в иосифлянской школе предшествует пути внутреннему: «Прежде о телесном благообразии и благочинии попечемся, потом же и о внутреннем
хранении» [17. С. 286]. Доминантой духовной жизни служит внутренняя собранность и страх Божий. В победе
иосифлян над нестяжателями Федотов видит «трагедию
древнерусской святости», поскольку христианская этика,
находящаяся в основе учения иосифлян, начинает определять духовную жизнь всего русского общества, накладывает отпечаток на стиль Московского царства и московской
религиозности. Устанавливается тип «обрядового исповедничества». Это направление являет собой религиозный национализм, не питается духовными токами православного
Востока.
Федотов указывает, что год венчания на царство Ивана Грозного разделяет две эпохи в духовной жизни – Святую Русь от православного царства. Дальнейшая идеологизация религии отражается на образе жизни подвижников, их влияние на религиозное сознание народа сводится к минимуму. В последнюю четверть XVII в. мыслитель уже не наблюдает святости на земле русской – «живая святость её покинула» [3. С. 179]. Однако вскоре он
видит новое ее пробуждение, но не связанное с национальной жизнью и культурой. Она приобретает иные формы, а именно старчество, священническую святость и
монашеские деяния в миру. Федотов, рассматривая феномен святости на русской почве в историческом развитии, полон надежд касательно проявления его с новой
силой в ближайшем будущем за счет оцерковления культуры. Толчком тому, считает он, будет опыт общественного служения древних святых [3. С. 220].
Таким образом, Г.П. Федотов – один из первых историков, мыслителей, обратившихся к житийной литературе с целью воссоздания идеала святости, господствовавшего в Древней Руси. С помощью яркого литературного
языка он воссоздает живой образ прошлого. Идеал святости он рассматривает в контексте связей с общехристианскими началами и византийским наследием. На примере множественности даров Святого Духа Федотов выводит ведущую составляющую святости, которую определяет как церковный евангелизм, т.е. рассмотрение Христа в уничиженном облике и следование такой природе
Христа. Он доказывает, что русские святые воплощали
религиозное сознание всего народа. По сути, кенотическая идея, лежащая в основе этики святых, определяла
духовную жизнь страны. Фундаментальное рассмотрение
проблемы святости в творчестве Федотова вписывается
в контекст рассмотрения им «души» русского народа и
чаяний о судьбах России.
37
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ЛИТЕРАТУРА
1. Федотов Г.П. Судьба и грехи России: Избр. статьи по философии русской истории и культуры: В 2 т. СПб., 1991. Т. 1. С. 18.
2. Иваск Ю. Эсхатология и культура // Федотов Г.П. Святой Филипп, митрополит Московский. М., 1991. С. 124.
3. Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М., 2003. С. 13.
4. Федотов Г.П. Собр. соч.: В 12 т. М., 2001. Т. 10. Русская религиозность. Ч. 1. Христианство Киевской Руси. X–XIII века. С. 12.
5. Евлампиев И.И. Георгий Флоровский: путь богослова // Флоровский Г.В. Вера и культура. СПб., 2002. С. 25.
6. Иваск Ю. Молчание // Федотов Г.П. Святой Филипп, митрополит Московский. М., 1991. С. 118.
7. Сербиненко В.В. Оправдание культуры. Творческий выбор Г. Федотова // Вопросы философии. 1991. № 8. С. 41–53.
8. Бон Д. Новый Град Г. Федотова // Человек. 1993. № 1. С. 82–85.
9. Гиренок Ф. Своевременный мыслитель // Свободная мысль. 1992. № 5. С. 101–112.
10. Ивонина О.И. Время свободы. Проблема направленности истории в христианской исторической мысли XIX – сер. XX в. Новосибирск, 2000.
11. Довгий Т.П. Историософская концепция России в творчестве Г.П. Федотова: Автореф. дис. … канд. филос. наук. М., 1996.
12. Зайцева Н.В. Историософская концепция Г.П. Федотова: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Самара, 1998.
13. Живов В.М. Святость: Краткий словарь агиографических терминов. М., 1994. С. 90.
14. Прот. Иоанн Мейендорф. Предисловие // Федотов Г.П. Собр. соч.: В 12 т. М., 2004. Т. 11. С. 10.
15. Прот. Александр Мень. Возвращение к истокам // Святые Древней Руси. М., 1990. С. 17.
16. Климова С.М. Феноменология святости и страстности в русской философии культуры. СПб., 2004. С. 35.
17. Федотов Г.П. Собр. соч.: В 12 т. М., 2004. Т. 11. Русская религиозность. Ч. 2. Средние века. XIII–XV века. С. 104.
18. Федотов Г.П. Собр. соч.: В 12 т. М., 2000. Т. 3. Святой Филипп, митрополит Московский. С. 39, 62.
Статья представлена кафедрой Древнего мира, Средних веков и методологии исторических исследований исторического факультета Томского
государственного университета, поступила в научную редакцию «Исторические науки» 29 ноября 2004 г.
38
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
УДК 947.06 / 07 (571.1 / 571.5)
А.Н. Жеравина
ИССЛЕДОВАНИЯ 80–90-х гг. ХХ в.
ПО ИСТОРИИ КАБИНЕТСКОГО ХОЗЯЙСТВА В СИБИРИ (1747–1861 гг.)
Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда, проект № 03-01-00878а
Статья посвящена дискуссионным проблемам истории кабинетского хозяйства в Сибири (1747–1861 гг.) и их решению в современной отечественной историографии.
Важным событием исторической науки в 1980-х гг.
явилось издание многотомной «Истории крестьянства
Сибири». М.М. Громыко совершенно справедливо заметила, что эта работа не только обобщает результаты
исследований, проведенных после создания в конце
1960-х гг. «Истории Сибири», она отличается от предыдущего издания предметом изучения и кругом освещенных в ней проблем. Впервые в хронологической последовательности были поставлены и рассмотрены вопросы колонизации всей Сибири русскими людьми, определены роль и место крестьян в этом процессе, их вклад в
развитие производительных сил края, создание сельскохозяйственных районов на восточной окраине России
за Уралом.
Первый том этого фундаментального издания посвящен крестьянству Сибири эпохи феодализма. Наибольшее внимание в нем уделено положению различных категорий крестьян, правительственной политике по отношению к ним. Впервые в обобщенном виде рассмотрена
игравшая важную роль в жизни крестьян община. Научной общественностью была особо отмечена значимость
такого рода исследований для написания истории русского
крестьянства всей страны от его возникновения до наших дней [15. С. 171–175; 18. С. 125–127].
Значительное место в «Крестьянстве Сибири в эпоху
феодализма» отведено приписным крестьянам кабинетского хозяйства. Не только в специальной главе, но и в
ряде разделов, в которых рассматриваются отдельные
вопросы судьбы всех категорий крестьян, уделено внимание и приписным крестьянам. Новое в изучении их
истории состоит в том, что в коллективной работе выделены в качестве объекта исследования источники формирования приписных крестьян, их экономическое положение, социальная сущность и повинности. В ней
нашли отражение результаты работы Т.И. Агаповой и
Г.П. Жидкова, которым принадлежит заслуга в обращении к истории приписного крестьянства в рамках кабинетского хозяйства как единого хозяйственного комплекса с учетом истории приписной деревни не только в районе Колывано-Воскресенских, но и Нерчинских заводов.
Приписные крестьяне Сибири составляли незначительную часть ее сельского населения. В 1747 г., когда
они перешли в ведение Кабинета вместе с демидовскими
заводами, на их долю приходилось всего 2% от общего
числа крестьян Сибири. Авторы рецензии на «Крестьянство Сибири…» не случайно обратили внимание на то,
что государственным крестьянам (в середине XIX в. их
было более миллиона душ м.п.) оказалось отведено места примерно столько же, сколько приписным крестьянам,
в то время составлявшим всего 12% от общего числа крестьян Сибири [31. С. 225, 262, 264].
Такое положение, очевидно, можно объяснить ролью,
которую сыграли приписные крестьяне Алтая и Восточного Забайкалья не только в развитии сельского хозяйства, но и в промышленном освоении Сибири.
Создание подобного рода коллективных работ предполагает максимальный учет всего достигнутого в изучении объекта исследования. Эта задача оказалась довольно сложной, так как в сибиреведении предшествующих
десятилетий высказывались спорные суждения по ряду
кардинальных вопросов истории кабинетского хозяйства
и крестьян, которые после 1747 г. попали в пределы этого хозяйства.
Одним из наиболее спорных оказался вопрос о владельческой принадлежности Алтайских и Нерчинских
заводов после передачи их в ведение Кабинета. Расхождения в ее определении не были устранены и с выходом в
свет «Крестьянства Сибири…».
Первый том исследования посвящен истории сибирского крестьянства от его возникновения и развития до
середины XIX в. Это время характеризуется как период
позднего феодализма. Начало его в европейской части
страны сопровождалось интенсивным закрепощением
крестьян. Авторский коллектив первого тома «Крестьянства Сибири…» исходил из признания того, что за Уралом формирование и развитие крестьянства в целом происходило вне норм крепостного права. «В условиях непрекращающихся колонизационных движений и внутрисибирских миграций невозможно было внедрение крепостнического помещичьего хозяйства, – говорится во «Введении» к тому, – “система государственного феодализма”
была единственно реальной для создания порядка общественных отношений, отвечающих строю позднефеодальной России» [31. C. 10].
В соответствии с данной позицией определены и кабинетские земли в Сибири как часть государственных
земель, отграниченная в собственность короны, а коронное землевладение – это часть системы государственного феодализма, со ссылкой на монографию Г.П. Жидкова, концепция которого уже в 1960–70-е гг. вызвала принципиальное несогласие специалистов по истории горнозаводского производства в Сибири в целом и в кабинетском хозяйстве в частности [1, 3].
Важное место в «Крестьянстве Сибири…» заняло решение вопроса о социальной сущности приписного крестьянства. Оно оказалось чрезвычайно затрудненным изза разногласий в определении степени феодальной зависимости крестьян кабинетского хозяйства. Авторский
коллектив отдал предпочтение, как и в определении владельческой принадлежности кабинетского хозяйства, результатам исследования данной проблемы представителями новосибирской школы.
39
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Не касаясь всех аргументов в пользу близости приписных крестьян кабинетского хозяйства по их статусу к
государственным, остановимся на одном из тех, которые
представители новосибирской школы считают наиболее
вескими. В «Крестьянстве Сибири…» утверждается, что
приписные крестьяне «имели право переселяться в пределах своего ведомства. Горное начальство снисходительно смотрело на самовольные переселения» [1. С. 271].
Специальному исследованию проблемы крестьянских
переселений было положено начало М.М. Громыко еще
в 1960-е гг. Ею справедливо было отмечено наличие
объективного фактора для переселения крестьян во второй половине XVIII в. в районе Колывано-Воскресенских заводов благодаря большим пространствам неосвоенных под производство земель.
Автора прежде всего поразили масштабы переселений крестьян. М.М. Громыко установила их, используя
материалы ревизских сказок. Когда обнаруживалось, что
в предыдущих сказках не было отмечено наличие той или
иной деревни, давалось пояснение, как они возникли, заселили их крестьяне с позволения или без оного со стороны горного начальства. Во многих ранее существовавших деревнях не оказывалось учтенных предыдущей ревизией крестьян. О них давалось разъяснение в виде записи против их фамилии: «переехал собой». Относительно вновь заведенных деревень также указывалось, что
они основаны «переехавшими собой» крестьянами.
М.М. Громыко усмотрела в этой формулировке вольный
характер переезда крестьян, их право на свободное перемещение в пределах заводского ведомства. Они, на
взгляд автора, считались беглыми лишь в случае ухода
за его пределы. Внутри же района Колывано-Воскресенских заводов крестьяне могли переселяться по своей инициативе, заводить хозяйство на новом месте, основывать
новые деревни. На основании такого решения проблемы о крестьянских переселениях М.М. Громыко пришла
к заключению о большей, чем у помещичьих, самостоятельности у приписных крестьян и о том, что заводская
администрация не вмешивалась в хозяйственную жизнь
приписной деревни [17. C. 298–299].
Однако в использованных М.М. Громыко ревизских
сказках оказался зафиксированным лишь сам факт переселений крестьян «собой» (без разрешения властей).
В них не было необходимости отражать отношение к переселениям крестьян со стороны горного начальства.
В условиях наличия огромного массива неосвоенных земель в заводском ведомстве сложилась практика введения в хозяйственный оборот новых участков. В «Крестьянстве Сибири…» верно подчеркивается, что в ходе миграций на протяжении XVIII в. крестьяне имели возможность приводить в культурное состояние новые земли,
как и в самый начальный период колонизации Сибири
русскими крестьянами. Но приведенные выше утверждения на страницах «Крестьянства Сибири…» о свободе
крестьянских переселений и безразличном отношении к
ним горного начальства не соответствовали тому, что
было установлено исследованиями к концу 1960-х гг. и в
1970-е гг. К сожалению, в процессе работы над написанием истории крестьянства Сибири были приняты во
внимание лишь позиции Г.П. Жидкова о личной свободе
приписных крестьян, которые, как он утверждал, «нахо40
дились в поземельной зависимости, отчасти испытывали судебную зависимость, но никогда не состояли в личной зависимости от владельца округа» [23. С. 110].
Решительно не согласна с этим утверждением З.Я. Бояршинова, которая в одном из своих выступлений отмечала: «Если считать приписных крестьян лично независимыми от феодала-владельца округа, то становится непонятным, как без внеэкономического принуждения феодал мог
заставить крестьян выполнять заводскую барщину. Уже сам
факт прикрепления к заводам и запрещения покидать пределы заводского округа говорит о личной несвободе крестьян». Опираясь на выявленные архивные материалы,
З.Я. Бояршинова особо подчеркивала, что крестьянские переселения запрещались не только за пределы КолываноВоскресенского округа, но и внутри него, из одной волости в другую [5. C. 360].
Следует обратить внимание на еще один момент, характеризующий представление об отношении к крестьянским переселениям со стороны горнозаводского начальства. Выгодность приведения в культурное состояние новых земель была очевидной для царской администрации, как утверждается в «Крестьянстве Сибири…»
со ссылкой на мнение бригадира А. Беэра как одного из
представителей администрации на Алтае, который в
1745 г. в рапорте вполне определенно выразил мнение о
выгодности самовольного заселения крестьянами новых
земель, так как оно обеспечивает хозяйственное освоение территории».
Что касается отнесения А. Беэра к «представителям администрации Алтая», в 1745 г. он таковым еще не являлся.
Тогда он возглавлял комиссию, готовившую передачу демидовских заводов Кабинету. Начальником Колывано-Воскресенских заводов его назначили в 1747 г. Пройдет всего
4 года после этого, и он с большой озабоченностью сообщит Кабинету: «Крестьяне многие по здешним степным и
лесным местам в широком расстоянии собою пересиливались, где кто хотел и например написан в Бердском остроге, а живет под Бийскою крепостью, а Бийский живет под
Бердскою… иные написаны под Чаусскою сотнею, а живут
в Бердском и живут однодворками и малыми деревнями»
[70. Оп. 18. Д. 93. Л. 243].
Отмеченный А. Беэром факт многочисленных переселений крестьян стал объектом пристального внимания горного начальства на многие последующие десятилетия. Он
же стал и объектом дальнейшего изучения сибиреведами.
В 1978 г. в самый разгар работы над созданием «Крестьянства Сибири…» была опубликована статья Ю.С. Булыгина,
посвященная социальной сущности приписного крестьянства по материалам крестьянских переселений внутри заводского ведомства. Как и З.Я. Бояршинова, Ю.С. Булыгин
пришел к убеждению, что из масштабов переселений крестьян нельзя делать вывод об их свободе [8].
Однако выводы З.Я. Бояршиновой и Ю.С. Булыгина
о социальной сущности приписных крестьян в процессе
создания «Крестьянства Сибири…» не были учтены, равно как и результаты исследования К.В. Русакова по данной проблеме [48].
Представляется не очень обоснованным утверждение
Т.С. Мамсик, полагающей, что «гипотеза крепостнического статуса» приписного крестьянства находила подтверждение в единичных фактах [38. C. 7].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В этой связи очень важно учитывать, в какой степени
документально подтвержденными являются выводы о
социальной сущности приписного крестьянства по материалам крестьянских переселений внутри заводского ведомства. Опыт исследования данной проблемы показывает, насколько значимым оказывается введение в научный оборот того, что еще не было достоянием науки. Об
этом свидетельствует изучение истории освоения приписными крестьянами Кулундинской степи.
В начале 1970-х гг. по поводу создания первых деревень
по инициативе самовольно переселившихся в Кулундинскую степь крестьян А.Д. Колесников писал: «Сначала заводские власти пытались выселить самовольных переселенцев на их прежние места жительства, но из этого ничего не получилось (подчеркнуто мною. – А.Ж.). На Кулунду
выехал начальник заводов Христиани, который нашел, что
«место в имеющихся при речке Кулунде двух деревнях: в
Черемшанской и Андроновой к жилью человеческому и к
содержанию скота изобильное, к хлебопашеству земель есть
довольно лесов на строение также немало». 21 июня 1756 г.
по решению Христиани было дано указание самовольным
переселенцам на р. Кулунде «жить невозбранно, точию в
оные деревни как заводского, так и незаводского ведомства
никуда не пущать» [30. C. 294].
Дальнейшее изучение истории заселения крестьянами
Кулундинской степи позволило внести существенные коррективы в заключение А.Д. Колесникова по поводу того,
что у горного начальства «ничего не вышло» с попыткой
выселения новопоселенцев в прежние места жительства.
В сентябре 1754 г. Чаусская судная контора направила в канцелярию горного начальства крестьянина Афанасия Заикова, самовольно переехавшего на Кулунду. Он
объяснял свой переезд «не для чего иного как только для
одного рыбного и звериного тут промысла» и «не со всем
своим семейством, а только с женою, оставя в д. Луговой в своем доме детей». В ходе допросов выяснилось,
что судная изба требовала от Заикова возвращения вместе с женою в д. Луговую, чего он не выполнил «по сущей простоте своей от малорассудия своего думая, что
он не совсем там семейством съехал и в нем оставленными детьми в доме никакой нужды не состоит». За самовольный «для жительства» (крестьянину не удалось
провести начальство) переезд в д. Кулундинскую его наказали батогами, после чего обязали «впредь жить на том
прежнем месте» в д. Луговой. В 1784 г. в той деревне
жил сын А. Заикова с детьми, в ней было еще несколько
семей Заиковых, возможно, его детей [69. Оп. 1. Д. 31.
Л. 1434].
Летом 1755 г. у крестьянина Малышевской слободы
Е. Полковникова, как сообщили из судной избы в канцелярию горного начальства, были «поколоты семь лошадей».
Пострадавший «просил Малышевскую судную избу взыскать убыток с крестьянина И. Андронова, живущего во
вновь заведенной деревне Кулундинской в пределах ведения Бердской судной избы. Начальник заводов С. Христиани сделал запрос в Бердскую судную избу, откуда и на каком основании переехали в д. Кулундинскую ее жители.
Оказалось, что в 1747 г. на Кулунде поселились 8 семей из
д. Жарковой, в 1749 г. – 5 семей из д. Ересной (обе ведения
данной судной избы), 8 семей из деревень Чингинской,
Дрествянской Малышевской слободы. В 1750 г., продав
свой дом в д. Самсоновой Бердского острога, переехал на
Кулунду Г. Белозеров (за что уже был наказан плетьми в
1752 г. и со старосты спрашивалось, с чьего позволения
Белозеров продал дом). В 1753 г. сюда переехали из Томска ясашные М. Булатов и М. Рощектаев.
Осенью 1755 г. в Кулундинские деревни, на коште
живущих там крестьян, был направлен шихтмейстер
В. Беэр с казаками для высылки всех их в прежние места
жительства. В пяти населенных пунктах (деревнях Черемшанской, Андроновой и трех еще не имевших названия)
оказалось 38 дворов. Только четверо крестьян, как сообщил В. Беэр в канцелярию горного начальства, были оставлены в деревнях Черемшанской и Андроновой, их
лошади были взяты для сопровождения всех высланных
на прежние места жительства. «Дворы 34 крестьян… все
до единого разломал», – докладывал В. Беэр. И. Белозерова в момент выселения крестьян с Кулунды дома не
оказалось, он был в Колыванском заводе «за продажею
скота своего». Его жену «со всем скотом и животом» казаки перевезли в д. Белкову Малышевской слободы и передали десятнику.
По поводу оставленных не разломанными четырех
дворов канцелярия горного начальства 9 декабря 1755 г.
направила в Малышевскую судную избу указ с предписанием «весною по сходе снегу в деревнях Кулундинских
оставшие шихтмейстером Бэером без разломки четыре
двора разломать и жить тут крестьянам отнюдь никому
не давать но высылать в прежние жилища» и только после всего этого летом 1756 г. С. Христиани, наконец, разрешил не ломать эти дворы, а их хозяевам остаться здесь
жить. Все повинности они были обязаны выполнять вместе с крестьянами по старому месту жительства. Это касалось и других жителей позднее вновь заведенных деревень в Кулундинской степи [71. Д. 166. Л. 78, 79, 85,
88, 90, 91, 94; Д. 211. Л. 19, 21, 23, 29].
Таким образом, то, что было «сначала», и то, что происходило после разрешения С. Христиани крестьянам
остаться на Кулунде, разделяет драматическая ситуация,
вызванная насильственным возвращением на прежние
места жительства 34 семей.
Что касается отношения горного начальства и Кабинета к переселениям крестьян внутри заводского ведомства, оно установлено не по отдельным фактам, а является результатом сплошного изучения материалов миграций крестьян, отложившихся в делопроизводственной
документации в фондах судных, земских изб, волостных
правлений, канцелярии горного начальства и Кабинета.
Горному начальству постоянно приходилось иметь
дело с самовольными переселениями крестьян, которые
оно стремилось всеми мерами пресечь. Масштабы крестьянских переселений были значительны. Между III и
IV ревизиями только в пределах ведения Бийской земской избы из одних деревень в другие переехало около
230 семей. В Томском, Кузнецком уездах переехавшими
крестьянами было основано 242 новых населенных пункта, в 13 деревнях Чумышской, Тальменской, Боровлянской, Белоярской слобод поселилось в 1793–1795 гг.
228 душ м.п. Переселившиеся на новое место жительства крестьяне имели там «дома и хлебопашество». Между IV и V ревизиями, а также после 1795 г. в Тарсминской слободе переехала 91 семья, в пределах Барнаульс41
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
кой, Чарышской, Касмалинской земских изб – 82 семьи
[69. Д. 27. Л. 121, 161, 185, 197, 251, 290; Д. 28. Л. 80,
95, 100, 134, 166; Д. 29. Л. 1, 11, 21, 38, 39, 52, 97, 101,
103, 113, 120, 168, 190, 230; Д. 32. Л. 521; 69. Д. 231.
Л. 297, 298, 307–315].
В результате крестьянских переездов к концу XVIII в.
территория между реками Обью, Бией, Чулымом оказалась довольно густо заселенной. По инициативе крестьян во второй половине XVIII в. появились многочисленные поселения в верхнем, среднем, а также нижнем течении Кулунды [7. C. 103, 108].
С конца XVII в. продолжали издаваться указы канцелярии горного начальства о запрещении крестьянских
переселений. В сентябре 1797 г. в бессчетный раз обязали управителей объявить всем крестьянам, чтоб никто из
них не переселялся и ничем нигде не обзаводился, а десятникам приказали никого из деревень не отпускать.
Особо подчеркивалась ответственность тех, кто из своего селения отпустит, равно как и тех, кто позволит самовольно переселившемуся крестьянину жить в деревне.
Но горному начальству оказалось невозможно преодолеть крестьянскую инициативу. В результате массовых
переселений в Кулундинскую степь возникла Кулундинская слобода, в ведении которой в 80-е гг. XVIII в. находилось 29 населенных пунктов с числом жителей
1882 души м.п. В конце XVIII в. из нее была выделена
Бурлинская волость. В 1802 г. при обследовании крестьянских селений в Кулундинской степи было обнаружено
еще 16 новых деревень, основанных самовольно переселившимися крестьянами [30. C. 296–298].
Кабинет, считая такое положение недопустимым, в
1805 г. потребовал от канцелярии горного начальства, чтобы никто из крестьян без ее ведома не осмеливался переселяться. Выполнить это распоряжение горное начальство не
смогло. Во время проведения VII ревизии обнаружилось
«переселение крестьян в большой степени» в отдаленные
от трактовых дорог и заводов места. В 1817 г. последовал
новый указ Кабинета, на основании которого управители
по требованию горного начальства объявили в каждом селении, «чтоб всякой крестьянин, где кто по сказкам 7 ревизии состоит, непременно тут бы жительством и оставался и
впредь никому ни под каким видом никакого позволения
без особого на то разрешения канцелярии не чинить». Крестьян предупреждали, что если они и после этого переселятся самовольно, то «не только будут на старые жилища
возвращены: но сверх того и оштрафованы». Со всех крестьян взяли подписку в том, что они «без особого позволения никого на жительство из других селений по самовольному переселению принимать не согласны» [72. Ф. 68.
Оп. 1. Д. 2. Л. 159–160, 162].
Самовольно переселившиеся крестьяне стремились
узаконить свое проживание на новом месте. Как и во второй половине XVIII в., распространенной была форма
обращения крестьян за разрешением на уже состоявшийся
переезд [72. Ф. 68. Оп. 1. Д. 2. Л. 473, 475].
Что касается исполнения указа Кабинета 1817 г. о запрещении крестьянских переселений, горное начальство
вынуждено было признать, что ничего не изменилось к
лучшему. В конце 1819 г. канцелярия горного начальства
издает новый указ по поводу того, что крестьяне не перестают подавать прошения, причем, как и прежде, после
42
переезда на новое место «с объявлением, что они там уже
имеют жительство или производят хлебопашество с некоторым домозаводством». К тому времени только из одной Белоярской волости переселилось 40 душ м.п., а в
волости Боровлянскую, Тальменскую, Чумышскую, Белоярскую – 110 душ м.п. На заимки уже после проведения ревизии в пределах Боровлянской волости переехало
65 чел. По четырем вышеназванным волостям, находившимся в ведении управителя Зубарева, на новые места
жительства всего переехало 880 душ м.п. [72. Ф. 68. Оп. 1.
Д. 4. Л. 5, 57, 75].
Канцелярия горного начальства распорядилась всех
крестьян, которые переселились в 1819 г., «несмотря ни
на что выслать каждого туда, где ныне по ревизским сказкам наличными состоят». Она потребовала от земских
управителей регулярной подачи рапортов об отсутствии
за истекшее время самовольных переселений.
Телесные наказания крестьян в указах Кабинета и горного начальства стали упоминаться редко. Управители
должны были руководствоваться тем, что «всякое своевольное заведение продаваемо будет с аукциона», а жители селений, откуда крестьяне осмелятся переезжать на
новые места, будут штрафоваться «чувствительною пенью». С «лучших людей» взяли подписку в том, что жители каждой деревни будут строго следить друг за другом, старейшины и десятники – наблюдать, чтобы никто
«в их селениях самовольно не поселился и не выезжал»
[72. Ф. 68. Оп. 1. Д. 5. Л. 168, 170, 172–177].
Между тем переселения пресечь не удалось. Продолжалось интенсивное заселение Кулундинской степи. К началу 20-х гг. XIX в. из существовавших с конца XVIII столетия Кулундинской и Бурлинской волостей выделились
еще две – Нижне-Кулундинская и Карасукская. К концу
первой четверти ХIХ в. в Кулундинской степи насчитывалось уже 120 населенных пунктов с числом жителей 9568
душ м.п. Как и во второй половине XVIII в., она продолжала оставаться одним из районов активного освоения крестьянами по их инициативе [30. C. 296–298].
В это время в большей степени проявляется стремление Кабинета через горное начальство привлечь всех крестьян заводского ведомства, в том числе и сельскую администрацию, к предотвращению крестьянских переселений.
Когда в январе 1819 г. обнаружилось в 40 верстах от озера
Чаны два выселка, заселенных с 1814 г. без позволения,
канцелярия горного начальства распорядилась: «Хотя крестьяне переселились самовольно и от заводов в отдалении,
но потому только, что они там обзавелись домами, производят хлебопашество и скотоводство… дабы их в хозяйстве не расстроить… оставя их на тех местах всегдашним
жительством», с будущего 1820 г. причислить Дьякова «с
товарищи» к Суманской, а Бобровых и Сотникова – к Верхне Урюмской деревням. В целях усиления ответственности сельских и волостных начальников в пример прочим» с
каждого из бывших в 1814 г. волостных голов и старост в
Бурлинской и Касмалинской волостях взыскивать штраф в
размере 20 р. С управителей Никитина и Фитцнера, в ведении которых находились эти волости, взыскали штраф в
размере месячного жалованья. Всем земским управителям
«наистрожайше и в последний раз» предписывалось «своевольное крестьян переселение ограничить, чтоб его нигде
и ни под каким предлогом не было, внуша всем крестьянам
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
иметь строгое за сим наблюдение». В противном случае,
как объявлялось в указе, «крестьяне как ослушники будут
наказываться, сельские начальники штрафоваться, а управители – отрешаться от должности как неисполнители». В
волостных правлениях сельские старшины и «лучшие
люди» всех деревень в присутствии волостных голов и старост дали подписку, «дабы крестьяне самовольно из одного места в другое переселение без позволения на то начальства ни под каким видом делать не отваживались» и обязались «общими силами смотреть друг за другом» [72. Ф. 66.
Оп. 1. Д. 57. Л. 254, 259, 267–287].
15 апреля 1821 г. издается новый указ канцелярии горного начальства, по которому крестьянина В. Харева за самовольное переселение из д. Лушниковой Боровлянской
волости в д. Балвашкину Касмалинской волости оштрафовали на 15 р., а с жителей д. Лушниковой и д. Балвашкиной
«за недосмотрение за таковым самовольством» взыскали
по 25 р. штрафа. Старшин этих двух деревень каждого обязали заплатить по 10 р., волостных начальников обеих волостей – по 15 р. По всем селениям заводского ведомства
были отправлены волостные писари или их помощники для
объявления крестьянам, чтобы впредь никто из них не осмеливался самовольно переселяться.
15 июня того же года на основании указа канцелярии
по делу о переселении крестьян д. Вяткиной А. Соснина
и К. Вяткина в д. Легостаеву и Шипунову в пределах одной и той же Барнаульской волости голову П. Шадрина и
писаря И. Лихачева отстранили от должности, отдали «в
работу в Барнаульский завод», первого – на одну неделю,
второго – на полмесяца, Соснина и Вяткина, а также сельских старшин деревень Вяткиной, Легостаевой и Шипуновой, допустивших переселение, оштрафовали на 15 р.
каждого, крестьян каждой из этих деревень – на 25 р.
[72. Ф. 62. Оп. 1. Д. 13. Л. 286, 384].
Управитель Власьевский в течение 1821 г. еженедельно доносил канцелярии, что по его ведомству переселений крестьян не было. Когда же стало известно, что он
«своевольно» разрешил крестьянину Лопаткину «с товарищи» из Енисейского села поселиться по речке Бехтемир, горное начальство распорядилось: выдержав его на
хлебе и воде» две недели под арестом, отстранить от должности и определить в Томский завод для использования
там по усмотрению управляющего заводом [73. Ф. 61.
Оп. 1. Д. 64. Л. 123].
Таким образом, свободы крестьянских переселений не
было даже в пределах одной волости, не говоря уже о всей
территории заводского ведомства. Что поразительнее всего – самые суровые наказания не предотвращали крестьянских переселений. По данным К.В. Русакова, только в первой трети XIX в. в переселениях внутри заводского ведомства участвовали около 30 тыс. душ м.п. Как и ранее, преобладали переселения крестьян на незначительные расстояния. О масштабах самовольных переселений дают возможность судить сведения о населенных пунктах, основанных
без ведома властей. За первую треть XIX в. самовольно
переселившимися крестьянами было основано 80 новых
поселений, 134 – по указам горного начальства. Однако
оказалось, что и эти 134 деревни были основаны по инициативе крестьян [48. C. 93–95].
Вышеприведенные материалы свидетельствуют о том,
что ни во второй половине XVIII в. (а именно примени-
тельно к этому времени в 1960-е гг. М.М. Громыко сделала
вывод о свободе крестьянских переселений), ни позднее
Кабинет и горнозаводская администрация не были равнодушны к переездам крестьян. Факты, отражающие крестьянские миграции в районе Колывано-Воскресенских заводов за 1747–1830-е гг., дают веские основания для принципиального возражения против утверждения в «Крестьянстве Сибири…»: «Горное начальство снисходительно смотрело на самовольные переселения, если крестьяне при этом
не уклонялись от заводской повинности. Строже стали преследовать переселения в горных округах Кабинета в 1830х гг. в связи с передачей крестьян в ведение Министерства
финансов» [31. C. 271].
Телесные наказания, разрушение в новых местах «до
почвы» домов и хозяйственных построек крестьян, возвращение их на прежние места жительства, наказание представителей сельской администрации за несвоевременную
информацию или утайку о самовольно переехавших крестьянах, наказание управителей, иногда бравших на себя
выдачу разрешения на переезд крестьян, – все это, представляется, убедительное свидетельство того, что нет
оснований усматривать наличие свободы крестьянских
переселений внутри заводского ведомства. По данным
Т.П. Прудниковой, крестьянские переселения не были свободными на кабинетских землях не только до реформы
1861 г., но и какое-то время после нее [46. C. 155].
Сложившейся в сибиреведении ситуации в изучении
кабинетского хозяйства была дана оценка Н.А. Миненко
в монографии, написанной в соавторстве с Л.М. Горюшкиным и посвященной историографии Сибири дооктябрьского периода. Н.А. Миненко совершенно справедливо
сконцентрировала внимание на очень значительных расхождениях между историками в решении проблем социальной сущности приписного крестьянства. Автор принадлежит к новосибирской школе ученых, полагающих,
что приписные крестьяне кабинетского хозяйства были
частью государственных крестьян или, по крайней мере,
к ним ближе, чем к помещичьим. На взгляд Н.А. Миненко, М.М. Громыко доказала несостоятельность вывода о
крепостной зависимости алтайских крестьян, разделяемого А.П. Бородавкиным, А.Н. Жеравиной, Ю.С. Булыгиным, С.С. Лукичевым [16. C. 62, 72–73].
К сожалению, Н.А. Миненко не учла того, что в опубликованных на протяжении 1970 – начала 1980-х гг. работах благодаря широкому использованию архивных материалов, в большинстве своем впервые введенных в научный оборот, была обоснована ошибочность представления о свободе крестьянских переселений, хозяйственной самостоятельности приписных крестьян, их праве
выбора видов хозяйственной деятельности. Сопоставление документальной базы оппонентов выше указанной
позиции представителей новосибирской школы могло бы
позволить Н.А. Миненко дать более объективную оценку их выводов, имеющих концептуальное значение.
Вторая половина 1980-х – 1990-е гг. ознаменовались
сохранением стойкого интереса к истории кабинетского
хозяйства. Это нашло отражение в заметном расширении
круга исследуемых вопросов. Наряду с продолжением изучения хозяйственного освоения кабинетских земель на
Алтае, появились работы, посвященные изучению мелкотоварного уклада в приписной деревне и перерастания его
43
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
в буржуазный уклад. К такому выводу пришла Т.С. Мамсик на основании обработки материалов окладных книг
Кайлинской волости за 1827 и 1850-е гг. [34, 36, 38–40].
Составленные Т.С. Мамсик модели группировки крестьянских хозяйств дают возможность проследить их состояние
с учетом общепринятого деления на бедняцкие, середняцкие и зажиточные.
Материалы окладных книг алтайской приписной деревни находятся в центре научно-исследовательского интереса С.И. Толстова [57, 59–65]. Огромная заслуга его
состоит в организации большой группы студентов Томского педагогического университета для изучения в его
спецсеминаре проблем современного крестьяноведения
по материалам алтайской приписной деревни.
Значительный интерес представляют результаты исследования экономического положения приписной деревни Алтая в конце XVIII – первой половине XIX в. [13].
Как это присуще работам Ю.С. Булыгина, детальному изучению приписной деревни Алтая в XVIII в. посвящена его последняя, итоговая монография. Автор
обобщил результаты многолетних разысканий на базе огромного массива архивных материалов. Формирование
и социальная сущность приписного крестьянства, заводские отработки крестьян Алтая, их натуральные повинности, рекрутская повинность, основные отрасли крестьянского хозяйства, товарно-денежные отношения, реализация продуктов крестьянского хозяйства, землепользование в приписной деревне – один перечень вопросов,
исследованных в монографии, свидетельствует о том, что
Ю.С. Булыгин успел подвести общий итог своих результатов по изучению истории приписного крестьянства
Алтая XVIII в., чему он посвятил более сорока лет [9].
История городов, горнозаводских поселков также
оказалась в центре внимания исследователей [4, 10, 11,
25, 44].
Важное место в современном сибиреведении заняло
изучение системы управления приписной деревней и горнозаводского комплекса в целом [52, 54–56]. Управлению кабинетских земель в комплексе с системой управления Уралом посвящена кандидатская диссертация
М.В. Кричевцева [32]. Подряды как источник накопления капиталов в рамках кабинетского хозяйства стали
объектом исследования для В.Н. Разгона [5. C. 411–474,
49, 50. C. 157–256]. Повседневные формы социального
протеста крестьян приписной деревни, особенности крестьянских выступлений во второй половине XVIII – первой четверти XIX в. исследованы в работах Т.С. Мамсик, И.В. Побережникова [35, 36].
Особого внимания заслуживает подведение Н.А. Миненко некоторых итогов изучения грамотности, исторических, географических знаний крестьян Сибири, исследование фольклора, обычаев, обрядов в крестьянской
среде, духовной культуры [41].
Таким образом, анализ результатов изучения истории
кабинетского хозяйства убеждает в том, как много сделано сибиреведами за последние полтора-два десятилетия.
И тем не менее предстоит еще достаточно серьезная работа, связанная с необходимостью завершения затянувшейся дискуссии по самым кардиальным вопросам – по
проблеме природы кабинетского хозяйства и социальной
сущности приписного крестьянства.
44
Сохраняющиеся до сих пор расхождения по этим вопросам нашли отражение и в учебных пособиях. В одном
из них Колывано-Воскресенские заводы в составе кабинетского хозяйства определяются как личная собственность царствующих императоров [2, 26, 27, 45], в других
делается акцент на сословной близости приписных крестьян с крестьянами государственной деревни со ссылкой
на приводившиеся выше положения, зафиксированные в
«Крестьянстве Сибири в эпоху феодализма» [42].
Сохранение разногласий в определении собственника кабинетского хозяйства не позволяет приступить к реконструкции его исторического прошлого, как справедливо считает Т.Н. Соболев [53. C. 6]. Поэтому вполне
оправданным является стремление исследователей вновь
вернуться к решению этой проблемы. Не случайно с этого и начинает свое монографическое исследование истории приписных крестьян Алтая Ю.С. Булыгин. Он пишет:
«Для определения социальной сущности приписного крестьянства Алтая важнейшее значение имеет понимание
владельческой принадлежности алтайских горных заводов всего Колывано-Воскресенского горного комплекса,
с которым приписные крестьяне были не просто связаны, а составляли его неотъемлемую часть… кто был собственником заводов и рудников, земли горного округа,
на которой жили приписные крестьяне?» От ответа на этот
вопрос «зависит определение социальной сущности приписного крестьянства», – заключает Ю.С. Булыгин
[9. C. 22]. Ответ на поставленный Ю.С. Булыгиным вопрос имеет принципиально важное значение для определения собственника всего горнозаводского комплекса под
управлением Кабинета, в состав которого с 1787 г. были
включены и Нерчинские заводы «…на таком же основании, как состоят Колывано-Воскресенские заводы»
[65. T. 22. № 16496].
Следует признать достаточно плодотворными размышления Ю.С. Булыгина по поводу терминологии, которая используется исследователями в определении собственника кабинетского хозяйства. Никем, кроме него,
ранее не обращалось внимание на неточность термина
«кабинетское землевладение», поскольку Кабинет был
лишь управляющим хозяйством, возникшим на Алтае с
1747 г. Совершенно очевидна неоднозначность содержания понятий «управление» и «владение». В этой связи
следует признать неоправданным название статьи, посвященной анализу законодательства как источника для определения собственника кабинетского хозяйства [21].
Ю.С. Булыгин допускает возможность использования,
вслед за Г.П. Жидковым, применительно к кабинетскому
хозяйству термина «коронное землевладение». Однако он
вкладывает в него содержание, не совпадающее с представлением Г.П. Жидкова, который «коронную собственность» рассматривает равнозначной понятию «кабинетская собственность», считая ее частью государственной
собственности [23. C. 54]. Основной вывод Ю.С. Булыгина сводится к признанию всего горнозаводского комплекса на Алтае частной собственностью российского
императора независимо от того, как бы ее ни называли
[9. C. 23–31].
Заслуживают вниман??я размышления Т.Н. Соболевой, которая попыталась уловить связь истории кабинетского хозяйства на Алтае с общероссийскими процесса-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ми. По признанию автора, более углубленное изучение
этих процессов «заставило отказаться от ранее декларируемого взгляда на Колывано-Воскресенский округ как
на государственную собственность и разделить мнение
тех ученых, которые подчеркивают ее сложный характер [53. C. 6]. Под сложным характером принято считать
сочетание в кабинетском хозяйстве государственного и
частнособственнического начал.
Особое внимание Т.Н. Соболева концентрирует на
противоречивом влиянии быстрого роста чиновничества,
укрепления его позиции на российскую политическую
ситуацию. «С одной стороны, – пишет автор, – бюрократия превращалась в опору самодержавия, а с другой – она
делала верховную власть заложницей административного аппарата, ограничив ее контролирующие функции к
средним и низшим слоям чиновничества. Это подрывало
царскую монополию на политическую власть. В результате в XVIII в. были нарушены принципы вотчинного
политического строя, что свидетельствовало о начале ее
разложения» [53. C. 10].
Речь идет о явлениях в политической истории 80-х гг.
