close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

576.Вестник Томского государственного университета. История №3 2011

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ
ВЕСТНИК
ТОМСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО
УНИВЕРСИТЕТА
ИСТОРИЯ
TOMSK STATE UNIVERSITY JOURNAL OF HISTORY
Научный журнал
2011
№ 3 (15)
Свидетельство о регистрации средства массовой информации:
ПИ № ФС77-29498 от 27 сентября 2007 г.
Международный стандартный номер сериального издания (ISSN 1998-8613).
Подписной индекс 44014 в объединённом каталоге «Пресса России».
Журнал входит в «Перечень российских рецензируемых научных журналов и изданий, в которых
должны быть опубликованы основные научные результаты диссертации на соискание
ученой степени доктора и кандидата наук» Высшей аттестационной комиссии. Полный "Перечень..."
(редакция: 26 марта 2010 г.)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НАУЧНАЯ РЕДАКЦИЯ ЖУРНАЛА
«ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА.
ИСТОРИЯ»
Зиновьев Василий Павлович – председатель научной редакции, профессор, д.и.н., зав. кафедрой отечественной истории, декан исторического факультета, тел. 529-796, 529-836e-mail: vpz@tsu.ru; Грибовский Михаил Викторович – ответственный секретарь, доцент, к.и.н.; Кулемзин Владислав Михайлович, д.и.н., профессор; Ларьков Николай Семёнович, профессор, д.и.н., зав. кафедрой истории и документоведения; Могильницкий Борис Георгиевич, профессор, д.и.н.; Румянцев Владимир Петрович,
доцент, к.и.н., зав. кафедрой новой, новейшей истории и международных отношений; Тимошенко Алексей Георгиевич, доцент, к.и.н., зав. кафедрой мировой политики; Фоминых Сергей Фёдорович, профессор, д.и.н., зав. кафедрой современной отечественной истории; Харусь Ольга Анатольевна, профессор,
д.и.н.; Черняк Эдуард Исаакович, профессор, д.и.н., зав. кафедрой музеологии; Чиндина Людмила
Александровна, профессор, д.и.н.; Шерстова Людмила Ивановна, профессор, д.и.н., зав. кафедрой востоковедения.
© Томский государственный университет, 2011
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
I. ОБЩЕСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ В ТОМСКОЙ ГУБЕРНИИ. КОНЕЦ XIX в. – 1920 г.
Дробченко В.А. Зарождение элементов гражданского общества в Томске (середина XIX – начало ХХ в.)...................................... 5
Зиновьев В.П. Рабочее движение в Сибири в 1895–1917 гг. Статистический анализ ......................................................................... 13
Харусь О.А. Проблемы формирования гражданского общества в либеральном дискурсе России начала XX в.
(из интеллектуального наследия профессоров Томского университета)................................................................................................ 19
Гахов В.Д. Активность томских общественных организаций в 1905–1910 гг. (По документам ГАТО) ............................................ 28
Блинов А.В. Практические напрвления деятельности «Общества попечения о начальном образовании в городе Томске»
в годы председательства П.И. Макушина по развитию народного просвещения ................................................................................. 31
Адаменко А.М. Образование и деятельность церковно-приходских попечительств на территории Томской епархии ................... 34
Черняк Э.И., Дробченко В.А. Структуры гражданского общества Томска в марте – октябре 1917 г............................................... 38
Ларьков Н.С. Декабрьские события 1919 г. в Томске ............................................................................................................................ 46
Нам И.В., Наумова Н.И. Эстонцы Томской губернии: особенности национальной самоорганизации. 1917–1919 гг. .................... 57
II. ПРОБЛЕМЫ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ
Ляхницкий В.Н. Путь князя Игоря из «Варяг в Греки» ......................................................................................................................... 62
Кинёв С.Л. Московский князь Константин Дмитриевич в отечественной историографии и в летописании XV в........................... 66
Чурсина А.А. Хозяйственное освоение Томского уезда служилыми людьми в XVIII в...................................................................... 70
Скопа В.А. История организации статистического отдела Сибирского казачьего войска во второй половине ХIX в. .................... 76
Баяндин В.И. Использование воинских частей регулярной армии как полицейской силы в России (вторая половина
ХIХ – начало ХХ вв.) .................................................................................................................................................................................. 81
Афанасьев А.Л. Опыт Аскызского сельского общества трезвости Минусинского уезда Енисейской губернии 1905–1910 гг. ...... 86
Сарычева Т.В. Формирование управленческих и образовательных структур в сфере физической культуры в Томской
губернии (1920-е гг.)................................................................................................................................................................................... 91
Дианов С.А. Повседневная жизнь партийной организации свердловского облита в 1930-е гг........................................................... 97
Молощенков А.Н. Политика советского правительства и переселение украинцев на Южный Урал в 30-х гг. XX в. ..................... 105
Викторов А.Ю. Доходы колхозников Кузбасса от общественного хозяйства в годы Великой Отечественной войны.................... 108
Мальцев Б.А. Каким быть законодательному собранию в «Сибирских Афинах» (региональное своеобразие
парламентской культуры)........................................................................................................................................................................... 113
III. ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИОГРАФИИ И ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ
Соловьев В.М. Актуальные вопросы изучения культуры Русского зарубежья: историографический актив .................................... 116
Криницкая Г.С. Еще раз о «новом» синтезе в исторической науке ..................................................................................................... 123
Недзелюк Т.Г. Метрические книги сибирских католических приходов как репрезентативный
исторический источник .............................................................................................................................................................................. 129
Сизова И.А. Музейное дело в отечественных диссертационных исследованиях (1990–2010 гг.) ...................................................... 136
IV. ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ НАУКИ И ТЕХНИКИ
Морев В.А. Почтовая техника и особенности перевозки почты и товаров в Сибири в XIX – начале ХХ в....................................... 140
Дятчин Н.И. Взаимодействие науки, техники и производства в истории развития техники на этапе механизации ........................ 146
Цеховой Н.П. Особенности подготовки научных кадров посредством заочной аспирантуры в Томском государственном
университете (1930–80-е гг.) ...................................................................................................................................................................... 151
V. ПРОБЛЕМЫ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
Шабанова Т.В. Проблемы развития православия в Северной Америке во время архиерейского правления архиепископа
Тихона (Беллавина). 1899–1906 гг. ............................................................................................................................................................ 155
VI. ПРОБЛЕМЫ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ
Белевцова В.О. Сватовство у марийцев середины XIX – начало XX в................................................................................................. 161
Иванчина О.А. Внутрисемейные статусы и имущественно-правовое положение чувашской женщины
в конце XIX – начале XX в......................................................................................................................................................................... 164
Джантуева Ф.Р. Этническая идентичность карачаевцев и балкарцев: общее и особенное ................................................................. 167
Нам Е.В. Особенности мифологического сознания и его роль в шаманском мировоззрении (некоторые аспекты изучения)......... 172
VII. МЕТОДОЛОГИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ
Лойко О.Т., Уткина А.Н. Ритуал как способ трансляции ценностно-смыслового мира социальной памяти ................................... 181
VIII. ПРОБЛЕМЫ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ
Зиновьева В.И., Берсенев М.В. Сопровождение студентов с ограниченными возможностями в вузах Германии
(университет Гумбольдта).......................................................................................................................................................................... 185
Берсенев М.В., Мусабиров И.Л. Центр сопровождения студентов с инвалидностью как проектный офис:
основные практики и рекомендации ......................................................................................................................................................... 188
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ ..................................................................................................................................................................... 192
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ ..................................................................................................................... 194