XVIII в. Вряд ли приложимо вышеприведенное высказывание Т.Н. Соболевой к этому времени и можно считать
нарушенными принципы «вотчинного политического
строя». Екатерина II, ставшая «Матерью Отечества» на
основании решения Уложенной комиссии, продолжала ею
оставаться. Укрепление дворянской диктатуры на местах
путем проведения губернской реформы 1775 г. также не
ослабило ее собственных позиций в политической системе страны. А рост престижа России на международной
арене, зафиксированный на Тешенском конгрессе 1778–
1779 гг., еще более укрепил положение императрицы и
внутри страны. Т.Н. Соболева считает важным показателем процесса подрыва царской монополии на политическую власть завершившееся при Екатерине II отделение
личной канцелярии главы государства от «материальных
дел» императрицы, средоточием которых становился Кабинет Е.И.В. На основании анализа именного указа Кабинету от 16 июля 1786 г. «О новом устройстве оного»
автор приходит к заключению: «Его (кабинета. – А.Ж.)»
комнатная сумма после 1786 г. была в определенной степени ориентирована на удовлетворение общегосударственных потребностей. Это касалось в первую очередь
установленных законом окладных расходов» Т.Н. Соболева приводит размеры этих расходов по подсчетам
М.В. Кричевцева за 1789 г. Расходы на пенсии, «единовременные выплаты по разным случаям и в пожалованья» придворным, военным чиновникам, мастерам искусств, на содержание административного аппарата кабинета, подчиненных ему учреждений, благотворительные выдачи поглощали 84% доходов Кабинета. И только
16% из них шли на удовлетворение пристрастий и личных прихотей Екатерины II [53. C. 11].
Похоже, что Т.Н. Соболева имеет в виду расходы Кабинета за счет доходов, которые поступали от управляемого
им хозяйства в Сибири. При анализе вышеназванного указа о новом устройстве Кабинета Т.Н. Соболева наибольшее
внимание уделяла анализу трех (9, 13, 14-го) из 16 пунктов
этого документа и не учла того, что во 2-м пункте указа
говорится о наличных в Кабинете деньгах и вещах, которые должны были храниться «в казенной», куда доходы с
Колывано-Воскресенских и Нерчинских заводов не помещались. Уже с конца 40-х гг. XVIII в. к 1786 г., именным
указом от 18 декабря было подтверждено: «…заводы…
Колывано-Воскресенские состоят в ведении Е.И.В. и доход от них получаемый взносится в комнатную сумму»
[22. C. 87–92; 65. T. 22. № 16496].
Именным указом 16 июня 1786 г. предусматривался
порядок распоряжения Кабинетом деньгами и вещами не
из доходов от горнозаводского комплекса в Сибири.
Еще в 80-е гг. анализ материалов дискуссии о владельческой принадлежности кабинетского хозяйства, проведенный Н.А. Миненко, содержал в себе момент определенной заданности. Как недавно это особо подчеркнул
С.И. Толстов, он оказался подчиненным «строгому и методичному развенчиванию выводов… несговорчивых
историков» (томской школы. – А.Ж.). С.И. Толстов обратил внимание на подобранные соответствующие формулировки: аргументы представителей старой концепции…
«не выдерживают критики», «нет убедительных доказательств», «фактический материал говорит в пользу выводов, к которым пришли М.М. Громыко, Г.П. Жидков и их
единомышленники» [60. C. 162].
Для представителей новосибирской школы признанным классиком в изучении истории кабинетского хозяйства является Г.П. Жидков. Само собой для них разумеется наличие в его концепции убедительных доказательств, что имеет непосредственное отношение и к решению вопроса о владельческой принадлежности кабинетского хозяйства.
Сегодня способ доказательства Г.П. Жидковым его позиции в этом вопросе производит, мягко говоря, довольно
странное впечатление. Автора данных размышлений крайне удивляет еще с конца 1960-х гг. игнорирование Г.П. Жидковым законодательных актов, которыми предусматривалось осуществление изъятия демидовских заводов, уже тогда возникал вопрос, почему Г.П. Жидков ограничился ссылкой на монографию Б.Б. Кафенгауза там, где писал о том,
что указом 1 мая 1747 г. Елизавета Петровна «повелела взять
на себя алтайские заводы покойного Акинфия Демидова с
уплатой наследникам вознаграждения в 40 тыс. руб., поскольку алтайские руды содержали высокий процент серебра и это не являлось тайной» [23. C. 61]. При этом ссылки
на страницы монографии Б.Б. Кафенгауза ничего не проясняют, так как там нет упоминания ни указа 1 мая 1747 г.,
ни того, что наследники Демидова получили 40 тыс. р. [28.
C. 178–179, 214]. Сегодня встречаются указания со ссылкой именно на Г.П. Жидкова об этой компенсации, полученной наследниками А. Демидова [12], хотя известно, что
дело обстояло с этим совсем не так.
Комиссия, которой поручалось обеспечить передачу
Колывано-Воскресенских заводов в ведение Кабинета, должна была всем «строениям и рудам сделать опись и оценку… для знания того, что должно будет наследникам его из
казны нашей заплатить». Напрашивается вопрос, не потому ли, чтобы заплатить наследникам из государственной
казны, указ от 12 мая 1747 г. назван был «О взятии в казну
Колывано-Воскресенских и прочих заводов Акинфия Демидова»? (подчеркнуто мною. – А.Ж.).
Правительственная комиссия прием заводов закончила только в 1750 г. По оценке Демидовых, они стоили
50 799 р. 18 к. Канцелярия Колывано-Воскресенского
45
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
горного начальства оценила их почти вдвое дешевле – в
29 445 р. 27 1/2 к. Но наследники Демидова и этой суммы
не получили, так как она была зачтена за долги, что предусматривалось указом: «…в таковую заплату зачитать
то, ежели оный покойный Демидов и его наследники в
казну Нашу должны» [19. C. 332; 66. T. 12. № 9403. С. 7].
Таким образом, вероятно то, что в названии указа от 12
мая «О взятии в казну…» заключался глубокий смысл. Компенсация за взятые у Демидовых заводы должна была производиться за счет государственной казны. Из названия
указа от 12 мая 1747 г. в сочетании с «указали мы взять на
Нас» эта формула зафиксирована, как известно, в указе от
1 мая, и можно, казалось бы, безошибочно заключить об
изъятии Колывано-Воскресенских заводов императрицей
как носительницей верховной власти в стране. Но в обоих
указах присутствует положение, не объяснимое в этом их
толковании. В специально выделенном пункте указа от 1 мая
подчеркивалось: «…а то число денег, что… крестьяне заработают, отдавать в те места, куда оные сбирать положены». Указ от 12 мая давал разъяснение, в какие «те места»
следовало отдавать заработанные крестьянами деньги:
«…подати государственные по 70 копеек… от заводов и отдаваться будут в Нашу казну, а подати помещиковы по 40 копеек, куда надлежит».
Поскольку «подати помещиковы» с момента введения
Петром I подушной подати отдавались в государственную
казну, то вторая часть подати шла в распоряжение императрицы не в качестве денег, составлявших часть государственной казны. Она поступала в «комнату Е.И.В.». В этой
связи исключительное значение имеет сообщение главного горного начальника Эйхенвальда, с которым в течение
целых четырех часов вел беседу немецкий ученый ботаник
А. Брем. Во время путешествия по Западной Сибири в
70-е гг. XIX в., будучи в Барнауле, А. Брем узнал от Эйхенвальда, что алтайские крестьяне за пользование землей платили 6 р. с души м.п., из которых 4 р. 50 к. поступали в царскую, а 1 р. 50 к. – в государственную казну, что подтверждает действие указов от 1 и 12 мая 1747 г. и после реформы
1861 г. [6. C. 108, 120].
Естественно возникает вопрос, почему в 1747 г. императрица не объявила открытым текстом об изъятии заводов в свою пользу как помещицы? Может быть, это
было связано со стремлением компенсировать стоимость
их за счет государственной казны в случае, если бы пришлось эту компенсацию делать? Важным является обстоятельство, подчеркнутое одним из потомков А. Демидова П.Н. Демидовым. Он пишет: «Беэр на основании данной ему инструкции от 11 августа 1746 г. предписал берглейтенанту Христиани воспретить прикащикам Демидова плавку медных руд, серебряную продолжать уже казенным иждивением; при чем назначено описать заводы
для принятия в казенное содержание.
Все сие подтверждено и Высочайшим указом, состоявшимся 1 мая 1747 г. на имя бригадира Беэра, коим ему
повелено отправиться опять на Колывано-Воскресенские
заводы для принятия оных в собственность Ея Величества» [24. C. 34].
Доказательством в пользу того, что заводы с прилегающими к ним землями становились собственностью царствующей особы на помещичьем праве, является все последующее законодательство.
46
Исключительное положение Колывано-Воскресенских заводов с 1747 г. не сразу было усвоено даже центральным органом управления горной промышленностью
России. В мае и июне 1747 г. Берг-коллегия возвратила
начальнику заводов А. Беэру «промемории… по случившимся необходимым делам». Чрезвычайно задетая тем,
что начальник заводов «осмелился обратиться к ней не
«доношениями», а «промемориями», Берг-коллегия заявила, что она «учреждена над горными заводами», по отношению к которым является «единым судьею», и потому не обязана выполнять их требований. А. Беэр же исходил из предписания императрицы: руководимая им канцелярия Колывано-Воскресенских заводов «без указа себя
оной и другим коллегиям подчинить не смеет». «Доношениями» власти сносились со своим начальством, обычно они заканчивались испрашиванием указной резолюции. «Промемории» же определяли «сношения равных по
значимости либо просто не находящихся друг у друга в
подчинении учреждений и должностных лиц».
Не приняв доводов А. Беэра, Берг-коллегия продолжала настаивать на своем, пока Сенат в специально изданном по этому поводу указе «О сношении Берг-коллегии с канцеляриею Колывано-Воскресенского горного
начальства промемориями, а не доношениями» не разъяснил, что бывшие заводы А. Демидова по указу 12 мая
1747 г. «взяты на Ее Императорское Величество», состоят под единым Е.И.В. управлением и под ведением Ея
императорского Величества Кабинета» (1750). Берг-коллегии предписывалось впредь от Колывано-Воскресенского горного начальства, которое уже и не под Сенатом,
«никаких доношений» не требовать [41. С. 27, 30; 48.
С. 265–267; 65. T. 13. № 9822].
Когда граф Шувалов попытался ходатайствовать перед императрицей о передаче ему Колывано-Воскресенских заводов, пользуясь возникшими сложностями у Кабинета в их эксплуатации «за оскудением лесов», императрица отклонила его притязания, заявив при этом, что
заводы она «отнюдь не отдаст никому, но остаться им
непременно яко Ее Величеству собственно принадлежащими, в ведомстве и управлении Кабинета» [19. C. 334].
Это вновь было подтверждено позднее в очередном указе императрицы Сенату «О неотложном исполнении требований кабинета к распространению выгод и к пользе
Колывано-Воскресенских заводов» от 12 января 1761 г.
[65. Т. 15. № 11118].
Указом Екатерины II от 5 января 1763 г. «О хождении
новой медной монеты, сделанной в Сибири на КолываноВоскресенских заводах» они «во всенародное известие»
объявились «соответственно Нашими» [67. C. 58–59].
С образованием на территории Алтая казенного Департамента «для хозяйственного… и заводского правления» в именном указе Сенату от 1 мая 1779 г. «О учреждении Колыванской области» специально разъяснялось,
что управление заводами переходит казенному Департаменту, находившемуся «под главным ведением нашего
Кабинета», которому по-прежнему поступали доходы от
заводов [65. T. 20. № 14868; Т. 21. № 15476].
Указ от 5 января 1787 г. «О бытиии Нерчинским заводам под ведением Кабинета» провозглашал: «Для приведения в хозяйственное устройство Нерчинских заводов и для удобнейшего оного управления повеливаем мы
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
заводы сии со всеми принадлежащими к ним строениями, инструментами и материалами, деньгами на производство оных и людьми как и горную Нерчинскую экспедицию отдать в ведомство Кабинета под особое распоряжение члена оного генерал-майора Соймонова на
таком же основании как состоят Колывано-Воскресенские заводы». В Нерчинскую горную экспедицию из Кабинета прислали вместе с данным указом и текст указа
от 1 мая 1747 г., на основании которого уже в течение
40 лет Колывано-Воскресенские заводы находились в ведении Кабинета, а также доклад управляющего Кабинетом А.В. Олсуфьева «О действии» Алтайских заводов на
протяжении 1747–1759 гг. на имя Екатерины II. Все дела,
касавшиеся Нерчинских заводов, из Берг-коллегии перешли в горную экспедицию при Кабинете [73. Оп. 1.
Д. 264. Л. 1–4].
При переходе Нерчинских заводов в ведение Кабинета
определялось не только поступление в его доход «впредь
привозимого» в Петербург на монетный двор серебра, но и
того, которое находилось «в конторе разделения». Кабинет,
в случае получения Нерчинскими заводами из государственного казначейства «некоторой суммы на содержание их для
нынешнего (1787. – А.Ж.) года» обязан был «оную возвратить» в государственное казначейство.
Летом того же 1787 г. Нерчинская горная экспедиция
получила из Кабинета еще один документ, важный для
понимания нового положения Нерчинских заводов, хотя
он касался непосредственно, казалось, только КолываноВоскресенских заводов. После издания 8 декабря 1786 г.
именного указа Сенату повелевалось, чтобы взимаемые
в стране штрафы поступали в доход государства. Перечисления в государственную казну штрафных денег Сенат потребовал и от Колывано-Воскресенских заводов.
Колыванская горная экспедиция обратилась в Горную
экспедицию Кабинета за разъяснением, «повелено ли будет штрафные деньги, взимаемые с заводских чинов и
служителей за разные ими в должностях упущения» отсылать в государственный доход. В ответ на этот запрос
Кабинет 21 июля издал специальный указ: «Заводы же
Колывано-Воскресенские состоят в ведении Е.И.В., и
доход от них получаемый взносится в комнатную сумму
(подчеркнуто мною. – А.Ж.), к тому же прописываемые
взыскания не есть в штраф поступающие, а единственно
только возвращение вещей заводских, из чего, кроме настоящего по заводам употребления, никуда без особливого именного Е.И.В. повеления отсылано быть не можно, о чем для ведома и дать знать в Колыванскую горную
экспедицию». Копия данного указа за подписью П. Соймонова из Кабинета поступила в Нерчинскую горную
экспедицию как руководство к действию [65. T. 22.
№ 16496; 73. Ф. 31. Оп. 1. Д. 264. Л. 8–13, 15–24, 66].
Этот указ имеет исключительно важное значение для
понимания содержания майских указов 1747 г. В нем Кабинет официально признавал, куда шли доходы от управляемого им хозяйства – в «комнату Е.И.В.».
Сам факт обращения к опыту «действия» Алтайских
заводов под управлением Кабинета в момент создания
его единого хозяйственного комплекса в Сибири весьма
показателен. Он свидетельствует об уже сложившейся
традиции претворения в жизнь законодательных актов,
начиная с 1747 г.
В этой связи весьма важное значение имеет свидетельство К.Ф. Ледебура, который, будучи в Барнауле в 1826 г.,
сделал запись: «В здании канцелярии есть зал заседаний,
украшенный портретами царей и цариц, на столе заседаний в изящном футляре, который лежит на четырех позолоченных бронзовых сфинксах, покоящихся на красиво
отшлифованном яшмовом постаменте, хранятся указы, санкционирующие права и привилегии местных металлургических заводов, а также инструкция для здешних начальников. Первым из этих указов издан в царствование императрицы Елизаветы в 1747 г.» [12. C. 148].
С переходом Нерчинских заводов в ведение Кабинета
государственная казна лишилась части прибыли, «от тех
заводов получаемой» [74. C. 306].
Владельческая принадлежность кабинетского хозяйства
в Сибири нашла отражение и в законодательстве XIX в.,
что было прослежено Т.И. Агаповой и А.П. Бородавкиным.
Ими были проанализированы именные указы, доклады управляющих Кабинетом, обретавшие силу закона после наложения императорской резолюции «Быть по сему». В начале 1800 г. после кратковременного пребывания Нерчинских заводов под контролем Берг-коллегии (с 1797 г.) управляющий Кабинетом граф Тизенгаузен подал на имя
Павла I доклад «Об отдаче Нерчинских заводов со всеми к
ним принадлежностями и лабораториею в ведомство Кабинета». В нем в обоснование необходимости возвращения заводов вновь «в ведомство Кабинета» с учетом существовавшей с 1787 по 1797 г. практики особо подчеркивалось: «…заводы, содержащие драгоценные редкости, ближе всего должны составлять часть кабинетского дохода,
следующего прямо особе Государя». Краткая императорская резолюция гласила: «Быть по сему». А это означало,
что с 1800 г. прибыль с Нерчинских заводов следовала «прямо особе Государя» [65. T. 26. № 19311; 70. Оп. 20. Д. 349.
Л. 1, 14, 15].
В августе 1800 г. Нерчинские заводы вновь оказались
под управлением Берг-коллегии, на счет которой относились издержки по их содержанию, а доходы с заводов попрежнему шли «особе Государя». В июне 1803 г. они опять
были возвращены в ведение Кабинета, составляя, как и
Колывано-Воскресенские заводы, собственность императорского величества, что было особо подчеркнуто управляющим Кабинетом в записке в бывший Сибирский комитет от 20 апреля 1822 г. [70. Оп. 20. Д. 130. Л. 2; Д. 360.
Л. 8; Д. 441. Л. 117].
Именным указом от 22 июля 1822 г. «О преобразовании Сибирских губерний по новому учреждению» объявлялось о соединении «звания Томского гражданского губернатора и начальника заводов… в одном лице» при
исключительном праве на назначение и увольнение его
Кабинетом, «в ведомстве коего» состояли «сии заводы».
«Новое учреждение» коснулось только управления Томской губернией, заводы управлялись по-прежнему «на
основании особенных о них постановлений». Чиновник,
назначенный на должность гражданского губернатора и
начальника заводов, мог решать вопросы, касавшиеся
горнозаводского производства, только «относясь к Кабинету» [65. T. 38. № 19121].
В учреждении об управлении Колывано-Воскресенских
горных заводов «от 16 апреля 1823 г. объявлялось (§ 2): «Все
земли, равно озера и реки, находящиеся на пространстве,
47
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
занимаемом селениями приписных крестьян, заводами,
рудниками, приисками, ломками цветных камней и другими заведениями, также Алтайския горы, лежащие между
Бийскою линейною дорогою и Китайскою границею, принадлежат к ведомству Колывано-Воскресенских заводов».
И скорее не столько об ограничении прав распоряжения
землями, как полагает Г.П. Жидков, сколько об исключительном праве владения ими шла речь, когда утверждалось:
«Земли заводского ведомства не разделяются ни в собственности, ни в оброк» в подтверждение ранее установленного
порядка, согласно которому «все земли, леса… к заводскому ведомству принадлежащие» объявлялись изъятыми «из
правил, по коим предназначается раздача земель чиновникам, в Сибирских губерниях служащим». Все вышеизложенное распространялось и на Нерчинские заводы
[23. C. 62; 65. T. 38. № 29124; 66. Т. 3. № 1960].
В именном указе от 14 апреля 1830 г. «О передаче в ведомство Министерства финансов Колывано-Воскресенских
и Нерчинских сереброплавильных заводов» они названы
принадлежащими Кабинету. Но там, где разъяснялось, на
каких условиях совершалась передача, прежде всего уточнялось: «…заводы как и ныне, остаются частной собственностью нашею, одно управление оными передается Министру финансов», ему предстояло управлять заводами на «тех
же самых правах», на которых управлял до этого «оными
Кабинет». Вместе с заводами в Горный департамент передавалось существовавшее при Кабинете Горное отделение,
«заведывающее оными» [67. С. 58–59].
Когда в 1855 г. Алтайские и Нерчинские заводы были
возвращены в ведение Кабинета, в «Высочайше утвержденных правилах…» от 27 мая вновь нашло отражение
ранее многократно встречавшееся несоответствие в определении собственника этих заводов. Они в названии и
обосновании указа квалифицировались как «принадлежащие оному», т.е. Кабинету, но в тексте указа, как и во всех
предшествующих законодательных актах, в статье 1 «правил» зафиксировано: «Алтайские и Нерчинские заводы,
составляющие частную собственность Государя Императора и находившиеся с апреля 1830 г. в управлении Министерства Финансов по части Департамента Горных и
Соляных дел, передаются в управление Кабинета Его
Императорского Величества… без всякого за имущество
оных платежа». До появления у Кабинета оборотного капитала «правилами» предусматривался отпуск денег на
содержание заводов из государственного казначейства при
ежегодном удержании их за счет поступлений с сибирских заводов на Санкт-Петербургский монетный двор золота и серебра [66. T. 30. № 29365].
Через два года владельческая принадлежность кабинетского хозяйства в Сибири была официально зафиксирована в статьях Горного устава 1857 г. издания. На основании действовавшего до этого времени законодательства Горным уставом подтверждалось: «…пространство
земель в Алтайских горах и в смежности их лежащих с
состоящими на них рудниками и заводами, с городами и
селениями к заводам сим приписанными», «все находящиеся в пространстве Нерчинской горной округи земли,
леса, реки, озера, рудники, заводы, прииски цветных камней… составляют частную собственность Государя Императора и находятся под главным ведомством Кабинета
Е.И.В.» [68. T. 7. Ст. 1669, 1670, 2137, 2138, 2148, 2149].
48
Таким образом, по законодательству середины XVIII–
XIX в. прослеживается, кто мог быть владельцем кабинетского хозяйства в Сибири. Оно свидетельствует о постоянстве и удивительной настойчивости в подчеркивании положения о принадлежности его царствующей особе. Документирование повторяющегося явления, в данном случае
связанное с фиксацией в законодательстве за 100 с лишнем
лет владельческой принадлежности хозяйства Кабинета в
Сибири, означает исторически обусловленную традицию,
законодательное закрепление норм, правил, действовавших
в отношении Алтайских и Нерчинских заводов после передачи их в ведение Кабинета.
Несмотря на то, что достаточно сложным по своему
содержанию оказалось законодательство 40-х гг. XVIII в.,
в целом за время существования кабинетского хозяйства
в Сибири оно дает представление о владельце Алтайского и Нерченских округов. Трудно согласиться с утверждением М.Е. Сорокина, полагающего, что только с конца
XVIII в. «впервые в источниках говорится о Колывано-Воскресенских заводах как о личной собственности
императоров». Особенно любопытна убежденность
М.Е. Сорокина в том, что авторами такого решения вопроса о владельце кабинетского хозяйства были чиновники Кабинета и канцелярии Колывано-Воскресенского горного начальства, т.е. лица, непосредственно заинтересованные в том, чтобы создать особо благоприятные, на их
взгляд, условия для существования горных предприятий
в Западной Сибири. «Для того, чтобы доказать права горнозаводского хозяйства на особые привилегии, они не
останавливались перед прямым искажением смысла ранее изданных правительственных указов» (подчеркнуто
мною. – А.Ж.) [56. C. 168–171]. К сожалению, М.Е. Сорокин не приводит фактов искажения чиновниками, как
он пишет, «правительственных указов».
Анализ содержания законодательных актов свидетельствует о том, что они носили характер именных указов,
которые никто из чиновников исказить не мог. И чиновникам незачем было заботиться о создании особо благоприятных условий для развития кабинетского хозяйства
в Сибири. Об этом заботились его владельцы – царствующие особы.
Всякое историческое исследование предполагает
изучение источников, на основе которых может быть создан его фундамент. Во вступительном слове к «Малышевским чтениям» в мае 1978 г. академик Д.С. Лихачев
говорил: «Наука – это многоэтажное здание. Как и всякое здание, она имеет фундамент – материал, который
наука изучает; потом есть первый этаж – непосредственное изучение этого материала, а над этим возвышаются
этажи «проблем» и «теорий», обобщений и гипотез…
Никакое здание не может быть построено без первого
этажа. Здание может быть одноэтажным, без второго этажа, но здание не может начинаться со второго этажа. Первый этаж всегда должен быть» [20. C. 263].
Представляется, что анализ законодательных актов,
касающихся владельческой принадлежности кабинетского хозяйства в Сибири, должен быть учтен при изучении
истории его создания и функционирования.
Существенным в методологическом плане является положение, высказанное И.Д. Ковальченко и В.А. Тишковым
по проблемам, не связанным непосредственно с рассмот-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ренными в данной статье: «Важное значение при постановке исследовательской задачи имеет объективный учет
того, что было достигнуто в результате предыдущего изучения анализируемых или аналогичных явлений и процессов. При этом не следует проявлять ни нигилизма, ни консерватизма по отношению к результатам, достигнутым
предшественниками, т.е. нельзя исходить из позиции либо
полного отрицания, либо абсолютизации этих результатов.
Любая односторонность в постановке исследовательской
задачи ограничивает итоги изучения или вовсе может привести к ошибочным выводам» [29. C. 18].
К сожалению, при изучении принципиального характера проблем истории кабинетского хозяйства в Сибири невольно имели место и нигилизм по отношению к результатам исследований одних, и абсолютизация выводов других
ученых. Это тем более досадно, что пересмотр некоторых
положений, выводов, сделанных еще в 1960-е гг., ставший
неизбежным и обязательным вследствие выявления материалов, которые ранее еще не были введены в научный оборот, ни в коей мере не может сколько-нибудь принизить
вклад в развитие сибиреведения того или иного ученого,
вывод которого может быть уточнен и даже пересмотрен.
ЛИТЕРАТУРА
1. Агапова Т.И., Изгачев В.Т., Карпенко З.Г., Романов В.В. Сибирская горно-металлургическая промышленность и предприятия Кабинета в
XVIII – середине XIX в. // Промышленность Сибири в феодальную эпоху (конец XVI – середина XIX). Новосибирск, 1982.
2. Алтай в эпоху капитализма. Барнаул, 1986.
3. Бородавкин А.П. Реформа 1862 г. на Алтае. Томск, 1972.
4. Бородавкин А.П., Масляниковский C.И. Заводской поселок Сузун в 1764–1911 гг. // Города Алтая (эпоха феодализма и капитализма). Барнаул, 1986.
5. Бояршинова З.Я. О феодальных отношениях в русской деревне Сибири в XVIII – первой половине XIX в. // Вопросы истории Сибири: (Бахрушинские чтения, 1969). Новосибирск, 1973.
6. Брем А. Путешествие по Алтаю (отрывки из дневника) / Предисл. и пер. с нем. Л.В. Малиновского // Алтайский сборник. Вып. 15. Барнаул,
1992.
7. Булыгин Ю.С. Первые крестьяне на Алтае. Барнаул, 1974.
8. Булыгин Ю.С. Характеристика социальной сущности приписного крестьянства на материале миграций населения Колывано-Воскресенского
горного округа // Из истории Алтая. Томск, 1978.
9. Булыгин Ю.С. Приписная деревня Алтая в XVIII в.: В 2 ч. Ч. 1. Барнаул: Изд-во Алтайского ун-та, 1997.
10. Винникова Т.М. Города Алтая в первой половине XIX в. // Города Алтая (эпоха феодализма и капитализма). Барнаул, 1986.
11. Винникова Т.М. Динамика численности горнозаводского населения Нерчинского горного округа в первой половине XIX в. // Демографическое
развитие Сибири периода феодализма: Сб. науч. тр. Новосибирск, 1991.
12. Вилков О., Завалишин В. Предисловие // Ледебур К.Ф. и др. Путешествие по Алтайским горам и джунгарской Киргизской степи / К.Ф. Ледебур, А.А. Бунге, К.А. Мейер; Пер. с нем. В.В. Завалишин, Ю.П. Бубенков. Новосибирск: ВО «Наука»; Сиб. изд. фирма, 1993.
13. Волчек В.А. Об экономическом положении приписной деревни Колывано-Воскресенского (Алтайского) горного округа в конце XVIII – первой
половине XIX в. Кемерово, 1992.
14. Воробьева И.А., Малолетко А.М., Розен М.Ф. Историческая картография и топонимика Алтая. Томск, 1980.
15. Горская Н.А., Никитин Н.И. История крестьянства Сибири // История СССР. 1984. № 6.
16. Горюшкин Л.М., Миненко Н.А. Историография Сибири дооктябрьского периода (конец XVI – начало XX в.). Новосибирск, 1984.
17. Громыко М.М. Некоторые особенности приписной деревни Западной Сибири второй половины XVII в. // Ежегодник по аграрной истории
Восточной Европы. Киев, 1962.
18. Громыко М.М. Крестьянство Сибири в эпоху феодализма // Вопросы истории. 1984. № 9.
19. 200-летие Кабинета Е.И.В. 1704–1904. СПб., 1911.
20. Древнерусская книжность по материалам Пушкинского дома: Сб. науч. тр. Л., 1985.
21. Жеравина А.Н. Законодательство дореформенной России как источник для определения природы кабинетского землевладения в Сибири //
Проблемы источниковедения истории Сибири. Барнаул, 1992.
22. Жеравина А.Н. Поступления в «комнату Е.И.В.» от кабинетского хозяйства в Сибири (1747–1861 гг.) // Актуальные вопросы истории Сибири.
Барнаул, 2000.
23. Жидков Г.П. Кабинетское землевладение. 1747–1917. Новосибирск, 1973.
24. Жизнеописание Акинфия Никитича Демидова, основателя многих горных заводов, составленное из актов, сохранившихся у его наследников
и из других сведений. СПб., 1833.
25. Иванченко Н.В. Горнозаводской поселок Павловск (1763–1861 гг.) // Города Алтая (эпоха феодализма и капитализма). Барнаул, 1991.
26. История Алтая: Учеб. пособие. Барнаул, 1983.
27. История Сибири: Учеб. пособие. Томск, 1987.
28. Кафенгауз Б.Б. История хозяйства Демидовых в XVIII в. Т. 1. М.; Л., 1949.
29. Ковальченко И.Д., Тишков В.А. Итоги и перспективы применения количественных методов в советской и американской историографии //
Количественные методы в советской историографии: Материалы советско-американских симпозиумов в г. Балтиморе, 1979 и г. Таллине,
1981. М., 1983.
30. Колесников А.Д. Русское население Западной Сибири в XVIII – начале XIX в. Омск, 1973.
31. Крестьянство Сибири в эпоху феодализма. Новосибирск, 1982.
32. Кричевцев М.В. Кабинетская система центрального управления горнозаводским хозяйством Урала и Сибири во второй половине XVIII в.:
Автореф. дис. … канд. ист. наук. Екатеринбург, 1995.
33. Макеев Т.К. Из истории развития промышленности на Алтае (1727–1917). Барнаул, 1951.
34. Мамсик Т.С. Сибирская крестьянская заимка в дореволюционный период // Земледельческое и промысловое освоение Сибири. XVII – начало
ХХ в. Новосибирск, 1985.
35. Мамсик Т.С. Хозяйственное освоение Южной Сибири: механизм формирования и функционирования аграрно-промысловой структуры. Новосибирск, 1989.
36. Мамсик Т.С. Крестьянское движение в Сибири: вторая четверть XIX в. Новосибирск, 1987.
37. Мамсик Т.С. Кайлинская волость: опыт изучения социально-экономической структуры приписной деревни Западной Сибири по материалам
Окладных книг 1850-х годов // Населенные пункты Сибири: опыт исторического развития (XVII – начало ХХ в.). Новосибирск, 1992.
38. Мамсик Т.С. Западносибирская приписная деревня в системе товарно-денежного хозяйства: Кайлинская волость по материалам окладных
книг 1827 г. Новосибирск, 1998.
39. Мамсик Т.С. Традиционные типы зажиточного крестьянства Сибири (итоги волостной статистики) // Зажиточное крестьянство России в
исторической ретроспективе Восточной Европы: Тез. докл. и сообщ. М., 2000.
40. Миненко Н.А. Очерки по источниковедению Сибири XVIII – первой половины XIX в. Новосибирск, 1981.
49
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
41. Миненко Н.А. История культуры русского крестьянства Сибири в период феодализма: Учеб. пособие. Новосибирск, 1986.
42. Миненко Н.А. Развитие феодальных отношений и генезис капитализма в Сибири (конец XVI – первая половина XIX в.): Учеб. пособие.
Новосибирск, 1988.
43. Никишина Н.В. Численность и структура семьи мастеровых и работных людей горнозаводской промышленности Алтая во второй половине
XVIII в. // Демографичекое развитие Сибири периода феодализма: Сб. науч. тр. Новосибирск, 1991.
44. Очерки истории Алтайского края. Барнаул, 1987.
45. Побережников И.В. Сословно-групповые особенности крестьянских выступлений в Западной Сибири XVII века // Проблемы истории Сибири: общее и особенное. Бахрушинские чтения 1990 г.: Межвуз. сб. науч. тр. Новосибирск, 1990.
46. Прудникова Т.П. Крестьянский протест против сословной неравноправности в пореформенной западносибирской деревне (60–90-е гг. XIX в.)
// Крестьянство Сибири XVIII – начала ХХ в. (Классовая борьба, общественное сознание и культура). Новосибирск, 1975.
47. Пушкарев Л.Н. Классификация русских письменных источников по отечественной истории. М., 1975.
48. Русаков К.В. Миграции приписного крестьянства в Колывано-Воскресенском (Алтайском) округе в первые три десятилетия XIX в. // Барнаулу 250 лет: Тез. докл. и сообщ. на науч. конф. 1–2 июля 1980 г.). Барнаул, 1980.
49. Разгон В.Н. Купечество и кабинетское хозяйство на Алтае во второй половине XVIII – первой половине XIX в.: К вопросу о подрядах как источнике
накопления капиталов // Проблемы генезиса и развития капиталистических отношений в Сибири: Межвуз. сб. науч. тр. Барнаул, 1990.
50. Разгон В.Н. Обслуживание кабинетского горнозаводского производства // Соболева Т.Н., Разгон В.Н. Очерки истории кабинетского хозяйства
на Алтае (вторая половина XVIII – первая половина XIX в.). Управление и обслуживание. Барнаул, 1997.
51. Разгон В.Н. Сибирское купечество в XVIII – первой половине XIX в. Барнаул, 1999.
52. Соболева Т.Н. Об управлении городами и горнозаводскими поселками Колывано-Воскресенского (Алтайского) горного округа в первой половине XIX в. // Города Алтая (эпоха феодализма и капитализма). Барнаул, 1986.
53. Соболева Т.Н. Управление Колывано-Воскресенского (Алтайского) горного округа // Соболева Т.Н., Разгон В.Н. Очерки истории кабинетского хозяйства на Алтае (вторая половина XVIII – первая половина XIX в.). Управление и обслуживание. Барнаул, 1997.
54. Соболева Т.Н. Управление приписными крестьянами Алтайского округа в 20–50-е гг. XIX в. // Хозяйственное освоение Сибири: История,
историография, источники. Вып. 1. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1999.
55. Соболева Т.Н. Административно-территориальное устройство Алтайского округа в 1856–1917 гг. // Проблемы истории местного управления
Сибири XV–XX веков: Материалы III региональной науч. конф. 19–20 ноября 1998 г. Новосибирск, 1998.
56. Сорокин М.Е. Горнозаводское хозяйство Кабинета в Западной Сибири в 1747–1779 гг.: Дис. … канд. ист. наук. Томск, 1965.
57. Толстов С.И. Окладные книги и их использование в исследованиях истории алтайской приписной деревни // Проблемы источниковедения
Сибири. Барнаул, 1992.
58. Толстов С.И. Леонов В.П. Хозяйственная типологизация кабинетских земель Западной Сибири в 20–50-е гг. XIX в. // Крестьянское хозяйство:
история и современность. Ч. 2. Вологда, 1992.
59. Толстов С.И., Леонов В.П. Опыт изучения хозяйственного состояния алтайского приписного крестьянства методами многомерной статистики
// Новое в изучении и преподавании истории в вузах. Томск, 1994.
60. Толстов С.И. Еще раз к спорным вопросам по социально-экономической истории алтайской приписной деревни первой половины XIХ в. //
Человек в истории: Памяти профессора З.Я. Бояршиновой. Томск, 1999.
61. Толстов С.И. К вопросу о хозяйственной типологизации алтайской приписной деревни 20–50-х гг. XIX в. // Сибирская деревня: история,
современное состояние, перспективы развития. Омск, 2000.
62. Толстов С.И. Крестьяноведение: предмет, трудности становления, региональный аспект // Актуальные вопросы истории Сибири: Вторые
научные чтения памяти профессора А.П. Бородавкина, 6–7 октября 1999 г. Барнаул, 2000.
63. Толстов С.И. Об изучении истории алтайской приписной деревни первой половины XIX в. // Труды второй сибирской школы молодого
ученого, 20–22 декабря 1999 г. Т. 4. История, правоведение. Томск, 2000.
64. Толстов С.И. К вопросу о методике группировки алтайских приписных крестьян предреформенного периода XIX в. // Вестн. ТГПУ. № 4.
Гуманитарные науки – история. Томск, 2000.
65. Полное собрание законов Российской империи. Собр. 1. СПб., 1830.
66. Полное собрание законов Российской империи. Собр. 2. СПб., 1856.
67. Сборник указов по монетному и медальному делу. Вып. 3. СПб., 1887.
68. Свод законов Российской империи. Изд. 1857 г. СПб., 1857. Т. 7.
69. Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 1401. Оп. 1.
70. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 468.
71. Центр хранения архивных фондов Алтайского края (ЦХАФ АК). Ф. 1. Оп. 1.
72. Государственный архив Томской области (ГАТО).
73. Государственный архив Читинской области (ГАЧО). Ф. 31. Оп. 1.
74. Финансовые документы царствования Екатерины II / Собр. А.Н. Куломзин // Сборник Имп. Русского ист. общества. СПб., 1880. Т. 38.
Статья представлена кафедрой отечественной истории исторического факультета Томского государственного университета, поступила в научную
редакцию «Исторические науки» 30 ноября 2004 г.
50
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
УДК 94 [47 + 57]
В.А. Коктыш
Г.В. ВЕРНАДСКИЙ О МЕСТЕ МОНГОЛЬСКОГО ЗАВОЕВАНИЯ
В РУССКОЙ ИСТОРИИ
В статье освещаются суждения Г.В. Вернадского, касающиеся развития русской цивилизации под влиянием монгольского завоевания. Раскрывается суть концепции историка, его неординарные взгляды на формирование российской государственности,
которые основаны на осмыслении истории с точки зрения евразийства.
Тема отечественной истории занимала центральное
место в общетеоретических построениях евразийцев. С
нее начинались и ей заканчивались все их суждения о
евразийской природе русской культуры. В русской истории отыскивали они ключ к объяснению своеобразия отечественной культуры, ее евразийского содержания. В прошлом черпали они смысл своего видения настоящего и
будущего страны [1. С. 116].
Г.В. Вернадский взял на себя миссию разработать историческую часть евразийской концепции. Для него в
евразийстве открылась новая возможность: в впервые
вводимых Н.С. Трубецким, П.Н. Савицким идеях и терминах, таких, как, например, «месторазвитие», проявлялся
оригинальный взгляд на историю России, в котором можно найти, помимо истории, следы географии, лингвистики, геополитики, этнографии. Последнее обстоятельство
кажется особо примечательным и открывает путь к пониманию истинного масштаба притязаний историка. Идея
взаимосвязи природы и общества как главного двигателя
исторического процесса легла в основу его концепции.
По Вернадскому, своеобразие национального развития
русского народа было обусловлено саморазвитием социального организма и влиянием на общество природногеографических факторов [2. С. 25]. Исходя из этого, одним из синтезирующих начал в изучении русской истории можно признать обоснование географического вектора евразийской истории. Вернадский сформулировал
закон соотношения исторического времени и пространства, который гласил: «…социальное явление для данной
местности изменяется во времени. Для данного времени
социальное явление различно при перемене пространства… 1000 верст на север или восток от социального
центра могут иметь для исследователя такое же значение, как 100 лет вглубь времен». Вернадский видел одну
из важнейших причин своеобразия истории России в том,
что это история «общества, занявшего огромное пространство» [2. С. 22].
XIII–XIV столетия – это время ордынского владычества в Восточной Европе. Батыево разорение, набеги
монголо-татар, утрата государственной независимости,
разрыв традиционных хозяйственных связей – всё это
негативно сказалось на развитии русских земель. Однако
и под властью Золотой Орды сохранялись некоторые привычные формы политической и церковной жизни, способствовавшие сохранению русского этноса как субъекта исторического процесса. По мнению Вернадского,
«монгольский период – одна из наиболее значимых эпох
во всей русской истории» [3. С. 5].
Эти события, традиционно квалифицируемые отечественной историографией как «иго», имеют важнейшее
значение для понимания специфики складывания национального российского государства. Именно благодаря
специфической (с точки зрения традиционной российской историографии от Н.М. Карамзина до В.О. Ключевского) интерпретации влияния монгольского завоевания
русских земель и сделало себе имя историософское учение 1920-х гг., известное как евразийство. Его крупнейший представитель в сфере собственно историографии
Г.В. Вернадский развил концепцию Н.С. Трубецкого о так
называемом «монголофильстве». Этот момент в евразийской практике всегда подвергался особой критике.
В настоящей работе я остановлюсь лишь на одном
моменте, связанном с русской историей и имеющем прямое отношение к пониманию исторической концепции
Г.В. Вернадского. Однако следует оговориться, что историческая концепция Вернадского не тождественна в полной мере евразийской. Она шире, пластичнее, свободна
от присущих евразийству крайностей. Вполне заслуженный авторитет Вернадского определяется в первую очередь именно тем обстоятельством, что ему удалось подходить к обсуждению актуальных проблем в освещении
русской истории с точки зрения неортодоксального евразийства, а в своих концептуальных построениях учитывать новейшие научные тенденции.
«Мировая история, – справедливо писал Вернадский, –
понятие гораздо более широкое, чем история европейская».
Между тем «у нас создавалась искривленная историческая
схема мировой истории. Германо-романская Европа нам
представляется основным стержнем исторического процесса, что связано главным образом с бурным ростом “культуры в ХV–ХIХ веках”, в частности с развитием “естествознания и техники, промышленности военной и политической жизни”, а это обстоятельство – «явление временное»
[4. С. 160]. В противовес европоцентристскому взгляду
историк стремился наметить цивилизационный подход,
учитывающий не только географические, но и связанные с
ними культурно-исторические условия.
«Связующими началами» цивилизаций Вернадский
считал политическое и духовное единство составляющих
тот или иной «мир» народов (позже этот термин был заменен понятием «месторазвитие»). Мировая история
представлена историком в статье как изменение многоуровневой системы с разнонаправленным движением.
Кочевые народы, волнами накатывавшиеся из черноморских степей и глубин континента, часто оказывались посредниками между цивилизациями. Тем самым кочевники как бы инициировали процессы объединения народов.
Однако прочность таким объединениям придавал лишь
духовный элемент. Для Вернадского это прежде всего
распространение христианства, шедшее в обратном движению степняков направлении.
Русская цивилизация, отмечал автор, питалась, с одной стороны, византийской культурой, а с другой – культурой степных кочевников, от неё «мы получили одежду
51
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
и оружие, песнь и сказку, воинский строй и образ мыслей» [2. С. 33].
После того как мировая империя Византии в начале
ХIII в. была разрушена крестоносцами-латинянами
(1204 г.), русская земля попала в систему другой империи – Монгольской, причем «круг земель, охваченных
монгольской саблей, был значительно шире того, который очерчен был ранее римским мечом». В результате
русские земли в политическом отношении оказались частью огромного мира, простиравшегося от Тихого океана до Средиземного моря. Русские военные отряды ходили с татарскими царями далеко за Дон и даже участвовали в войсках Хубилая в завоевании Южного Китая во
второй половине ХIII в.
Культурное слияние могло быть полным в случае, когда
монголы принимали веру большинства местного населения (буддизм – в Китае, мусульманство – в Персии). Здесь
важным с конкретно-исторической точки зрения является
понятие «мировых империй», которое вводилось Вернадским для характеристики только политических образований,
объединяющих разнородные цивилизации. Таким образом,
Монгольская и Византийская империи были мировыми
именно потому, что обеспечивали взаимодействие земледельческой и кочевнической культуры. Другие империи (например, «Священная Римская империя германской нации»)
имели провинциальное (или маргинальное) значение. Определение монгольской империи как мировой позволяло,
по мнению Вернадского, по-новому взглянуть на значение
монгольского ига в русской истории. Включение восточнорусских земель в ее состав означало перемещение их из
маргинального положения, которое они занимали в системе взаимоотношений с Византией, в самую стремнину «исторического потока».
Другой важный с евразийской точки зрения момент –
это взгляд на ход исторического процесса извне, а не изнутри. Возможность такого видения создается признанием нескольких центров, существующих в рамках даже
одной мировой империи. Последнее особенно легко было
проследить в Монгольской империи, являвшей собой
многоярусный конгломерат политических образований.
Так, Джучиев улус являлся одним из центров владений
Великого хана, но он имел, в свою очередь, несколько
центров, одним из которых являлась русская земля. В этом
проявлялся альтернативный, по Вернадскому, характер
исторического процесса, так как существовало двоецентрие: Сарай и Москва.
Именно поэтому Вернадский полагал, что «если бы
монгольские ханы, потомки Джучи, приняли православие, то, вероятно, не Москва, а Сарай оказался бы духовным и культурным центром русской земли» [3. С. 392].
Главное в концепции Г.В. Вернадского не перестановка знаков в оценке роли монгольского ига с «минуса» на
«плюс», а изменение видения плоскости проблемы. Причем в основу были положены логически непротиворечивые принципы рассмотрения материала, которые хотя и
не были выражены эксплицитно, но легко реконструируются. В обобщенном виде их можно сформулировать следующим образом.
Изучение мировой истории выйдет за рамки европоцентристского видения при условии ее рассмотрения
через:
52
– взаимодействие земледельческих и кочевых степных
цивилизаций;
– соотношение политических влияний, объединяющих
цивилизации «мировых империй» с асимметричными
центрами;
– распространение укрепляющих единство мировых
религий;
– возможные альтернативы направлений движения
исторического процесса.
Если учесть время создания работы (статья «Монгольское иго в русской истории» появилась в 1925 г.), то нелишне будет вспомнить К. Ясперса с его выделением «осевого времени» в связи с возникновением и распространением христианства и А. Тойнби с его идеей взаимоотношений цивилизаций. Так что уровень проекта Вернадского вполне соответствовал требованиям времени. Признание же различных возможностей исторического развития намного опережало идею «открытого общества»
К. Поппера. Правда, в данной статье не хватало исторических деятелей, но их трудно было поместить на столь
масштабное полотно, они бы просто потерялись. Эскиз
полотна всеобщей истории требовал разработки, может
быть, изменения сюжета, несомненно, включения персонажей. Все это было сделано Вернадским позже, когда
он уехал в Америку.
В 1943 г. первый том (из задуманных десяти) «A History
of Russia» вышел из печати. Он был посвящен древней истории России. Каждый последующий том выходил с интервалом примерно в пять лет и являлся новаторской работой, содержавшей оригинальные концепции целых периодов русской истории. К числу научных заслуг Г.В. Вернадского относится разработка в этих книгах ряда важнейших
проблем, касающихся характера Киевского государства,
влияния монголов на русскую государственность в последующие столетия, изучение объединительного процесса как
вокруг Московского княжества, так и вокруг Великого княжества Литовского и Русского. Монголы способствовали
формальному объединению русских княжеств сначала непосредственно, а после распада Золотой Орды – под руководством московских князей.
Монгольский период – одна из наиболее значимых и
загадочных эпох в русской истории. Монгольская орда
нанесла первое поражение Руси в 1223 г., а в 1237–1240 гг.
прошла почти по всей ее территории огнем и мечом.
Монголы владычествовали по всей Руси около столетия
и даже после ограничения их власти в Западной Руси в
середине XIV столетия они продолжали осуществлять
контроль над Восточной Русью, хотя и в более мягкой
форме, еще столетие. Это был период глубоких перемен
во всем политическом и социальном устройстве страны,
в особенности Восточной Руси. Прямо или косвенно монгольское нашествие способствовало падению политических институтов Киевского периода и росту абсолютизма
и крепостничества [3. С. 5]. К середине XV в. великий
князь московский получил независимость от хана фактически, а в 1480 г. – юридически. Как верно констатировал К. Маркс, «изумленная Европа, в начале правления
Ивана едва знавшая о существовании Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была ошеломлена внезапным появлением на ее восточных границах огромной
империи, и сам султан Баязид, перед которым Европа
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
трепетала, впервые услышал высокомерную речь московита» [5. С. 3]. Возникает вопрос, что это и есть итог двух
с половиной столетий «монгольского ига», о которых
большинство историков повествовало как о времени
полнейшего упадка Руси?
Чтобы понять последствия влияния монгольского
владычества на русскую культуру, необходимо признать,
что взгляд на Монгольскую державу как на государственное образование, обязанное своим возникновением и
дальнейшим существованием грубой и необузданной силе
многочисленной и дикой «орды», предводимой кровожадными деспотами, у которых единственным приемом управления покоренными народами был жесточайший террор, было глубоко ошибочным.
По убеждению Вернадского, «…проблема монгольского влияния на Русь многокомпонентна. Мы сталкиваемся здесь скорее с комплексом важных проблем, чем
только с одним вопросом… Влияние монгольской модели на Московию дало свой полный эффект отложенного
действия. Более того, в некоторых отношениях прямое
татарское влияние на русскую жизнь скорее возросло,
чем уменьшилось, после освобождения Руси» [3. С. 341–
342]. Не было ни одной сколько-нибудь значительной
области жизнедеятельности русского народа, которая не
испытала этого влияния. Отметив это, можно полагать,
что монгольское владычество в Восточной Руси способствовало (подобно наследию Pax Romana европейскому
миру) не падению, а подъему культуры и государственности в сложившемся, во время «монгольского ига»,
Московском царстве.
С богатым наследством вступила Русь в эру Московского царства, которая, по мнению Вернадского, «была
динамичным периодом, имевшим колоссальное значение
для исторического развития русского народа. Это была
эпоха основания и расширения Русской евразийской империи, острых интеллектуальных, политических, социальных и международных конфликтов, высоких идеалов
и мрачных реалий, гнетущих провалов и великих достижений» [6. С. 5].
На всех этапах своего исторического развития Россия
была подвержена как восточным, так и западным культурным влияниям. В XVII столетии преобладающими стали
западные влияния. После объединения Украины с Московией роль звена, передающего западные методы образования в Московию, играла Киевская академия (или Славяногреко-латинская академия). В самой Москве важным каналом проникновения западных идей был Посольский приказ. Высший слой московского общества – царь и бояре –
постепенно ассимилировал западный стиль жизни и развлечений, а постоянный приток западных специалистов,
армейских офицеров, промышленников и техников существенно влиял на экономическое развитие России и модернизацию ее армии [6. С. 6].
Культурные взаимовлияния сначала с Востока (период монгольского владычества), а затем с Запада (начиная
с Московского царства) Г.В. Вернадский определял тремя основными факторами в истории, которые присущи
каждой нации. Такими факторами в истории нации являются: ее жизненная творческая энергия, географическое
окружение (пространственная координата), темп развития на протяжении последовательных периодов ее эво-
люции (временная координата). Изменение факторов естественным образом влечет за собой изменение положения нации в системе географических и временных координат. «Географическое окружение может измениться –
сжаться или расшириться в зависимости от движения
населения и изменения политических границ. Нация может расшириться, поглощая новые этнические элементы
и дополнительную территорию, или же уменьшиться, теряя часть своего первоначального населения и территории политически и культурно в пользу соседствующей с
ней нации» [7. С. 251].
Таким образом, согласно концепции Г.В. Вернадского,
особенности цивилизационных процессов, шедших на обширных евразийских просторах России, можно свести к
следующему: в чрезвычайно разнообразных природных
условиях постепенно формировалось общее цивилизационное пространство, сохранявшее открытый характер и
способность к переменам, усвоению новых ценностей, обогащению за счет социокультурного взаимодействия и взаимообмена между различными этническими элементами.
Обратимся теперь к отечественному историческому
опыту. Для формирования характера российской цивилизации принципиальное значение имело то обстоятельство,
что, в отличие от западноевропейской, отечественная культура являлась периферийной уже по своему генезису, т.е.
не была прямо связана с наследием древних, античных цивилизаций. При этом с ходом истории периферийность России (и по отношению к Западу, и по отношению к Востоку)
не уменьшалась, а нарастала. Идеологически ориентированная на православный Константинополь, Киевская Русь
в Х–XII вв. находилась на периферии клонившегося к закату византийского мира. Она была отделена от него морем и труднопроходимыми степями, населенными кочевниками. Северо-Восточная Русь (а потом Московия), избравшая в XIII в. ассимилятивный союз с Ордой и противостояние Западу, полностью отключилась от контактов с
Европой. Между тем именно в эту эпоху происходило становление российской цивилизации, и Русь остро нуждалась
в постоянном пополнении цивилизационного ресурса. В
сложившейся ситуации единственным источником этого
ресурса была Золотая Орда. Политическая и административная культура, широкие пласты ментальности, элементы
образа жизни, сумма военных технологий – все эти восточные элементы вошли в становящуюся русскую культуру,
рождая синтез, который позднее исследователи опишут как
евразийский. Цивилизационный генезис русской этнокультурной общности объединил исходный славянский и финно-угорский, позднее византийско-православный и ордынский компоненты. Опыт восточных деспотий пришел в Россию в формах, опосредованных Ордой, восточно-средиземноморская культура – в классических формах Византии.
В целом необходимо отметить взвешенное отношение
Г.В. Вернадского к монголо-татарскому «игу» и тому «татарскому импульсу», который оно дало Руси не только в
области демографии, но и в сфере культуры и государственности. При этом ученый не упускает из виду, что
именно монголы уничтожили на Руси демократические
вечевые начала (к середине XIV в. вече было практически ликвидировано во всех русских землях, за исключением Новгорода и Пскова) и отрезали Россию от Европы и
протекавших в европейской культуре процессов. «Иго»
53
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
оказало негативное влияние на русскую государственность, способствуя ее эволюции в направлении к деспотизму. При этом кажется очевидным, что татарское вла-
дычество, необходимость кланяться чуждой власти или
гнуться перед ней и хитрить оказали вредное влияние на
моральные качества русского человека.
ЛИТЕРАТУРА
1. Могильницкий Б.Г. История исторической мысли ХХ века. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2001. Вып. 1.
2. Вернадский Г.В. Начертание русской истории. СПб., 2000.
3. Вернадский Г.В. Монголы и Русь. Тверь; Москва, 2001.
4. Вернадский Г.В. Монгольское иго в русской истории // Наш современник. 1992. № 3.
5. Маркс К. Разоблачение дипломатической истории XVIII века // Вопросы истории. 1989. № 4.
6. Вернадский Г.В. Московское царство. Тверь; Москва, 1997. Ч. 1.
7. Вернадский Г.В. Московское царство. Тверь; Москва, 1997. Ч. 2.
Статья представлена кафедрой истории Древнего мира, Средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета, поступила в научную редакцию «Исторические науки» 30 ноября 2004 г.
54
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
УДК 930.1.09
В.И. Турнаев
ПОЛОЖЕНИЕ ИНОСТРАННЫХ УЧЁНЫХ В ПОСЛЕПЕТРОВСКОЙ РОССИИ
В статье рассмотрено положение иностранных учёных в послепетровской России, их отношения с правящей элитой и академической бюрократией.
1. СОЦИАЛЬНЫЕ И МАТЕРИАЛЬНЫЕ
УСЛОВИЯ ЖИЗНИ
Пора надежд, с которой началась жизнь немецких учёных в России, скоро сменилась порой разочарований.
Внимание и забота, которыми они были окружены в первые годы пребывания в Петербурге и которые, несомненно, придавали дополнительный вес их статусу в русском
обществе, оказались непродолжительными. И.Д. Шумахер (библиотекарь СПб. Академии наук со времени ее
основания до 1757 г.), например, всегда ориентировавшийся на взгляды и настроения Двора, в первые годы
называл учёных не иначе как «избранными людьми» и
учёными «с первого ордера» [1. T. 1. C. 272]. Погружённые в собственные заботы, правящие круги России вскоре забыли об Академии. Предоставленная же самой себе,
точнее (как будет показано ниже), произволу академической Канцелярии, она могла обеспечивать своё существование только ценой неустанной борьбы за те права и привилегии, которые ей первоначально были дарованы. Не
касаюсь причин, приведших к понижению социального
статуса петербургских учёных, это вопрос особый. Предварительно ответить на него можно было бы следующим
образом. Во-первых, в том, что правительство стало
ущемлять права учёных (не дворян!), не было ничего удивительного. Удивительным было то, что оно однажды
предоставило эти права. Во-вторых, изменилось отношение иностранцев к Петербургской академии. Европейские учёные, как известно, долгое время опасались ехать
в Россию, представлявшуюся им «страной льдов» и диких варварских народов [2. С. 66, 67, 78; 3]. Однако, когда из Петербурга потекли восторженные письма [4] и лёд
недоверия был сломан, вопрос о кадрах для Петербургской академии был решён. В-третьих, вскоре после начала функционирования Петербургской академии в ней стали появляться (несмотря на сопротивление иностранцев)
русские учёные, способные заменять иностранцев на ведущих академических должностях, что также не могло
не отразиться на отношении к ней правительства: Академия переставала быть «островком Запада». Имели место,
возможно, и другие причины.
В первую очередь стало ухудшаться материальное положение. «Нехватка денег, – свидетельствует Г.-Ф. Миллер, – началась уже в 1727 г. Если поступали деньги за текущий год, то они выплачивались в счёт погашения долгов
за прошедший, или распределялись кому как заблагорассудится. В результате получалось, что сумма, определённая
на Академию (имеется в виду научная часть), не выплачивалась исправно» [1. T. 6. C. 159].
В правительственных кругах было небезызвестно, что
профессора «все такие люди суть, которым жалованием
своим жить надобно» [1. T. 1. C. 22], однако судьбами
Академии интересовались там мало, вследствие чего она
надолго оказалась в тисках хронического денежного дефицита. Профессора, исследовавшие финансовое состояние Академии в 1745 г. (т.е. спустя 20 лет после её основания), пришли к парадоксальному выводу: оказалось, что
в ней «всегда больше было расходу, нежели приходу»
[1. T. 7. C. 551, 718, 719]. По их подсчётам, одно только
жалованье служащих составило в 1745 г. 28960 руб., тогда как общий бюджет оставался на уровне, определённом ещё Петром, – 24912 руб. Жалованье служащих Академии стало превышать отведённую на последнюю сумму с 1730 г. Ежегодно возрастая, превышение составляло в среднем 9–10 тыс. руб. [2. С. 139].
Доходило до беспрецедентных случаев: чтобы рассчитаться с учёными, Канцелярия вынуждена была занимать
деньги у частных лиц и одалживать железо в Берг-Коллегии (чтобы продать его тем же частным лицам) [1. Т. 1.
С. 365, 367, 376, 377; Т. 5. С. 98; Т. 6. С. 242], а также вводить время от времени позорную практику оплаты труда
академических служащих книгами (изданными, но не
реализованными Академией) [5. Т. 10. С. 39, 274]. Унизительный обычай был отменён в конце 1748 г. [1. T. 9.
C. 550]. Правительственные дотации [1733, 1737 (две),
1738 и 1740 гг.] общей суммой в 104429 руб. [4. С. 139]
не могли изменить тяжёлого финансового положения
Академии, всё больше накапливавшей долги. Увеличив в
1747 г. бюджет Академии до 53298 руб., правительство
Елизаветы лишь привело в соответствие то, что уже много лет являлось назревшей необходимостью.
Отсутствие денег понижало жизненный уровень учёных (как, впрочем, и других академических служащих).
Могут возразить: деньги, отпускаемые на Академию, поступали в нее в конечном итоге в полном объёме, так что
временное их отсутствие не имело отрицательных последствий. Это не так. Конечно, суммы, определённые на жалованье, в конце концов выплачивались. Однако задержки в выплате (длившиеся иногда более года) вынуждали
учёных занимать деньги под проценты, входить в долги.
Ясно, что такая практика вызывала недовольство. Как
неоднократно указывали сами учёные, «никаких иных
доходов, кроме... жалованья», они, «яко иностранцы», не
имели [1. Т. 5. С. 928, 950; Т. 7. С. 382]. Следует отметить, однако, что, утверждая это, они несколько отступали от истины, ибо умалчивали о других, внеакадемических, источниках своих доходов: медицинской практике,
репетиторстве, чтении лекций частным лицам и т.п. услугах, которые они время от времени оказывали и которые были разрешены петровским Проектом [1. Т. 1. С. 20].
Однако, во-первых, это были, как правило, нерегулярные
заработки; во-вторых, они не были высокими (когда, например, в 1736 г. государственное медицинское ведомство
попыталось взять под свой контроль медицинскую практику членов Академии, они без сожаления отказались от
неё [1. Т. 6. С. 439–440]); в-третьих, не все учёные (в силу
55
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
специфики профессии) могли прибегать к подобному
способу изыскания средств (не говоря уже о том, что работа за деньги вне Академии часто являлась вынужденной вследствие всё тех же злополучных задержек жалованья) [5. T. 9. С. 584].
Вот что, например, писал президенту К.Г. Разумовскому доведённый до отчаяния профессор Х.-Н. Винсгейм
(дело происходило в марте 1747 г.): «...Ни я, ни жена моя
с детьми ныне ни платья, ни белья [не] имеем, и что [о]собливо жена моя в тринадцатилетнем времени не токмо все
принесённые приданные платья, но [и] столовый убор с
бельём... и домашние имения все издержала; також, что и
я усмотреть не могу, как мне будущею весною можно будет, при слабом моём здравии, в одноколке с дряхлою и
неупотребимою лошадью, вместо мне весьма нужной
коляски, ежедневно в академии многие на меня положенные дела (учёный исполнял в это время обязанности конференц-секретаря Академии. – В.Т.) управлять» [1. Т. 8.
С. 397]. Я, продолжал учёный, все возложенные на меня
обязанности «с терпеливостию нести стану..., сиё токмо
меня крушит, что все наши имения до последней уже ложки заложить и такой мне не малый, по моему состоянию, капитал за великие проценты занять принужден
был...» (выделено мною. – В.Т.) [1. Т. 8. С. 397]. В заключение Винсгейм сообщал, что он задолжал уже 809 руб.
– сумму, превышавшую его годовое жалованье [1. Т. 8.
С. 398]. Подобных ситуаций было множество [1. Т. 2.
С. 482, 483, 486–487, 490–492, 495–496, 612–616; Т. 7.
С. 928; Т. 8. С. 231, 733; Т. 9. С. 47–48, 60, 140, 235–236;
6. Т. 1. С. 471; 7. С. 25].
К постоянному отсутствию денег и связанным с ним
задержкам жалованья добавились новые проблемы: ухудшение жилищных условий, удорожание стоимости жизни, изменения в семейном положении и прочее. Все они
также отрицательно влияли на уровень жизни учёных.
Так, для иностранных членов Академии предполагалось
построить особый жилой дом. «...Однако, – как сообщается в одном из академических документов, – то строение от Канцелярии Строений не воспоследовало», и «академия принуждена [была] разные дома на Васильевском
острову из своей суммы нанимать; также и профессоры,
за неимением выгодных (удобных. – В.Т.) покоев, принуждены [были] дома себе или купить, или нанять за свои
деньги» [1. Т. 2. С. 570]. Нередко дома, в которых проживали учёные, использовались для постоя солдат петербургского военного гарнизона. Специфический армейский
быт врывался в творческую атмосферу научного поиска,
делая его невозможным, и учёные заваливали жалобами
академическую Канцелярию и правительственные инстанции. От солдатских постоев, жаловались правительственным чиновникам авторы процитированного документа, «происходит академистам не токмо в жильях великое утеснение, но и в учениях, и в делах, от академии
задаваемых, препятствие; к тому же дрова и свечи, которые помянутым солдатам даются, надлежит покупать из
академической... суммы...». Примечательно, что
Л. Эйлер, ведя переговоры с академической администрацией о возвращении его с семьёй в Петербург, в числе
условий переезда выдвинул следующее: предоставленная
ему квартира должна быть свободна от солдатских постоев [6. Т. 1. С. 290].
56
Сохранились документы, из которых можно заключить, как жили петербургские учёные. Надо признать,
картина складывается не радужная. «А что до моего жилища касается, – сообщал как-то в Сенат профессор
И.-Г. Лейтман, – ...[то] оное библиотекариус (Шумахер. –
В.Т.) всегда до окончания 1730 году мне нанимал. А... та
наёмная квартира зело была ветха, и затем оную согреть
невозможно было, отчего я, штидесятпятилетний муж, в
здравии своём признал великую слабость, да к тому ж во
всю зиму ничего работать не мог...» [1. Т. 2. С. 210]. Учёный рассказывает, что за время службы в Петербурге он
сменил четыре квартиры и в настоящее время вновь находится под угрозой выселения: квартплата растёт, а Академия денег не платит, и вот, заканчивает он печальный
рассказ, «не знаю, куда мне с скарбом своим деваться...»
[1. T. 2. С. 210–211]. В аналогичном положении в марте
1731 г. оказался профессор И. Вейтбрехт: Академия не
уплатила деньги за нанимаемую для него квартиру, и дворецкий баронов Строгановых (которым принадлежала
квартира) забрал в счёт уплаты долга принадлежавшие
учёному книги [1. Т. 2. С. 38–39].
Профессор И.-Х. Гебенштрейт приехал в Россию
17 лет спустя после описанного случая с Лейтманом,
имевшего место в 1732 г. (кстати сказать, вскоре после
этого Лейтман, связывавший, как мы видели, болезненное свое состояние с плохими жилищными условиями,
скончался). Однако и он оказался в аналогичном положении. В донесении в академическую Канцелярию от 21 мая
1750 г. учёный сообщал, что кровля дома, в котором он
проживает, «так худа, что как прошлой зимы, когда шёл
снег, на потолок много его наносило, так и ныне в дождь
не токмо на потолок вода наливается, но и в... горницу во
многих местах проходит» [1. Т. 10. С. 417]. Желая усилить впечатление от нарисованной картины, Гебенштрейт
добавляет детали: «Перекладины на потолке сгнили» и
«прошлого года несколько крышки упало» [1. Т. 10.
С. 417]. В общем, подытоживает он, «невозможно более
оста[ва]ться в сей квартире, понеже опасно, чтоб кровля
опять не упала, да к тому ж много дров исходит, ибо двери и оконницы худы» [1. Т. 10. С. 417].
По разным причинам на неудовлетворительность жилищных условий жаловались Г.-З. Байер, Л. Эйлер,
И.-Э. Фишер, М.В. Ломоносов и др. [1. Т. 3. С. 417–418,
594; Т. 4. С. 225, 240, 506–507, 513–514; Т. 9. С. 550–551].
Учёные обращали внимание правительства на недостаточность выплачиваемого жалованья, ссылаясь на возрастающую стоимость жизни, изменения в семейном
положении и прочие факторы, снижавшие и без того невысокий уровень их жизни. «...Сначала определено было
оным (профессорам. – В.Т.) давать сверх жалованья квартиру, дрова и свечи готовые, – сообщали они в Сенат (дело
происходило в декабре 1745 г.), – а ныне только два профессора... оное получают... А прочим... на квартиру, дрова и свечи даётся по 60 рублей в год, которыми деньгами
исправиться никак не можно». В 1730 г., когда подписывались контракты с учёными, «квартиры много дешевле
состояли, нежели ныне, также и мы все не женаты были,
и холостому не столько, как женатому, покоев потребно...
А ныне совсем другие обстоятельства, потому что многие из нас фамилии имеют, и оттого каждому не только
больше покоев, нежели холостому, но притом и погреб, и
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
кухня, и конюшня надобны. А такую квартиру хотя дешевою ценою наймовать, то ниже ста рублей нанять не
можно, а некоторым и дороже становится» [1. Т. 7. С. 721].
Хорошо знавший материальную сторону жизни петербургских учёных А.-Л. Шлёцер искренне удивлялся, как
Миллер, проживая в таком дорогом городе, как Петербург, и содержа на 1700 руб. в год (которые он получал
«как профессор, историограф и секретарь своей Академии») дом, где «всё давало знать если не о роскоши, то о
счастливом благосостоянии», «не имел долгов». Подобное, замечает он, «и тогда, до появления бумажных денег,
было редкостию в этом классе людей в Петербурге»
[7. С. 25]. Кроме Миллера, материально хорошо обеспечены были, пожалуй, ещё только Ж.-Н. Делиль, Л. Эйлер
и (позднее) М.В. Ломоносов – крупнейшие учёные Петербургской академии того времени.
Таким образом, с достаточным основанием можно
утверждать, что социальные условия жизни и материальное положение петербургских учёных в 30–40-е гг.
XVIII в. ухудшились. Жалованье, единственный надёжный источник доходов, не увеличивалось; жилищные условия ухудшались; расходы росли. Всё это непосредственно затрагивало их жизненные интересы и, разумеется, не
могло не сказываться на отношении к правительству (на
службе у которого они находились). Примечательно, что
жалованье, которое им выдавалось за службу, учёные всегда рассматривали как награду, получаемую из рук «Её
И. В.». [1. Т. 5. С. 928, 950; Т. 7. С. 382].
2. ОТНОШЕНИЯ С ПРАВЯЩЕЙ ЭЛИТОЙ
Факты свидетельствуют, что с течением времени отношения между учёными и правящей элитой становились
всё более напряжёнными. Вот как описывал, например,
поведение учёных Шумахер (письмо адресовано президенту Академии Л. Блюментросту и датировано 22 августа 1728 г.): «Третьего дня (20 августа), после обыкновенной конференции, между гг. профессорами поднят был
вопрос: не следует ли отнестись прямо в верховный тайный совет касательно денег, должных Академии? Все они
единодушно согласились, что это даже весьма необходимо. Четверть часа спустя после такого решения, г. Бильфингер посылает своего лакея позвать меня в залу, где
собрались господа. Хотя такой поступок г. Бильфингера
был не слишком вежлив, однако я явился в помянутую
залу, спокойный и покорный, как будто всегда обязан быть
внимательным и готовым к их приказаниям. Едва только
вошёл я, как г. Бильфингер, будучи в[о] главе собрания,
сказал мне с усмешкой: “Здесь, милостивый государь,
идёт дело о деньгах. Мы согласились писать к г. лейбмедику (Блюментросту. – В.Т.) и в верховный тайный совет о нашем жалованьи. Как вы думаете об этом?” – Теперь уже поздно, отвечал я, дело кончено, и протокол
подписан в верховном совете. Бильфингер – заметьте, что
никто не говорил кроме [н]его и Бекенштейна – спросил
меня: откуда имею я это сведение, писал ли о том г. лейбмедик, или нет? Я отвечал, что г. Гмелин (однофамилец
известного впоследствии академика, занимавшийся письмоводительством при Блюментросте)... передал мне его
повеления. Соскучившись от многих других глупых воп-
росов, я раскланялся и ушёл. Не знаю, на что они решились, только хранят это втайне. Не правда ли, это прекрасная конференция? Терпение! Вы узнаете ещё много
других вещей...» [6. Т. 1. С. 22–23]. Неудовлетворённость
материальным положением была, следовательно, одной
из причин более высокой (по сравнению с другими слоями русского общества, объективно противостоявшими
дворянству) социальной активности петербургских учёных. Однако в гораздо большей степени социально активными делало их другое обстоятельство – наступление
правящих кругов на их права.
Хотя Петербургская академия и являлась государственным учреждением, члены её не были включены в «Табель о рангах». Получение чина учёным было явлением
редким и всегда расценивалось как особая милость [6.
Т. 1. С. 372]. В стране, где положение в обществе всецело определялось происхождением и где талант и учёность
ценились невысоко, учёные были отделены от господствующего сословия непреодолимой стеной. «...Величайшие
учёные оставались без ранга, – констатировал этот факт
Г.-Ф. Миллер, – и это в империи, где все права определяются в соответствии с рангом, где каждый, кто не имеет
ранга, не может появиться в общественном месте...»
[1. Т. 6. С. 175].
Остро ощущая социальное бесправие, учёные неоднократно обращались в правительственные инстанции
с просьбой предоставить Академии привилегии, которыми пользовались члены других государственных коллегий, в частности «профессоров положить в рангах и достоинстве членов оных же коллегий». «...Мы, – заявляли
они, – уже прежде сего, в нашем ??течестве, обыкли быть
с коллежскими советниками в одном ранге» [1. Т. 1.
С. 448]. Однако российское дворянство ревниво оберегало свою кастовость. Как господствующее сословие оно
не могло существовать иначе, кроме как удерживая все
прочие слои русского общества в положении слуг: политическое бесправие огромной части русского общества
являлось основой его собственного политического всевластия. Отказ допустить в свои ряды иностранных учёных – лишнее тому подтверждение.
В 1733 г. правительство попыталось взвалить на учёных налоговое бремя. В соответствии с решением КригсКоллегии от 24 июля (подтверждённым затем специальным сенатским указом) Академия наук (как государственное учреждение) подлежала уплате единовременного денежного налога на госпиталь для воинов-инвалидов. Налог равнялся 1% от жалованья. Подробно обстоятельства
дела (растянувшегося без малого на полтора года) описаны Г.-Ф. Миллером [1. Т. 6. С. 303–304] (в воспоминания
историка вкралась, однако, неточность: сенатский указ,
подтверждавший силу решения Кригс-Коллегии, поступил в Академию не 18 декабря, как он утверждает, а
15-го) [1. Т. 2. С. 409]. Под угрозой оказалась одна из основных привилегий, которой Академия пользовалась со
времён Петра, – освобождение от налогов. Учёные решительно вступились за свои права. После бурных дебатов в академическом Собрании года [8], продолжавшихся весь февраль следующего, 1734 г., было принято решение опротестовать действия правительства как незаконные. 8 мая протест был составлен и передан императрице [1. Т. 2. С. 461–465]. Г.-Ф. Миллер свидетельствует,
57
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
что после того как «представление» было передано императрице, в Канцелярию Академии поступило «новое
распоряжение»: направить его в Сенат (что и было сделано) [1. Т. 6. С. 304].
Выражая несогласие с действиями правительства,
учёные напоминают, что Петербургская академия «не
таким порядком учреждена», как прочие государственные коллегии. Она основана «по примеру чюжестранных академий и университетов», следовательно, «праведно... надеяться могла» бы «от таковых и... сим подобных
сборов быть свободна». «Такожде и в заключённых с
нами контрактах, – указывают авторы документа, – как
мы ещё во отечестве нашем находилися, обещана нам
[была] не токмо вся сумма нашего жалованья, без всякого вычету, но во оных же контрактах и то положено, чтоб
мы всеми сей академии данными привилегиями пользовалися» [1. Т. 2. С. 462].
Как видим, учёные приводят в свою защиту один аргумент: они иностранцы, права и обязанности которых
определены в контрактах. Равным образом и правовой
статус Академии, в которой они работают, должен, по их
мнению, отличаться от правового статуса других государственных учреждений России, ибо она «по примеру чюжестранных академий и университетов» учреждена. Эта
мысль об особом статусе Петербургской академии красной нитью проходит через весь документ и обыгрывается в разных вариантах.
Здесь и ссылки на кодекс Юстиниана, на примеры
(правда, неконкретные) из истории средневековой Европы, из которых следует, что во все времена у всех европейских народов учёные, врачи и учителя всегда освобождались от налогов и податей, «как до вещей, так [и]
до персон и денег принадлежащих» (составителем документа был историк Г.-З. Байер [6. Т. 1. С. XLVIII.
Прим. 1]); здесь и ссылки на действующие европейские
академии, где «такое обыкновение хранится»; здесь и
ссылки на основателя Петербургской академии Петра I.
«Такожде уповаем мы, – пишут учёные, – что сиё освобождение с мнением блаженной и вечнодостойной памяти императора и основателя академии нашей, Петра Великого, весьма согласно, понеже он при основании гошпиталей и при издании указов о вычете гошпитальных
денег академии ещё не учреждал». Словом, «сиё право в
вечное обыкновение вошло» [1. Т. 2. С. 462–463].
Стало быть, коль скоро Петербургская академия (европейская академия!) должна рассматриваться в одном
ряду с аналогичными учреждениями Запада, то и права
и привилегии последних равным образом должны распространяться на неё. Мысль, как видим, всё та же. Учёные защищают права, которые им как иностранцам первоначально были дарованы и которых их теперь пытаются лишить.
Также «и в заключённых с нами контрактах..., – продолжают они, – обещана нам не токмо вся сумма нашего
жалованья без всякого вычету, но... и то..., чтоб мы всеми
сей академии данными привилегиями пользовалися. А
понеже (sic!) привилегии академические наипаче в выключении от публичных сборов состоят, ибо иных привилегий мы почти и не знаем (sic!), и ежели от помянутых
сборов выключены не будем, то весьма никаких не имеем
(!)» (выделено мною. – В.Т.) [1. Т. 2. С. 462].
58
Социальный смысл заявления очевиден. Учёные ловят правительство на данном некогда обещании проявлять о них особую заботу: «...Обнадёжьте нашею императорскою милостию, – писала в 1725 г. русскому эмиссару в Берлине графу А.Г. Головкину Екатерина I, – чтоб
по своим контрактам, без сумнения, (учёные. – В.Т.) следовали сюды. Для которых здесь всё потребное уготовление учинено, и будут содержаны у Нас в особливом нашем призрении» [1. Т. 1. С. 92] (выделено мною. – В.Т.).
Это обещание оказалось в действительности демагогией. «Замороженное» жалованье, ухудшение жилищных
условий, произвол Канцелярии (об этом будет сказано
ниже), теперь ещё налоги – вот то, что они имеют на деле.
Привилегии же, о которых много говорят, – миф. В действительности они лишь «в выключении от публичных
сборов состоят» («иных привилегий мы почти и не знаем»). Если не опасаетесь разоблачения себя как демагогов в глазах общественности – лишайте нас последней
привилегии – таков смысл протеста. Вот как, например,
характеризовали ситуацию в Академии руководившие ею
в это время её старейшие члены Х. Гольдбах, Г.-З. Байер
и И.-Д. Шумахер. «Академия ныне в великой скудости
обретается», – сообщали они в Сенат 7 сентября 1734 г., –
денег нет. «...Откуду ныне даватися может профессорам...;
откуды кормитися могут протчие академические служители, а наипаче мастеровые люди, которые в таком состоянии все обретаются, что пропитание ежедневное едва
имеют: и тако опасно есть, чтоб вся академия... не пришла в смешательное, паче же во отчаянное состояние, в
которое никогда не впадала». [1. Т. 2. С. 486–487]. В донесении от 9 октября того же года те же лица извещали
Сенат, что Академии не на что купить даже свечи [1. T. 2.
С. 495–496]. Отсюда, кстати сказать, становится понятной и столь негодующая реакция учёных на решение правительства о взимании с Академии госпитального налога: он задевал за наболевшее.
Кто ещё в России в то время мог позволить себе подобное обращение с правительством? Значение борьбы
иностранных учёных за свои права (с одним из проявлений которой мы ознакомились) было чрезвычайно велико. Они прокладывали дорогу к гражданскому обществу
в России. Забывать об этом сегодня – значит существенно обеднять содержание истории русско-немецких научных связей. Политический демарш – одна из первых форм
политической борьбы буржуазии – в России был открыт
учёными Петербургской академии наук.
Столкнувшись со столь решительным противодействием, правительство отступило (опускаю анализ заключительных частей заявления – они повторяют сказанное и интереса для нас не представляют). Указом Сената
от 17 декабря 1734 г. Академия освобождалась от уплаты
налога на госпиталь [1. Т. 2. С. 529]. Когда 21 декабря
указ Сената прислали в Академию, выяснилось, что деньги из зарплаты учёных успели удержать, и новый «командир» Академии И.-А. Корф вынужден был специально
обратиться в военное ведомство с требованием вернуть
налог [1. Т. 2. С. 580–581]. Завершился один из первых в
истории Петербургской академии эпизодов борьбы учёных за свои права. В 1742–1743 гг., однако, попытки обложить Академию налогами возобновились [1. Т. 5.
С. 734–736, 738–740].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Неопределённость статуса Академии (не имевшей до
1747 г. Регламента) и бесправность учёных как сословия делали вмешательство правящих кругов всё более
частым и бесцеремонным. В том же 1734 г. в Академии
случился ещё один прецедент, весьма примечательный с
точки зрения её правового статуса. Указом Сената (выполнявшего в данном случае распоряжение Двора)
Г.-Ф.-В. Юнкер, числившийся адъюнктом, был произведён в профессоры с соответствующей прибавкой жалованья [1. Т. 5. С. 457–458]. «Таким образом, – справедливо замечает по этому поводу Ю.Х. Копелевич, – профессор в Академию назначался так, как чиновник в любое другое учреждение» [2. С. 128]. Случай положил
начало растянувшейся на десятилетия практике назначения кандидатов на профессорские должности без согласования с учёными, в исключительной компетенции
которых данный вопрос находился. В разное время таким путём профессорами и адъюнктами Академии стали И.-К. Тауберт, В.К. Тредиаковский, Г.Н. Теплов,
А.-Л. Шлёцер и др. Учёные не осмелились оспорить решение (если не считать презрения и насмешек, которыми они окружили новоиспечённого профессора и которые однажды привели к драке Юнкера с профессором
И. Вейтбрехтом [2. С. 127–128; 9]). Пощёчина осталась
без ответа. Есть, правда, основания предполагать, что
исход данного инцидента косвенным образом повлиял
на событие, имевшее место вскоре после назначения
Юнкера профессором, а именно заявление учёных по
поводу госпитального налога. Какие это основания? Вопервых, время. Хронологически оба события почти совпадают: указ о назначении Юнкера был подписан 10 апреля, ответ учёных составлен четыре недели спустя –
8 мая. Во-вторых, на такое предположение наводят некоторые места из заявления учёных, а именно слова о
том, что иных привилегий, кроме освобождения от налогов, они не имеют. Не содержится ли в них скрытый
намёк на недавнее назначение Юнкера, явившееся грубейшим нарушением прав Академии?
В отношении прав учёных в связи с их статусом иностранцев правящие круги были более осмотрительны.
Вторжение в эту сферу прежде всего могло повредить их
репутации в глазах общественного мнения Европы, суда
которого они опасались. Однако и здесь – такова была их
природа – они демонстрировали неограниченность своей власти.
Задержки отпусков учёных, сроки контрактов которых
истекли, начались уже в 1731 г. Первой жертвой бюрократического произвола стал И.-С. Бекенштейн. В служебной записке на запрос Сената от 1 декабря 1732 г. учёный
сообщал, что по прошествии пяти лет, он надеялся «получить обещанный апшит» (от нем. Abschied – отпуск,
отставка, – термин, широко использовавшийся в академическом делопроизводстве того времени), о котором
просил «в надлежащее время». «Но токмо, – заключает
он, – поныне... получить» не могу [1. Т. 2. С. 204]. Ждать
отставку учёному пришлось почти четыре года: фактический срок его контракта истёк в июне 1731 г. (формально срок контракта окончился еще 3 декабря 1730 г., однако, учитывая, что в Петербург он прибыл с опозданием
[2. С. 92], мы, соответственно, исчисляем время его службы в России фактическим, а не формальным временем
(что, по-видимому, сделала в своё время и академическая администрация), Россию же он покинул в мае 1735 г.
[10. C. 5]. Конкретные причины задержки Бекенштейна
неясны. В письме от 26 января 1731 г. Шумахер сообщал
президенту Академии, что уговорил учёного остаться в
России ещё некоторое время [6. Т. 1. С. 198–199. Прим. 3].
Однако, как видно из цитированного выше документа, сам
Бекенштейн и после указанного времени не изменил решения уехать. В документе, фиксировавшем факт его
отъезда, записано, что учёный отпускается «во отечество
его, в город Гданск, для крайней его нужды и исправления домашних его дел» сроком на один год [1. Т. 2. С. 727].
Что скрывается за этой официальной формулировкой,
можно только догадываться (Миллер, правда, утверждает, что Бекенштейн был разочарован встречей с Россией
и в продолжение многих лет не мог избавиться от возникшего у него тягостного чувства) [1. Т. 6. С. 54–55].