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
CONTENTS
I. SOCIAL MOVEMENT IN TOMSK REGION IN THE END OF XIX CENTURY – 1920 г.
Drobchenko V.A. The Origin of the Elements of Civil Society in Tomsk (mid 19th – early 20th century)................................................... 5
Zinovyev V.P. Workers’ Movement in Siberia in 1895–1917: the analysis of statistics .............................................................................. 13
Kharus O.A. Problems of formation of a civil society in the liberal discourse of Russia at the beginning of the XX th century
(from the intellectual heritage of TSU professors) ........................................................................................................................................ 19
Gakhov V.D. The Activism of Tomsk Societies: Dependency on the Changing Social and Political Situation n Tomsk and Tomsk
Province in 1905–1910.................................................................................................................................................................................. 28
Blinov A.V. Activities of the “Society for the Guardianship of Elementary School in Tomsk” in the Years of P.I. Makushin’s
Presidency in the Sphere of Public Education Development......................................................................................................................... 31
Adamenko A.M. Establishment and Activities of Parish Guardianships in the Territory of Tomsk Diocese............................................... 34
Drobchenko V.A., Chernyak E.I. Structures of the Civil Society in Tomsk in March – October 1917...................................................... 38
Larkov N.S. The Events of December 1919 in Tomsk................................................................................................................................. 46
Nam I.V., Naumova N.I. Estonians Tomsk Province: peculiarities of national self-organization. 1917–1919............................................ 51
II. PROBLEMS OF RUSSIAN HISTORY
Ljachnitsky V.N. The Way of Prince Igor «of Varyag to the Greeks» ........................................................................................................ 62
Kinyov S.L. Moscow Prince, Konstantin Dmitrievich in the national historiography and chronicle of the XV-th century.......................... 66
Chursina A.A. Agricultural development of Tomsk uyezd by the men of service in the 18th century ......................................................... 70
Skopa V.A. The History of Organization of a Statistical Department in the Siberian Cossack Community in the Second
Part of the XIX-th Centutry........................................................................................................................................................................... 76
Bayandin V.I. Use of regular troops as a police force in Russia in the 19th – the beginning of the 20th centures ......................................... 81
Afanasiev A.L. The experience of the Askyz village temperance society in Minusinsk district, Enisey province in 1905–1910 ................ 86
Sarycheva T.V. The Formation of Managerial and Educational Structures in Physical Culture Field in Tomsk Guberniya (1920ss) ......... 91
Dianov S.A. Daily life of the party organization of sverdlovskii obllit in 1930s .......................................................................................... 97
Moloshchenkov A.N. The policy of the USSR Government on the migration of the Ukrainians to the South Ural in 30-s
of the 20 century ........................................................................................................................................................................................... 105
Viktorov A.Y. Social Production revenues of the farmers in Kuznetsk Basin during the Great Patriotic War............................................. 108
Maltsev B.A. How to be the Legislative Assembly in the "Siberian Athens" (regional identity of the parliamentary culture)..................... 113
III. PROBLEMS OF HISTORIOGRAPHY AND SOURCE
Soloviev V.M. The Latest Questions of the Study of Russian Culture Abroad: Historiographic Credit ....................................................... 116
Krinizkaya G.S. Once more about «new» synthesis in history .................................................................................................................... 123
Nedzelyuk T.G. Siberian Rome Catholic Common Vestries as a Representative Historic Source............................................................... 129
Sizova I.A. Study of the museums in the domestic dissertations (1990–2010) ............................................................................................. 136
IV. PROBLEMS OF HISTORY OF SCIENCE AND TECHNICS
Morev V.A. The postal technology and the peculiarities of post and goods transportation in Siberia in the 19th – at the beginning
of the 20th century.......................................................................................................................................................................................... 140
Dyatchin N.I. Interaction of a science, technics and manufacture in the history of technics development at a stage mechanization ........... 146