История с задержкой Бекенштейна не стала исключением. В «смутное» пятилетие, последовавшее за падением Бирона и отставкой президента Академии К. Бреверна, случаи задержек участились настолько, что учёные
забили тревогу. «...Предлагаем в милостивое разсуждение, – писали они в одном из обращений в Сенат, – ежели
иностранный человек, оставя своё отечество и род свой,
приезжает сюда служить, хотя по призыву или сам собою, и при вступлении в службу обязуется в контракте на
уречённое число лет, с таким договором, буде он по прошествии тех лет более служить не пожелает, то ему дан
будет абшит без задержания, – не разумеется ли тем, [что]
ежели он абшита не потребует, [то] ...вечное ему место
здесь будет?» [1. Т. 7. С. 553].
Опасения не были напрасными. Право свободного
выезда из России действительно оказалось под угрозой,
как это подтвердили события, связанные с задержкой
профессоров Г.-В. Крафта, Г. Гейнзиуса и И.-Х. Вильде,
а также адъюнктов Х.-Э. Геллерта и Ф. Мулы. В частности, как свидетельствуют сами учёные, названные лица
удерживались в России против их воли потому, что «Её
И. В. неприятно» было узнать, что «здешние учёные люди
хотят отъезжать в другие государства...» [1. T. 7. С. 549].
Правительство, несомненно, было всерьёз напугано массовым (каковой в действительности являлась данная акция) отъездом учёных-иностранцев и в очередной раз не
нашло решения более умного, чем прямое насилие. Политика правящих кругов в отношении Академии не отличалась дальновидностью.
На очередную попытку ущемить их права учёные ответили серией энергичных протестов. Первый последовал 11 апреля 1743 г. Это был ответ на запрос Сената относительно способности Г.-В. Рихмана (недавно ставшего
профессором) заменить увольняющегося Крафта [1. Т. 5.
С. 624–625]. Уклонившись от ответа по существу запроса («...так как мы в настоящее время не имеем президента, то не можем знать, какой вид хотели бы придать академии в будущем, следовательно, не можем также дать
определённый ответ на этот вопрос»), учёные воспользовались им как поводом для выражения недовольства
политикой правящих кругов в отношении Академии. «Будет ли между тем или не будет проф. Рихман назначен на
место проф. Крафта, – заявляли они, – наше мнение склоняется к тому, чтобы проф. Крафту, согласно его контрак59
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ту, отставка дана была без дальнейшей задержки; ...ни
один профессор не обязан ожидать свою отставку до
тех пор, пока его место не займёт другой...» (выделено
мною. – В.Т.) [1. Т. 5. С. 624–625].
В октябре и ноябре протесты были направлены в адрес императрицы. «Вашего Императорского Величества
высочайшее решение и всемилостивейшее повеление в
этом деле (в вопросе об отпуске из России названных
лиц. – В.Т.) тем больше пользы принесут, – говорилось в
первом из них, – чем больше здешняя академия нужду
иметь будет с другими иностранными местами и академиями в доброй и дружественной связи находиться, чего
истинное намерение Петра Великого требует, без чего вынуждены напомнить, что с начала академии все её члены, согласно их контрактам, когда они того требовали,
отпускались без малейшей задержки, а некоторые из них
ещё и пенсиями всемилостивейше награждались, против
чего другие на их места с лёгкостью призваны были»
[1. T. 5. С. 928–929].
Как видим, учёные вновь требуют соблюдения их прав
как иностранцев. Согласно заявлению, «здешняя академия» (т.е. они) «нужду иметь будет» поддерживать дружественные отношения с «другими иностранными местами и академиями» только в том случае, если правительство будет выполнять свои обязательства в отношении их
прав. В противном случае они «вынуждены напомнить»,
что они иностранцы и, как таковые, имеют право требовать (как и их предшественники) отставку «без малейшей
задержки». Правительство должно подумать о последствиях своего решения: возможно ли будет «с лёгкостью»
заполнить освободившиеся места, если их насильно будут удерживать в России? Это был первый и, пожалуй,
единственный в истории Петербургской академии случай,
когда члены ее, защищая свои права, прибегли к угрозе
культурной блокады России.
В ноябрьском документе вопрос об отпуске учёных
из России поднимается вновь. И вновь – теперь уже открыто – звучит угроза культурной блокады. Учёные не
считают нужным более выражать свои требования в непрямой, завуалированной форме. Если подобным образом будут обращаться с иностранцами, «людьми вольными», поедут ли другие в Россию? – ставят они вопрос.
Нет, «потому что всяк по справедливости опасаться будет толиким трудностям и нечаянным утеснениям себя
подвергать» [1. T. 5. С. 951–952].
Правительство вынуждено было уступить. В мае–июле
1744 г. Крафт, Гейнзиус, Вильде, Геллерт и Мула покинули Россию [10. С. 7, 10–11]. Однако уже в начале следующего, 1745 г. вновь вспыхнул аналогичный конфликт. На
этот раз «вечное место» в России грозило И.-Г. Гмелину
[1. Т. 8. С. 20–22, 32–34, 369–370, 489–490, 492–493, 493–
495; Т. 9. С. 431; 11. Т. 1. С. 441–448; Т. 2. С. XL–XLI, 398–
400; 12]. И вновь учёные должны были защищать свои
права [1. Т. 8. С. 32–34]. Подобные инциденты имели
место также в последующие годы [7. С. 222].
Таковы были отношения иностранных учёных с правящей элитой России. Они, как мы убедились, не были
простыми. Учёные не находили в действиях правительства того, что можно было квалифицировать как проявление заботы о науке (под которой они понимали как условия содержания Академии, включая заработную плату
60
учёных, так и, в особенности, её правовой статус). Напротив, нередко им приходилось защищать науку – Академию и себя – от правительства. Равным образом защищать науку приходилось также от назначенных правительством президентов Академии и чиновников Канцелярии.
Именно в столкновениях с академической бюрократией
возникла новая, более высокая форма протеста – корпоративное движение.
3. ОТНОШЕНИЯ
С АКАДЕМИЧЕСКОЙ БЮРОКРАТИЕЙ.
РЕЖИМ «ШУМАХЕРЩИНЫ»
Академии с самого начала не удалось отстоять независимость в делах управления. Во главе её появились
бюрократическая Канцелярия и назначавшийся Двором
президент [2. С. 110–137]. Тем самым, если не de jure, то
de facto она была приравнена к государственным учреждениям обычного типа, где стали насаждаться порядки,
господствовавшие тогда во всей России.
Демократические традиции, носителем которых выступало профессорское Собрание, получили в Петербургской
академии своеобразную «прописку». Их наличие (или отсутствие) целиком зависело от личности президента. Если
президент уважал права профессорского Собрания, демократические традиции сохранялись и получали развитие.
Если же учёные к участию в решении академических вопросов не допускались, верх брал бюрократический произвол. В Петербургской академии учёные никогда не играли
той роли, которую они играли в западных академиях. Стать
серьёзным противовесом академической бюрократии они,
следовательно, не могли. Последняя получила широкий
простор для деятельности.
Шумахер свидетельствовал, что академическая Канцелярия «началась» сразу же «после того..., как проект об
академии от... Петра Великого... подписан» был, и что
юридическое «определение» о «бытии оной канцелярии»
было «закреплено от первого президента Блюментроста,
у которого в доме оная канцелярия со всеми делами и
канцелярскими служительми» находилась. «...Во оной
канцелярии, – разъяснял он, – все президенты... присутствовали, и к профессорам ордеры, а во все подчинённые места указы посылались, и все дела происходили»
из неё же [1. Т. 7. С. 745–746]. Свидетельство Шумахера
находит документальные подтверждения [1. Т. 1. С. 14,
26–27, 30, 31, 33–34, 36–37, 65, 211, 403; 13. С. 12–28].
Академическая Канцелярия с самого начала имела
противоречия с профессорским Собранием. Это было
столкновение двух антагонистических начал: бюрократического (в лице академической Канцелярии) и демократического (в лице профессорского Собрания). В первые годы существования Академии действительное
соотношение этих сил не было выявлено. Президент
Л. Блюментрост, которому принадлежала вся полнота
власти, дал возможность играть учёным некоторую роль
в управлении Академией. Он всегда присутствовал в Конференции и советовался с её членами. Так, во всяком случае, утверждали сами учёные. [1. Т. 7. С 503–504]. Однако одновременно он дал простор для деятельности Канцелярии, ставшей «бюрократическим придатком, обре-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
меняющим научное ядро Академии» [2. С. 112]. Было
очевидно, что такой порядок управления не мог сохраняться долго.
В январе 1728 г. Блюментрост, исполнявший обязанности придворного лейб-медика и бывший президентом
Академии лишь по совместительству, переехал вместе с
Двором в Москву, временно отойдя от непосредственного участия в делах Академии. Обязанность формально
возглавлять Академию, возложенная на него Петром I,
была, скорее всего, временной, так как в Проекте, получившем одобрение императора, предполагалось, что будет «сие здание... само себя править» [1. Т. 1. С. 21]. Официально назначив Блюментроста президентом Академии,
Екатерина I также, по всей видимости, не предполагала
оставить его в этом качестве надолго, поскольку не освободила от обязанностей лейб-медика – ожидали окончания работы над академическим Регламентом, в котором
вопросы управления, в том числе вопрос о президенте,
должны были получить окончательное решение. Покидая Петербург, он оставил инструкцию, в соответствии с
которой управление академическими делами передавалось в руки «библиотекаря» Шумахера. Последнему предписывалось «в помощь себе каждые четыре месяца брать
в товарищи... одного из членов Академии» [2. С. 112].
Учёные, однако, «сочли оскорбительным для себя быть в
товарищах (т.е. помощниках. – В.Т.) у библиотекаря»
[1. Т. 7. С. 541] и совсем отказались от участия в управлении. «Между президентом Блюментростом и членами
Академии, – свидетельствовали они, – возникли (тогда. –
В.Т.) великие несогласия» [1. T. 7. С. 540–541].
Ссорой с Блюментростом дело не кончилось. Возмущённые профессора обратились за поддержкой к императору [1. Т. 1. С. 444–448]. Они отказались признать первенство в управлении за Канцелярией (ибо именно таков
был смысл президентской инструкции) и потребовали
передать власть «всем профессорам» [1. Т. 7. С. 541].
«...Мы, – заявляли они, – содержанию оной инструкции
весьма удивились, когда... усмотрели, что в оной правление нашего собрания... профессорам не поручено, что
бы... учинить надлежало...» [1. Т. 1. С. 446]. Учёные обращали внимание монарха на то, что им «перед всем светом безчестно» будет, если их ещё «от правления сего
собрания выключить», и что в проекте императора Петра
Великого «написано»: «…академия должна сама себя
править, и для того из профессоров выбирать президента» [1. T. 1. С. 445]. Протесты действия не возымели.
Становление академической Канцелярии как составного звена государственной машины Российской империи происходило посредством постепенной передачи ей
функций, являвшихся первоначально прерогативой высших государственных органов. Основание Академии рассматривалось как дело государственной важности, с развитием которого связывались надежды на научный и
культурный прогресс страны [2. С. 32–65; 14. C. 284–
333]. Поэтому ей уделялись соответствующие внимание
и забота. Помимо собственного активного участия, Пётр,
как известно, привлёк к делу крупнейших государственных деятелей России того времени, в числе которых были
канцлер Г.И. Головкин, адмирал Ф.М. Апраксин, фельдмаршал Я. Брюс, генерал-прокурор Сената П.И. Ягужинский, вице-президент Синода Ф. Прокопович, сенаторы
Б.И. Куракин и А.Г. Головкин, ближайший сподвижник
царя В.Н. Татищев и многие другие. В кругу этих лиц
решались все вопросы, связанные с основанием и начальной деятельностью Академии [2. С. 32–112; 14. С. 309,
319, 326–328].
Однако в сложной внутриполитической обстановке
послепетровского времени правящим кругам стало не до
науки. Втянутые в водоворот борьбы за власть, они забыли о существовании Академии, вверив её судьбу президенту. Блюментрост же, несмотря на близость ко Двору,
не мог обеспечить стабильность в Академии. «...Обязанности при дворе не позволяли (ему. – В.Т.) целиком отдаваться (академическим. – В.Т.) делам... К тому же и по
своей натуре Блюментрост не отличался бережливостью
и не склонен был вникать в хозяйственные мелочи. Поэтому всё большую власть приобретал библиотекарь...
И.Д. Шумахер, человек чрезвычайно деятельный, оборотистый и тщеславный» [2. С. 112].
Шумахер «был помощником Блюментроста по переговорам и переписке с учёными, с разными учреждениями.
Но поскольку назначенный из сената комиссар Алексей
Юров плохо разбирался в академических делах, Шумахер
фактически единолично распоряжался денежными средствами. По всей видимости, именно он был инициатором
создания при Академии художественных классов и мастерских, а также собственной большой типографии. Необходимость вести переписку с учреждениями, составлять “репорты”, “доношения” и “промемории” заставили Шумахера иметь несколько русских писцов или копиистов – так
зародилась Канцелярия...» [2. С. 112].
Какие функции выполнял этот бюрократический
орган? Те, которые ранее являлись прерогативой Двора,
Сената и президентов: подбор и приглашение учёных,
заключение контрактов, приём на службу и увольнение,
ведение служебной переписки, забота о своевременном
поступлении денег и погашении задолженностей, наём
квартир для академических служащих и их семей, строительство и ремонт академических помещений, выполнение заказов Двора и других государственных учреждений, организация и обеспечение научных исследований
(включая организацию и обеспечение научных экспедиций) и т.д. Правительство и президенты тяготились этими заботами, Канцелярия – искала их. В этом отношении
её становление как органа административной государственной власти мало отличалось от становления других
аналогичных структур тогдашней России.
Возвышение Канцелярии было ярким и стремительным. В 1730-е гг. она занимала вторые (после президента) позиции в Академии, с начала 1740-х – первые.
К. Бреверн, назначенный президентом вместо получившего отставку И.-А. Корфа, в Академии, по свидетельству учёных, «никогда не появлялся» [1. Т. 7. С. 544]. Об
этом периоде единовластного правления Канцелярии
(точнее, её шефа) остались любопытнейшие документы.
Учёные обычно отождествляли Канцелярию с личностью её шефа. Под Канцелярией, заявлял, например,
И.-Г. Сигезбек, «я разумею господина Шумахера с господином секретарём Волчковым» [1. Т. 7. С. 651]. Шумахер, сообщается в одном из документов, стал тогда
«присутствовать в одной (только. – В.Т.) канцелярии» (ранее Шумахер посещал также заседания Конференции, что
61
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
расценивалось как свидетельство признания Канцелярией административных прав учёных) и «командировать»
Академию «оттуды»; «всякие доношении в... сенат и промемории в коллегии» стал писать «именем академии»,
не спрашивая на то разрешение учёных; «присылаемые...
в академию указы» перестал объявлять в профессорском
Собрании (равно как и «присылаемые правительствующего сената от экзекуторских дел повестки»); увольнение профессоров и адъюнктов (раньше даже «президент
такой власти» не имел) стал производить «без указа правительствующего сената»; «без ведома академии» стал
назначать почётных членов и оформлять соответствующие пенсионы (чего «сами президенты без доклада – т.е.
“без доклада” Двору или Сенату, – делать» не смели);
изменил порядок ведения корреспонденции «с иностранными учёными» и подбор кадров для Академии и многое другое [1. Т. 7. С. 480–485]. Словом, Канцелярия стала главной, действующей именем правительства («без
доклада»), силой в Академии.
Шумахер был дальновидным чиновником. Понимая,
что фактическое руководство Академией перешло к Канцелярии, он указывал правительству на необходимость
её официального узаконения. «Канцелярия, – разъяснял
он, – учреждена для управления академических дел»
[1. Т. 7. С. 623]. Однако правительство не спешило. Официально власть Канцелярии была узаконена только в
1747 г., когда поднявшиеся на защиту своих прав учёные
едва не нанесли ей сокрушительный удар.
Возвышение Канцелярии как административного органа сопровождалось фронтальным наступлением на права
профессорского Собрания. В том же документе, о котором
шла речь выше, учёные сообщали, что «Шумахер... всякие
дела при академии как учёные, так и экономические, хочет
править один собою в своей канцелярии без общего академии согласия...» [1. Т. 7. С. 480]. В частности, свидетельствовали они, «при гимназии информаторов и студентов и
других, до академии касающих[ся] служителей он (Шумахер. – В.Т.) определяет и отрешает ему как угодно», невзирая на то что «гимназия всегда подчинена была профессорскому собранию»; «обретающимся при академии студентам... указывает, каким наукам... обучаться», хотя об этом
также «надлежит разсуждение иметь в профессорском собрании»; «...взял на себя дирекцию над феатром анатомическим, который... дал ведать студенту Клейнфелту
(М. Клейнфельду. – В.Т.) не по его, студента, наукам и достоинству и без академии ведома»; «переводчикам... даёт переводить книги один собою»; «типографию и всё, что надлежит до печатания..., ведает... один же...» [1. Т. 7. С. 482–
484]. Даже Корф, с правлением которого, собственно, и было
связано возвышение Канцелярии и её шефа, отзывался о
последних самым нелестным образом. При этом президенте Шумахер получил чин коллежского советника, а выпестованная им Канцелярия – равные с академическим Собранием права [2. С. 130]. Шумахера он называл «неучёным
сочленом и канцелярским деспотом», а о созданном им учреждении говорил «как о ярме для Академии» [6. Т. 1. С. 29].
Правление Шумахера было действительно диктаторским. С «диктатурой» режим Шумахера сравнил Э. Винтер
[15]. Однако оно не было безграмотным (сравнительно с
той безграмотностью, которая отличала, например, правление А.К. Нартова) и неэффективным (опять же относи62
тельно эффективности административных методов того же
Нартова), как это можно заключить из рассуждений некоторых исследователей [16. C. 27; 17. C. 34]. Шеф академической Канцелярии был прирождённым руководителем.
Созданная им административная система отличалась большой эффективностью. Другое дело, что оба эти фактора –
талант руководителя и эффективная система управления –
работали не на науку, а против неё. Следуя принципу divide
et impera, Шумахер умело использовал в своих целях и многонациональный состав Академии, и то обстоятельство, что
русские в ней находились в неравном по отношению к иностранцам положении. Русских (чтобы заручиться их поддержкой) он привлекал обещаниями содействия в получении профессорских должностей (никогда, впрочем, не выполнявшимися; В.Е. Адодуров, В.К. Тредиаковский,
М.В. Ломоносов, С.П. Крашенинников и другие будущие
русские члены Академии не один год жили надеждами на
милость шефа академической Канцелярии). В глазах соотечественников, немецких учёных, Шумахер разыгрывал роль
защитника «немецких интересов». Наконец, немцы, французы, шведы, другие иностранцы как представители Запада противопоставлялись русским и украинцам как представителям России.
Главная пружина в академической политике, Шумахер
жил напряжённой жизнью. С одной стороны, он являлся
государственным чиновником, следовательно, был связан
обязательствами с правительственными инстанциями.
С другой – должен был (иногда против собственной воли)
представлять интересы иностранных учёных – пёстрой и
противоречивой социальной массы, поддержка которой
(хотя бы формальная) являлась необходимым условием его
власти. События 1742–1743 гг. со всей очевидностью показали это. Как посредник между иностранными учёными,
с одной стороны, и правительством России – с другой,
Шумахер был незаменим. На это обстоятельство справедливо указывают немецкие историки [18, 19].
Однако если служение правительству было для шефа
академической Канцелярии делом привычным, то угодить
учёным было непросто. Чтобы получить поддержку Академии, он должен был прилагать большие усилия и проявлять изобретательность. В результате возникла система
управления, широко распространившаяся в России много
позднее. «...Шумахер, – характеризовал суть этой системы
М.В. Ломоносов, – для приведения профессоров в ссору
между собою прибирал себе всегда из них по обстоятельствам партию, вооружал и ободрял молодых профессоров
против старых, надобных себе привлекал выдачею наперёд или прибавкою жалованья, а других томлением, удерживая оное, сегодня того лаская, кого угнетал вчерась, переменял, как понадобится» [5. Т. 10. С. 45].
Имея такого соперника, как профессорское Собрание,
Шумахер должен был неустанно заботиться об укреплении созданной административной системы. Он всячески
препятствовал чтению лекций профессорами Академии
«российским молодым людям», в особенности «детям
людей знатных», опасаясь, что таким образом учёные
«притти могут в знакомство в господских домах и чрез
то» сыскать «себе патронов, которым они состояние своё
и академическое показать могут» [5. Т. 10. С. 45]. Он всеми способами выживал из России неугодных профессоров, искореняя таким образом оппозицию, и, наоборот,
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
упорно разыскивал по всей Европе лиц, «которые бы все
намерения и предприятия его похваляли» [1. Т. 7. С. 553].
Он завёл в тупик дело подготовки отечественных русских
учёных, «от которых... уменьшения своей силы... опасался» [5. Т. 10. С. 46]. Он опутал Академию сетью преданной ему агентуры, с помощью которой осуществлял свои
далеко идущие замыслы в отношении профессоров – «выведывал профессорские на себя советы (наветы. – В.Т.),
всевал между ними ссоры, пользовался их несогласием
(разногласиями. – В.Т.) и чинил им всякие огорчения»
[5. Т. 10. С. 44]. Он, наконец, заручился поддержкой в
среде господствующего сословия, в частности его высшей части – вельможного дворянства.
Внимательно изучив российские порядки и сделав для
себя главный вывод, что «лестное слово, исходящее от
трона, стоит сокровища» (cобственные слова Шумахера
из его письма к И. Штелину в Базель [6. Т. 1. С. 59]),
Шумахер не упустил ни одного случая приобрести расположение тех, от кого зависела судьба Академии, а следовательно, и его собственная. По свидетельству того же
М.В. Ломоносова (многократно подтверждённому свидетельствами других современников, в том числе иностранных учёных), шеф академической Канцелярии всегда заботился о привлечении на свою сторону «президентов
(Академии. – В.Т.) и других знатных особ»: «…то подарением разных книг в хороших переплётах», то «грыдорованных листов» (гравюр. – В.Т.), «то дачею» книг «в
долг из казённой Книжной лавки» [5. Т. 10. С. 45], то –
добавлю от себя – множеством других мелких услуг
[1. Т. 5. С. 791–792; Т. 7. С. 418–424, 727]. Таким образом, за годы, проведенные в России, Шумахер приобрёл
влиятельных покровителей, в числе которых были придворный лейб-медик императрицы Елизаветы граф
И.-Г. Лес-ток, будущий канцлер России граф М.И. Воронцов, астраханский губернатор, тайный советник В.Н. Татищев и многие другие. Очевидец свидетельствует, что
на свадьбе Шумахера, женившегося на дочери дворцового кухмистра, присутствовала вся петербургская знать, а
посажёнными отцом и матерью жениха и невесты были
император и императрица – Пётр и Екатерина [20]. Именно благодаря заступничеству названных лиц ему удалось
избежать падения в опасные для него 1742–1743 гг.
[1. Т. 7. С. 52–53; 6. Т. 1. С. 30–31, 43]. «В стране с 1725 г.
сменилось пять императоров, в Академии сменилось четыре президента, а Шумахер оставался, исполненный
сознания, что Академия держится на нём, и, видимо, сумевший внушить это многим», – справедливо замечает
по этому поводу Ю.Х. Копелевич [2. С. 133].
По мере упрочения позиций Канцелярии как полномочного представителя государственной власти правительство всё реже вникало в дела Академии и, наконец,
вовсе перестало интересоваться ею. В 1745 г. члены Сената, например, не помнили уже, кто были первые президенты Академии, которых они, судя по всему, путали с
директорами академической Канцелярии (на это указывает, в частности, фраза, содержащаяся в сенатском запросе от 12 декабря 1745 г.: «...И кто во оной (Канцелярии. – В.Т.) президенты были...» [1. Т. 7. С. 745]. Последние, однако, в Канцелярии никогда не служили, но только присутствовали), не знали, когда возникла академическая Канцелярия и каким образом «библиотекарь» Шу-
махер стал её советником, каков штат Академии и жалованье её служащих и многое другое, что им было известно в 1724–1725 гг., когда основывалась Академия [1. Т. 7.
С. 470, 745]. Это обстоятельство, как выяснилось впоследствии, имело свою положительную сторону: в событиях 1745–1747 гг. учёным, взявшим на себя труд документально изучить юридическую сторону в??зникновения
Академии, удалось ввести в заблуждение правительственных чиновников, предоставивших было (вопреки логике) административную власть профессорскому Собранию.
Однако одновременно оно явилось одной из причин того
произвола, который возобладал в Академии с утверждением в ней бюрократической Канцелярии.
Озабоченный устройством личных и государственных
дел, Шумахер скоро перестал оглядываться на то, что
Академия «избранными людьми наполнена» [1. Т. 1.
С. 272]. Утверждение Канцелярии в качестве «главной
команды» [1. Т. 5. С. 726] могло происходить только за
счёт одновременного ущемления прав профессорского
Собрания – главного её соперника в борьбе за власть. Там
же, где начиналась борьба, оставалось мало места демократии и демократическим институтам.
Главным оружием, с помощью которого Шумахер утверждал своё господство, были финансы. Воспользовавшись тем, что денежные дела находились в его полном распоряжении и жалованье являлось единственным источником доходов учёных, он поставил членов Академии в полную зависимость от Канцелярии. «А что больше жалобы
достойно, – выговаривал президенту Корфу Ж.-Н. Делиль, –
оная канцелярия неправедным образом взяла команду и над
Академиею наук и во всём определяет сама собою. К сему,
якобы вышнему суду, надлежит идти просить милости для
вспомоществования во всяких потребностях и выходатайствовать выдачу жалованья и прочих расходов и иждивений, которые часто для Академии учинить надобно...»
[13. С. 41]. Насколько эффективными оказывались финансовые инструменты, свидетельствует отход в 1745 г. профессоров Делиля и Винсгейма от коллективных действий
против Шумахера: учёные надеялись таким образом выговорить себе беспрепятственное получение жалованья
[1. Т. 7. С. 490–491]. Деньги являлись главным рычагом власти академической бюрократии.
Другими средствами подчинения власти академической Канцелярии являлись преследования, штрафы, наказания, наконец, просто грубый чиновничий произвол,
прежде всего притеснения со стороны Шумахера
[1]. А.-Л. Шлёцер, приехавший в Петербург в начале
1760-х гг., утверждал, что сохранившему независимость
взглядов в Академии удивлялись, как упавшему с Луны
[7. С. 72–73]. Причину поразившего его явления немецкий учёный связывал с бесконтрольным хозяйничаньем
академической Канцелярии. «Вообразите себе последствия, – писал он, – если эти всемогущие члены Канцелярии даже не были учёные. Никакая заслуга не признавалась, основательную учёность презирали, люди достойные упали духом, и наконец оставили mundum vadere
sicut vadit. Деспотизм... распространился по всем степеням управления...» [7. С. 69–70].
Бюрократический произвол имел следствием массовый
отток учёных. Наученные горьким опытом, они отказывались от высокого жалованья, служебных выгод и положе63
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ния в обществе и возвращались на родину, где, по свидетельству Х. Гольдбаха, едва довольствовались пятой, а иногда и десятой долей того, что имели в России [21. C. 204].
Но, как характерно выразился один из них, «200 флоринов
в Базеле» стоили «столько же, сколько 2000 руб. в России»
[21. С. 70]. Знаменательный вывод! Более определённо
высказался на этот счёт М.В. Ломоносов. «Там, – имея в
виду западные академии, писал он, – собрание академиков
само себе судья. Никакой посторонний, полуобразованный
посредник не допускается до разбора учёных споров. Приходя за получением просимого, не дожидаются у канцелярского порога разрешения войти. Профессоры не ждут выплаты жалованья и не вымаливают его у невежд, которые
поглядывают на них свысока и пугают отказом. Их покоя
не нарушают, наконец, сторонние дела, чуждые содружеству муз» [5. Т. 10. С. 121].
Известия о притеснениях учёных в России, проникали
в Европу, будоража общественное мнение. «Не буду говорить, – писал М.В. Ломоносов, – сколько вреда нанесли
задержки в выплате жалованья академикам, а зачастую даже
и пренебрежительный отказ в его выдаче, недостаток книг
и необходимых для развития науки приборов, а также и
прочие неприятности, причинённые Канцелярией Академическому собранию. Оттого-то очевидцами, членами Академии, выжитыми из неё путём обид, и разнесена была даже
по чужим странам дурная молва о положении наших учёных. Нельзя удивляться после этого, что не только у нас ни
один порядочный человек не желает отдать своих детей в
Академию на выучку, но и чужестранные учёные, приглашённые в Академию, отказываются ехать в Петербург, несмотря на предлагаемое им крупное жалованье» [5. Т. 10.
С. 40]. По свидетельству учёного, «близ десяти человек из
Германии призываны были, однако все отказали» [5. Т. 10.
С. 40]. Факт падения престижа Петербургской академии
вследствие произвола Канцелярии отмечали также другие
учёные [1. Т. 5. С. 929, 952]. Они указывают, что «лучше
хотят по известным своим привилегиям и вольностям от
самих себя (хотя с небольшим достатком) зависеть, нежели
стоять у канцелярской двери меж подъячими, или у Теплова (один из руководителей академической Канцелярии) в
передней меж лакеями» [6. Т. 2. С. 923].
Обеспокоенное падением престижа Академии руководство прилагало усилия для спасения положения: ввело контроль над зарубежными связями Академии; запретило учёным передавать за границу сведения «об академических
обстоятельствах и делах»; обратилось к своим зарубежным
корреспондентам с циркулярным письмом, требуя от них
«наблюдения» интересов Академии, членами которой они
являются; наконец, отправило в Европу специальных эмиссаров с целью изменить мнение о Петербургской академии
в лучшую сторону [6. Т. 1. С. 647–650; Т. 2. С. XLV]. Имели ли усилия успех? Имели. Однако не тот, на который рассчитывали организаторы.
Такова была действительность, с которой немецкие
учёные встретились в России. Неудивительно, что они не
мирились с ней. Они вовсе не были безропотными слугами правящей элиты, как принято считать. В границах,
которые ставила им объективная реальность, они вели
умную и смелую борьбу за свои права. Внешне эта борьба не была примечательной, однако это были первые шаги
на пути к гражданскому обществу в России.
Речь идёт – ни много ни мало – о борьбе иностранных
учёных за свои права: демократическое устройство Академии, уважение статуса иностранцев, улучшение материального положения и другое. В исторической литературе обычно не обращают должного внимания на этот
факт, рассматривая его в лучшем случае как один из факторов формирования академической системы управления
[2. С. 110–143]. Однако, как представляется, значение его
гораздо шире, а влияние глубже, чем принято считать.
В борьбе петербургских учёных за свои права следует искать истоки демократических движений в России.
ЛИТЕРАТУРА
1. Материалы для истории имп. Академии наук. СПб., 1885. Т. 1; 1886. Т. 2; 1886. Т. 3; 1887. Т. 4; 1889. Т. 5; 1890. T. 6; 1895. T. 7; T. 8; 1897.
Т. 9; 1900. Т. 10.
2. Копелевич Ю.Х. Основание Петербургской академии наук. Л., 1977.
3. Гуковский Г.А. Русская литература в немецком журнале XVIII века // XVIII век. М.; Л., 1958. Сб. 3. С. 407.
4. Копелевич Ю.Х. В дни основания // Вестник АН СССР. 1973. № 10. С. 128–131.
5. Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. М.; Л., 1955. Т. 9; 1957. Т. 10.
6. Пекарский П. История имп. Академии наук в Петербурге. СПб., 1870. Т. 1.
7. Шлёцер А.-Л. Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлёцера, им самим описанная / Пер. с нем. с примечаниями и приложениями
В. Кеневича // Сборник Отделения русского языка и словесности имп. Академии наук. СПб., 1875. Т. 13.
8. Протоколы. СПб., 1895. Т. 1. 1725–1743. С. 80–94.
9. Копелевич Ю.Х. Петербургский анатом и физиолог академик Иосия Вейтбрехт // Немцы в России: Петербургские немцы: Сб. статей. СПб.,
1999. С. 30–31.
10. Российская академия наук. Персональный состав. Кн. 1. М.: Наука, 1999. 435 с.
11. Майер Л. К истории русско-немецких научных связей в XVIII в. (Неопубликованное письмо М.В. Ломоносова к И.Г. Гмелину) // Вестник МГУ
(И). 1978. № 4. С. 29–35.
12. Пекарский П. Дополнительные известия для биографии Ломоносова // ЗАН. СПб., 1865. Т. VII. Приложение № 7. С. 30
13. Пекарский П.П. Отчёт о занятиях в 1863/64 годах по составлению истории Академии наук // ЗАН. СПб., 1865. Т. VII. Приложение № 4.
14. Андреев А.И. Основание Академии наук в Петербурге // Пётр Великий: Сб. статей. М.; Л., 1947.
15. Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen RuЯlandkunde im 18. Jahrhundert. Berlin, 1953. S. 328.
16. Курмачёва М.Д. Петербургская Академия наук и М.В. Ломоносов. М., 1975.
17. Комков Г.Д., Левшин Б.В., Семёнов Л.К. Академия наук СССР. Краткий исторический очерк (в двух томах). Т. 1. 1724–1917. М., 1977.
18. Grau C. Wirtschaftsorganisator, Staatsmann und Wissenschaftler Vasilij N. Tatiscev (1686–1750). Berlin, 1963. S. 117.
19. Winter E. Fruhaufklarung. Der Kampf gegen den Konfessionalismus in Mittel-und Osteuropa und die deutsch-slawische Begegnung. Berlin, 1966. S. 314.
20. Дневник камер-юнкера Берхгольца, ведённый им в России в царствование Петра Великого, с 1721-го по 1725-й год. М., 1903. Ч. III. С. 61–65.
21. Юшкевич А.П., Копелевич Ю.Х. Христиан Гольдбах. 1690–1764. М., 1983. С. 204.
Статья представлена кафедрой истории Древнего мира и Средних веков исторического факультета Томского государственного университета,
поступили в научную редакцию «Исторические науки» 15 октября 2004 г.
64
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
УДК 930.1.09
В.И. Турнаев
НЕМЕЦКИЕ УЧЁНЫЕ В ПОСЛЕПЕТРОВСКОЙ РОССИИ:
ВСТРЕЧА С ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬЮ
Рассмотрены социальные аспекты адаптации иностранных учёных к российской действительности, состоявшейся в послепетровское время и особенности их службы в России.
1. НА СЛУЖБЕ У ИМПЕРИИ
XVIII в. – время интенсивного развития научных связей. Учёные переезжали из страны в страну, формируя
единую европейскую «республику учёных». В форме этого конкретного понятия процесс отразился в общественном сознании Европы. Немецких учёных чаще других
можно было встретить в той или иной европейской стране. «Экспорт» научных сил был одной из необходимых
предпосылок развития немецкой науки [1].
Начиная со второй четверти XVIII в. в «республику
учёных» включается Россия – страна огромных пространств и возможностей. Начинается процесс освоения
новых территорий представителями западной науки. Учёные знакомятся со страной, обществом, государством,
научными учреждениями, сравнивают их с аналогичными институтами Европы, «примеряют» российскую действительность на себя – свои взгляды, представления,
образ жизни, привычки – и делают выбор. Ниже исследуются социальные аспекты встречи немецких учёных с
российской действительностью, состоявшейся в послепетровское время. Рассматриваемая в таком ключе проблема позволяет полнее, глубже и всестороннее понять
феномен не только русско-немецких, но и русско-западно-европейских научных связей.
Приезжая в чужую страну, немецкие учёные вступали в
отношения, неизвестные им на родине, – отношения межнациональные. Вне Германии они становились иностранцами, иноплеменниками, судьба которых во многом зависела теперь от того, как сложатся их отношения с населением страны, избранной ими для научной работы. Перед
теми из них, кто поселялся в Италии, Швеции или Англии,
национальная проблема не вставала со всей остротой. Приток немецких учёных в эти страны не был большим, а те
немногие, которые там проживали, как правило по разным
городам, работали в разных научных обществах, не создавая новых и не вступая в контакт со старыми, уже существующими немногочисленными колониями своих соотечественников. Их деятельность в странах Запада не оставила заметного следа в истории науки.
Иначе складывалась жизнь тех, кого судьба привела в
Россию. Здесь иностранцы, прежде всего немцы, стали селиться уже со второй половины XV в., сразу после свержения монгольского ига. Медленное движение по пути прогресса приводило к тому, что в стране постоянно ощущалась нехватка разного рода специалистов; их искали на Западе. Поэтому к началу XVIII в. в России существовали
многочисленные густонаселённые иностранные колонии,
среди которых выделялись немецкие поселения в Москве
и в Петербурге [2–7]. Жителям этих колоний (чтобы удержать их в стране) была предоставлена свобода вероисповедания, право иметь собственные церкви. Состоявшим на
государственной службе были назначены высокие оклады,
они зависели только от власти царя. Это были знающие,
энергичные и предприимчивые люди (глупцы никогда не
бывают авантюристами, а обыкновенные люди – редко,
справедливо заметил А.-Л. Шлёцер), которые при случае
легко находили путь к вершинам властной иерархии русского общества. В бурное время петровских реформ, резко
поднявших значение подобного рода людей, они, вместе с
вновь прибывшими специалистами с Запада, заняли видные посты в государстве. В бироновское десятилетие со
вторых ролей, на которых они всегда оставались при Петре, немцы поднялись к первым. Следует отметить, что хотя
немцы и занимали в это время многие высшие посты в государстве, они не представляли самостоятельной политической силы и не играли серьезной роли в общем ходе русской истории [8]. Это было время массового переселения
немцев в Россию. Увлекаемые примерами своих наиболее
удачливых соотечественников, они в короткий срок наводнили страну. Шлецер, наблюдавший этот процесс два десятилетия спустя после падения Бирона, в ряде блестяще написанных мест в автобиографии рассказал о своих встречах с этими людьми в Петербурге [9] (см. также письмо
А.-Л. Шлёцера к Х.-В. Бютнеру от 29 января 1762 г., опубликованное К. Грау [10]). Ничего подобного не происходило в землях, лежавших к северу, западу или югу от Германии. Наличие реальной власти в руках немцев, опиравшихся
на многочисленную прослойку своих соотечественников в
русском обществе, играло чрезвычайно важную роль в судьбах немецкой интеллигенции в России.
Петербургская академия наук, в которую приезжали
немецкие учёные, существенно отличалась от её западных аналогов. Западно-европейские академии возникали
естественным путём, как результат многовекового развития [11, 12]. Они являлись высшими, но не единственными формами организации научно-исследовательских работ в западных странах. Они обладали широким самоуправлением (потому что являлись, как правило, ассоциациями добровольно объединившихся учёных), их финансовая зависимость от правительств была чисто номинальной (они располагали собственными денежными фондами), членами их – и это следует особо подчеркнуть – были
отечественные учёные. Проникнуть в эти академии учёным-иностранцам было нелегко: в них не было необходимости, а те, кому это удавалось (это были, как правило,
европейские знаменитости, приглашаемые, скорее, с целью придания особого блеска научному обществу, чем
по соображениям практической необходимости), были
немногочисленны и потому не могли иметь сколько-нибудь значительного влияния на национальное развитие
академий. В связи с этим западно-европейские академии
никогда не теряли национального характера.
Природа Петербургской академии была иной. Она
возникла как средство преодоления культурной отсталости России [13]. Отсюда её государственный характер.
65
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Устройство её также было иным. Она соединяла функции научного и учебного заведений – прецедент, которого не знала мировая практика [13. C. 56–58; 14. T. 1.
C. XXVIII]. Во главе её стояли назначавшийся Двором
президент и чиновничья Канцелярия, осуществлявшие государственный контроль над учёными. Финансовую основу академии составлял государственный бюджет. Членами её (за редким исключением) были иностранцы, главным образом немцы. Немцы составляли почти три четверти всего состава Петербургской академии [15–22]. Не
могу согласиться с мнением безутешных патриотов, видящих в этом факте – иностранном составе Петербургской академии – не из ряда вон выходящее исключение, а
скорее правило, проявление некой общей закономерности. «Тот факт, – пишут, например, авторы “Истории Академии наук СССР”, – что первоначально русская Академия состояла исключительно из иностранцев, был связан
с историческими условиями эпохи. И в других академиях в XVIII в. иностранцы занимали видное место.
В Берлинской Академии, например при Фридрихе II, т.е.
через 50 лет после её основания, далеко не все академики были немцами. Нельзя не указать, что и на первом этапе
жизни Академии у нас были люди, вполне достойные занять академическое кресло, например В.Н. Татищев. Но
такие люди в то время служили стране как государственные деятели, поэтому отдаться всецело науке они не имели возможности» [23–26].
Количество иностранных членов в западно-европейских академиях никогда не достигало «критической» величины, с которой Петербургская академия начала существование и которую сохраняла весь XVIII в. Это во-первых. Во-вторых, – и это главное – у Петербургской академии были совсем иные стартовые исторические условия –
отсутствовали (что тут поделаешь!) отечественные учёные (ссылка на В.Н. Татищева неудачна по трём причинам: во-первых, потому что он не владел обязательным
для учёного того времени знанием латинского языка; вовторых, потому что он был потомственным дворянином,
высокопоставленным государственным деятелем, следовательно, стать профессиональным учёным не мог по
своему социальному положению; в-третьих, потому что
появление одного или даже нескольких русских в составе Академии существа дела не изменило бы). «Нет ничего странного, ни оскорбительного для народного самолюбия в том, что в стране, где не только просвещение, но
и грамотность была развита в самой ничтожной степени,
не явилось при первом востребовании нескольких десятков первоклассных учёных», – справедливо заметил ещё
П.П. Пекарский [14. T. 2. C. XLVIII]. Это была «чужеземная наука на чужеземных языках», которая первое время
располагалась как бы только «подле» русского общества
[27]. Небезынтересно отметить, что сами русские считали Петербургскую академию чем-то чуждым России.
А.К. Нартов, например, занимавший одно время пост главы академической Канцелярии, отстаивая привилегированное положение Академии (речь шла о налоговых сборах), в числе прочих аргументов выдвигал тот, что «оная
Академия есть немецкий... корпус» [28].
Иностранные учёные приехали в Россию не в самую
лучшую пору. Эпоха реформ, всколыхнувшая страну и
возбудившая интерес и участие Европы, отходила в про66
шлое. Плоды, добытые инициативой Петра и энергией
народа, представлялись достаточными, чтобы не продолжать прежний курс, и преемники Петра всё дальше отходили от него, несмотря на демонстративные утверждения о противоположном. На арену истории выходили
новые социальные силы, возникали новые социальные
тенденции. Хозяином страны становилось дворянство –
молодое и незрелое, но сильное и уверенное в себе сословие. Окрепшее в борьбе с боярством, оно стремительно поднималось к своему апогею. Политическое господство, которого дворянство достигло при Петре и которое
затем обратило к окончательному освобождению от стеснявших его развитие пут, обнажило истинную природу
его стремлений. Идеалы, которым оно следовало при
Петре, утратили значение вместе со смертью их носителя и превратились в фикции, которыми прикрывались
мелочные заботы о сословных интересах. Роскошные
балы и дорогостоящие развлечения становились целью и
содержанием жизни дворянства.
Академия наук, в которой работали иностранные учёные, была составной частью дворянской империи. Формально независимое государственное учреждение (Академия находилась под «высочайшим» протекторатом),
имевшее право издавать собственные указы, она фактически подчинялась и Двору, и Сенату, и Статс-конторе, рассматривавшим её как учреждение подотчётное
[27. C. 317]. Идея самоуправления, по примеру западных
академий, натолкнулась в России на сопротивление и выдержала продолжительную борьбу, так и не став реальностью. Самоуправление как принцип противоречило основам российской государственности. Дворянство не могло предоставить автономию тем, кого считало своими
слугами, и потому сохраняло за собой право свободного
вмешательства в дела Академии.
Учреждение академической Канцелярии, бюрократического органа, с помощью которого это право осуществлялось, не было декретировано правительственным
указом. Канцелярия выросла из многолетней практики
взаимоотношений правительственных инстанций с подвластной Академией и оправдывала своё назначение звена в государственной машине Российской империи постольку, поскольку была необходима и выгодна дворянству [13. C. 135]. Отсюда её неуязвимость в первые десятилетия существования Академии и необходимость слома в последующие годы, когда управление бюрократическими методами стало невозможным.
Подобно тысячам других чиновников, работавших в
административном аппарате самодержавной России, руководители академической Канцелярии были исполнителями решений правительства и ревностно служили его
интересам. В их положении была, однако, особенность,
существенно отличавшая их от обычных чиновников. Эта
особенность состояла в том, что им приходилось иметь
дело не с российскими подданными, а с иностранцами –
подданными других государств, которые – и это следует
особо подчеркнуть – не были людьми социально индифферентными.
Представители нарождающейся буржуазной интеллигенции – петербургские учёные – были детьми века Просвещения. Они не только научились ценить свой ум и свои
знания, свою духовную свободу и своё человеческое до-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
стоинство, но и умели защищать их от посягательств господствующего сословия и его ретивых служителей.
В этом отношении Петербургская академия являлась исключением из общей системы бюрократических учреждений тогдашней России. Для управления ею необходимы были не только иные методы, но и иной тип чиновника, способного соединять в себе разнородные качества:
быть не чуждым прогрессу и передовым веяниям эпохи,
с одной стороны, и верой и правдой служить правительству – с другой.
Такой тип чиновника воплотил И.-Д. Шумахер, личность в своём роде незаурядная. Иоганн-Даниил Шумахер (1690–1761) происходил из Эльзаса, из города Кольмара [14. T. 1. C. 15–65; 28. T. 6. C. 22–23]. Вначале он
учился в гимназии своего родного города, затем – в известном своими гуманистическими традициями Страсбургском университете, где изучал изящную словесность,
философию, математику, юриспруденцию и богословие.
В 1711 г. он защитил диссертацию: «De Deo, mundo et
anima», принесшую ему степень магистра философии.
Учёная карьера, однако, не удалась. Вскоре после присвоения учёной степени Шумахер вынужден был покинуть Страсбург (ему было приписано авторство стихов,
«признанных там вольными») и перебраться в Париж –
город, которому суждено было сыграть поворотную роль
в его судьбе. В Париже он познакомился с Лефортом, племянником известного сподвижника Петра Великого, пригласившим его в Россию. В 1714 г. Шумахер прибыл в
Петербург. Здесь в скромной должности секретаря по
иностранной переписке и заведующего книжным собранием и кабинетом редкостей он начал службу под началом лейб-медика царя доктора Арескина. Это были трудные годы. Шумахер прилагал много усилий, чтобы снискать расположение своего шефа. Он делал всё, заботился
даже, как утверждали очевидцы, о его попугае. Однако
вскоре после его вступления в должность Арескин умер,
и Шумахер, посчитав карьеру оконченной, засобирался
было в обратный путь, как вдруг последовало новое предложение: совершить поездку в Европу по делам проектируемой Академии.
Выполнив поручение, Шумахер обеспечил себе место
в будущей Академии, в которую он вступил на правах библиотекаря, однако вскоре стал её фактическим главой. Талантливый организатор, умный и энергичный руководитель,
но вместе с тем мелкий честолюбец и великий интриган,
Шумахер сознательно посвятил себя служению правящей
элите России. Его карьера не была столь лёгкой и блестящей, как, например, карьера Г.-И.-Ф. Остермана, ставшего
канцлером России. Однако она не была и печальной: Шумахер не потерял своего места. Более того, в то самое время, когда его именитый соотечественник переживал горечь
падения, скромный эльзасец – шаг за шагом – поднимался
выше и выше по служебной лестнице. Шумахер пережил
пять (пять!) императоров и столько же президентов Академии и умер своей смертью в чинах (статский советник) и
достатке (владелец небольшого наследственного имения).
Сложившаяся при нём система управления вполне соответствовала условиям российской действительности и положению в ней Академии. Опытный царедворец, Шумахер
быстро уловил главное в отношении правящих кругов к
Академии – желание видеть в ней «эмблему мудрости» рос-
сийских монархов, с одной стороны, и возможность пользоваться ею как средством удовлетворения многочисленных
нужд – с другой.
По свидетельству М.В. Ломоносова, академическая
Канцелярия с самого начала стала приспосабливать Академию к нуждам Двора и высшего слоя. «Полуобразованные люди» стали распоряжаться «людьми учёнейшими» и «притязать на право голоса в заседаниях этого учреждения». Наука была оттеснена с первых ролей, от её
имени стали выступать «невежественные делопроизводители». «Ходя по дворцу и в знатные домы, выхваляя и
подсовывая взамен самой науки её призрак, раздаривая
гравюры, каменные печатки, изящно переплетённые книги, термометры и барометры, солнечные часы и прочие
произведения чужого труда и дарования, изготовленные
на академические средства, и выдавая себя за учёных, они
не упустили ни одного случая использовать в своих выгодах и свою власть и то обстоятельство, что профессоры, отдаваясь научным занятиям, чуждаются светских
толков» [28. T. 10. C. 120–121].
Академическая система управления – «шумахерщина» (термин введён в оборот М.В. Ломоносовым) – возникла как результат взаимных интересов правящей элиты и академического руководства. Бюрократия правительственная и бюрократия академическая объединились,
потому что имели общие цели, не совпадавшие с целями
учёных. Наука заняла место дежурной службы при правительственных инстанциях, учёные оказались во власти
чиновников. Тот же М.В. Ломоносов свидетельствовал,
что академическая Канцелярия не гнушалась никакими
средствами, чтобы ослабить влияние учёных и таким образом утвердить собственную бесконтрольную власть.
«Понимая, что в смысле учёной славы и заслуг они не
могут равняться с академиками, – писал он, – а тем более
превзойти их, и являясь в то же время их начальством,
они стремятся придать себе вес другим путём. Зная о возникающих среди академиков учёных спорах, которые при
других условиях обычно дружески улаживаются, они из
этих споров извлекают выгоду: разжигают взаимную
вражду и в особенности восстанавливают младших против старших; раздувают споры и ссоры; ищут случая, чтобы распустить слухи, вредные для муз, и оговаривают
чаще всего тех, кто в силу своих заслуг представляется
им наиболее способным противостоять их наглости, а себя
выдают за людей, безусловно необходимых для поддержания спокойствия в Академии» [29. T. 10. C. 121].
Прямым следствием такого понимания назначения
Академии было привлечение учёных к выполнению многочисленных поручений Двора и не менее многочисленных поручений представителей высшего слоя. «Я делал
всегда всё, что мне приказывали...», – лаконично разъяснял А.-Л. Шлёцер читателям автобиографии характер
своей деятельности в Петербурге [9. C. 137]. «Тауберт
(советник академической Канцелярии. – В.Т.) употреблял
меня на всё..., советовался со мною обо всём; точно так
же Шишков (петербургский чиновник. – В.Т.)... и многие
другие» [9. C. 235]. Освидетельствование умершей львицы из дворцового зверинца, ставшее первым правительственным поручением Академии, – не столько «курьёз»
[13. C. 82–83], сколько многозначительный симптом,
предвосхитивший тот неутешительный для её судеб как
67
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
научного учреждения путь, на который приведут её прихоти Двора.
Обязанности учёных по отношению к правящей элите России были широки и многообразны. Они должны
были обучать наукам знатных особ, в числе которых находились члены царствующего дома (Х. Гольдбах, например, был воспитателем будущего императора Петра II;
Я. Штелин был наставником великого князя Петра Фёдоровича, будущего императора Петра III, и т.д.), принимать
иностранных послов, посещавших петербургский Двор,
демонстрировать занимательные научные опыты и разного рода эксперименты, делать астрологические прогнозы и составлять гороскопы [например, в правление императрицы Анны, особенно интересовавшейся, как известно, подобного рода вещами, обязанности придворных
астрологов исполняли (по совместительству) профессора Ж.-Н. Делиль и Г.-В. Крафт], сочинять пьесы для придворного театра и похвальные оды для Двора, составлять
аллегорические картины, транспаранты и описания фейерверков по случаю придворных торжеств, заниматься
переводами и вести их корректуру, сопровождать траурные кортежи умерших петербургских вельмож и т.д. и т.п.
Имея в виду именно эту, не имевшую отношения к науке
сторону деятельности Академии, а также её непомерно
разросшийся околонаучный комплекс – другое следствие поглощённости «государственными» интересами,
М.В. Ломоносов отмечал, что её «гнетут и почти удушают дела, ей не свойственные и чуждые» [29. C. 117], и
что она «по большей части преобращена в фабрику». На
это же указывали другие учёные [28. T. 7. C. 725–726, 730–
731]. Понятно, что такого рода деятельность, навязываемая извне правительством России, не способствовала развитию Академии как научного учреждения и не поднимала её авторитет как просветительского.
Подтверждение этому факту находим в автобиографии
А.-Л. Шлёцера. «Миллионы русских, – читаем мы здесь,
– могли читать и писать; сотни тысяч могли читать и книги, и любили читать, и жаждали знаний. Но только весьма немногие понимали иностранные языки, а потому им
нужно было помочь переводами. Кто же должен был помочь? Естественно, дорогостоящая Академия: её призвание состояло не только в том, чтобы делать открытия для
мира и наук вообще; русский мир касался её ближе.
И как помогала она? В первые десять лет её существования... Байер и другие напечатали очень хорошие, ими самими составленные, непереведённые учебники для молодого императора Петра II; но... с 1737 до 1764 года следовало печальное затишье... Ни одного собственного сочинения: почти ничего, кроме дословных переводов, и то
ещё выбранных без всякого соображения с тогдашними
требованиями нации. Латинские комментарии Академии,
конечно, заключали отличные сочинения; но туземцы их
не читали и не понимали. Они высчитывали большие суммы, которые стоило учреждение со времени его основания, и громко говорили, что нация ему обязана только
ежегодными календарями. При этом особенно пострадало уважение к иностранцам, потому что до того из них
главным образом состояла Академия» [9. С. 190–191].
И в другом месте: «С учреждением Петербургской академии... количество изданий умножилось; но это были большею частью переводы; русские оригиналы были весьма
68
редки. Выбор переводов был крайне неудачен и при том
не было обращено внимания на потребности нации.
В числе их было множество романов» [9. С. 50] (выделено мной. – В.Т.). Критику в адрес Петербургской академии как просветительского учреждения можно было услышать также за границей [30, 31].
Такова была действительность, с которой немецкие
учёные встретились в России и которая, понятно, очень
скоро разошлась с их представлением о стране как о «рае
для учёных». «Раем для учёных» («Paradies der Gelehrten») назвал Россию в одном из писем к Л. Эйлеру
Христиан Вольф, никогда, впрочем, не бывавший в ней
[32]. Пятилетнее пребывание в России, на которое их
обязывали заключённые контракты, давало богатую пищу
для размышлений. Какие сомнения одолевали их?
Россия – богатая и устроенная страна, щедро одаривающая иностранцев, поступающих к ней на службу. Вчерашний студент провинциального германского университета может стать здесь видным учёным, а захудалый ремесленник – преуспевающим промышленником. Страна
имеет богатую Академию и совершенно не изучена в научном отношении, что даёт возможность прославиться.
Её главное научное учреждение имеет твёрдый бюджет,
его члены материально обеспечены. Служба в России
выгодна и престижна: российский учёный – государственный служащий! В русском обществе ценят и уважают
иностранцев. В России не столь остро чувство ностальгии: здесь много соотечественников.
Германия – родина, однако она погружена в «хаос» и
потому не может дать тех выгод, которые даёт Россия.
В ней много университетов, однако труд учёного ценится
невысоко. Страна не испытывает недостатка в культурных силах, а потому найти работу по призванию и обеспечить себя материально непросто. В ней нет, далее, тех
условий для научной работы, которые имеются в России,
а социальные порядки и государственный строй мало
отличаются от российских. Возможность устроиться в
какой-либо третьей стране почти нереальна. Богатый материал для подобных заключений можно найти в переписке, а также в автобиографических воспоминаниях немецких учёных, работавших в России в XVIII в.
Судьбы иностранных учёных в России складывались поразному. Одни, подобно Х.-Ф. Гроссу, Г.-Ф.-В. Юнкеру или
Х. Гольдбаху, постепенно оставляли научную стезю и переходили на службу к господствующему сословию, а затем – в его ряды (со временем они приобретали прочное
положение в обществе, имения и высокие ранги). Другие,
как Я. Герман, Г.-Б. Бильфингер или А.-Л. Шлёцер, покидали Россию по окончании срока контрактов, понимая, что
эта последняя, как выразился один из них, также мало создана для них, как они для неё [9. C. 73]. Третьи – принимали российскую действительность такой, какой она являлась.
Эти последние (составлявшие большинство) были людьми, которые шли на компромисс.
Кто были учёные, прибывавшие в Петербург? Вчерашние представители бедствующей немецкой интеллигенции,
в головах которых передовые идеи эпохи при- чудливо переплетались с заурядными социальными предрассудками.
«Страсть к титулам, эта злая болезнь, во всю мою жизнь
так же мало меня беспокоила, как головная боль, геморрой и ипохондрия», – заявлял, например, А.-Л. Шлёцер
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
[9. C. 180] и, вместе с тем, просил Александра I о пожаловании ему дворянского звания [33]. Подобная противоречивость была характерной чертой поведения большинства
немецких учёных. «...Ведь и в Германии буржуазия в XVIII
веке всё ещё оставалась во многом преданнейшей слугой
абсолютизма», – справедливо заметил Э. Винтер [34, 35].
Россия же была не той страной, которая могла укрепить
прогрессивную и ослабить реакционную стороны мировоззрения иностранцев. Господствовавший в ней феодальный
строй оставался в XVIII в. не просто незыблемым, но и проявлял тенденцию к укреплению [36]. В этой обстановке не
оставалось иного выбора, кроме как поступаться идеалами
и убеждениями и приспосабливаться к окружавшей действительности.
Главным условием компромисса немецких учёных с
российской действительностью являлась, как справедливо
заметил тот же Э. Винтер, их незрелость как представителей буржуазной немецкой интеллигенции. «Правительство
императрицы Анны, – указывает исследователь, – особенно охотно привлекало иностранных учёных, которым, как,
например, Гольдбаху, поручались даже важные государственные дела... Подобные виды имело и правительство
Екатерины II» [37]. Очевидно, что подобного рода социальное «партнёрство» не могло иметь место без готовности к нему другой стороны, а именно иностранных учёных.
Другим условием такого компромисса являлась неустойчивость их положения в русском обществе. Немецкие
учёные, как правильно указывает Э. Винтер, всегда «оставались иностранцами» в России [34. S. 850]. Выгнанные из своих «отечеств» нуждой и невозможностью сносно устроиться, они находили в Петербургской академии
если и не «рай», как некогда представлялась Россия
Х. Вольфу, то во всяком случае место, в некоторых отношениях существенно превосходившее то, которое они
имели в Германии. Гарантированное жалованье, достаток, безграничные возможности для научной работы, окружение учёных – знатоков своего дела, творческая атмосфера, сознание полезности обществу – могли ли они
мечтать об этом у себя на родине? И они лучше чем кто
бы то ни было понимали это.
Таким образом, компромисс с действительностью (не
только с абсолютизмом) являлся необходимым условием
жизни иностранных учёных в России. Будучи иностранцами, они не имели прочной опоры в обществе. Без ясного представления об этой особенности их положения
нельзя понять их деятельность в России.
Но понять эту деятельность нельзя также без другого
момента, о котором сегодня нередко забывают: представления о социальной природе её носителей. Иностранные
учёные, как правильно указывает Э. Винтер, яв??ялись
представителями передовых слоёв общества [34. S. 851;
35. S. 121–122; 37. S. 323], следовательно, в силу своей
природы, не могли не подрывать основ феодального
строя. Как учёные они раздвигали границы познания
мира, подготавливая почву для буржуазной деловой активности и буржуазного предпринимательства. Как просветители они утверждали идеи примата знания над верой, светской власти – над духовной, гражданских свобод – над феодальным правом. Наконец, как члены российского общества они боролись за утверждение буржуазных идеалов на практике.
2. ПОЛОЖЕНИЕ В ОБЩЕСТВЕ
Иностранные учёные сотрудничали с господствующим
сословием России, однако никогда не сливались с ним. Как
бы далеко ни заходили их отношения с российским дворянством, они всегда оставались на положении слуг. «Низость породы» родимым пятном лежала на их судьбах. Формально свободные, они становились «нижайшими рабами»
(как они униженно именовали себя в письмах к влиятельным особам) тотчас, как только дело касалось их отношений с господствующим сословием. Социальные различия –
об этом нельзя забывать – существовали и здесь.
Последние, разумеется, не сводились к различиям в социальном происхождении. В гораздо большей степени они
определялись различиями в социальном положении. Дворянство было господствующим сословием, иностранные
учёные – представителями нарождающейся научной интеллигенции, экономическую основу существования которой
составляла продажа знания. Жалованье, которое они получали за свой труд, являлось для них главным (а зачастую и
единственным) источником существования. Исторически
так сложилось, указывает Ю.Х. Копелевич, что «в России
впервые (в мире. – В.Т.) возникла широко трактуемая профессия учёного, которому средства к существованию и содержанию семьи обеспечивала исследовательская работа»
[13. C. 61–61]. Вопрос, следовательно, в том, насколько
жалованье иностранного учёного обеспечивало его положение в русском обществе?
Оклад петербургских учёных составлял в XVIII в., как
правило, 300 (для адъюнктов) и 600 (для профессоров)
руб. в год. Много это было по тому времени или мало?
«300 или даже 600 рублей жалованья считалось значительным состоянием для иностранца из учёного сословия; – свидетельствует А.-Л. Шлёцер, – но и тогда уже
это были малые деньги для Петербурга и унижали сословие в сравнении с тем, что доставляли другие занятия.
Незначительный хирург получал до 1000 рублей в год;
необразованный купец, ведущий комиссионерскую заграничную торговлю, мог тратить четыре, пять тысяч в
год. Некоторые из домашних учителей получали при всем
готовом от 400 до 600 рублей и, выдержав на одном месте определённое время, могли ожидать 10000 и более»
[9. C. 72]. Даже получение должности ординарного профессора (жалованье ординарного профессора превышало жалованье экстраординарного и составляло 800 руб. в
год), возвращается он к этой же теме в другом месте автобиографии, «не давало положения... учёному в Петербурге: он обесчестил своё звание (уже. – В.Т.) тем, что не
мог сравниться в роскоши ни с одним тамошним немецким цирюльником, ни даже с большинством иностранных ремесленников» [9. C. 179].
Что же давало положение иностранному учёному в
русском обществе? Мы едва ли ошибёмся, если признаем, что такое положение давала ему профессия – монопольное обладание научным знанием. Знания – вот что
было реальным богатством, реальным капиталом, обеспечивавшим социальное положение петербургских учёных! Ни знатностью происхождения (все они являлись
выходцами из «третьего сословия»), ни значительностью
состояния (600 руб. «были малые деньги для Петербурга») похвастать они не могли. Я располагаю только од69
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ним свидетельством того, что петербургский учёный являлся обладателем известного состояния. Это упоминание в одном из академических документов о том, что профессор И. Амман располагал собственным имением
[28. Т. 5. С. 653]. Однако и в этом случае возникают сомнения относительно размеров и доходности этого имения: если бы они были велики, стал бы Амман дорожить
службой в Академии? Однако, как всякий «капитал» (если
продолжить сравнение), знание могло приносить «прибыль» только в качестве «оборотного капитала». Что, следовательно, представляла собой Россия как сфера его
приложения? Насколько, иными словами, необходимы
были иностранные учёные, их труд правительству (которое, собственно, и пригласило их в страну)?
В верхних эшелонах российской власти наукой интересовались мало. Понятие о науке как самостоятельной
ценности правящей элите было чуждо (это утверждение
не относится, разумеется, к Петру и его «учёной дружине» – инициаторам и основателям Петербургской академии, которые, как известно, не чурались знаний и не избегали занятий наукой). Она искала в ней зримые материальные выгоды, средство удовлетворения своих потребностей. «Всё, что не было непосредственно практично, –
свидетельствует тот же А.-Л. Шлёцер, – называлось (в
России. – В.Т.) пустой теорией, если даже не педантством,
и глубоко презиралось. Никто не знал изречения, что нет
ничего столь малого, без чего не могло бы произойти великое, а потому, то, что мы, немцы, называем фундаментальным изучением, было пренебрежено... В науке уважали только то, что непосредственно и немедленно приносило пользу государству или отдельным лицам; отсюда возникла особенная табель о рангах, крайне обидная
для науки и учёных. Учитель латинского языка не имел
того значения, как калмыцкий переводчик в коллегии
иностранных дел; математик, занимающийся вычислением бесконечно малых величин, был по службе ничтожное существо в сравнении с советником казённой палаты; а хирург, в четыре недели вылечивший какому-нибудь
князю сломанную ногу, был совсем другим человеком,
чем архивариус, который целые годы рылся в пыльных
грамотах» [9. C. 254–255]. Обо всём этом, добавлял немецкий учёный, «я могу говорить по собственному опыту» [9. C. 255].
Уже с начала функционирования Петербургской академии широкое развитие в ней получают ремёсла, или «художества», как их тогда называли, – резьба по камню, живопись, ваяние, гравировка, медальерное дело, книгопечатание, переплетение книг и прочее [38]. Спустя некоторое
время они выдвигаются на первое место. «...Оные (художества. – В.Т.), – c горечью констатировали учёные, – как вещь
видная, ...за главное дело почтены, а... до академии надлежащие дела в небрежении оставлены» [28. T. 7. C. 725].
Такое смещение акцента в развитии Академии не могло,
разумеется, не отразиться на её судьбе как научного учреждения. Требовавшие значительных финансовых затрат «художества», должны были содержаться из академического
бюджета, остававшегося неизменным на протяжении двадцати двух лет с момента основания Академии. В результате
научная часть стала приходить в запустение. «...Несмотря
на определённую для содержания Академии сумму, – констатировал этот факт Ж.-Н. Делиль, – в службу при Ака70
демии определены всякие ремесленные люди, которых в
проекте государя императора Петра Великого не упомянуто, и иждивение на них издержано, которое назначено было
на содержание Академии. От того произошло, что жалованье Академии членам не в надлежащее время выдаётся, а
что всего знатнее, Академия не была в состоянии потребное для учреждений в науках иждивение учинить, как напр.
чтоб умножить библиотеку, чтоб сделать астрономические
инструменты...; чтоб учредить лабораторию химическую;
чтоб театр анатомический в лучшее состояние привести и
проч.» [39]. На это же обстоятельство указывал Г.-Ф. Миллер [28. T. 6. С. 160], а также другие учёные [28. Т. 7. С. 725].
«Художества» являлись, далее, одной из главных причин многочисленных столкновений учёных с академической администрацией, всячески содействовавшей их насаждению в Академии. «“Художества”, – заявляли учёные, –
главная... причина несостоянию академии» [28. T. 7. C. 725].
Однако Двор, Сенат, президенты, к справедливости которых они взывали, делали всё для того, чтобы не допустить
ликвидацию «художеств» в Академии. Когда в 1745–1746 гг.
острота проблемы достигла кульминации, президент Академии К.Г. Разумовский, представлявший в этом деле интересы Двора, безоговорочно взял под защиту «художества»,
которые он «за надобны[е] пользе народной (!) усмотрел»,
и резко обрушился на профессоров, которые, по его словам, «больше в убыток(!) государству... жили,... нежели старалися произвести пользу в народе...» [28. T. 8. C. 675–676].
Бремя «художеств» окончательно было снято с Академии
только в 1766 г., когда она находилась на грани развала.
Строго говоря, отделение «художеств» от Академии происходило в два этапа. Сначала (в 1757 г.) была открыта самостоятельная Академия художеств (имевшая отдельный бюджет), в ведение которой перешла большая часть академических «художеств»; затем, спустя девять лет, были ликвидированы оставшиеся [38].
Наконец, «художества» наносили непоправимый
ущерб престижу Академии как научного учреждения.
«...Художников, а особливо малеров и гридоровальщиков
(ремесленников, живописцев и гравёров. – В.Т.), которые
работу свою всего удобнее дома отправлять могут, в (здании. – В.Т.) академии работать принуждают, только для
того, [что] ежели кто (из знатных персон. – В.Т.) академию смотреть придёт, чтоб показыванием их работы хвастать», – свидетельствовали те же учёные [28. T. 7. C. 726].
Однако возобладавшее «художественное» направление
не могло вытеснить науку. Отдавая предпочтение «художествам», правящие круги понимали в то же время, что «профессоры свойственно токмо одни академию составляют»
и что «без профессоров академия ни быть, ни называться
сим именем не может», как об этом время от времени напоминали им сами учёные [28. T. 7. C. 551]. С наличием в
Академии научного ядра приходилось, следовательно, мириться. Но возникала новая проблема: коль скоро присутствие иностранных учёных в России становилось фактом,
пересмотру не подлежащим, необходимо было определить
своё неформальное (ибо для господствующего сословия не
существовало понятия правовых норм) отношение к нему,
границы, так сказать, дозволенного в отношении этой новой для России категории лиц.
Обращаться с иностранными учёными так, как оно
обращалось с другими сословиями русского общества,
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
стоявшими в социальном отношении ниже него, дворянство не могло: они были иностранцами, т.е. подданными
других государств. А это означало, что по отношению к
ним следовало соблюдать известную осторожность.
В самом деле, что означало присутствие в России учёных со стороны, в данном случае – западной? Готовность
сотрудничать и развивать культурные отношения с Западом. А что означал бы их отъезд? Отказ от такого сотрудничества и от желания развивать такие отношения. Могло
ли правительство пойти на это, то есть ликвидировать колонию иностранных учёных – Петербургскую академию
наук? «...Существование в Петербурге высшего учёного
учреждения, – справедливо заметил ещё П.П. Пекарский, –
служило как бы порукою в продолжении умственного общения (России. – В.Т.) с Европою...» [14. T. 2. C. XVII].
«Порукою», добавим мы, не дорожить которой Россия уже
не могла. Слишком европейской страной она стала, слишком велика была её зависимость от Запада.
Петербургские учёные происходили с Запада. Следовательно, придавая важное значение культурным связям
с Западом, правительство России не могло не предоставлять также некоторой свободы его представителям. Известная независимость положения иностранных учёных
в России – главная отличительная особенность и, вместе
с тем, главное их преимущество перед другими слоями
русского общества – основывалась на зависимости правящих кругов от их отношений с Западом. Это во-первых. Во-вторых, эта независимость имела своим основанием непосредственную заинтересованность правительства России в иностранных учёных, точнее, в их услугах,
пользоваться которыми оно привыкло и лишиться которых не хотело. Подготовка придворных торжеств, фейерверков, выполнение переводов, написание хвалебных
од и прочее – всё это, как мы указывали, входило в круг
обязанностей профессоров. В-третьих, она вытекала из
такого факта, как объективные потребности страны, которой Академия нужна была как двигатель научного и
культурного прогресса. (О месте и роли Петербургской
академии в научном и культурном развитии страны см. в
[13]). Наконец, немаловажной гарантией особого социального статуса иностранных учёных являлось глубокое
уважение русских к иностранцам.
«Я знаю множество таких примеров, – свидетельствовал А.-Л. Шлёцер, – что титул “иностранец” для образованного русского такой же почтенный, я готов был бы
сказать: священный, как etranger для утончённого парижанина» [9. С. 164]. Не признательностью, однако, за
многовековое «облагорожение» были симпатии русского
народа к иностранцам, как утверждал строкой ниже тот
же Шлёцер (своим «облагорожением» он был обязан самому себе) – но благодарностью за ту добросовестную
помощь, которую они оказывали России в продолжение
многих веков. Это была дань глубокого уважения к высокому искусству тех мастеров с Запада, которые издавна
селились в России и знания которых помогали русскому
народу преодолевать отсталость. Это была дань глубокого уважения к мужеству тех людей, которые, невзирая на
трудности, достигали России, чтобы предложить свою
помощь (спесивые «культуртрегеры» во все времена
встречали у русского народа должный отпор). Это была
дань глубокого уважения к людям, до конца остававшимся верными долгу, тем, в ком русский народ привык видеть своих друзей [40].
Напрашивается вывод: положение немецких учёных
в русском обществе мало отличалось от того, которое они
занимали на родине. Вчерашние преподаватели гимназий, библиотекари, врачи, литературные подёнщики и
прочие представители бедствующей немецкой интеллигенции, они улучшили своё материальное положение, но
не стали богаты; они несколько поднялись по социальной лестнице, но не вышли из границ своего сословия.
Социальное положение петербургских учёных в первые двадцать лет существования Академии, указывает
Ю.Х. Копелевич, «оставалось невысоким» [13. C. 190].
Специально исследовавший вопрос М.И. Фундаминский
приходит к аналогичному выводу [41].
ЛИТЕРАТУРА
1. Турнаев В.И. Русско-немецкие научные связи XVIII века: проблема объективных основ // Проблемы истории Кузбасса: Матер. науч.-практ.
конф. Прокопьевск, 2002. С. 20–27.
2. Нечаев В.В. Иноземческие слободы в Москве XVI-XVII вв. // Москва в её прошлом и настоящем. М., 1910. Т. 2. С. 22–37.
3. Berkov P.N. Deutsch-russische kulturelle Beziehungen im 18. Jahrhundert // Die deutsch-russische Begegnung und Leonhard Euler. Beitrage zu den
Beziehungen zwischen der deutschen und der ruussischen Wissenschaft und Kultur im 18. Jahrhundert. Berlin, 1958. S. 64–85.
4. Пец А.П. Немецкая слобода в Архангельске // Немцы в России: Люди и судьбы: Сб. статей / Отв. ред. Л.В. Славгородская. СПб.: Изд-во
«Дмитрий Буланин», 1998. С. 18–28.
5. Ковригина В.А. Немецкая слобода Москвы // Немцы в России: Люди и судьбы: Сб. статей. СПб., 1998. С. 7–17.
6. Ковригина В.А. Немецкая слобода Москвы и её жители в конце XVII – первой четверти XVIII в. М., 1998.
7. Ковригина В.А. Немецкая слобода Москвы и её роль в русско-германских контактах первой половины XVIII века // Русские и немцы в XVIII
веке. Встреча культур. М., 2000. С. 189–202.
8. Зутис Я. Остзейский вопрос в XVIII веке. Рига, 1946. С. 105–183.
9. Шлёцер А.-Л. Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлёцера, им самим описанная / Пер. с нем. с примечаниями и приложениями
В. Кеневича // Сборник Отделения русского языка и словесности имп. Академии наук. СПб., 1875. Т. 13. С. 13, 18, 28, 159–160.
10. Grau C. Zwei unbekannte Briefe A.L. Schlozers uber seine Anfange in Russland // Ost und West in der Geschichte des Denkens und der kulturellen
Beziehungen. Berlin., 1966. S. 328–330.
11. Копелевич Ю.Х. Возникновение научных академий. Л., 1974.
12. Копелевич Ю.Х., Ожигова Е.П. Научные академии стран Западной Европы и Северной Америки. Л., 1989.
13. Копелевич Ю.Х. Основание Петербургской академии наук. Л., 1977.
14. Пекарский П.П. История имп. Академии наук в Петербурге. СПб., 1870. Т. 1. С. ХХVIII.
15. Chemiot V.P. Liste de Presidents et de membres de l Academie depuis sa fondation // Tableau general methodique et alphabetique des matieres
contenues dans les publications de l Academie imperiale des sciences de St.-Petersbourg depuis sa fondation. St.-Pb., 1872. Pt. 1. P. 408–416.
16. Общий список членов Императорской Академии Наук со дня её основания / Сост. В.П. Шемиот // Записки императорской Академии наук
(далее ЗАН). СПб., 1873. Т. 22, кн. 2. С. 287–296.
17. Список членов императорской Академии наук. 1725-1907 / Сост. Б.Л. Модзалевский. СПб., 1908. С. 10–31.
18. История Академии наук СССР. М.; Л., 1958. Т. 1. С. 453–460.
71
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
19. Академия наук СССР. Персональный состав. Кн. 1. 1724-1917. М., 1974. С. 2–30
20. Российская академия наук. Персональный состав: В 3 кн. М., 1999. Кн. 1. 1724-1917. С. 2–32.
21. Российская академия наук. Список членов Академии. 1724–1999. М., 1999.
22. Amburger E. Beitrage zur Geschichte der deutsch-russischen kulturellen Beziehungen. GieЯen, 1961. S. 45–52.
23. История Академии наук СССР: В 3 т. / Гл. ред. К.В. Островитянинов. Т. 1. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 36.
24. Левшин Б.В. Начало Академии наук в России // История СССР. 1974. № 2. С. 95.
25. Курмачёва М.Д. Петербургская Академия наук им. М.В. Ломоносова. М., 1975. С. 18.
26. Комков Г.Д., Левшин Б.В., Семёнов Л.К. Академия наук СССР. Краткий исторический очерк (в двух томах). Т. 1. 1724–1917. М., 1977. С. 23.
27. Пыпин А.Н. Ломоносов и его современники // Вестник Европы. 1895. Т. 2, № 3–4. С. 692.
28. Материалы для истории имп. Академии наук. СПб., 1889. Т. 5. С. 739.
29. Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. М.; Л., 1957. Т. 10. С. 120–121.
30. Фокеродт И.Г. Россия при Петре Великом // Неистовый реформатор. М., 2000. С. 93–94.
31. Gra?hoff H. Russische Literatur in Deutschland im Zeitalter der Aufklarung. Die Propagierung russischer Literatur im 18. Jahrhundert durch deutschen
Schriftsteller und Publizisten. Berlin, 1973. S. 311.
32. Петербургский филиал Архива Российской Академии наук. Ф. 136. Оп. 2. № 6. Л. 271.
33. Черепнин Л.В. А.-Л. Шлёцер и его место в развитии русской исторической науки // Международные связи России в XVII–XVIII вв. (Экономика, политика и культура): Сб. статей. М., 1966. С. 211.
34. Winter E. Zur Geschichte der deutsch-russischen Wissenschaftsbeziehungen im 18. Jahrhundert // Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft. 1960. № 4.
S. 852.
35. Winter E. Die Geschichte deutsch-russischen Wissenschaftsbeziehungen im 18. Jh. und Frankreich // Die Vоlksmassen – Gestalter der Geschichte.
Berlin, 1962. S. 122.
36. Дружинин Н.М. Особенности генезиса капитализма в России в сравнении со странами Западной Европы и США // Новая и новейшая история.
1972. С. 28–29, 31.
37. Winter E. Uber die Bedeutung der Geschichte der deutsch-russischen Wissenschaftsbeziehungen // Jahrbuch fur Geschichte der UdSSR und der
volksdemokratischen Lander Europas. Berlin, 1963. Bd. 7. S. 322.
38. Гаврилова Е.И. Ломоносов и основание Академии художеств // Русское искусство XVIII века. Материалы и исследования. М., 1973. С. 66–75.
39. Пекарский П.П. Отчёт о занятиях в 1863/64 годах по составлению истории Академии наук // ЗАН. СПб., 1865. Т. VII. Приложение № 4. С. 40.
40. Ольденбург С.Ф. Академия наук Союза Cоветских Cоциалистических Республик за двести лет. Л., 1925. С. 4.
41. Фундаминский М.И. Социальное положение учёных в России XVIII столетия // Наука и культура России XVIII века: Сб. статей. Л., 1984.
С. 52–71.
Статья представлена кафедрой истории Древнего мира и Средних веков исторического факультета Томского государственного университета,
поступила в научную редакцию «Исторические науки» 15 октября 2004 г.
72
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
УДК 930.1:1
Ю.А. Тюменцев
ОБРАЗ ХРИСТИАНСКОГО ИСТОРИЗМА
В РАННЕМ ТВОРЧЕСТВЕ Г.В. ФЛОРОВСКОГО
В статье рассматриваются различные аспекты философско-исторических взглядов молодого Г.В. Флоровского, в частности критика ученым феномена «новоевропейского историзма», а также интерпретация смысла человеческой истории в свете христианской веры. В заключительной части работы исследуется понимание Флоровским ряда принципиальных вопросов онтологии
истории и теории исторического познания.
Выдающемуся русскому ученому – православному богослову, философу и историку – Георгию Васильевичу Флоровскому (1893–1979) суждено было начинать свой жизненный и творческий путь в эпоху исключительных по своим масштабам исторических потрясений. Первая мировая
война, революция и гражданская война в России, экспансия в европейской культуре агрессивных и примитивных
идеологий – эти страшные события не просто разворачивались на глазах молодого ученого, но и непосредственным образом вмешивались в его личную и творческую судьбу. В раскаленной, трагичной атмосфере эпохи для многих
тогда за поверхностью исторических событий открывалось
внутреннее, духовное измерение происходящего. Взору
современников тех трагических событий открывалась глубинная суть истории, обнажался ее сокровенный духовный
смысл, может быть, уже не столь постижимый для нас,
людей более глухого к трагизму истории времени. И сами
собой в центр внимания философской мысли эпохи вставали вопросы философии истории.
Русская христианская философия, бoльшая часть представителей которой после революции оказалась в эмиграции, конечно же не могла не откликнуться на трагическую проблематику времени. Наверное, не будет преувеличением сказать, что русская христианская мысль занимала своего рода привилегированное положение в происходившем тогда повсеместно в Европе диалоге о культурном кризисе эпохи. И дело здесь не только в том, что
исключительная масштабность русской катастрофы, очевидная даже на фоне всеобщей послевоенной европейской разрухи, положение изгнанников и странников на
чужой земле делали представителей русской христианской философии в совершенно особой степени чуткими к
восприятию духовного смысла истории. Важнее то, что
именно эти люди еще до начала страшных событий войны и революции смогли в общих чертах распознать природу духовных соблазнов, которые овладели современной им культурой и привели к европейской и русской трагедиям. Пусть многие из них поддались охватившему всю
Россию в начале Первой мировой войны патриотическому угару и, таким образом, тоже несли свою долю ответственности за перерастание жестокости войны международной в безумие войны гражданской. Но все же как бы
трезво не относиться к творчеству участников сборника
«Вехи» и других русских мыслителей, разделявших их
взгляды, надо признать, что именно это направление в
европейской мысли было в исключительно высокой степени подготовлено к тому, чтобы попытаться понять истоки и смысл исторической катастрофы, произошедшей
в Европе и России.
Г.В. Флоровский разделил судьбу многих представителей русской интеллигенции, будучи вынужденным в
1920 г. покинуть Родину. Правда, решение Флоровского
уехать из России было «добровольным»: молодой и тогда
еще малоизвестный ученый не подвергался репрессиям
со стороны советской власти и не был, как многие его
старшие коллеги (и, в частности, его родной брат Антоний – историк, профессор Новороссийского университета в Одессе), насильственно выдворен из страны. Однако
Георгий Флоровский не питал иллюзий относительно
идеологической терпимости большевиков и не видел для
себя перспективы продолжать научные занятия при советском режиме. Поэтому как только стала очевидной
неизбежность поражения Белой армии на Юге, Георгий
предложил своим родным уехать из России. С уходом в
январе 1920 г. Белой армии из Одессы – города, в котором семья Флоровских жила с 1894 г., Георгий, его отец,
мать и сестра покинули Россию [1. С. 27].
Именно первые годы эмиграции явились тем временем,
когда Г.В. Флоровский громко заявил о себе как о самостоятельном и оригинальном мыслителе. В 1920-е гг. в изданиях русского зарубежья появились десятки философских
и научно-публицистических статей молодого ученого. Подавляющая их часть была посвящена проблематике философии истории. Две масштабные темы обсуждаются Флоровским в этот период его творчества: 1) кризис европейской культуры и духовные истоки русской катастрофы и
2) христианское понимание смысла истории. Необходимо
отметить, что идеи, нашедшие выражение в работах Флоровского 1920-х гг., отнюдь не были сиюминутной реакцией молодого человека на вихрь исторических событий, лишивших его Родины и привычного уклада жизни, – эти идеи
вынашивались Флоровским на протяжении более чем десятилетия его интенсивных научных занятий проблемами
философии истории, которые он начал еще в юности, на
гимназической скамье.