Tsekhovoy N.P. Features of training of scientific brainpowers by the use of correspondence postgraduate study at Tomsk
State University (1930s-80 years) ................................................................................................................................................................. 151
V. PROBLEMS OF WORLD HISTORY
Shabanova T.V. Problems of the Russian Orthodox Church in North America during the leadership of Archbishop
Tikhon (Bellavin), 1899–1906 years ............................................................................................................................................................. 155
VI. PROBLEM OF ETHNOLOGY AND ANTROPOLOGY
Belevtcova V.O. The Mari’s marriage brokerage in the middle of XIX – beginning of XX century............................................................ 161
Ivanchina O.A. The interfamilial statuses and property and the juridical position of the Chuvash women in the end of XIX –
beginning of XX century............................................................................................................................................................................... 164
Dzhantueva F.R. Ethnical identity of Karachais and Balkars: things in common and in particular ............................................................. 167
Nam E.V. Peculiarities of mythological consciousness and its role in shaman outlook (some aspects of study) ......................................... 172
VII. METHODOLOGY OF HISTIRICAL COGNITION
Loyko OT., Utkina A.N. The ritual as the way of the conveyance of the value-sense world of social memory .......................................... 181
VIII. ПРОБЛЕМЫ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ
Zinovyeva V.I., Bersenev M.V. Social support for handicapped students at the institutions of higher education in Germany
(Humboldt university) ................................................................................................................................................................................... 185
Bersenev M.V., Musabirov I.L. Supporting Center for Students with Disabilities as a project office: basic practices
and recommendations.................................................................................................................................................................................... 188
INFORMATION ABOUT THE AUTHORS ............................................................................................................................................ 192
ABSTRACTS............................................................................................................................................................................................... 194
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
I. ОБЩЕСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ В ТОМСКОЙ ГУБЕРНИИ.
КОНЕЦ XIX в. – 1920 г.*
УДК 94(470) «19»
В.А. Дробченко
ЗАРОЖДЕНИЕ ЭЛЕМЕНТОВ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА В ТОМСКЕ
(СЕРЕДИНА XIX – НАЧАЛО ХХ в.)
Показано становление структур гражданского общества в Томске, одном из крупнейших сибирский центров, на рубеже
XIX–ХХ вв., охарактеризованы основные формы и способы проявления гражданских инициатив, выявлены факторы,
влияющие на их развитие.
Ключевые слова: гражданское общество, общественное движение, Томск.
Томск – один из старейших сибирских городов, к началу ХХ в. крупный административный и
культурный центр, единственный в регионе университетский город, который современники называли «Сибирские Афины». На рубеже XIX–XX вв.
под влиянием капиталистической модернизации в
жизни города происходили глубокие изменения,
охватившие все сферы жизни. Стали зарождаться
институты гражданского общества. Общественная
активность горожан реализовывалась в деятельности общественных организаций, политических
партий, в издательской деятельности, в проведении различных мероприятий и акций.
Обобщающие исследования, посвященные
формам общественной активности томичей на рубеже XIX–XX вв. отсутствуют, хотя существует
большое количество работ, авторы которых обращались к характеристике отдельных аспектов общественной жизни Томска в контексте сибирской истории. Так, одними из первых вопросы о роли общественных организаций и периодической печати в жизни Томска были поставлены известными областниками Г.Н. Потаниным, А.В. Адриановым, В.М. Крутовским [1–5]. Основные проблемы Сибири они связывали с ее колониальным положением, а решение
этих проблем видели в развитии просвещения и предоставлении краю элементов автономии.
Доминировавший в советской историографии
классовый подход вел к тому, что общественное
движение рассматривалось только как революционное, поэтому слабоизученной оставалась дея-
тельность органов самоуправления, общественных
организаций, непролетарских партий. В то же
время советскими историками был выявлен, обработан и введен в научный оборот огромный фактический материал по истории рабочих организаций, левых партий, забастовочного движения. Новые возможности, открывшиеся с конца 1980-х гг.,
позволили историкам заметно расширить тематику исследований, обратившись к характеристике
различных составляющих общественной жизни.