ЮНОСТЬ И МОЛОДОСТЬ Г.В. ФЛОРОВСКОГО:
ОСНОВНЫЕ ФАКТЫ БИОГРАФИИ УЧЕНОГО
Георгий Флоровский рос в культурной церковной семье. Его отец, Василий Антонович Флоровский, и дед
(отец матери), Георгий Попруженко, были представителями просвещенного и высокообразованного русского
духовенства. Отец Георгия закончил Московскую духовную академию, а дед, в честь которого и был назван Георгий, получил степень магистра в Киевской духовной
академии. Они оба долгое время проработали в системе
духовного просвещения [1. С. 12–13]. Дядя Флоровского, Михаил Георгиевич Попруженко, старший брат Антоний (о котором мы уже писали выше) и старшая сестра
Клавдия были учеными-историками. Михаил Попружен73
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ко был специалистом в области славянской филологии и
истории, брат Георгия занимался историей России
[1. С. 13–15], а сестра Клавдия была ученицей выдающегося российского медиевиста И.М. Гревса [2. С. 102] и
занималась исследованием истории Францисканского ордена и творчества Иоахима Флорского [1. С. 14]. Благодаря семье уже с самых ранних лет жизни решающее значение для Георгия Флоровского, по его собственному свидетельству, имели «история и вера. Но не в качестве сухой науки или сокрытого знания, а в качестве опыта, пропущенного через себя. Поскольку я приобщился к ним с
детства, они были для меня столь же естественны, как
сама жизнь» [1. С. 20]. Как сообщает биограф ученого
Э. Блейн, «к тринадцати годам Георгий Флоровский прочитал все тома “Истории России” С. Соловьева; в четырнадцать – многотомную “Историю Русской Церкви” Голубинского; в пятнадцать – работы Ключевского, Чаадаева и большинства славянофилов» [1. С. 15].
И уже с юности Георгий Флоровский был погружен в
контекст богатой и насыщенной историософскими раздумьями культуры русского Серебряного века. Из одного
из писем тогда еще гимназиста Флоровского профессору
Московской духовной академии Н.Н. Глубо по поводу
сборника «Вехи» узнаем, что юноша готовился писать
статью по актуальной в то время для русской религиозно-философской мысли проблематике религиозного обоснования общественной деятельности человека
[3. С. 109]. А в вышедшей в 1912 г. статье Флоровского
мы находим свидетельство тому, что еще в это благополучное довоенное время начинающего философа живо
интересовал вопрос о философских основаниях социального утопизма, свойственного мировоззрению подавляющего большинства мыслителей XIX столетия. Обсуждая утопические соблазны в философии Соловьева, Флоровский ссылается на только начинавшие тогда выходить
из печати главы выдающегося исследования П.И. Новгородцева «Об общественном идеале», в котором давался
глубокий анализ мировоззрения социального утопизма
[4. С. 21–22].
В 1912 г., когда Флоровский учился на первом курсе
университета, в Известиях Одесского библиографического общества при Императорском Новороссийском университете вышли две его статьи, посвященные исследованию современной русской литературы по философии, –
«Новые книги о Вл. Соловьеве» и «Из прошлого русской
и мысли» (во второй статье автор давал обзор новейших
исследований по истории русской философии) [5. С. 372].
Эти первые публикации показывают, что уже тогда Флоровский весьма уверенно ориентировался в проблематике русского «религиозно-философского ренессанса».
Флоровский в это время был увлечен философией
Вл. Соловьева и его последователей. В одной из названных выше статей начинающий исследователь предпринимает попытку синтетического определения особенностей оригинальной философии в России. Он полагает, что
«можно, не рискуя впасть в преувеличения, признать в
идее цельного знания, в идее целостного духа ту ось, на
которую нанизываются все течения русской философии,
ту основу, которая делает из ряда мыслителей цельную
школу, полную жизни и сил» [4. С. 13]. Наиболее полное
развитие этой идеи Флоровский находит у старших сла74
вянофилов и философов «соловьевского направления»
[4. С. 25–26]. Он подчеркивает, что именно на Руси на
основе этой идеи впервые создалась единая философская школа, и видит в этом «залог будущего развития русской философии, будущие перспективы философского
прогресса вообще» [4. С. 26]. Впрочем, увлечение Флоровского метафизикой Вл. Соловьева и религиозной философией русского Серебряного века не было слепым.
В той же работе он выявляет основной изъян философской системы Соловьева, отмечая, что «недостаточным
проникновением в природу зла в начале деятельности,
которое привело к отрицанию черта, вызваны все недомолвки и неясности метафизики Соловьева и в то же время уясняется весь ее строй» [4. С. 24].
Георгию Флоровскому, с детства погруженному в мир
православия, всегда был открыт доступ к постижению
внутренней веры Церкви, выражающейся во всей совокупности преемственного, тождественного на протяжении веков духовного опыта, а также – в образе жизни,
богослужения, молитвы, строе аскетического богомыслия. (Это то, что он позднее называл «этосом Православной Церкви» [2. С. 73–74].) Именно эта интуитивная причастность внутренней вере Церкви, а не приверженность
некоему рациональному, систематически упорядоченному философскому мировоззрению изначально служила
для Флоровского незримым и в то же время безусловным
и абсолютным критерием в его поисках адекватного философского выражения истины, хранящейся в православии. Поэтому даже в период максимального увлечения
религиозной философией русского Серебряного века эта
философская традиция, создававшаяся русскими интеллигентами, возвращавшимися в Церковь, все-таки не служила для юного мыслителя единственным богословским
ориентиром. Георгий Флоровский, как сын и внук высокообразованных церковнослужителей, всегда чувствовал
живую связь и с традицией богословско-академической
мысли. Обучаясь в последнем классе гимназии, он серьезно обдумывал перспективу поступления в Московскую
духовную академию и несколько раз просил совета по
этому вопросу в письмах к профессору этой академии
Н.Н. Глубоковскому, который стал его духовным наставником [3. С. 102–103, 110–112]. Чуть позже, в 1913 г., когда Флоровский уже учился в Новороссийском университете, статья Глубоковского «Православие по его существу» вызвала оживленный отклик у молодого человека –
Флоровский написал на нее восторженную рецензию,
которую, однако, не удалось опубликовать [2. С. 74].
В своей статье Глубоковский принципиально отказывался рассматривать православие как некую рациональную
«богословскую доктрину», подчеркивая опытный, духовный характер православного богомыслия. В то же время
он настаивал на том, что определяющее значение в формировании духовно-богословского этоса православия навеки закреплено за традицией золотого века патристики,
т.е. традицией «византийско-церковного эллинизма»
[2. С. 74]. «Православие и эллинизм объединились в тесной взаимосвязи, почему первое стало квалифицироваться вторым», – писал профессор Московской духовной академии [2. С. 74]. Необходимо отметить, что именно эти
идеи легли в основу богословского синтеза Г.В. Флоровского в период его творческой зрелости.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Благодаря переписке с Н.Н. Глубоковским мы можем
очень точно реконструировать сферу творческих интересов Флоровского в момент окончания им учебы в гимназии. Стремление поступить в Московскую духовную академию диктовалось интересом к богословию и метафизико-философским вопросам, альтернативные планы продолжения учебы в Новороссийском университете были связаны с тягой Георгия к конкретно-историческим исследованиям, желанием профессионально овладеть мастерством
историка [3. С. 111–112]. Таким образом, уже в самом начале долгого научного пути Флоровского полностью определился его творческий лик, в котором органично сочетались качества богослова, философа и историка.
Закончив в 1911 г. гимназию с золотой медалью, Флоровский имел право продолжить образование в любом университете Российской империи. Он также мог поступить в
одну из духовных академий Русской Православной Церкви. Но плохое здоровье Георгия, с детства страдавшего различными хроническими заболеваниями, предопределило
то, что он должен был остановиться в выборе места для
продолжения образования на Новороссийском университете, находившемся в его родной Одессе [1. С. 21].
Флоровский выбрал в качестве своей специализации
философию, благо что учебная программа по философии в
этом университете предполагала изучение и полного курса
истории. Наставниками Флоровского по истории в Одессе
были П.М. Бицилли (русская история) и В.Е. Круссман
[1. С. 22]. Последний, как и сестра Флоровского, был учеником И.М. Гревса [2. С. 102]. «Они были еще молоды… –
вспоминал отец Георгий, – еще только становились на ноги
как самостоятельные ученые… Мы подружились, беседовали на самые разные темы, и от них я узнал об истории
много, хотя это было скорее неформальное общение»
[1. С. 22]. В области философии наиболее масштабной научной фигурой в университете являлся Н.Н. Ланге. Он был
позитивистом, учеником и последователем немецкого ученого В. Вундта, основателя философской психологии. Научные интересы Ланге лежали преимущественно в области экспериментальной психологии. Понимая, что Флоровский очень далек от него по своим философским убеждениям, Ланге составил для молодого человека «неимоверную по объему индивидуальную программу», состоявшую
из огромного списка философской литературы – философской классики, «начиная с греков и кончая Шопенгауэром
и Миллем», и разрешил заниматься самостоятельно
[1. С. 22]. На последующую научную и философскую судьбу
Флоровского, по его собственному свидетельству, существенным образом повлиял следующий завет Ланге: «Вы
можете, если хотите, заниматься метафизикой, – вспоминал Флоровский слова своего учителя, – но при условии,
что основательно изучите позитивные науки и будете вести
собственную исследовательскую работу. Если вы не станете пренебрегать практическими знаниями и окажетесь в
науке столь же сведущи, как всякий добрый позитивист,
ориентирующийся во всем том, что делают другие исследователи и ученые в его области, вам можно будет простить
ваш выбор. Это уж ваше личное дело» [1. С. 23].
Уже с первого курса университета Георгий начал экспериментальные исследования по физиологии под руководством профессора Б.П. Бабкина, ученика И.П. Павлова.
В продолжение обучения в университете он также вел ла-
бораторные исследования по химии и биологии. Кроме того,
на университетской скамье Флоровский получил глубокие
познания по высшей математике, философии математики
и логике [1. С. 22–23]. Исследования Флоровского в области физиологии увенчались успехом. Молодому ученому
удалось в 1915 г. получить новые данные по вопросу о механизме рефлекторного слюноотделения. С результатами
этого исследования был ознакомлен академик Павлов, и по
его рекомендации статья Флоровского, посвященная этому
вопросу, вышла в издании «Известия Императорской Академии наук» в 1917 г. [1. С. 23–24].
На последнем курсе университета Флоровский увлекался изучением феноменологии Э. Гуссерля [3. С. 134],
а дипломное сочинение, которое молодой ученый должен был представить на объявленную университетом тему
«Современные учения об умозаключениях», писалось
Флоровским под сильным влиянием мысли представителей марбургской школы неокантианства Г. Когена и
П. Наторпа и идей немецкого математика и философа математики Г. Кантора [6. С. 240–241]. После окончания
университета в 1916 г. Флоровский был оставлен при университете для подготовки к получению степени магистра
философии [1. С. 25]. В 1919 г. им были сданы магистерские экзамены по философии, и в октябре этого года он
был принят приват-доцентом на историко-филологический факультет Новороссийского университета. Курс лекций, который ему предстояло читать, назывался «Логика
наук о природе» [1. С. 26].
Таким образом, за восемь университетских лет Флоровский получил исключительно богатые и разносторонние познания в сфере философии науки, причем философскому осмыслению молодого ученого подлежал как
опыт наук умозрительных (философская феноменология,
логика и математика), так и экспериментальных (химия,
биология, физиология). Именно в эти университетские
годы во многом благодаря пропущенному через себя опыту конкретных естественно-научных исследований у Флоровского сложилась философская ориентация, которую
он потом исповедывал в течение всей своей жизни – эмпиристское понимание философии как теоретического
осмысления того или иного конкретного познавательного опыта [экспериментально-научного, «экзистенциально-человеческого» (в гуманитарных науках), религиозного] – в противовес пониманию философии как спекулятивной науки, нацеленной на построение автономной,
независимой от конкретного опыта систематической метафизики [6. С. 242]. В результате этого погружения молодого ученого в теорию и практику естественно-научного исследования у него сформировалось собственное
понимание центральных вопросов феноменологии и
методологии естественно-научного познания. Ниже мы
рассмотрим эти взгляды Флоровского на природу научного познания.
Однако как только молодой ученый после окончания
в 1916 г. основного курса университета обрел некоторую
исследовательскую свободу, в центре его внимания сразу же оказались вопросы философии истории. В качестве проблемы для исследования в магистерской диссертации Г.В. Флоровский выбирает тему «Историческая
философия Герцена». При этом внимание ученого не
было ограничено изучением историософии Герцена как
75
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
изолированной темы. Флоровский начал работу над целой книгой по истории философско-исторической мысли в России. Его интересовали такие сюжеты, как русская историософия эпохи сороковых годов (старших славянофилов, с одной стороны, и Герцена и Белинского –
с другой); философия истории Гоголя, позднего славянофильства (Данилевский, Леонтьев), Вл. Соловьева;
кризис общественного идеала в России (Струве, Булгаков, Бердяев, Гершензон, «Вехи», Новгородцев и др.)
[7. С. 95–96]. Работа над этой книгой была прервана
отъездом Флоровского из России. Покидая Одессу, он вынужден был оставить там все свои рукописные материалы и начатые работы. В частности, ему предстояло восстанавливать и текст диссертации об историософии Герцена [7. С. 95].
Жизнь в эмиграции началась для Флоровского не очень
удачно. Покинув Россию, семья Флоровских поселилась
в Болгарии, в Софии. В течение тех двух лет, что Флоровский прожил в этом городе, ему так и не удалось найти
постоянную работу [1. С. 29–30]. В то же время жизнь в
Софии принесла Георгию важные и интересные знакомства. Флоровский вошел в круг молодых талантливых
ученых, по инициативе которых в 1921 г. было основано
новое течение в русской мысли – «евразийство». Этими
учеными были филолог и этнограф кн. Н.С. Трубецкой,
петербургский музыковед и культуролог П.П. Сувчинский,
а также экономист и географ П.Н. Савицкий [8. С. 123–
124]. В данной работе мы не будем рассматривать «евразийский аспект» творчества молодого Флоровского. Скажем только, что уже осенью 1923 г. проявились принципиальные разногласия между ним и остальными тремя
основателями евразийского движения, что привело к отходу Флоровского от евразийства, быстро превращавшегося из идейного движения, включавшего разнообразные
оттенки мысли, в консолидированную единой идеологией политическую партию.
С 1921 г. начали выходить статьи Флоровского в возобновленном в эмиграции журнале П.Б. Струве «Русская
мысль». Последний, кстати сказать, с самого начала был
одним из ожесточенных критиков евразийского движения и не пускал на страницы своего журнала никого из
евразийцев, делая исключение только для Флоровского
[9. С. 144–147].
Наконец, в октябре 1921 г. Флоровскому улыбнулась
удача. Решением коллегии Комитета помощи русским
студентам в Чехословакии (организацией, состоявшей из
русских ученых-эмигрантов, но созданной и финансируемой парламентом Чехословакии) ему была предоставлена стипендия для продолжения его академических занятий, и в декабре того же года Флоровский переехал из
Софии в Прагу [1. С. 33].
Пражский отрезок в жизни Флоровского оказался исключительно насыщенным и интересным как в личном,
так и в творческом плане. Почти сразу после переезда в
Прагу произошло очень важное событие в жизни Георгия. После всего трех месяцев знакомства 27 апреля
1922 г. он вступил в брак с Ксенией Ивановной Симоновой. Жена Флоровского выросла на Севере России, в городе Выборге, в семье учителя. Она получила высшее
образование на Бестужевских курсах в Санкт-Петербурге. Ксения Ивановна была талантливой художницей и
76
переводчицей [1. С. 32–33]. Флоровским суждено было
прожить вместе долгую и дружную жизнь.
Благодаря широкомасштабной акции помощи русской
интеллигенции, развернутой правительством Чехословакии, в 1920-х гг. в Праге образовалась самая большая в
Европе колония русской профессуры и студенчества.
«Плохо, что об этом мало пишут и знают. В то время там
собралось поразительное созвездие людей, вырвавшихся из России», – замечал Флоровский на склоне лет
[1. С. 34]. Здесь Георгий Флоровский близко сошелся со
многими крупнейшими представителями старшего поколения русской религиозно-философской мысли, людьми,
с творчеством которых он был знаком еще с детских лет
и которых еще до личного знакомства с ними считал своими учителями. Среди них в первую очередь необходимо
отметить П.И. Новгородцева, П.Б. Струве и С.Н. Булгакова. Несмотря на разницу в возрасте, эти люди стали не
только наставниками, но и близкими друзьями Флоровского. Так, по причине отсутствия родителей на свадьбе
Флоровских Георгия благословил Новгородцев, а Ксению
Ивановну – госпожа Струве [1. С. 35].
Уже в 1922 г. Новгородцев, как декан факультета права,
пригласил Флоровского на место приват-доцента кафедры
истории философии права Русского юридического факультета, самостоятельного русского высшего учебного заведения, финансируемого чехословацким правительством
[1. С. 35]. Зимой 1922/23 г. он читал курс о философии
Вл. Соловьева, а также вел семинары по той же тематике и
был очень доволен собиравшейся на его занятия студенческой аудиторией [10. С. 174]. Флоровский проработал на
Русском юридическом факультете четыре академических
года, ведя главным образом семинары по различным проблемам истории философии права [1. С. 37].
Третьего июня 1923 г. Флоровский защитил диссертацию «Историческая философия Герцена», и ему была
присвоена ученая степень магистра философии. Официальными оппонентами Флоровского были Н.О. Лосский,
П.Б. Струве и В.В. Зеньковский. Защита вызвала очень
большой интерес. На ней присутствовало множество русских и чешских ученых, включая, помимо названных
выше оппонентов, А.А. Кизеветтера и П.Н. Милюкова.
Диссертация вызвала резкую критику со стороны этих
двух ученых, а также одного из оппонентов – П.Б. Струве: Флоровский, воспринимавшийся тогда как один из
представителей евразийства, вызывавшего большое раздражение в либерально-западнических кругах русской
эмиграции, в своей работе сам подвергал серьезной критике мировоззрение атеиста Герцена, этого апостола русской революционной и либеральной традиций, – критике
с позиций христианского понимания смысла социальноисторической деятельности человека. Несмотря на все
усилия Флоровского опубликовать свою диссертацию, в
двадцатые годы из печати вышли только два отрывка из
этой работы. Не последнюю роль в печальной литературной судьбе исследования Флоровского о Герцене сыграло прямое противодействие публикации диссертации со
стороны его идеологических противников, и прежде всего П.Н. Милюкова [1. С. 36–37].
В то же время существенные разногласия Флоровского по ряду вопросов со Струве ни в коей мере не мешали
их дружбе. Тем более что Флоровский не раз публично
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
признавал себя учеником и научным поклонником Петра
Бернгардовича. После того как Флоровский и Струве
разъехались по разным городам Европы, они поддерживали регулярную переписку, прекратившуюся только со
смертью Струве в 1944 г. [1. С. 35].
Очень важную роль в последующей судьбе Г.В. Флоровского сыграли его отношения с Сергеем Николаевичем Булгаковым. С.Н. Булгаков появился в Праге в мае 1923 г.
[11. С. 112]. Здесь он в течение двух лет был профессором
церковного права и богословия на том же Русском юридическом факультете [12. С. 8]. Отец Сергий Булгаков обладал очень большим авторитетом как среди представителей
старшего поколения русской религиозно-философской
мысли, так и в среде русской христианской молодежи в
эмиграции. Именно он возглавил возрожденное в октябре
1923 г. по инициативе религиозных мыслителей старшего
поколения Православное Братство во имя св. Софии Премудрости Божией. Как вспоминал В.В. Зеньковский, в Братство «решено было пригласить всех русских религиозных
мыслителей и писателей, не включали только Л.П. Карсавина, произведение которого Noctes Petropolitanae скандализировало кое-кого, и И.А. Ильина, который своим трудно выносимым характером создавал решительную невозможность дружеского общения с ним» [13. С. 6]. В Братство вошел и Г.В. Флоровский. В начале 1924 г. членами
братства являлись: отец Сергий Булгаков (Прага), Н.С. Арсеньев (Кенигсберг), Н.А. Бердяев (Берлин), С.С. Безобразов (Белград), Г.В. Вернадский (Прага), А.В. Ельчанинов
(Ницца), Л.А. Зандер (Прага), В.В. Зеньковский (Прага),
М.В. Зызыкин (София), А.В. Карташов (Париж), П.И. Новгородцев (Прага), П.А. Остроухов (Прага), А.В. Соловьев
(Белград), П.Б. Струве (Прага), кн. Г.Н. Трубецкой (Париж),
С.Е. Трубецкой, Г.В. Флоровский (Прага) и С.Л. Франк (Берлин) [14. С. 15]. Флоровский активно участвовал в 1924–
1925 гг. в заседаниях Братства, проходивших в Праге, где
тогда проживала бoльшая часть его членов, на которых обсуждались актуальные религиозно-философские и церковно-общественные проблемы – такие как диалог православия с католичеством, вопрос о царской власти с точки зрения православного вероучения, проблема «оцерковления
жизни», положение Церкви в России и др. [14. С. 15–98].
С Булгаковым Флоровского связывали и духовные узы –
отец Сергий стал его духовным отцом [15. С. 178–183].
Поддерживая близкие отношения со многими религиозными философами старшего поколения, Георгий
Флоровский всегда сохранял абсолютную самостоятельность в своих философских взглядах. Более того, уже в
это время он сознательно дистанцировал свою мысль по
отношению к философско-богословской традиции, сложившейся в рамках русского религиозно-философского
ренессанса. Отличаясь к тому же еще с юности независимостью или даже, как выражались многие знавшие его
люди, некоторой «колючестью» характера и достаточной
резкостью в суждениях [1. С. 167], Георгий нисколько не
стеснялся своего положения «младшего коллеги» в столь
представительной компании русских философов-эмигрантов. Уже в июле 1924 г., ощущая принципиальность своих богословских разногласий с представителями «соловьевского направления» в русской мысли, которыми являлись многие члены Братства, Флоровский заявил о своем желании выйти из него. Это намерение вызвало до-
вольно жесткую реакцию со стороны главы Братства и
духовного отца Георгия [15. С. 197–199]. Увещания
С.Н. Булгакова частично возымели действие, и Флоровский продолжал посещать заседания Братства. Однако год
спустя Булгакову вновь пришлось уговаривать Флоровского изменить свое отношение к Братству, который на этот
раз в письме к Н.А. Бердяеву, написанном по поводу выхода последнего из Братства, заявил о невозможности для
себя выхода из Братства лишь только по причине отсутствия такового [15. С. 202–203]. Такое строптивое поведение духовного сына наносило серьезные душевные
раны С.Н. Булгакову, ощущавшему высокую персональную ответственность за состояние отношений между членами Братства и переживавшему кризис в Братстве, вызванный уходом Бердяева и заявлениями Флоровского, как
личную драму [15. С. 181]. После переезда Г.В. Флоровского в 1926 г. в Париж, куда к этому времени переместилась жизнь Православного Братства во имя св. Софии
Премудрости Божией, Братством было решено по-прежнему считать его своим членом. Однако Флоровский,
формально не выходя из Братства, постепенно перестал
посещать его заседания [13. С. 7; 14. С. 112].
Тем не менее все это не изменило благожелательного
отношения Булгакова к Флоровскому. И именно позиция
отца Сергия, ставшего деканом образованного в 1925 г. в
Париже Свято-Сергиевского богословского института, сыграла решающую роль в приглашении Флоровского на работу в институт в качестве патролога. По настоянию Булгакова Флоровский, только начинавший тогда серьезно заниматься научным изучением богословского наследия Отцов
Церкви, был предпочтен более именитому кандидату на это
место – Л.П. Карсавину, уже опубликовавшему к тому времени исследование об Отцах Церкви [15. С. 213–214]. Это
приглашение сыграло решающую роль в научной судьбе
молодого ученого. Начав серьезно заниматься патристикой,
Флоровский, по его собственному свидетельству, обнаружил, что в этом и заключено его настоящее призвание
[1. С. 42]. В институте Флоровский читал курсы, охватывавшие всю историю православной богословской мысли,
начиная с доникейских отцов и заканчивая историей русского богословия [1. С. 42]. Благодаря этой возможности
систематически заниматься изучением свято-отеческого наследия, Флоровский уже в 1930-е гг. сформировал собственное видение задач православного богословия и подходов к
их разработке и уже тогда получил широкое признание как
в православном, так и в инославном мире в качестве авторитетного православного мыслителя – крупнейшего знатока и истолкователя великой богословской традиции Православной Церкви.
Таким образом, переезд в Париж и начало работы в
Свято-Сергиевском богословском институте обозначили
вполне определенную границу в творчестве Флоровского. Софийский и пражский отрезки жизни Георгия Флоровского (т.е. почти семь лет, с января 1920 г. по сентябрь
1926 г.) можно, в отличие от следующего, богословского,
периода его творчества, уверенно назвать периодом историософским. Молодой ученый пытался в своих работах найти ответ на масштабные вопросы, поставленные
перед христианской мыслью временем. Для христианской философии определение духовного смысла переживавшейся эпохи укладывалось в довольно простую, но
77
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
суровую для христианского сознания формулу: было ясно,
что происходит серьезный, масштабный кризис христианства – христианской веры, христианской культуры – в
пространстве европейской цивилизации. И общей задачей для всей христианской мысли было понять истоки
этого кризиса, проследить внутреннюю «логику» тех духовных соблазнов, которые привели к обмирщению европейской культуры и принесли Европе и всему человечеству страшные испытания – мировые и гражданские
войны и тоталитарные общественные режимы.
Поэтому в работах 1920-х гг. Флоровский прежде всего
исследует центральный феномен современной ему европейской культуры, занявший в мировоззрении человека
этой культуры место христианской веры, – феномен «новоевропейского историзма». В этих ранних работах христианское понимание смысла истории формулируется
ученым как бы «в отталкивании» от той версии историзма, которая господствовала в европейской культуре Нового времени. Г.В. Флоровский стремится дать детальное,
стереоскопичное изображение феномена «новоевропейского историзма», старается, с одной стороны, добраться
до самых глубоких, потаенных духовных корней, а с другой – пытается разоблачить важнейшие философские
следствия этого исторического мировоззрения, уже успевшие превратиться в своего рода стереотипы, «бессознательные предрассудки» привычного для человека Нового времени исторического мышления. Пониманию центральных вопросов онтологии истории и теории исторического познания, вытекающему из основных предпосылок господствовавшей в Европе Нового времени «философии прогресса», Флоровский пытается противопоставить такую интерпретацию этих вопросов, которая бы в
максимальной степени соответствовала церковному, православному истолкованию смысла человеческой жизни и
смысла человеческой истории.
Предметом исследования Флоровского в работах
1920-х гг. были также и конкретные исторические механизмы назревания духовного и социального кризиса в
Европе. В частности, ученый уделял много внимания
поиску духовных истоков русской катастрофы, стремился найти путь выхода русской культуры из глубокого духовного кризиса, закономерным следствием которого, по
его мнению, явилась русская революция [16–18]. В данной работе, однако, не рассматривается эта сторона философско-исторических взглядов ученого. В предлагаемой статье мы ограничиваемся лишь изучением образа
христианского историзма, как он представлен в работах
Флоровского 1920-х гг.
ФЕНОМЕН «НОВОЕВРОПЕЙСКОГО
ИСТОРИЗМА» В СВЕТЕ ХРИСТИАНСКОГО
ПОНИМАНИЯ СМЫСЛА ИСТОРИИ.
ВЗГЛЯД Г.В. ФЛОРОВСКОГО
Радикальный изъян философии прогресса, с точки зрения христианского миропонимания, заключается не столько
в наивности и прекраснодушии этой философии, сколько в
противоречии такого понимания смысла истории фундаментальным интуициям нравственного сознания человека.
Именно с разоблачения этого коренного порока господство78
вавшего тогда исторического мышления и начинает Флоровский в работах 1920-х гг. исследование феномена «новоевропейского историзма». Христианский философ показывает несостоятельность убеждения представителей этого понимания смысла истории, что исторический процесс,
динамика социальных перемен могут подлежать этической
оценке, устанавливающей направление «нравственного вектора» происходящего «исторического движения». Нравственная оценка исторических изменений противоречит
самому фундаментальному принципу нравственности –
представлению об абсолютной ценности каждой человеческой личности, ибо в реальном историческом мире, переполненном страданиями людей, всякое «движение вперед» с неизбежностью приобретается ценой этих страданий. Но коль скоро история как собирательный процесс
развития человеческого общества вообще не может подлежать нравственному измерению, само представление об
истории как едином поступательном движении человечества – здесь даже не важно – в какую сторону – теряет всякий смысл. Флоровский делает бескомпромиссный вывод:
необходимо признать, утверждает он, что история как единый процесс развития человеческого рода «смысла не имеет» [19. С. 108]. Более того, философ настаивает, что только разоблачив мнимость присутствия у истории собирательного человечества нравственного смысла, человек способен отстоять смысл своей индивидуальной жизни
[19. С. 108, 110]. Человек становится самим собой лишь в
том случае, если он не только сознает бесконечную ценность своей жизни и жизни других людей перед лицом зачастую и в самом деле откровенно абсурдной стихии истории, но и понимает абсолютность своего призвания как свободного и ответственного существа, сохраняющего автономию своего личного нравственного сознания в любых
исторических «обстоятельствах времени и места».
«Если история имеет смысл, т.е. ценности жизни нарастающим образом реализуются в поступательном движении исторического процесса, – пишет Флоровский, –
то индивидуальная человеческая жизнь смысла лишена.
Ибо, прежде всего, при таком условии люди не равноправны в этическом отношении; степень их нравственного развития определяется той ступенью приближения
к идеалу, которая достигнута окружающей их “средой”,
resp., коллективным человечеством, т.е. ставится в зависимость от условий, посторонних существу нравственной оценки, мало того, при этом неизбежно релятивируется сама эта оценка, поскольку в нее вносятся эмпирические моменты, и нравственные требования приспособляются к уровню “культуры”. Словом, и объективно, как
ценность, и субъективно, по отношению к критерию оценок, личность лишается морального содержания. Со времен Канта можно считать окончательно решенным вопрос, что этика не может не быть “абсолютной”, “категорически-императивной”: между добрым и злым не может быть переходных ступеней, этически-пестрых объектов не существует. Критерии нравственной оценки могут
быть только абсолютными, и потому должны стоять совершенно вне времени. Стало быть, с этической точки
зрения состояние эпохи есть нечто безразличное: к кафру и к современному европейцу, к воину из полчищ Аттилы и к солдату теперешней “Армии спасения” мы должны предъявлять одинаковые моральные запросы… В этом
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
и заключается непреходящая правда старинной концепции “естественного права”» [19. С. 119–120].
В другой своей статье философ так продолжает эту
мысль: «…никакие пространственно-временные условия
не входят – ни в качестве мерил, ни в качестве составляющих – в содержание руководящего волею и сознанием
индивидуального жизненного идеала… В порядке оценочном не история человеку, а человек истории ставит
требования и задачи… только личности, индивиду предстоят абсолютные и категорические императивы, – есть
образ Неизреченной Славы Божественной в человеке, но
нет безусловных норм и заданий коллективной, собирательной жизни. Только в личном подвиге приклоняется
небо к земле. Только личность обладает – in actu или in
virtu – достоинством безусловным [20. С. 196, 198].
Но историческая философия Нового времени исходит
из прямо противоположной предпосылки: она не просто
готова принять в качестве «цены прогресса» злострадания бесчисленного множества человеческих поколений –
она совершает еще более радикальную измену нравственному сознанию, предпринимая попытку рационально
объяснить и тем самым – оправдать зло. Усматривая
смысл истории в поступательном движении человечества
по пути нравственного совершенствования, философия
прогресса этим утверждает, что высшие ступени этого
пути невозможно было бы достичь минуя ступени низшие. И таким образом, Добро оказывается «невозможно
без Зла, и не только потому, что эти понятия соотносительны, но и потому, что онтологически сила Блага вырастает лишь из неблага. Зло не только недоразвитое добро, неполнота совершенства, но и необходимая составная часть Добра» [19. С. 107]. В результате добро и зло
превращаются из абсолютно разночестных нравственных
категорий в необходимые этапы становления мирового
целого [19. С. 107]. Таким образом, в сущности, категории «ценности», «должного» разрушаются как таковые,
нацело поглощаясь категориями «сущего» и «необходимого». «Ценность» оказывается не чем иным, как «будущим фактом», наступающим с неотразимой необходимостью не морального, а принудительно-закономерного
«долженствования» – «долженствования» как имманентного закона саморазвития исторической действительности [21. С. 127]. И вся история человечества укладывается в простую, абсолютно прозрачную для человеческого
разума схему движения собирательного человечества от
менее совершенного общественного строя к более совершенному [21. С. 127].
Три элемента, таким образом, по мнению Флоровского, оказываются неразрывно связанными в историческом
мировоззрении Нового времени: 1) представление о наличии у истории человечества как собирательного целого смысла, 2) постижимого в терминах человеческого
разума, 3) нацело поглощающего категорию нравственного идеала категорией «естественно-исторической необходимости» [21. С. 127]. И первичным убеждением
данного мировоззрения является именно эта вера в то,
что действительность подчиняется рациональным законам, главным из которых и является отмеченный выше
закон «диалектического превращения» Зла в Добро
[21. С. 127]. Венчается же такая историческая философия
представлением о совершенном социальном строе как
имманентной цели исторического развития. Это и понятно, ибо «ценностью» в рамках такого понимания смысла
истории могут обладать не судьбы отдельных человеческих личностей, а только объективные формы общественного быта, постепенно вызревающие в ходе исторического процесса. И поскольку в то же время предполагается, что развитие общественных форм подчиняется рациональным законам, для этого мировоззрения совершенно неизбежно верить в то, что апофеозом исторического
развития станет совершенное человеческое общество,
отвечающее всем требованиям этого имманентно присущего действительности разума [22. С. 271–274]. Но «если
возможна такая форма быта, которая есть благо сама по
себе, то тем самым она есть благо первичное и, стало
быть, подлежит осуществлению во что бы то ни стало.
Она подлежит “втеснению людям” – отсюда диктаторский и деспотический пафос, пафос насильственного дарования «счастья» [22. С. 272].
В мировоззрении человека Нового времени, отмечает Флоровский, парадоксальным образом сочетаются рабское сознание и заносчивая самоуверенность
[22. С. 283]. С одной стороны, человек ощущает себя
лишь маленьким, преходящим элементом гигантского общественного и мирового целого, закономерное и стройное развитие которого безразлично к его судьбе. С другой стороны, законы саморазвития этого мирового целого признаются абсолютно постижимыми для человека,
весь мировой процесс оказывается для него одной раскрытой книгой. Но в этом парадоксе нет ничего загадочного: ведь для рассматриваемого мировоззрения и мир, и
общество, и человек есть одинаково просто вещи, подчиняющиеся одной и той же стихии безликого, объективного разума. Сама истина есть не более чем система разума. Отсюда этот «демократизм» и «общедоступность»
истины, приобретающиеся ценой метафизического самоуничижения человека [22. С. 282–284; 23. С. 65–67].
Отсутствие сознания действительной свободы каждого отдельного человека – таков коренной порок исторической философии Нового времени [22. С. 278]. «Свободен» только «мир в целом», и «свобода» эта состоит в
последовательном осуществлении изначально предзаложенных в мировом организме потенций. Человек же здесь
лишь «медиум внешней объективности», предназначенный своей жизнью служить гармонии социального и мирового целого и, что еще важнее, совершенно смиряющийся с этой своей незавидной долей [22. С. 278–280].
Христианская вера представляет собой абсолютную
альтернативу такому миропониманию и мироощущению
человека. Христианская вера дает человеку опыт свободы [22. С. 285]. Христианин предстоит не самодовлеющему космическому целому, а Живому Личному Богу,
единственно по воле Которого существует и весь мир, и
каждая человеческая личность. Мир и человек – свободные творения Божии [22. С. 285]. И это последнее богословское утверждение необходимо понимать в двух важнейших, тесно взаимосвязанных смыслах: 1) Божественная «причинность» сотворения мира есть «причинность
через свободу». Само бытие мира случайно, контингентно – мира могло бы и не быть. Он есть свободный «дар
неизреченной и непринужденной Милости и Любви»
[22. С. 285]. И в этой первичной Божественной свободе
79
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
миротворения – 2) залог собственной свободы мира. Ибо
«если бы мир был вечен и самобытен, если бы он был
«необходим», он был бы насквозь предопределен, был бы
миром смерти, был бы повинен оброку нескончаемых
рождений и смертей. В том радость велия и избавление,
что мир – тварь, что есть «Сотворивый и Создавый человека», Творец небу и земли, видимым же всем и невидимым. Мир коренится в Божественной свободе. Мир свободен, ибо есть Бог – вне мира» [22. С. 286]. Таким образом, «в религиозном озарении открывается, что миродержавное начало есть свобода, а не рок, любовь, а не природное jus talionis» [22. С. 285].
Любые попытки «разумного понимания» этого насквозь
«иррационального» феномена свободы разбиваются о поистине Божественную непостижимость этого таинственного дара Бога человеку. Поэтому сколь невозможно рационально объяснить, «почему» история человечества началась
с факта грехопадения прародителей, столь же невозможно
понять разумом совершаемый каждым человеком фундаментальный выбор: отвечать или не отвечать на призыв
Божественной Любви – Любви, давшей человечеству событием Искупления новый шанс приобщения к Полноте
Премирной Жизни [22. С. 287]. Перед каждым человеком
реально открыты два пути: путь соработничества Богу и
путь игнорирования Божественного зова, путь противления и отступничества. Результаты этого выбора тоже абсолютно реальны и во внятной человеческой совести степени очевидны еще в земной жизни человека: это либо усовершение и преображение Божьего мира, либо его разрушение – зло, страдания и смерть людей.
И потому так опасен соблазн рационального понимания этого фундаментального феномена Божественной и
человеческой свободы, соблазн рационализации «мотивов
Божественного и человеческого выбора», что его результатом может быть не только оправдание зла, но и самый радикальный, самый бескомпромиссный богоборческий бунт
человека, претыкающегося о попущенный Богом факт зла
и страданий [19. С. 114]. Рациональной теодицеи, оправдания этого во зле лежащего мира в терминах человеческого
«понимания» нет и быть не может. Бог требует от человека
большего – свободного акта веры, надежды и любви. Только любовь и вера дают человеку силы преодолевать искушение видимым торжеством зла и чувствовать непрестанное попечение бесконечной Божественной Любви о со-творенном ею мире. «...Полюбить мир, полюбить жизнь нужно “прежде логики”, “непременно чтобы прежде логики”», –
повторяет Флоровский прозрения Ф.М. Достоевского, – и
отсюда идти к Богу; переверни порядок, уверуй в Бога и
премудрость Его, и цель Его прежде, чем полюбишь жизнь,
и все рухнет, мир станет неприемлемым, и «Бог начнет
мучить человека». В том и безвыходная трагичность «эвклидовского» разума человеческого, что не от любви, а от
«премудрости» он отправляется, и роковым образом премудрость вырождается в бред безумия... Как только совершится жертвоприношение разума, как только преодолеется соблазн «понимания», так тотчас же «смысл» вернется
миру, диссонансы сгладятся в человеческой душе и зазвучат величавые аккорды религиозного гимна. Смиренно и
«бессмысленно» возлюби мир в каждой его песчинке, и
«тогда станешь к жизни равнодушен», видимое зло потеряет свое соблазняющее жало. Тогда раскроется великая тай80
на Уничижения, тайна «блаженства страждущей любви», и
страдания перестанут мешать беззаботному, детскому веселию пред лицом Божьего мира [19. С. 113–115]. Вечная
Истина превыше человеческого разума, и открывается она
тоже не разуму человека, а всему человеку, делающему себя
подвигом любви и смирения доступным действию Божественной Благодати. И «не гарантирующее знание, а дерзающая вера должна лежать в основе жизни» [24. С. 79].
Путь веры есть путь все большего смирения перед
таинственной, непостижимой для человеческого разума
Высшей Божественной Премудростью, управляющей
ходом истории. Ибо надчеловеческая среда, которая
объемлет людей с их историей, есть не «имманентно присущие действительности объективные закономерности»,
а «живая воля Личного Бога, недоведомая и несоизмеримая с выкладками человеческой мудрости; и в ней «разумность» сочетается с любовью, ибо «Логос» и «София» – не абстрактные схемы, а Сын Божий и Божия Премудрость» [20. С. 182]. Да, история не «бессмысленна»,
если миром правит Бог. «Но этот смысл, – настаивает Флоровский, – не может быть постижимым, не может сполна
исчерпываться никакими человеческими определениями.
Это поистине – тайна» [24. С. 81]. Мир подлежит метаисторическому Суду, «результаты» которого недоступны
какому-либо человеческому «предвосхищению». И если
и будет когда-либо людям открыт «смысл» истории человечества как целого, то это может свершиться только после ее конца [20. С. 197–198].
Не дано человеку в веке сем постигать тайну своей судьбы, и тем более – проникать в тайны бесчисленного множества бесконечно сложно переплетенных между собой
судеб других людей. Но каждому человеку в голосе его совести в той или иной степени открыт Идеал его личной
жизни. В опыте же христианской веры открывается, что
этим идеалом является Само Божественное Совершенство,
явленное в жизни и крестном подвиге вочеловечившегося
Сына Божия. Последовательная христианская мысль, считает Флоровский, должна ясно сознавать, что «абсолютное
раскрывается лишь в личности: есть образ Божий в человеке, но нет его в государстве, обществе или ином каком
коллективе» [25. С. 171]. Сами понятия «идеальной эпохи»,
«идеального быта», «идеальной культуры», по его мнению,
«внутренне – невозможны» [20. С. 196–197]. Ведь миру
недоступно – до огненного обновления – вместить полноту благодати. И «всякое человеческое достижение неизбежно ущерблено, неподлинно, – не по тварной ограниченности только, и вовсе не пространственно-временной формой
существования, но грехом» [22. С. 288]. С точки зрения метаисторического Идеала, как мы уже отмечали выше, по
мнению Флоровского, невозможна даже сравнительная расценка различных социальных и культурных укладов, ибо
этот Идеал призван «испепелить», «отменить» всю действительность в целом, настолько радикально пораженную грехом и злом во всех ее «частях», что человеку просто недоступно судить о сравнительных «степенях» этой греховной
порчи разных «сегментов» мира. Перед метаисторическим
Судом предстанут не «объективные формы» общественного быта, а конкретные человеческие индивиды, каждый из
которых будет давать личный отчет о пережитой жизни.