Наиболее заметных результатов в изучении истории Томска добилась Н.М. Дмитриенко. В работах
последних лет исследователь обращалась к проблемам городского самоуправления, к характеристике городских слоев, их участию в общественной жизни города [7–10]. В 1999 г. под редакцией
Н.М. Дмитриенко вышла в свет коллективная монография по истории Томска, с дополнениями переизданная в 2004 г. [11]. Вопросы общественной
жизни Томска на различных этапах его истории
обсуждались на региональной научной конференции, посвященной 400-летию города, в сентябре
2004 г. [12]. В.П. Зиновьев, характеризуя общественное движение в Томске в начале ХХ в., отметил, что в его изучении существовали серьезные
недостатки, и сделал вывод, что общественное
движение в Томске нужно исследовать заново [12.
С. 22]. В данной работе поставлена задача обобщить, дополнить (за счет расширения источниковой базы) и систематизировать сведения о зарождении институтов гражданского общества в Том-
Статьи раздела подготовлены при финансовой поддержке гранта совместного конкурса РГНФ и Администрации Томской области,
проект № 10-01-64101а/Т Общественная активность населения, формирование и деятельность структур гражданского общества в Томской губернии (конец XIX в. – 1919 г.)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
6
В.А. Дробченко
ске на рубеже XIX–XX вв., в динамике показать
процесс их создания и функционирования.
Томск, в 1804 г. ставший губернским, к 1917 г.
являлся центром одной из крупнейших российских губерний. Население города быстро росло, но
особенно этот процесс ускорился во второй половине XIX в. Если в 1852 г. насчитывалось чуть более 20 тыс. горожан, то в 1897 г. – уже до 52 тыс.,
а к 1917 г. их численность превысила 100 тыс. человек [13. С. 293; 14. С. 28]. Население города было многонациональным, хотя численно преобладали русские, которые в 1880–1912 гг. составляли
86–89 % горожан, в Томске проживали крупные
диаспоры евреев, татар, поляков. Перепись 1897 г.
зафиксировала в Томске представителей 52 национальностей [7. С. 121–122]. Развитие капиталистических отношений ускорило разложение сословий феодального общества и вело к формированию новых классов и социальных групп.
Н.М. Дмитриенко отмечала, что на рубеже веков
Томск стал городом, в структуре которого солидное место занимали буржуазные (8,5 %), пролетарские (41,4 %) и средние городские слои
(36,3 %) [7. С. 244–245].
Активизация общественной жизни была связана с развитием образования и культуры. В 1888 г.
в Томске был открыт университет, в 1900 г. – технологический институт, в 1910 г. – Высшие женские курсы. В начале ХХ в. в городе развернулась
сеть профессиональных учебных заведений. В городе имелось несколько гимназий, два реальных
училища и несколько десятков начальных школ.
По числу всех учебных заведений и количеству
учащихся в них Томск занимал первое место в
Сибири. Усложнение социальной структуры вело
к осознанию представителями различных слоев и
групп своих интересов и проявилось в создании
ими организаций, выражающих эти интересы.
Е.А. Дегальцева, связывая формирование таких организаций с зарождением институтов гражданского
общества, охарактеризовала их как «национальный
вариант возникновения гражданской сферы, вызванный спецификой российской ментальности, когда
под двойным прессингом (сверху – со стороны государства и снизу –первоначально непонимание общества) развилась сеть добровольных организаций,
способствующих обретению прав, самореализации и
самодеятельности граждан, научивших их коллективному участию в принятии и осуществлении решений» [15. С. 250].
Первые общественные организации в Томске
были созданы по рекомендации властей и имели
благотворительный характер. Так, в 1819 г. по рекомендации М.М. Сперанского в Томске было об-
разовано Общество для бедных [4. С. 96]. В соответствии с Указом Александра I в России с 1819 г.
создавались попечительства, оказывающие помощь лицам, находящимся в местах лишения свободы. В 1859 г. было основано Общество попечения о тюрьмах Томской губернии, имевшее отделения в Барнауле, Бийске, Каинске, Кузнецке. В
январе 1849 г. по предложению губернатора создан Комитет для пособия погоревшим жителям
Томска [16. С. 23]. Среди первых общественных
организаций Томска, созданных в конце XIX в.,
были организации сословного характера: мещанское общество, купеческое собрание, ремесленное
общество. На рубеже XIX–XX вв. появились организации, выражающие интересы классов и групп
капиталистического общества: Биржевый комитет,
рабочий кружок «Муравейник», общества взаимопомощи приказчиков, книгопечатников, учителей,
служащих женщин. Промежуточное положение
между общественными организациями и элитарными клубами занимали общественное, благородное, коммерческое, железнодорожное собрания.
Томским духовенством в 80–90-е гг. XIX в.
были созданы отделения миссионерских организаций: Православного миссионерского общества
(1870 г.), Противораскольнического братства св.
Дмитрия Ростовского (1885 г.), Императорского
православного Палестинского общества (1894 г.).
В 1890-е гг. при всех томских церквях были организованы попечительства о бедных. Большой
вклад духовенство вносило в борьбу с пьянством.
Осенью 1901 г. было открыто Томское отделение
Казанского общества трезвости, а 30 декабря
1901 г. – Первое томское общество трезвости при
Никольской церкви. С 1894 по 1911 г. в Томской
епархии было создано 45 обществ трезвости [17.
С. 173]. На религиозной основе в этот период объединялись представители национальных диаспор.
Ими были созданы еврейское, лютеранское и римско-католическое общества. Формирование интеллигенции как самостоятельной и активной общественной силы привело к созданию культурнопросветительных организаций. В 1882 г. по инициативе П.И. Макушина было создано Общество
попечения о начальном образовании, в состав которого, по словам Г.Н. Потанина, вошли все, «желающие облагораживать общественную жизнь
служением возвышенным интересам» [1. С. 92].
Немало сделало для пропаганды здорового образа
жизни Общество содействия физическому развитию, созданное в 1896 г. врачом В.С. Пирусским
[18. С. 261]. Открытие университета дало начало
объединению научных сил города. Были созданы
общества естествоиспытателей и врачей (1889 г.),
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Зарождение элементов гражданского общества в Томске (середина XIX – начало XX в.)
юридическое (1901 г.), практических врачей
(1903 г.). У нас имеются сведения о 68 организациях, созданных в Томске с середины XIX в. до
1905 г. Из них 26 – культурно-просветительные,
24 – благотворительные, 4 – общества взаимопомощи, по 3 религиозных и национальных организации. Степень их активности была не одинакова.
Одни оставили заметный след в жизни города,
другие существовали лишь на бумаге и ничем себя
не проявили.
Важным показателем общественной активности является периодическая печать. А.В. Адрианов
называл прессу «фактором прогресса в жизни всех
стран и народов», считал, что она «является зеркалом своей страны и мерилом ее умственного роста» [5. С. 1]. Первой газетой в Томске стали «Томские губернские ведомости», издававшиеся с
1857 г., а первым неофициальным изданием –
«Сибирская газета», выходившая с марта 1881 г.
Ее издателями были П. Макушин, А. Адрианов,
Н. Толкачев. В редакционной статье ее первого
номера так определялись стоящие перед нею задачи: «Непрерывно наблюдать движение местной
жизни, возбуждать к ее нуждам внимание и интерес местного общества, указывать в ней такие стороны, над которыми с любовью могли бы работать
молодые силы, наконец, способствовать всеми
силами проявлению на месте самостоятельной умственной жизни…» [5. С. 7]. С середины XIX в. до
1905 г. в Томске выходило 4 официальных периодических издания и 17 частных (7 газет и 10 журналов) [19. С. 23–36], среди которых 8 – научных,
4 – литературно-художественных, 5 – информационных.