Поэтому и в порядке исторического мышления должна быть
понятной «совместимость невозможности с точки зрения
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
морали обсуждать достижения истории и необходимости
судить нравственным судом действия исторических индивидов» [17. С. 146].
«Могут быть лишь “идеальные люди”, и “исполнение”
жизни – лишь в том, что все становятся совершенны, как
совершен Отец Небесный», – не устает повторять Георгий
Флоровский [20. С. 197]. Только человеческая личность, и
она одна, есть амфибия между двумя мирами – Божественным и тварным. Соединение тварного мира с Богом, его
спасение и увековечение совершается только в результате
свободных актов ответной любви человека к Богу. Связь
между Богом и миром есть связь, опосредованная человеческой свободой, свободой каждого конкретного человека
здесь и сейчас, на протяжении каждого отрезка своей жизни отвечать голосу Божественной Любви, многообразно
говорящему людям разных мировоззрений и вероисповеданий. Даже абсолютная глухота к этому голосу – и та может быть лишь результатом человеческого выбора, предшествовавшего этому окостенению человеческой совести.
Человеческое делание в истории есть борьба. Несмотря на то, что в существовании зла нет никакой метафизической необходимости, несмотря на то, что зло есть «плод
свободы» тварных существ, оно все же, повторяет Флоровский слова Вл. Соловьева, «есть действительная сила, посредством соблазнов, владеющая нашим миром»
[20. С. 200]. И только помощью свыше осуществляется преодоление зла в мире. Мировое и «общественно-историческое» бытие двупланово – в нем сочетается тварная природа
и Божественная благодать, «эмпирически-действительное»
и «вечно-ценное». И лишь через личный подвиг того или
иного живого, конкретного человека благодать нисходит на
землю, «вечно-ценное» открывается в мире, преображая и
спасая его [20. С. 198]. Но возможна и неудача человеческого делания в истории. Свобода человека реальна, зло есть
реальный соперник человека, а потому для людей открыт
не только путь соединения с Богом, но и адский путь противления Богу, путь порабощения злом. Поэтому история
человечества трагична от начала и до конца. Каждый человек наделен неустранимой нравственной и творческой автономией, позволяющей ему самому нести полную ответственность за свою судьбу. И хотя люди связаны между собой взаимной круговой порукой, все же никто не может
прожить жизнь за другого человека [22. С. 290]. В структуре исторической действительности наряду с моментом связи
и единства неустранимо присутствует элемент дискретности, ибо наделен свободой и ответственностью за свои решения не «человек» как «родовое существо», а каждый
живой «эмпирический» индивид. Потому так динамична,
запутанна, сложна и трагична история мира. История не
тяготеет к «благополучной развязке», напротив – «она созревает для катастрофы, – в ней “накопляется” и созревает
и доброе, и злое, – плевелы среди пшеницы» [22. С. 287].
В этой двойственности исторического процесса – залог
поистине трагической серьезности происходящего в мире,
а также – гарантия неизбывной открытости, незавершенности истории, невозможности что-либо в этом мире «построить навеки» – ведь «не один человек в мире, и не дано
единому человеку спасти весь мир» [22. С. 290].
И тем не менее в каждой точке исторического времени
благодаря человеческому подвигу мир может стать прозрачен для Божественной благодати, исцеляющей и освящаю-
щей пораженную грехом тварь. «Сокровищница блага», от
века существующая в Божественной действительности, в
актах человеческого творчества проникает в мир и даже
«накапливается» в нем. Дары Духа Святого, закрепленные
в продуктах человеческого творчества, животворят тварную действительность [22. С. 288]. Религиозная культура –
вот та не поддающаяся логической фиксации, воистину
«неосязаемая», «воздушная» форма, в которой осуществляется присутствие Духа Святого в мире [25. С. 170–171].
Религиозная культура есть своего рода «нагорный путь» в
Царствие Небесное, проторенный прежними поколениями
людей, – путь, которым волен воспользоваться каждый человек. Но идти этим путем можно только проявляя собственную творческую инициативу, только активно продолжая начатое предшественниками дело. Религиозная культура есть
не строй, а дух. «Что бы ни делал верующий, он делает в
Боге, и это и есть религиозная культура. Ее творили подвижники и чудотворцы, достигшие нетления и сиявшие
миру. Ее творили боговдохновенные пророки и учители, –
даже и в языках. Псалтырь и храм св. Софии Цареградской, катакомбные фрески и песнопения церкви – вот кирпичи религиозной культуры; но из них не слагается Града…» [25. С. 170]. Религиозная культура – это не собрание
статичных «ценностей», которые может «присвоить» каждый желающий, а импульс, мерило и задание для личного
творчества [25. С. 171]. И «не своею монолитностью и законченностью, не своими достояниями и достижениями
ценна “культура”, а своею внутренней жизнью, тем, что в
ней непрестанно раскрываются, осуществляются и творятся Божьи чудеса» [20. С. 180]. В конечном счете всякая
«объективная культурная ценность» несет всего лишь служебную функцию, ибо подлинным содержанием истории
является устроение Живого Храма Богу Небесному – Храма, камнями которого служат лишь сами люди – угодившие Богу праведники всех времен и народов [25. С. 170].
Тяжел для человека этот Божественный дар свободы,
которым наделил его Создатель. И только христианское
сознание способно в полной мере принять его, способно
сделать все теоретические и практические выводы, вытекающие из этого экзистенциального статуса человека как
существа, от каждого жеста которого зависит не только его
собственная судьба, но и до некоторой степени – судьба
всего мира. Для людей, пораженных первородным грехом,
как нельзя более естественно складывать с себя это неподъемное без Божией помощи бремя свободы и ответственности. С точки зрения Флоровского, и сам первородный грех
может быть истолкован как отказ прародителей от дара свободы. Флоровский здесь полностью разделяет мнение русского мыслителя В.И. Несмелова, согласно которому «первородный грех состоял в отказе от творчества и дерзания,
от действенного самоопределения. Прародители возжелали, “чтобы их жизнь и судьба определялись не ими самими, а внешними материальными причинами”, и этим своим помыслом и “своим суеверным поступком люди добровольно подчинили себя внешней природе, и сами добровольно разрушили то мировое значение, которое они могли и должны были иметь по духовной природе своей личности”. Они низвели себя “до положения простых вещей
мира”… Вместо того, чтобы быть свободными исполнителями всеобщей цели мирового бытия, они, напротив, сами
обратились к помощи мира, чтобы он своими механичес81
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
кими силами осуществил за них их предвечное назначение. Этим актом они отреклись от творческой свободы, растворили себя в мире, потеряли себя среди вещей ничтожных мира сего. Они выключили необеспеченность ответственного делания из экономии природы. В малодушии
именно и заключается греховность воли, ищущей «объективных костылей» [22. С. 281–282].
«И искупление состояло не в чем ином, – продолжает
эту мысль Флоровский в другой своей работе, – как именно в разрыве фаталистической сети причинных связей, в
новом утверждении начала личного над вещным, в раскрытии вечной жизни, лежащей вне и над плоскостью стихийных сил» [23. С. 66]. Но это богооткровенное благовестие
христианской свободы с трудом и неохотой принимается
людьми. История человечества после Христа есть все еще
тяжелая и упорная борьба за правый опыт Истины, превышающей тварный, человеческий разум. Века новой истории явились временем исключительного по своим масштабам уклонения европейской культуры от истин христианской веры. Вера в имманентно присущий действительности
разум, возводящий человечество по ступеням прогресса к
совершенному общественному строю, заменила в культуре Нового времени веру в Живого Бога, наделившего людей свободой и ожидающего от каждого человека ответного дара бескорыстной и «необоснованной» любви и верности. И единым корнем, из которого вырастают все разновидности этого мировоззрения Нового времени, является,
по мнению Флоровского, именно соблазн уклонения от
подвига, от дерзновения свободы [22. С. 282–283]. Смысл
жизни для человека новоевропейской культуры не в подвиге любви, открывающем человеку доступ к вечной жизни,
а в послушании неумолимым законам вселенского разума.
Поэтому человек «становится вещью или событием, – не
только выглядит так, но именно превращается в вещь, ибо
угасает, так сказать, самосознание, растворяясь в бесформенной стихии разума» [23. С. 66].
Таково обобщенное изображение феномена новоевропейского историзма в свете христианского понимания смысла истории, которое мы находим в работах Г.В. Флоровского 1920-х гг. Как мы видели, этот обобщенный анализ господствовавшего мировоззрения нового времени позволил
мыслителю выявить его самую глубокую духовную основу – отречение человека от самозначимости и самоопределения, от «такого страшного бремени, как свобода выбора». Однако Флоровский в своих работах рассматриваемого периода далеко не ограничивается построением такой
обобщенно-синтетической картины исторической философии Нового времени. Он обращается и к исследованию отдельных версий этой философии, анализ которых представлялся ученому актуальным для современной ему русской
мысли, а также к более детальному изучению строения исторического мышления, основанного на данном философском мировоззрении.
«МЕТАФИЗИКА ВСЕЕДИНСТВА»
ВЛ. СОЛОВЬЕВА В ОЦЕНКЕ
Г.В. ФЛОРОВСКОГО
Начиная уже с первых работ и на протяжении всей
своей творческой карьеры Флоровский стремился разоб82
лачать всякий уклон мысли в сторону отрицания реальности свободы – как свободы Бога в творении мира и
попечении о нем, так и свободы человека. Но, конечно
же, в поле исследовательского внимания философа в первую очередь должны были попадать лишь наиболее влиятельные, ключевые для философского развития системы мысли. И в рассматриваемый период творчества Флоровского предметом его особого внимания была прежде
всего метафизика Вл. Соловьева. Для этого были вполне
очевидные весьма серьезные причины. Философское
творчество Вл. Соловьева стало источником вдохновения для целого поколения выдающихся русских мыслителей. И хотя метафизические построения Соловьева
далеко не всегда служили в качестве непосредственного
образца для философии его последователей, сам замысел Соловьева, заключавшийся в стремлении создать
всеобъемлющую систему цельного знания, отражающую
цельность самого мироздания как становящегося, божественного в своих ноуменальных корнях «Всеединства»,
разделялся практически всеми представителями русской
религиозной философии Серебряного века. С другой стороны, эта последняя, следуя по стопам своего основателя, оказывалась тем самым в одном ряду с другими спекулятивно-гностическими традициями европейской
философии Нового времени, предпринимавшими попытки «абсолютного обоснования» действительности в
мысли. Вся высокая интеллектуальная культура Европы
1920-х гг. была все еще пропитана этим рационалистическим пафосом всеобъемлющего философского синтеза. Поэтому для Флоровского вопросом принципиальной
важности было отношение к фигуре «основателя русской
религиозной метафизики»: на примере его философии
можно было увидеть многие изъяны «метафизики всеединства», и только на основе такого предварительного
анализа этой метафизики можно было попытаться определить дальнейшее направление исканий русской философской мысли.
Мы уже писали выше, что Флоровский в 1922/23 г. в
Русском юридическом институте читал спецкурс о философии Вл. Соловьева [20. С. 208]. У ученого были планы
написания книги о Соловьеве, и, может быть, к 1926 г.
уже было подготовлено несколько глав [26. С. 210]. И все
же, несмотря на значительную работу, проделанную Флоровским в 1920-е гг. по изучению творчества Соловьева,
большое исследование о его философии так и не увидело
свет. Причиной тому была не только загруженность Флоровского другой работой. Как обоснованно полагает
А.В. Соболев, «жесткая и развернутая критика соловьевской “метафизики всеединства” и “софиологии” не могла не ударить рикошетом по о. Сергию Булгакову, совершившему великое благодеяние для Флоровского приглашением его на кафедру патрологии во вновь открытый
Парижский Православный богословский институт»
[27. С. 162]. И действительно, в условиях заграничного
рассеяния, когда необходимо было собирать оторванные
от родной почвы силы русской религиозной философии,
чрезмерное подчеркивание разногласий и любая излишняя «конфронтация» в рядах ее представителей не могли
сослужить хорошую службу ослабленной трудностями
эмигрантского существования русской мысли. Нами уже
отмечалось, что критичная позиция Флоровского по от-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ношению к наследию философии русского Серебряного
века и так приводила к существенным трениям в его отношениях с представителями старшего поколения русской
мысли. Поэтому мы предполагаем, что Флоровский, находясь в 1920-е гг. в роли только начинающего свою философскую карьеру мыслителя, просто не отважился на
то, чтобы обнародовать развернутую и детальную критику философского наследия кумира предшествующего
поколения русской мысли. Тем не менее все самое главное, что было необходимо, по мнению Флоровского, сказать о принципиальных дефектах соловьевской «метафизики всеединства», было им сказано еще в его работах
первой половины 1920-х гг.
Флоровский показывает, что Соловьев полностью разделяет убеждение XIX в., что в истории мироздания реализуется разумный, абсолютно доступный человеческому
постижению план. Разумный смысл истории для Соловьева заключается в том, что в ней осуществляется «свободное Всеединство» [24. С. 75]. Весь космогонический и исторический процесс для Соловьева, пишет Флоровский,
представлялся в виде своего рода изогнутой линии: «…сперва раздробление, распадение бытия должно было, нарастая, дойти до крайних пределов хаотичности, чтобы потом
постепенно происходило вторичное объединение существующего. В конце стоит то же, что в начале: единство; но в
начале было голое единство, а в конце единство синтетическое, единство многого, pan kai’en. История, по изображению Соловьева, есть “Богочеловеческий процесс”, процесс постепенного установления Богочеловечества, глубинного и свободного единения Божеского и человеческого.
Предустановленное предвечно в Софии как идеальной сущности тварного мира, оно вторично восстановилось в Богочеловеческой личности Христа. Но далее оно должно распространиться на весь мир, и в этом сущность христианской истории; здесь снова повторяется тройственный ритм:
человечество должно снова отпасть от единства, снова пройти через бездны своевольного самоутверждения, чтобы на
последок дней своих придти к совершеннейшему свободному Богочеловечеству, когда будет Бог всяческая во всем,
и утвердится всесовершенное Царство Божие на земле, т.е.
«полнота естественной человеческой жизни, соединяемой
через Христа с полнотою Божества» [24. С. 76].
Распадение первозданной гармонии, согласно Соловьеву, было необходимо, указывает Флоровский, для того,
чтобы «все свободные существа довели до предела свое
своеволие, испытали всю тягость неупорядоченного хаоса и уже свободным избранием, свободным актом самоотрекающейся воли вернулись к утраченному Всеединству» [24. С. 75]. Греховное, злое состояние мира есть,
таким образом, необходимый этап в становлении мироздания. Зло и грех у Соловьева есть неизбежный «выкуп
свободы», как позднее напишет Флоровский в «Путях
русского богословия» [28. С. 315]. Но и само зло понимается Соловьевым слишком узко, слишком рационалистически: зло есть просто «отпадение от первоначального Всеединства», оно заключается только «в неправильном распорядке ценностей, в искажении перспективы»
[24. С. 75]. Поэтому, по мнению Флоровского, зло, в мировоззрении основателя русской метафизики, «не обладает подлинной реальностью, не есть даже нечто самостоятельное, а есть лишь искаженная форма Добра.
И преодоление зла сводится не к его искоренению, а к
разрушению его односторонности, к восстановлению нарушенных гармонических соотношений» [24. С. 75].
В конце же исторического процесса ожидается абсолютный синтез всей полноты мировой и человеческой жизни. «Ничто не будет выключено как недостойное, все
будет освящено. Поэтому-то будущее, продолжает Флоровский, и рисовалось Соловьеву в ярких земных красках. И от века уготованное Царство оказывалось в его
изображении земным государством, возглавляемым земным Царем, земным Первосвященником и земным Пророком» [24. С. 76].
Вся история мироздания мыслится в метафизике Соловьева как процесс саморазвития единого Субъекта.
Человечество рассматривается философом как целокупность, изначально объединенная в Личности «Вечной
Спутницы» Бога, Его Другого, «Вечной Женственности» –
«Софии». «Мир в целом», или (что здесь есть то же самое) «человечество в целом», есть, таким образом, у Соловьева один Живой и Сознательный Организм, проходящий три необходимых этапа развития: 1) этап внешнего, несвободного единства своих элементов; 2) этап самоутверждения этих элементов и распадения первоначального единства; 3) этап свободной реинтеграции распавшихся элементов, т.е. фазу осуществления «свободного Всеединства» [29. С. 141–145]. И в этом «образе
мира, как органического целого, все сливалось в натуралистическом стихийном кружении и биении, предобразованном от века» [20. С. 208]. Даже событие Воскресения Христова рассматривалось Соловьевым не как величайшее Чудо, а как закономерный и необходимый этап
космогонического процесса, замечает Флоровский
[24. С. 77]. Сущность всех тварных существ в метафизической системе Соловьева заключена в первоначальном,
божественном Всеединстве (т.е. в «Софии» – собезначальной Спутнице Бога), все живое имеет здесь божественные корни; в мировом процессе это божественное зерно
каждой вещи должно «прорасти» и благодаря этому потенциальное единство мироздания должно превратиться
в его актуальное «Всеединство» [30. С. 141].
Вл. Соловьев, окончивший свой земной путь еще совсем не старым человеком, незадолго до кончины подверг радикальному переосмыслению свои прежние философские взгляды. Ему открылась трагическая реальность человеческой свободы, жуткая соблазнительность
зла как реального пути для человека. В своей последней
пророческой книге «Три разговора о войне, прогрессе и
конце всемирной истории» философ вкладывал свой заветный замысел всеобъемлющего социально-космического синтеза в уста самого Антихриста, призванного своим явлением накануне конца истории подвергнуть человечество последнему историческому испытанию.
Однако, отмечает Флоровский, «по “иронии судьбы”
отвергнутая самим Соловьевым, его “первая метафизика” стала образцом и источником вдохновения для сменивших его поколений; и в этом, подчеркивает ученый,
его роковая и двусмысленная роль в истории русского
религиозно-философского самосознания» [20. С. 206].
Русская философия Серебряного века мыслила свою задачу так же, как и юноша-Соловьев: ее целью было умозрительное построение системной философии – «метафи83
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
зики Всеединства» [31. С. 24]. И Флоровский указывает,
что весь этот замысел «системной метафизики», философии как «абсолютной науки», возникший в европейской
культуре Нового времени, к которому восходила и заложенная Соловьевым философская традиция русского религиозно-философского ренессанса, был результатом
сложного переплетения существенно внецерковных мистических и философских направлений. В частности, сама
философия Вл. Соловьева, пишет Флоровский, «была
связана с западноевропейским пантеизмом (Спинозой,
Шопенгауэром), с древней и новой гностикой (александринизмом, Каббалой, “немецкой мистикой”), с бессильными попытками спекулятивного преодоления рационализма (у Шеллинга и Баадера). И собственный мистический опыт Соловьева был существенно не церковен, имел
ярко сектантский уклон: его прозрения о Вечной Женственности качественно несоизмеримы с церковным опытом Софии, запечатленным преимущественно в иконографии… Соловьев бездонно укоренен в “природо-вдохновенной” мистике Запада, в “теософизме” Якоба Беме,
который еще Шеллингом был опознан как рационализм»
[20. С. 206]. Поэтому совсем не удивительно, что философия истории, построенная из такого «материала», оказывалась в очевидном и вопиющем противоречии с фундаментальным фактом, открывающимся в церковном
опыте, – фактом реальности Божественной и человеческой свободы [20. С. 208–209].
Выше нами был представлен цельный образ христианского историзма в понимании молодого Флоровского, образ, основанный на учете этого фундаментального феномена свободы. Теперь пришло время для изучения деталей
философской позиции Флоровского тех лет, как она формировалась в противопоставлении «систематической философии истории», которую он находил в первую очередь в
традициях немецкого и русского идеализма.
Г.В. ФЛОРОВСКИЙ О СТРОЕНИИ
ИСТОРИЧЕСКОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ
В основе убеждения в единстве и цельности исторического процесса, разделявшегося как традицией немецкого идеализма (Шеллинг, Гегель), так и русской традицией «метафизики всеединства», лежал постулат о наличии единой «Субстанции», или единого «Субъекта» исторического развития. Это единое Начало мировой истории либо прямо рассматривалось как само Божество
(Гегель), либо мыслилось как неразрывно связанная с
Богом Часть божественной действительности (Шеллинг
и различные варианты русской «метафизики всеединства»). Отсюда – абсолютный монизм в восприятии и
космического, и социального бытия. Субъект исторического развития здесь всегда – «мировое всеединство», тождественное «целокупному человечеству», а «свобода» –
всего лишь «имманентный закон развития» этого Субъекта, заключающийся в постепенном проявлении в ходе
исторического процесса изначально заложенных в нем
«потенций». Флоровский, опиравшийся на то понимание
человеческой свободы, которое он находил в Предании
Православной церкви, должен был противопоставить
этому радикальному монизму в понимании бытия, с од84
ной стороны, представление о принципиальной двойственности Бога и твари, связанных только «причинностью через свободу», а с другой – представление о свободной множественности тварного бытия, состоящего из
огромного числа автономных в своем выборе человеческих личностей. И конечно же сделать это ему было необходимо не только «на уровне простых деклараций», но и
на уровне аналитической разработки ряда центральных
проблем онтологии истории и теории исторического познания, в которых находили преломление эти фундаментальные различия в понимании самой природы исторического бытия.
Далеко не все историософские построения XIX – начала XX в. были столь же последовательны в акцентировании субстанциального единства истории как системы классического немецкого идеализма и русская «метафизика всеединства». Для большинства «философий
истории» Нового времени представление о «единстве всемирно-исторического процесса» служило скорее в качестве фундаментальной бессознательной предпосылки понимания истории – и в качестве такого бессознательного a priori видения истории это представление оказывалась тем более неустранимым «предрассудком» исторической философии эпохи. Лишь немногие мыслители
были способны поставить под вопрос эту господствовавшую в XIX столетии интерпретацию истории как единого процесса развития «целокупного человечества».
Одним из них был русский писатель и философ А.И. Герцен. И несмотря на радикальное различие в мировоззрениях православного философа Георгия Флоровского и
убежденного атеиста и социалиста Герцена, мысль последнего представляла для Флоровского очень большой
интерес. Как мы писали выше, Флоровский посвятил
изучению «исторической философии Герцена» свою магистерскую диссертацию. Для молодого ученого бескомпромиссный индивидуализм Герцена, его беспощадная
критика рационалистического восприятия истории явились мощным стимулом для выработки собственного
понимания строения исторической действительности –
природы наличествующих в истории связей и характера
присутствующего в ней единства.
В своих ранних статьях Флоровский часто и с воодушевлением цитирует яркие пассажи из художественнофилософской публицистики писателя: «Герцен разбивает все старые скрижали, и скрижаль разума прежде всего. Нет разума в истории, нет смысла в мире. История
есть жизнь, а жизнь есть творчество, стихийная борьба, – и нет в ней целей и задач». «Не имея ни программы, ни заданной темы, ни неминуемой развязки, растрепанная импровизация истории готова идти с каждым,
каждый может вставить в нее свой стих», и от него зависит, чтобы он был звучен. «Ни природа, ни история никуда не идут, и потому готовы идти всюду, куда им укажут». Так человек становится действительной ценностью, а не «куклой, назначенной выстрадать прогресс или
воплотить какую-то бездомную идею». Пестрая ткань истории перестает быть «заданным уроком» и превращается в неопределенную задачу. «Хозяина нет, рисунка нет,
одна основа, да мы одни одинехоньки». «Только отнимая у истории всякий предназначенный путь, человек и
история делаются чем-то серьезным, действительным и
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
исполненным глубокого интереса. Если события подтасованы, если вся история – развитие какого-то доисторического заговора и она сводится на одно выполнение,
на одну его mise en sce’ne, возьмемте, по крайней мере,
и мы деревянные мечи и щиты из латуни. Неужели нам
лить настоящую кровь и настоящие слезы для представления провиденциальной шарады? С предопределенным
планом история сводится на вставку чисел в алгебраическую формулу, будущее отдано в кабалу до рождения»
[19. С. 109–110].
Радикальный индивидуалист Герцен смело ставит под
сомнение и само «Верховное Божество» философии прогресса. «Слово “человечество” препротивное, оно не выражает ничего определенного, а только к смутности всех
остальных понятий добавляет еще какого-то пегого полубога. Какое единство разумеется под словом “человечество”?» – вопрошает Герцен [32. С. 397]. Сам Герцен в конце своей жизни колебался между откровенным признанием абсурдности положения человека в жизни и в истории
и… традиционной для «историцистского» XIX в. верой (не
стыкующейся с другой частью его убеждений) в регулярно
повторяющиеся стихийные «обновления» исторической
жизни, в частности в грядущее «возрождение человечества»
благодаря воплощению на юной, исполненной девственного пластицизма российской почве социалистического
идеала – идеала, переданного России по «исторической
эстафете» стареющей и погрязающей в торгашеском мещанстве Европой, оказавшейся бессильной его воплотить
[33. С. 48–49]. Своим творчеством Герцен, по мнению Флоровского, не только продемонстрировал коренные пороки
провиденциалистически-рационалистического понимания
смысла истории, но и вскрыл противоположный тупик, в
который может упереться человеческая мысль, «обманутая
историей» в своих прекраснодушных ожиданиях, – состояние безочарованного иррационалистического и анархического индивидуализма [33. С. 49; 34. С. 255].
Для Флоровского одинаково неприемлем и радикальный «историософский монизм», и крайний романтикоанархический индивидуализм, для которого человеческая личность при всей ее кажущейся «героической» свободе – лишь «пена на волнах» безликого и бессмысленного океана жизни. И Флоровский предпринимает собственную попытку ответить на вопрос, заданный Герценом: «Какое единство разумеется под словом «человечество»?» – ответить так, чтобы признанием единства истории нисколько не умалялась свобода и творческая автономия каждого отдельного человека.
«Для преодоления неисходного антиномизма частного, индивидуального и общего, – писал Флоровский в заключении к своей диссертации о Герцене, – мира и личности, необходимо исходить не из двух, а из трех начал; только таким образом можно избежать неминуемого при двойственности начал иерархизма – либо подчинения миру
человека, либо подчинения человеку мира» [34. С. 253].
И этим «третьим началом» для христианина Флоровского являлась Личность Живого Бога – Творца и Промыслителя мироздания [34. С. 253]. Однако сознательное или
бессознательное признание за историей субстанциального
единства, полагает Флоровский, означает не только исключение из истории человеческой свободы, но и фактическое «блокирование доступа» в нее самому Богу. Ведь
если история есть последовательный процесс становления единого субъекта, то «управляет» ею, очевидно, не
свободная воля Творца, а тот или иной «имманентный
закон» становления действительности. Ибо мыслить субстанциальное единство истории можно не иначе как лишь
в виде некоторой «логической формулы». Такой «логической формулой» в рамках подавляющего большинства
историософий XIX в. служила «идея развития».
Логическая структура этой идеи достаточно проста.
«Идея развития, – пишет Флоровский, – всегда предполагает определенным образом предназначенную внутреннюю структуру саморазвивающегося субъекта. И развитие заключается прежде всего в реальном действии и осуществлении этой потенциально органической структуры… Для развития, как это уже доказал Аристотель, характерны антагонизм и напряженность между “возможным” и “действительным”. А “возможность” – это прежде всего форма, не достигшая явления. В то же время
форма – это динамический фактор, форма-сила, и сила
единства: в этом заключается двойной смысл понятия
“динамис”. Имманентная структура субъекта определяет
форму процесса… Цель, или определенное “конечное
состояние”, является основополагающим моментом идеи
развития» [35. С. 424]. Короче говоря, по мнению Флоровского, «развитие» – «это предсуществование, которое
осуществляет себя; это скрытость, которая открывается»
[35. С. 425]. «Развитие и организм – понятия соотносительные», – отмечает философ [35. С. 424]. Ибо «субъектом развития может стать только нечто, содержащее в себе
единство, которое потенциально уже заранее владеет определенной структурой, долженствующей проявиться и
выразиться в процессе развития» [35. С. 425].
В этот «логический каркас» идеи развития могло вкладываться разное содержание: субъектом мирового процесса могли признаваться саморазвивающийся по логико-диалектическим законам «Мировой Дух» (Гегель); СоБезначальная Богу, но отпадшая от него «София-Премудрость Божия» – «Всеединое Начало Мироздания» (Соловьев); «родовая сущность человека», приходящая в результате исторического процесса из состояния самоотчуждения в состояние гармонического равновесия своих сил и
способностей (Фейербах, Маркс); «Человечество» как
единое «Великое Существо» (Конт) и т.д. Однако при этом
всякий раз оставалось неизменным не только само это
«видение истории в целом» как единого, органического,
направленного к имманентной цели процесса, но и сохранялась общая стратегия подхода к изучению социально-исторической действительности, заключавшаяся в
построении рациональных моделей «развития» различных (больших и малых) сегментов этой действительности, которые, как считалось, «адекватно отражали» «имманентную логику исторических процессов».
Г.В. Флоровский предлагает принципиально иное понимание как самого исторического бытия, так и исторического познания. Христианское, персоналистическое восприятие истории, учитывающее дар свободы, которым наделен
каждый «эмпирический» индивид, должно, с точки зрения
Флоровского, отказаться от понимания истории людей как
процесса «развития». Все элементы этой идеи, по мнению
ученого, не выдерживают критики с позиций христианского понимания онтологии истории.
85
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Во-первых, бытие не является «единым субъектом».
«Бытие, – указывает Флоровский, – не есть “всеединство”,
не есть “органическое целое”, ибо оно разорвано зиянием
и бездною между абсолютным и тварью; и эти два мира
соединены между собой только “причинностью через свободу”… Теперь, пока, до наступления “полноты времен”,
тварь, как таковая, не есть “целое”, гармонически упорядоченное, – она, колеблясь, стоит на перепутье между упрямым утверждением самозамкнутой необходимости и благоговейным самоотречением в приятии Божественной благодати. Мир пока не закончен и неустойчив, – не в смысле
естественной рыхлости и неоформленности, а в смысле
непрерывно встающей задачи оценочного и волевого выбора между Добром и Злом. И этот выбор совершается человеческой личностью, – и только ею» [20. С. 204].
Во-вторых, задача, которая стоит перед каждым человеком, заключается не в том, чтобы «адекватно выразить»
предзаложенную в нем «мировым духом» «потенцию», а
в том, чтобы свободным, «не обоснованным» ничем в
мире сем творческим актом низвести в мир трансцендентную ему Божественную благодать. «В личном человеческом становлении, – пишет Флоровский, – реализуются не только задачи, но также и намерения, открываются
не только ростки и возможности, но также осуществляются идеалы. В этом как раз проявляется свобода. Личность свободна; это значит, что она может освободиться
и от самой себя, от своей собственной, индивидуальной
ограниченности и предопределенности, что она может не
только быть тем, что она есть, но также стать тем, чем
она не является и чем она не может стать, если не сумеет
разрешить себе этого при помощи свободы. В таком смысле свобода – прежде всего выбор, а область истории как
область творческой свободы – это область частого выбора. При этом выбор имеет отношение не только к возможному пути в многообразии естественного бытия, а
касается прежде всего антагонизма между естественным
и неестественным, существованием и не-существованием – таким не-существованием, которое должно существовать, но не иначе как при помощи творческой свободы решающей, избирающей и действующей личности.
В этом заключается смысл действия личности, в этом –
особенность истинной свободы, в этом – смысл и содержание творчества. Именно поэтому становление личности – не развитие. Было бы лучше и точнее определить
становление личности как эпигенез, потому что в нем осуществляется подлинное новообразование, возникновение
существенного нового, прирост бытия» [35. С. 434].
В истории всегда имеет место «двойственность существующего и предстоящего, данного и заданного (заданного,
т.е. стоящего за данным)» [35. С. 437]. Идеал трансцендентен действительности, хотя это конечно же не значит,
что он не имеет независимого, самостоятельного «бытия
в себе». Это означает «лишь» то, что его осуществление –
постоянная задача для человеческой свободы и творчества. Перед человеком «сверкает вечный свет небесного
мира, вечно растущего бытия и проявляется для него как
призыв, цель и разум» [35. С. 438]. В усвоении этой «сокровищницы блага» творческой свободой человека и заключается, настаивает Флоровский, «сверхприродное
содержание истории и последний смысл эпигенеза»
[35. С. 439].
86
Наконец, в-третьих, человеческая история не содержит в себе никакой «имманентной цели». Цель ее, действительно, «трансцендентна». История «не есть роковое
развертывание наследственно-врожденных задатков, но
подвиг, бесчисленный ряд свободно-чудесных касаний
Божественной Славе, чудесных встреч человека с Богом»
[22. С. 286]. И «в плане видимом и эмпирическом она
слагается из чередования событий, не устремленных и
не тяготеющих ни к какой имманентной цели. Но в плане
ноуменальном непрестанно совершается чудесное преображение твари, предваряющее грядущий вселенский
переворот, “когда времени уже не будет”. История имеет
хронологическую грань, но в себе самой не имеет кульминационной точки…» [22. С. 287–288].
Итак, Флоровский противопоставляет пониманию
истории как развития – пониманию, в рамках которого
не остается места для реальной свободы Бога и человека
(ибо развитие есть всегда не более чем простая актуализация предсуществующего, заранее данного смыслового
содержания) – свою интерпретацию истории как эпигенеза – непредопределенного заранее процесса нарастания мирового бытия в результате напластования новообразований, возникающих в результате творческих актов
людей, чудесным образом низводящих в мир трансцендентную ему благодать Божественной Премудрости и
Любви. В связи с таким пониманием природы исторического бытия у философа формируется особый взгляд и
на характер присутствующего в истории единства. Для
Флоровского единство истории не есть единство «мирового плана развития мироздания», оно не есть единство
«органическое», единство «предсуществующее и натуральное» [36. С. 536]. Это – единство Идеала, обращенного к свободе каждого отдельного человека, единство,
действительно лишь возникающее в ходе «мирового процесса», единство «подвижное и становящееся» [36. С. 536,
540–541]. Это не «естественное», но духовное единство,
не субстанциальное единство, а единство интенциональное [35. С. 439–440]. И оно образуется только благодаря
надприродной свободе человека, реализация которой открывает доступ людям к этому «Сверхъестественному
Единящему Началу» – Богу [35. С. 440].
Признание такого интенционального, «трансцендентного» единства бытия в абсолютной степени совместимо с признанием свободной множественности его элементов. Допуская такое «сверхъестественное», как бы «вертикальное», единство мироздания, действительность в то
же время можно мыслить в «горизонтальном плане» как
свободное взаимодействие самостоятельных «сущностей», автономных единиц, нисколько не предрешая заранее степень и форму этой естественной, «горизонтальной» связанности единиц мироздания. Принимая «трансцендентное единство бытия», совсем не обязательно, оказывается, мыслить это бытие как «единый организм» в
плане «имманентном». Можно рассматривать действительность как состоящую из «раздельных сущностей»,
связь между которыми формируется свободно (в дочеловеческом мире – свободными промыслительными актами Творца, в человеческом – при участии свободной воли
каждого отдельного человека). Признание же подлинно
творческого характера мирового становления, требующее
рассматривать действительность как растущее напласто-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
вание «новизн», т.е. «новых бываний, не возникающих
из преждебываний, к ним не сводимых, а независимо от
них рождающихся» [37. С. 449], и вовсе логически невозможно без допущения дискретности в структуре бытия, т.е. без допущения свободной множественности его
раздельных элементов [37. С. 448–450].
Поэтому в своей критике метафизического и историософского монизма, этого доминирующего направления
в философии XIX в., Г.В. Флоровский должен был опереться на описанное выше принципиально плюралистическое видение мира, которое он находил прежде всего в
мысли французского философа Ш. Ренувье и его последователя американского философа-прагматиста У. Джеймса. В русской же философии представителем плюралистического понимания бытия являлся друг и учитель Флоровского П.Б. Струве. Сам Флоровский не оставил работ,
которые бы исследовали онтологическую проблематику
с точки зрения метафизического плюрализма. Тем не менее именно это ви? дение бытия как множественности
несводимых друг на друга свободных единиц было тем
философским горизонтом, в рамках которого Флоровским рассматривались ключевые онтологические и гносеологические проблемы.
НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ТЕОРИИ
ИСТОРИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ
В ПОНИМАНИИ Г.В. ФЛОРОВСКОГО
Допущение свободной, «плюралистической» и творческой природы реальности имеет важные следствия для
теории познания. Эти следствия были обстоятельно изучены У. Джеймсом в рамках его философии «прагматизма». Философ в первую очередь указывает, что описание
так воспринимаемой действительности на языке понятий
в определенном отношении должно быть признано заведомо неадекватным этой действительности. Ибо, как
отмечает У. Джеймс, «все подлинно новое… (а единичность и индивидуальность каждого момента делает его
новым) всецело ускользает от передачи на языке понятий» [38. С. 66]. Человеческий разум по самой своей природе может строить только такие «искусственные» модели действительности, связь между элементами которых
осуществляется по законам самого этого разума, т.е. по
законам «логической необходимости». И потому элемент
свободы и новизны, неустранимо присутствующий в
структуре самой действительности, не может быть выражен на языке «рациональных моделей» этой действительности [38. С. 66–68]. При допущении эмпирической реальности самосущей новизны и свободы не только оказывается невозможным построение универсальной рациональной модели «всей действительности в целом», но и
«воспроизводство в мысли» отдельных фрагментов этой
действительности должно рассматриваться как своего
рода «прагматическая фикция», функция которой – отнюдь не «адекватно отразить» многообразие реальности
(что заведомо невозможно даже по отношению к ее отдельным «сегментам»), но – решить ту или иную конкретную практическую или теоретическую задачу, стоящую перед людьми [39. С. 272–286]. Поэтому с точки
зрения философского прагматизма У. Джеймса познание,
теряя свойство абсолютной адекватности реальности (которое ему приписывалось в рамках систем рационалистической философии), взамен приобретает активный,
творческий характер, становится способным повышать
«совокупную ценность вселенной» [39. С. 299–306].
Г.В. Флоровский не был, строго говоря, последователем философской версии прагматизма, развитой
У. Джеймсом. Но в целом он разделял только что изложенные нами фундаментальные идеи философии этого
мыслителя. Рационалистическому пониманию познания
как воспроизведения «имманентной логической архитектоники мира» Флоровский противополагает свое понимание познания как построения – как творчески свободного создания человеком «символов, не воспроизводящих
“системность мира”, а позволяющих охватывать мир как
систему (даже – “как бы” систему)» [40. С. 157]. Для Флоровского категории познания суть не более чем «прагматические способы теоретического преодоления «многообразия данного» [21. С. 128]. В противоположность абсолютистским притязаниям рационалистической философии ученый настаивает, что всякое рациональное познание действительности принципиально не способно преодолеть «двоякой относительности: зависимости от данного строения “опыта” и определенности таким или иным
аксиоматическим фондом» (под последним Флоровским
разумеются конституирующие ту или иную научную теорию фундаментальные «искусственно созданные» человеком постулаты) [41. С. 114]. По мнению Флоровского,
научное познание (как в сфере наук о природе, так и в
области гуманитарного знания) есть построение интеллектуальной фантазией человека того или иного «идеального образа мира». «Факторы мироздания» и “законы
природы”, – пишет философ, – суть признаки и черты
некоторого “идеального предмета”, – такого предмета,
существование которого обнаруживалось бы, по суждению нашей мысли, именно такими проявлениями, из каких слагается наше “восприятие”. Этот “предмет” есть
только “мыслимый” предмет. Его “реальность” означает
только достаточно совершенное выполнение задачи систематического объединения “опыта”. Если мир (был бы)
таков, то такие-то “явления” должны иметь место и такие-то “закономерности” должны определять их соотношения в опыте. Если, далее, наш опыт оправдывает эти
“предсказания”, мы признаем наши схемы “истинными”.
Обратим внимание на это двойное “если”. “Законы природы” суть гипотезы, conditiones sine quibus non систематического познания мира, – условия, однако, только возможные, но не необходимые. Единичность и незаменимость этих условий не есть ни нечто самоочевидное, ни
нечто опосредствованно доказуемое» [41. С. 109–110].
И чуть далее по тексту цитируемой статьи Флоровский
отмечает, что «по содержанию научные теории не выстраиваются в единый ряд так, чтобы каждая последующая
получалась из предыдущей путем одних только дополнений. Расширение опыта чаще вызывает не дополнения и
поправки, а простую замену одного – другим. Последовательно сменяющие друг друга построения не становятся
“лучше”, не развиваются: они просто меняются и становятся “шире”. Непрерывно растет только их формально-систематическая действенность, да и то не всегда»
[41. С. 113].
87
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Признание абсолютности «логических формул» мира,
их «всецелой имманентности» внутренней структуре мироздания было бы возможно только в том случае, если
само конкретное бытие могло бы быть выведено по логическим законам из некоего тоже рационально понимаемого «Абсолюта» [41. С. 123]. Именно такие попытки,
указывает Флоровский, и предпринимались в рамках традиции рационалистической философии (наиболее радикальный опыт построения такой философии, как замечает в рассматриваемой работе ученый, являет собой классический немецкий идеализм – системы Шеллинга и Гегеля) [41. С. 123–124]. И для Флоровского принципиально важно подчеркнуть гетерономный, опытный характер
человеческого познания. Предмет познания всегда дан
человеку как безусловный факт. Его структура не может
быть «дедуцирована» из автономных законов разума
[41. С. 122]. Последним «метафизическим основанием»
этой коренной гетерономности человеческого познания
является то обстоятельство, что его «предмет» – мир –
есть произведение свободной, ничем не обусловленной
воли Творца. И как такое свободное произведение свободной Личности Бога он совсем не «обязан» быть всецело прозрачен для человеческого разума, мыслящего
действительность в категориях, допускающих лишь «необходимые» связи между «ее» элементами [41. С. 125; 42.
С. 241–245]. Да и сама структура «всей имеющейся ныне
действительности», замечает Флоровский, есть тоже всего лишь истина факта, и логически не немыслима иная,
иначе слаженная действительность [41. С. 122], ибо абсолютность Божественной свободы миротворения предполагает, что «весь этот мир» в самом деле мог бы быть в
абсолютно непостижимой для человеческого ума степени иным [42. С. 245].
Реально реализуемое человеком познание всегда обращено к тому или иному конкретному, внеположному
человеческому разуму опыту. При этом, подчеркивает
Флоровский, «нам дан опыт меняющийся, – это первичное свойство данности; и меняется он без определенного
направления, в известном смысле – “мутациями”. Поэтому неоправданно присвоение абсолютного достоинства
никакой, сколь угодно устойчивой и исторически работающей идеальной схеме…» [41. С. 122]. Всякое научное
знание, таким образом, по своей природе относительно,
полагает Флоровский, и фундаментальной причиной этой
относительности служит незаконченность, незавершенность человеческого опыта [41. С. 122]. И сама ценность
познания заключается отнюдь не в его мнимой способности «полно и адекватно отражать объективную реальность». Ценность познания, соглашается Флоровский с
У. Джеймсом, заключается прежде всего в его «нравственно-творческой силе» [23. С. 61]. Если в области естествознания «творческая мощь» познания сводится в основном
лишь к утилитарно-техническому овладению силами природы, то в области гуманитарных наук, и в частности в
сфере исторического познания, духовно-нравственное
измерение познавательной деятельности человека выходит на передний план.
Однако прежде чем обратиться к исследованию понимания молодым Флоровским гносеологической проблематики, специфичной для исторической науки как «науки о духе», в отличие от естествознания как «науки о
88
природе», нам необходимо остановиться на одном важном следствии, которое, по мнению Флоровского, имеет
для теории исторического познания предложенное им
общее понимание всякого научного познания как творчески свободного построения по своей природе фиктивных и относительных моделей действительности. Истолкование познания как построения рациональных моделей действительности должно, по мысли Флоровского,
оградить историческую науку от серьезной опасности,
которая подстерегает тех ученых, которые не учитывают
средостение, всегда с неизбежностью присутствующее
между «логикой исторического знания» и реальным строением самой исторической действительности. Опасность
эта заключается в тенденции превращения в рамках историографии, игнорирующей условность и радикальную
ограниченность рациональных моделей истории, «логических категорий исторического знания» в «субъекты» и
«факторы» самого исторического процесса.
Персоналистическое восприятие исторической действительности, укорененное в христианском понимании
каждой человеческой личности как самостоятельного,
свободного и ответственного субъекта, предполагает, по
мнению Флоровского, понимание социально-исторической реальности как «системы взаимодействующих единиц» [36. С. 537]. Общество, настаивает Флоровский,
необходимо рассматривать как такое целое, связь между
«элементами» которого – живыми людьми – «есть связь
взаимодействия, связь отношения, а не “органическая”
связь внутри “единого предмета”. И, с другой стороны, –
продолжает свою мысль ученый, – и в “связях” своих “единицы” остаются именно единицами, неисчезающими
“элементами”, и не превращаются в «дроби» [36. С. 537].
Флоровский в данном случае опирается на обстоятельный анализ различия между двумя видами «целого» –
«целым-организмом» и «целым-системой», проделанный
в социологических трудах П.Б. Струве. «Целое-организм», отмечал последний, есть «субъективное телеологическое единство», это область сознательного, рационального, сфера, в которой господствует начало автогонии целей. «Целое-система» есть, напротив, единство
бессубъектное, есть область иррационального, такая сфера, где господствует начало гетерогонии целей [43. С. 38–
39]. Наиболее чистым примером «целого-организма»
может служить, разумеется, отдельная человеческая личность. Индивидуальное хозяйство, государство и другие
общественные союзы, по мнению П.Б. Струве, также
можно рассматривать как «целые-организмы», правда,
лишь при условии, что поведение этих собирательных
целых на самом деле управляется рациональными решениями, исходящими из реально наличествующего «сознательного центра» [43. С. 37–38]. «Общество же в целом»,
по убеждению Струве, есть всегда «целое-система», состоящая из огромного множества самостоятельных «единиц» – «субъектов» [43. С. 39–41]. Основываясь на данной типологии объектов социальной науки, П.Б. Струве,
а вслед за ним и Г.В. Флоровский, предпринимают попытку разоблачить «реалистический уклон» в социологическом мышлении. Этот уклон в общественной науке,
пишет Струве, «сказывается прежде всего в том, что самая система психических отношений между людьми, каковою является общество, рассматривается не только как
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
реальное целое, не только как сумма или система, но
мыслится как особое живое единство, как существо. Такие понятия, как общество, класс, являются или, во всяком случае, легко становятся как бы “универсалиями”
социологического мышления. Они легко «гипостазируются» [43. С. XI]. Выражаясь более кратко, реалистический уклон в социологическом и историческом познании
заключается в истолковании «общественных целых» как
сложных «субъектов более высокого порядка» [36. С. 540].
Для этого вовсе не обязательно, чтобы тот или иной ученый, вслед за Вл. Соловьевым и некоторыми другими
представителями религиозной философии XIX – начала
XX в., верил в реальную объединенность человеческих
индивидов в рамках действительных, живых личностей
«метачеловеческого уровня». Для этого вполне достаточно сознательного, или хуже того – некритически-«бессознательного», использования исторических категорий,
обобщающих в сознании историка массу находимого им
в источниках материала, в качестве элементов логических моделей, «представляющих» историческое становление как развивающийся по «разумным законам» процесс
[36. С. 535–541].
По глубокому убеждению Флоровского, по «разумным
законам» способен развиваться, строго говоря, лишь сам
человеческий разум. «Законы человеческого разума» суть
просто «конститутивные принципы» мышления как такого, его, так сказать, определение [41. С. 124]. И то целое, которое представляет человеческая мысль, есть единство сознательное, единство автогоническое и телеологическое. Более того, это такое единство, которое способно к бесконечному саморазвитию, обнаруживающему безграничный потенциал разворачивания подробностей своего «логического строения» [36. С. 540]. Для Флоровского, принципиально отрицающего взаимную эквивалентность «исторического» и «логического», всякое
«рациональное моделирование» исторических процессов
(неважно, «больших» или «малых») означает неизбежное
«упрощение исторической действительности, причем
преувеличивается степень ее стройности и согласованности по сравнению со сложностью и «растрепанной
импровизацией» действительной жизни» [36. С. 540].
Если к тому же «рациональное моделирование истории»
движимо пафосом «гносеологического абсолютизма» (т.е.
верой во всецелую прозрачность действительности для
разума), то в результате реальная история людей замещается «схематикой социологических абстракций». «Субъектами» рационально интерпретируемой истории оказываются, таким образом, не люди, а «логические фантомы» – «категории исторического разума». И только ценой такого «теоретического убиения» человеческой личности и возможно построение «цельной картины» исторического процесса – исторического процесса как последовательного саморазвития «единого разумного начала», лежащего в его «основе». «Логический провиденциализм» – такой формулой, по мнению Флоровского, можно в двух словах описать особенности данного способа
исторического мышления [19. С. 106].
Трудно найти более яркий и очевидный пример идеологической и научной традиции, подобным образом интерпретировавшей историю, чем марксизм. Как отмечает Флоровский, в изображении исторического процесса Марксом
«отвлеченные всеобщности совершенно заслоняют “живую” изменчивость действительного бытия, индивидуальность исторического процесса совершенно вытеснена выкристаллизованным планом истории» [23. С. 64]. Историческое становление представляется совершающимся как бы
«в страдательном залоге» и «в безличных предложениях»
[22. С. 277]. И такое выхолащивание «человеческого содержания истории» в мысли неизбежно сопровождается холодным и жестоким равнодушием к «эмпирическому содержанию» реальных человеческих жизней, которые приносятся в жертву «логической фикции» – сконструированной горделивым человеческим разумом утопии совершенного социального строя [22. С. 277].
Рационалистической интерпретации истории Флоровский противопоставляет свой христианский, а потому –
радикальным образом персоналистический, взгляд на
центральные вопросы теории исторического познания.
Понимание Г.В. Флоровским природы исторического
познания опирается именно на тот фундаментальный
факт, что и его «объектами», и его «субъектами» являются человеческие личности. Для христианина Флоровского каждая человеческая личность есть не сводимая ни
на что иное, абсолютно уникальная, наделенная способностью к творчеству свободная индивидуальность, которая воспринимается во всем многообразии своего жизненного опыта – интеллектуального, социального, культурного, духовного (понятно, что классификация форм
человеческого опыта может производиться самыми разнообразными способами и достигать разной степени
«тонкости» и дифференциации). Единственная подлинная «субстанция», которая присутствует в историческом
процессе, – это и есть сама человеческая личность. Отсюда, подчеркнем еще раз, радикальный плюрализм в понимании исторического бытия Флоровским: историческая действительность предстает в интерпретации христианского философа как бесконечно сложный универсум,
состоящий из огромного числа свободных и автономных
субъектов. Отсюда же восприятие истории как подвижного, незавершенного, открытого, творческого процесса [36. С. 541]. При этом, полагает ученый, ни на минуту
нельзя забывать, что подвижный, незавершенный и творческий характер присущ не только самому процессу исторического становления, но и процессу познания истории человеком [36. С. 530–531]. В сущности, произведения труда историков сами являются и «фактами истории»,
и «факторами исторического становления». И понимание историком своей включенности в эту поистине бесконечную, невообразимо сложную, открытую вселенную,
населенную другими человеческими «я», дает ему также смиренное сознание гипотетичности и радикальной
относительности результатов своей работы [36. С. 531].
Остановимся теперь несколько подробнее на анализе
Флоровским этих выявленных им фундаментальных особенностей исторического познания. Историческое познание есть изучение людьми настоящего людей, живших в
прошлом. Поэтому познавательная ситуация в сфере
истории характеризуется своего рода «асимметрией».
Настоящей жизнью и активностью обладает только
«субъект» познания – историк, живущий в настоящем. При
этом, очевидно, его объект, прошлое, не существует как
предмет наличного опыта. Прошлое должно быть возрож89
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
дено, воссоздано – и сделать это историк может только
постольку, поскольку он способен прочесть в остатках и
отражениях прошлого в настоящем скрытую в них информацию о людях минувшего, заключенный в них человеческий смысл. Историческое познание, таким образом, по мнению Флоровского, есть асимметричный и
опосредованный диалог историка с людьми прошлого
[36. С. 521–525]. Именно познавательная установка историка, его познавательный интерес есть та подлинно
живая данность, тот изначальный луч света, который призван извлечь из небытия человеческое содержание минувшего. И лишь познавательный интерес историка превращает «реально наличествующие» в настоящем, но
сами по себе «немые и глухие» «остатки прошлого» в исторические источники, т.е. в реальные свидетельства о
людях минувшего. Г.В. Флоровский подчеркивает, что
«источник» есть понятие относительное. Никакая вещь
сама по себе не есть “источник”… Лишь тогда, когда ставится и задается вопрос о значении и смысле, когда вещи
рассматриваются в качестве знаков или символов прошлого, лишь для вопрошающего, толкующего, “понимающего” сознания вещи становятся источниками. При этом
мало одного только формального вопрошания, – требуется еще и актуальное умение “символического чтения”.
“Источник” и “истолкование” – это понятия соотносительные и сопряженные. “Источники”, как источники, существуют только в системе исторического истолкования…»
[36. С. 523].
Цель историка – проникнуть в объективное человеческое содержание прошлого, т.е. подлинно понять людей минувшего. Искусство историка – это искусство понимания, искусство герменевтики. Задача историка – это
как бы перевод «вещей»-«источников» на язык смысла,
т.е. на язык слов [36. С. 525]. Поэтому – Флоровский здесь
соглашается с мнением известного русского философа
Г. Шпета – в последнем счете «история, как наука, знает
только один источник познания – слово» [36. С. 524]. И в
качестве предмета познания реально прошлое существует в настоящем лишь постольку, поскольку оно действительно понимается людьми настоящего, лишь поскольку
его объективный человеческий смысл наличествует в сознании ныне живущих людей. Вслед за итальянским мыслителем Б. Кроче Флоровский предлагает признать, что
всякая история есть «история современности» – в том
смысле, «что всякая подлинная “история”… опирается на
особое, непосредственное, живое отношение к совершившемуся, на его прямое понимающее переживание. История есть там (и только там), где “описанное событие живо
в душе историка”, и источники существуют постольку,
поскольку они живы и осмысленны, – живы для познающего. Понимающая очевидность, – такова действительная стихия подлинной истории, как своеобразного типа
познания» [36. С. 525].
Понимание людей прошлого есть всегда личностный
акт историка. Поэтому, настаивает философ, «не может
быть беспредпосылочного понимания, ибо это должно
было быть чем-то безвопросным, безразличным, а потому и бессмысленным. Не таково познавательное вживание в прошлое, – оно всегда является внутренним событием в познающем духе. Познание прошлого всегда бывает богаче «самого прошлого», ибо оно есть обновлен90
ное переживание минувшего, как живого предания, и его
усваивающее и изъясняющее истолкование. Историк не
просто «воспринимает» прошлое, но понимает его, и потому пред ним развертывается не то прошлое, которое
независимо от него «было» и не так, как оно без него было,
но некий сложный «образ прошлого», в котором он постигает доступное ему многообразие «источников», как
живое и осмысленное единство. Всякое познание активно, – «мысль есть либо действие, либо ничто», по меткому изречению Ройса…» [36. С. 528].
Эта «предпосылочность» исторического истолкования
имеет сложную природу. Во-первых, историк всегда обрабатывает изучаемый материал с помощью той или иной
системы рациональных, логических предпосылок. Рациональный, конструктивно-логический элемент неустранимым образом присутствует и в структуре гуманитарного, исторического познания. Хотя первичным познавательным актом историка является интуитивно-конкретное схватывание цельного смысла, заключенного во всем
многообразии исторических источников, имеющихся у
него в наличии, любая «объективация» этого первичного
«конкретно-спекулятивного» образа прошлого предполагает выстраивание историком некоторой логической схемы, «в которую должен уместиться… весь доступный или
данный материал; “данное” должно в ней стать понятно,
т.е. мыслительно обозримо и логически выводимо из нее»
[36. С. 526]. «Эта выводимость, – продолжает Флоровский, – и есть познавательная проверка. Историк стремится к единству смысла или к единству истолкования, и построяемая им… умозрительная схема должна быть не
только интуитивно целостна, но и логически стройна, т.е.
должна быть виртуально и актуально разложима в систему сопряженных логических переходов, свободную от
скачков и разрывов. Эта умозрительная сеть должна охватывать в полноте и “реальные остатки”, “восстанавливая” тот живой и “картинный” исторический контекст, от
которого они отпали и сохранились, и “свидетельства”,
воссозидая ту осмысленную жизнь, из созерцания которой они родились в наблюдающей душе» [36. С. 526–527].
Итак, историк не может не сводить в некое рациональное, логическое единство предлежащий ему «исторический материал». Но в то же время, не устает напоминать
Флоровский, он не имеет права гипостазировать образуемые им исторические категории в качестве «реальных факторов» и «субъектов» исторического процесса
[36. С. 533–541]. Логические схемы, создаваемые историком, не более чем гипотетические, искусственные конструкции, задача которых – не воспроизводить «имманентную логику исторических процессов», а сводить в единство истолкования, в единство смысла ту «бесконечную
вселенную человеческой жизни», которой является всякий фрагмент исторической действительности [36.С. 528–
530, 533–536]. И историк также обязан стремиться «к сознательному учету и полному опознанию того апперцептивно-логического фонда и аппарата, с которыми
он подходит к материалу», – считает Г.В. Флоровский
[36. С. 530].
Другая составляющая «предпосылочности» исторического истолкования вытекает из собственной укорененности историка в исторически конкретных обстоятельствах пространства и времени. Историческое познание
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
само радикальным образом исторично. История не есть
некая цельная и завершенная панорама, на которую человек способен взглянуть «извне». Человек всегда толкует прошлое, находясь в определенной культурно-исторической среде, и эта общая для данного исторического
времени «культурно-творческая апперцептивная масса»
(по-разному «преломляющаяся» в сознании каждого отдельного человека) постоянно растет и изменяется
[36. С. 531]. И поскольку историю познает тот или иной
живой и конкретный человек, в историческое познание
также вводятся и «целые сращения иррациональных, волевых и эмоциональных элементов» [36. С. 530]. Поэтому, подчеркивает Флоровский, «всякое историческое изображение всегда есть относительное изображение, – с известной точки зрения, при том или ином исходном предположительном аксиоматическом фонде» [36. С. 531]. Исторические представления, как и сама история людей,
подвижны, изменчивы, открыты неведомому будущему.
Наконец, самое главное – это то, что историческое
познание обладает также духовным, экзистенциальным
измерением. Познание в сфере «наук о духе» есть принципиально «двусторонний акт». Человек здесь сталкивается с другими духовными существами, общение с которыми формирует его личность. Это общение всегда активно: задача человека – производить творческий отбор
в рамках этого сложного мира, насквозь пронизанного «противоположными по знаку» духовными токами [22. С. 266]. «В этом первичном самоопределении,
указывает Флоровский, – метафизический корень личности, живое средоточие ее бытия… Как остро выразился
Вл. Соловьев, “всякое существо есть то, что оно любит”…
Каков, кто человек, зависит от того, какой мир избрал он
для своего обитания, что возлюбил он паче, во что погружена, чем живет и движется его душа…» [22. С. 266].
Поэтому всякое подлинное познание в сфере «наук о духе»
есть «живое метафизическое событие, исполненное смысла» [22. С. 267]. Каждый познавательный акт человека
всегда несет определенную духовную энергию, и всякий
продукт человеческого творчества есть тот или иной
вклад – со знаком «плюс» или «минус» – в общую «духовную копилку» человечества. «В каждом познавательном акте, – пишет Флоровский, – мы либо собираем, либо
расточаем, и не-собирающие расточают» [22. С. 268]. Ибо
познание, как и вся деятельность человека, совершается
им в ситуации выбора, в ситуации свободы.
«Сверхзадача» гуманитарного познания, таким образом, заключается в том, чтобы способствовать духовному возрастанию человека. И в нашем мире, где каждый
человек обречен на свободу и ответственность в волевом избрании своего жизненного пути, «познание как историческое дело, творимое совокупными и сопряженными усилиями сменяющихся и чередующихся поколений,
есть подвиг. Это – трагическая борьба за опыт, за правый опыт, за «опыт Истины» [22. С. 268]. Ведь только
Абсолютная Истина, открывшаяся людям в Личности
Христа – Владыки и Спасителя мироздания, – есть единственный Путь к исполнению призвания каждого человека – в дерзании свободы и подвиге любви наследовать
вечность. Свой «путь в вечность» человек начинает уже
на этой грешной земле. Пройти его он может только вместе с Богом и другими людьми, открывая свою душу лучам благодати, проникающим из горнего мира и кристаллизующимся в продуктах человеческого творчества
[22. С. 268]. Но только в ответном подвиге творческого
труда усваивается человеком эта «сокровищница блага»,
запечатленная в человеческой культуре. Лишь приумножая духовное и культурное достояние человечества, человек приобщается к нему.
Труд историка есть важнейшая составляющая этого
творческого процесса духовного роста человечества. Как
напишет Г.В. Флоровский в своей поздней работе, «в процессе исторического познания формируется и обретает зрелость человеческая мысль. Идеи и взгляды различных времен накапливаются, сопоставляются, диалектически согласуются и оправдываются, а порой осуждаются, отвергаются и проклинаются» [44. С. 63]. Но уже и на раннем этапе
своего творческого становления Г.В. Флоровский в полной
мере сознавал всю важность и ответственность своего служения как философа и историка. Вся его последующая творческая жизнь была самоотверженным исполнением этого
высокого долга христианского ученого – указывать людям
путь к Истине, к Богу. Однако содержание зрелого творчества Г.В. Флоровского – это тема для отдельного, неторопливого и обстоятельного разговора…
ЛИТЕРАТУРА
1. Блейн Э. Жизнеописание отца Георгия // Георгий Флоровский: священнослужитель, богослов, философ. М., 1995.
2. Черняев А.В. Георгий Флоровский как историк русской философской культуры: Дис. … канд. филос. наук. М., 2001.
3. Флоровский Г.В. Письма Н.Н. Глубоковскому // Сосуд избранный: Сборник документов по истории Русской православной церкви. СПб., 1994.
4. Флоровский Г.В. Из прошлого русской мысли // Флоровский Г.В. Из прошлого русской мысли. М., 1998.
5. Библиография Г.В. Флоровского // Георгий Флоровский: священнослужитель, богослов, философ. М., 1995.
6. Shaw Lewis F. The philosophical evolution of Georges Florovsky: Philosophical psychology and the philosophy of history // Saint Vladimir’s theological
quarterly. N.Y., 1992. Vol. 36, № 3.
7. Письма Г.В. Флоровского к И. Поливке // Славяноведение. 1999. № 4.
8. Соболев А.В. Князь Н.С. Трубецкой и евразийство // Литературная учеба. 1991. № 6.
9. Колеров М.А. Братство Св. Софии: «веховцы» и евразийцы (1921–1925) // Вопросы философии. 1994. № 10.
10. Соболев А.В. К вопросу о внутренних трениях и противоречиях в евразийстве 1920-х годов // Россия XXI. 2002. № 5.
11. Козырев А.П., Голубкова Н. Прот. С. Булгаков: Из памяти сердца. Прага [1923–1924] // Исследования по истории русской мысли: Ежегодник за
1998 г. М., 1998.
12. Хоружий С.С. Вехи философского творчества отца Сергия Булгакова // Булгаков С.Н. Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 1.
13. Зеньковский В.В. О Братстве Св. Софии в эмиграции // Братство Св. Софии: Материалы и документы. 1923–1939. М.; Париж, 2000.
14. Протоколы заседаний Братства Св. Софии, Премудрости Божией // Братство Св. Софии: Материалы и документы. 1923–1939. М.; Париж, 2000.
15. Евтухова Е. С.Н. Булгаков. Письма к Г.В. Флоровскому (1923–1938) // Исследования по истории русской мысли: Ежегодник за 2001–
2002 годы. М., 2002.
16. Флоровский Г.В. Разрывы и связи // Из прошлого русской мысли. М., 1998.
17. Флоровский Г.В. О патриотизме праведном и греховном // Из прошлого русской мысли. М., 1998.
18. Флоровский Г.В. Окамененное бесчувствие // Из прошлого русской мысли. М., 1998.
91
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
19. Флоровский Г.В. Смысл истории и смысл жизни// Из прошлого русской мысли. М., 1998.
20. Флоровский Г.В. В мире исканий и блужданий // Из прошлого русской мысли. М., 1998.
21. Флоровский Г.В. Письмо к П.Б. Струве об евразийстве // Из прошлого русской мысли. М., 1998.
22. Флоровский Г.В. Метафизические предпосылки утопизма // Из прошлого русской мысли. М., 1998.
23. Флоровский Г.В. Хитрость разума // Из прошлого русской мысли. М., 1998.
24. Флоровский Г.В. Человеческая Премудрость и Премудрость Божия // Из прошлого русской мысли. М., 1998.
25. Флоровский Г.В. Два завета // Россия и латинство. Берлин, 1923.
26. Козырев А.П. Прот. Сергий Булгаков. О Вл. Соловьеве (1924). Из архива Свято-Сергиевского богословского института в Париже // Исследования по истории русской мысли: Ежегодник за 1999 г. М., 1999.
27. Соболев А.В. Владимир Соловьев и о. Георгий Флоровский // Соловьевский сборник: Материалы междунар. конф. «В.С. Соловьев и его
философское наследие». Москва. 28–30 августа 2000 г. М., 2001.
28. Флоровский Г.В. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991.
29. Соловьев В.С. Философские начала цельного знания // Соч.: В 2 т. 2-е изд. М., 1990. Т. 2.
30. Козырев А.П. Две модели историософии в русской мысли (А.И. Герцен и Г.В. Флоровский versus софиология) // История мысли: Историография. М., 2002.
31. Хоружий С.С. Наследие Владимира Соловьева сто лет спустя // Соловьевский сборник: Материалы междунар. конф. «В.С. Соловьев и его
философское наследие». Москва. 28–30 августа 2000 г. М., 2001.
32. Герцен А.И. Былое и думы (глава «Роберт Оуэн»). Ч. 5–8. М., 1963.
33. Florovsky G. The dead ends of romanticism // The Collected Works. Vol. 12: Philosophy: Philosophical problems and movements. Belmont, 1989.
34. Колеров М.А. Утраченная диссертация Флоровского. Приложение: [Г.В. Флоровский. Историческая философия Герцена. Заключение (1923)]
// Исследования по истории русской мысли: Ежегодник за 1997 г. СПб., 1997.
35. Флоровский Г.В. Эволюция и эпигенез (к проблематике истории) // Флоровский Г.В. Вера и культура. СПб., 2002.
36. Флоровский Г.В. О типах исторического истолкования // Сборник в чест на Василъ Н. Златарски. София, 1925.
37. Струве П.Б. Заметки о плюрализме // Струве П.Б. Patriotica: Политика, культура, религия, социализм. М., 1997.
38. Джеймс У. Введение в философию // Джеймс У. Введение в философию; Рассел Б. Проблемы философии. М., 2000.
39. Джеймс У. Прагматизм: Новое название для некоторых старых методов мышления. Популярные лекции по философии // Джеймс У. Воля к
вере. М., 1997.
40. Ермичев А.А. Контуры философии Г.В. Флоровского // Ступени: Философский журнал. СПб., 1994. № 2 (9).
41. Флоровский Г.В. К обоснованию логического релятивизма // Ученые записки, основанные русской учебной коллегией в Праге. Т. 1, вып. 1:
Философские знания. Прага, 1924.
42. Флоровский Г.В. К метафизике суждения // Из прошлого русской мысли. М., 1998.
43. Струве П.Б. Хозяйство и цена. Критические исследования по теории и истории хозяйственной жизни. Часть первая. Хозяйство и общество.
Цена – ценность. СПб.; М., 1913.
44. Флоровский Г.В. Положение христианского историка // Флоровский Г.В. Догмат и история. М., 1998.
Статья представлена кафедрой Древнего мира, Средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного
университета, поступила в научную редакцию «Исторические науки» 29 ноября 2004 г.
92
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
УДК 940.2+008+211
О.В. Хазанов
ЕВРЕЙСКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ САМОСОЗНАНИЕ ЭПОХИ МОДЕРНИЗАЦИИ
В СВЕТЕ НАУЧНОГО И РЕЛИГИОЗНОГО ПОДХОДОВ
Статья посвящена сравнению двух возможных подходов к процессу модернизации еврейской традиции. В ней проводится анализ социальных, политических и идейных предпосылок становления нового еврейского национального сознания с позиций научного подхода, а также дается развернутая характеристика религиозно-исторических воззрений одного из виднейших представителей религиозного сионизма – раввина А.И. Кука, чья модель модернизации может рассматриваться в качестве интересной
альтернативы научного осмысления данных процессов.
К концу XVIII в. численность мирового еврейства
достигала 2,5 млн человек. Большая его часть к тому моменту проживала на территории Европы [1. С. 14]. На
протяжении почти восемнадцати столетий отношение к
евреям со стороны европейцев определялось основами
христианской теологии, согласно которой евреи несли
наказание за грех отвержения Христа и его распятие.
Особое раздражение постоянно вызывал тот факт, что
евреи так и не раскаялись в содеянном и не признали божественной природы Спасителя. Тем не менее евреев
терпели, в соответствии с доктриной, сформулированной
еще Блаженным Августином, согласно которой их ни в
коем случае не следует истреблять, а напротив, активно
использовать в качестве примера «зловерия» до тех пор,
пока они сами не раскаются и не обратятся. Униженное
положение евреев служило постоянным доказательством
верности христианского учения, а те экономические выгоды, которые европейцы из этого извлекали, лишь способствовали консервации данной ситуации [2].
Достигнутое равновесие поддерживалось и самим
еврейским обществом. Не вызывает никакого сомнения
тот факт, что на протяжении многих веков галутного (подругому – диаспорного) существования идея возрождения еврейской жизни в Земле Израиля, связанная с наступлением мессианской эпохи, занимала огромное место в традиционной еврейской системе ценностей. Но с
другой стороны, достоверно известно и то, что данный
фактор заметным образом не влиял на практическую сторону жизни евреев диаспоры. «На протяжении многих
столетий три раза в день евреи молились за пришествие
Мессии, которое изменит весь существующий мир и перенесет их на Сион, в Иерусалим, но жить туда не переезжали. Они ежегодно соблюдали траур в день Тиша беАв
(9-е Ава), оплакивая разрушение Храма, и не закладывали последний кирпич у входа в свой дом как символ постоянного напоминания о покинутом Сионе, но не делали попытки вернуться туда даже в моменты тяжких испытаний, предпочитая менять одну диаспору на другую.
Верно, что какой-то скудный ручеек уезжающих в Палестину евреев все же не пересыхал. Время от времени
вспыхивали даже мессианские движения, зажигавшие
тысячи людей. Но они неизменно угасали прежде, чем
пламя успевало разгореться, запала хватало ненадолго.
Однако при этом вера в возвращение в Сион не только не
иссякала, но и не теряла своего постоянного привычного
накала» [3. С. 15]. Получается, что на протяжении почти
двух тысяч лет в сознании евреев боролись две прямо
противоположные идеи: идея покорности судьбе (точнее,
Божественному провидению), за грехи иудеев пославшей
им тяжелые испытания, и страстная жажда освобожде-
ния, геулы, ведущей к исправлению мира в целом. При
этом следует сразу уточнить, что, с точки зрения иудеев,
наказание они несли совсем не за те «преступления», которые приписывали им христиане. Так, согласно еврейской традиции, Первый Храм был разрушен за грех прелюбодеяния и идолопоклонства, а Второй – из-за беспричинной ненависти, поразившей еврейский народ. Обе
идеи «примирялись» через утвердившуюся установку на
пассивное ожидание чудесного Избавления, сопровождавшееся упорной борьбой за сохранение внутренней автономии, являющейся основным условием поддержания
национально-религиозной самобытности. Именно такую
автономию и гарантировало евреям европейское общество вплоть до периода модернизации. Схожее положение было у еврейских общин и в мусульманском мире,
хотя в теологическом плане в исламе отсутствовало обвинение евреев в «богоубийстве». Концепция же, примиряющая между собой мессианские чаяния с пассивным
отношением к окружающей действительности, станет в
последующую эпоху одним из основных пунктов религиозно-исторических представлений евреев, который будет подвергнут решительному переосмыслению.
Ситуация в еврейском обществе начала принципиальным образом меняться с конца XVIII в. Происходившее
в Европе развитие либерализма, укрепление централизованных национальных государств и ускоренные темпы
экономического роста, приведшие к кореннному изменению социально-политической ситуации, не могли не отразиться и на жизни еврейских общин. Основы еврейского автономного существования разрушались под воздействием нескольких факторов. Первый и, наверное,
главный из них заключался в сломе традиционалистской
корпоративной социальной системы, на месте которой
формировалась новая система единых централизованных
национальных государств. Корпоративный плюрализм
повсеместно стал вытесняться национальным универсализмом. В результате быстро обнаружилась несовместимость еврейской обособленности со стремительно нарождающимся в Европе гражданским обществом. Причем,
что важно отметить, само гражданство на новом этапе
стало синонимом национальности. С другой стороны,
развитие либеральной политической мысли, сопровождавшееся кризисом традиционной христианской идеологии, вело к пересмотру европейцами их антиеврейских
предубеждений и формированию у них более терпимого
отношения к противоречиям, возникающим на основе
религиозных расхождений. То, что культурная и общественная жизнь утратила религиозный характер, автоматически снимало для евреев ограничение на участие в ней.
Немаловажную роль в этом сыграла идеология Просве93
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
щения. Просветители провозгласили благо государства в
сочетании с суверенитетом отдельной личности высшими ценностями. И европейское право на уровне законодательств отдельных государств закрепило данное положение в качестве юридической нормы. В результате всех
этих преобразований, по крайней мере де юре, элиминировалась разница между евреями и неевреями.
Так было положено начало процессу еврейской эмансипации, первым наиболее ярким актом которой стало принятие Национальным собранием революционной Франции
декретов, отменяющих дискриминацию по факту вероисповедания. Тем самым евреям было предоставлено право
доступа в запретные для них ранее сферы экономики, политики, науки, культуры. Перед ними были открыты двери
школ и университетов, они получили право свободного
проживания в любых городах, в том числе и столицах. На
них более не накладывались никакие ограничения в занятиях, праве владения собственностью и участия в гражданском управлении. В результате за весь период XIX столетия облик европейского еврейства изменился до неузнаваемости. Если в конце XVIII в. оно находилось «на задворках» европейского общества, то к началу века XX многие
его представители занимали уже ведущие позиции в самых
важных областях духовной и материальной жизни европейских стран. От страны к стране картина, конечно, могла
меняться: на Западе изменения происходили более интенсивно, чем в Восточной Европе, но в целом ситуация была
универсальной [4. С. 21].
Вполне естественно, что в новых условиях традиционные нормы еврейской жизни отходили на задний план.
И в первую очередь это касалось общинной организации.
Традиционные общинные лидеры теряли всякую власть
над ее членами, ибо последние все менее нуждались в
самом институте. В новом обществе индивид мог вполне
выступать в качестве самостоятельного субъекта, не испытывая потребности в помощи и поддержке, оказываемой ему какой-либо корпорацией. Шел процесс как индивидуального, так и коллективного отхода евреев от традиционного образа жизни и поведения. Так вызревала база
для развития реформистского движения.
Однако, как это на первый взгляд ни покажется странным, именно в данный период, несмотря на столь стремительное улучшение жизни европейского еврейства, в
его среде пробуждается и набирает все большую силу
движение за возвращение евреев в Землю Израиля. Причем, что особенно удивительно, это движение (имеется в
виду, конечно же, сионизм) снискало наибольшую популярность в среде молодого, освободившегося от «пут религиозной традиции» поколения евреев, перед которым,
собственно, и открывались блестящие перспективы адаптации в новом европейском обществе. Вместо этого мы
обнаруживаем в его среде все более нарастающее стремление к выходу из чужого евреям европейского мира, возвращению на Сион, возрождению в Эрец-Исраэль сначала национального очага, а потом и независимого государства. Разрешить данное противоречие представляется возможным только обратившись к анализу той новой
идеологической ситуации, которая сложилась в европейском обществе в XIX в., выделив при этом в качестве особого сюжета актуализацию некоторых установок традиционного еврейского религиозно-исторического созна94
ния. Раскрывая данный вопрос, автор представит читателю две альтернативных модели, одна из которых вполне
укладывается в рамки научных конвенций, другая – исходит из религиозно-мистической интерпретации тех же
событий и процессов.
Итак, общеизвестным является тот факт, что на протяжении всего традиционного периода истории единство
еврейской цивилизации зиждилось на ощущении евреями всего мира своей принадлежности к одному народу с
одной исторической родиной, одной религией, общей
исторической судьбой и общим духовным предназначением. Появившиеся у евреев Европы с началом эпохи
эмансипации принципиально новые возможности впервые поколебали это единство, ибо евреи на индивидуальном уровне получили возможность выйти за пределы своей ограниченной среды и стать гражданами новых национальных государств. В результате «историческая концепция универсальной еврейской нации становилась неясной, теряла свою значимость и даже переставала быть
желанной. Новое светское национальное государство в
каждой стране заслоняло собой присущее иудаизму национальное чувство единой исторической судьбы; оно
ослабляло многовековую общенациональную волю евреев
к тому, чтобы выжить в качестве исторического образования» [5. С. 19].
Европеизация еврейства сопровождалась отказом не
только от традиционных схем поведения, например регулярного посещения синагоги, соблюдения кашрута, Шаббата и еврейских праздников, но и от главного символа,
объединявшего нацию на протяжении многих веков галутного существования, – от мечты о наступлении мессианской эры с возвращением еврейского народа на историческую родину – в Землю Израиля.
Дело в том, что сама социальная ситуация и обусловленная ею интеллектуальная атмосфера XIX в. наводили
евреев Европы на мысль, что Мессианская эпоха уже настает прямо на их глазах и, главное, без какого-либо их
участия. Стремительный прогресс во всех областях жизни европейского общества никак нельзя было увязать с
традиционной религиозной практикой иудаизма.
При этом важно отметить, что как таковая связь еврейского сознания с мечтой о Мессианской эпохе сохраняется. Но именно данная связь в принципиально изменившихся условиях начала действовать в прямо противоположном направлении, т.е. она начала обращать духовные устремления евреев от задачи возрождения национального государства к задаче максимально быстрой
абсорбции в европейское общество. Как объяснить это
парадоксальное явление?
Исторический парадокс состоял в том, что на новом
этапе страстное, часто подсознательное стремление евреев к геуле как символу национального возрождения
привело их к тому, от чего они на протяжении двух тысяч
лет решительно отказывались, – к принятию европейской культуры и прежде всего одной из ведущих ее областей – науки. Объяснение этой поразительной метаморфозы можно попытаться отыскать в присущем еврейской
традиции особом культе учебы и знания, с одной стороны, и в архетипически заложенной в сознании евреев идеи
историзма – с другой. Первоначально в логике нашего
объяснения мы будем следовать идеям Е.Б. Рашковского,
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
высказанным им в историософском эссе «Дискурс о заблудившемся коне, или еврейское местечко Центральной
Европы как всемирно-исторический феномен» [6], а помимо того, и при нашей с ним встрече в личной беседе.
Первое, на что обращает внимание Евгений Борисович,
это на заложенные в самой еврейской традиции глубокие
основания науколюбия. Их внешним выражением были
и наработанные веками учебные навыки, и эвристические и мнемонические способности, и тематическое и проблемное богатство еврейского традиционного священнокнижия, и сам человеческий пиетет к культуре учебного
процесса. «Все это, – пишет автор, – создавало существенные предпосылки для увлечения “эмансипированных”
еврейских умов и сердец новой – посткартезианской познавательной парадигмой. Былое подвижничество хедеров, талмудтор и иешив стало отчасти замещаться подвижничеством в стенах европейских и – несколько позднее – североамериканских университетов, научных обществ, лабораторий» [6. С. 138].
Однако данное подвижничество не может быть объяснено только исходя из простой привычки евреев стремиться к книжному знанию, к учебе самой по себе. Дело в
том, что культура еврейского народа была, по мнению
Евгения Борисовича, построена на мистике учебного процесса: «В плане своего собственного духовно-исторического сознания евреи мыслили себя этнорелигиозной группой, самими основами своей веры призванной как бы к
“брахманскому” священнослужению» [6. С. 136]. В этом
служении, как отмечает далее автор, первостепенная роль
отводилась процессу обучения: «Согласно еврейской традиционной теории учебного процесса (я позволил бы себе
даже сказать – теологии учебного процесса)… человек
мыслился призванным участвовать в процессе всеосвящающей трансформации Бытия… Личное подвижничество в процессе священноучения – от прочтения первых
строк Бытия в пятилетнем возрасте до умудренности и,
стало быть, способности приумножать и транслировать
священное знание в “старости доброй” имеют… не только персонально созидающий, но и народосозидающий, и
космосозидающий смысл» [6. С. 137]. В одном из самых
авторитетных трактатов Талмуда прямо говорится о том,
что человек приобретает священное знание «…чтобы
вещи называть своими именами, и чтобы тем нести освобождение миру» (Авот 6:6).
Кроме того, в условиях диаспоры учение было одной
из главных форм народособирания. Учебный процесс был
«землей» евреев, это было их «государство». Ради него
они торговали и вообще трудились.
Итак, Е.Б. Рашковский отмечает первую важную предпосылку для обращения евреев к европейской науке – это
формирование у них харизматического мессианского отношения к знанию. Вторая важнейшая предпосылка состояла в изменении ситуации в интеллектуальной атмосфере европейского общества. Дело в том, что в новых
условиях научная культура в глазах самих европейцев
предстала в некоем мессианском ореоле. Она противопоставила себя отжившему священнокнижническому знанию. У нее появились даже свои мученики. Причем наука сумела не только в теории предложить новое отношение к миру, но и на практике «доказать» реализуемость
древней мечты человечества о наступлении «золотого
века». Буквально на глазах нескольких поколений европейский мир с его стремительно растущим благосостоянием широких слоев населения, политической либерализацией, формированием отношений социального партнерства и взаимопомощи превращался в «Царство Божие»
на земле, причем на месте Бога оказывался освобожденный от оков религиозных догм человек. И здесь в обращении евреев к европейской культуре сыграла свою роль
еще одна уже упомянутая выше черта еврейского миросознания, а именно его историзм, выделяющий еврейскую мысль из множества направлений традиционной
религиозной мысли Востока. По этому поводу
Е.Б. Рашковский пишет: «В отличие от великих религиозно-философских традиций Востока, еврейская идея
геулы несла в себе отчетливо выраженный элемент историзма: речь шла не о просветлении и спасении “вообще”,
но о просветлении и спасении с потоком исторического
времени. Грозная, но притягательная идея истории… неизбывно присутствовала в самой мистической структуре
еврейского исторического мышления… Возможно, что
именно эта “западная”, “европейская”, а по сути дела,
исконно библейская историческая составляющая традиционного еврейского мышления в какой-то мере определила то многозначное и даже энтузиастическое отношение части местечкового народа к процессу его внутренней социальной и интеллектуальной европеизации»
[6. С. 137–138]. Мессианский идеал должен был непременно стать реальностью, и, как тогда казалось многим,
сами факты истории свидетельствуют о стремительном
приближении этого момента. А сложившаяся в XIX в. мировоззренческая парадигма с ее ярко выраженным онтологическим и гносеологическим оптимизмом [7] всячески укрепляла растущую в еврейском обществе убежденность в необходимости его скорейшего включения в процесс преобразования мира на основе новых, заданных
самим ходом европейской истории принципов. Удивительно, но, по всей видимости, тот же фактор, который когдато заставил евреев отречься от Иисуса (имеется в виду
неосуществленность в реальной исторической действительности значительной части пророчеств, характеризующих наступление мессианской эры), проложив тем самым непреодолимую метафизическую грань между ними
и европейцами, в новых условиях привел многих из членов еврейского общества к признанию мессианского предназначения европейской науки и обращению к ней как к
средству, которое только и может в действительности освободить человечество.
Здесь я полагаю необходимым сделать в нашем рассуждении о причинах радикальной перемены отношения
еврейства к европейско