С начала XX в. Томск превращается в центр
сибирского областничества. В 1902 г. в город переехал на постоянное жительство Г.Н. Потанин,
который активно включился в общественную
жизнь. По его инициативе и при непосредственном участии были осуществлены многие культурно-просветительные начинания. Потанин возглавил совет Общества попечения о начальном образовании, участвовал в организации Сибирского
студенческого кружка, Томского общества изучения Сибири, литературно-драматического общества, литературно-артистического кружка, был
председателем Общества изучения русской торговли с Монголией [18. С. 289].
На рубеже XIX–XX вв. заметной частью общественной жизни Томска стало рабочее движение. В борьбе за улучшение своего положения рабочие использовали различные формы – от жалоб
до массовых выступлений. С 1896 по 1904 г. в
Томске было зафиксировано 37 стачек [12. С. 23].
7
Действовали и легальные рабочие организации. В
начале 1900-х гг. рабочими типографий и столярной мастерской Тренцова были созданы стачечные
кассы, в «Печатне С.П. Яковлева» и книжном магазине П. Макушина – ссудосберегательные кассы. С 1903 г. в городе действовала столярная ремесленная артель, с 1904 г. – артель портных [20.
С. 230, 231, 282, 284, 301]. С 90-х гг. XIX в. в общественную жизнь города активно включилось
студенчество. На сходках в университете обсуждались не только вопросы развития высшей школы, но и проблемы развития страны. Так, 29 октября 1894 г. разгорелась дискуссия между марксистами и народниками. В знак протеста против
насилия полиции над петербургскими студентами
24 февраля 1899 г. томские студенты объявили
забастовку с требованием гарантий неприкосновенности личности. В ответ на попытки правительства ужесточить контроль над вузами в начале
ХХ в. по стране прокатилась волна студенческих
выступлений. В 1901–1902 гг. только студентами
технологического института было проведено не
менее 9 сходок. 18 и 20 февраля 1903 г. в Томске
состоялись студенческие демонстрации с политическими лозунгами, вызвавшие среди общественности города широкий резонанс [16. С. 42, 48, 56,
63; 21. С. 256–258].
Студенчество являлось благоприятной средой
для распространения революционных идей. Первые нелегальные неонароднические и социалдемократические кружки появились в Томске в
конце XIX в. Кроме студентов, они объединяли
рабочих и старшеклассников. В 1901 г. социалдемократами Томска, Красноярска и Иркутска был
образован Сибирский социал-демократический
союз. В 1903 г. в результате объединения студенческих марксистских кружков с Томским комитетом Сибирского социал-демократического союза
была образована Томская организация РСДРП. В
1901 г. в Томске политссыльными была создана
типография «Союза социалистов-революционеров», но уже в сентябре того же года она была
разгромлена жандармами. Созданная вскоре после
этого эсеровская группа в 1904 г. вошла в «Сибирский союз социалистов-революционеров» [22.
С. 160].
Большое влияние на развитие институтов гражданского общества в Томске, как и в стране в
целом, оказала Первая русская революция. Широкое распространение получили либеральная и революционная идеологии. В революционное движение включились широкие слои населения. Демократизация общественной жизни выразилась в
создании отделов либеральных политических пар-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
В.А. Дробченко
тий, профсоюзов, расширении сети негосударственных периодических изданий. Первой политической внеправительственной организацией в регионе стал Сибирский областной союз, оформившийся летом 1905 г. в Томске. Тогда же в городе
был создан политический клуб либерального направления. В конце ноября 1905 г. в Томске состоялось учредительное собрание губернской кадетской организации, а 14 декабря 1905 г. – отдела
«Союза 17 октября» [23. С. 122–123; 24. С. 31, 33,
35]. Либералы установили тесную связь со своими
всероссийскими центрами. Томские делегаты участвовали в работе совещании ЦК партии кадетов
(февраль 1906 г.), III съезде ПНС (апрель 1906 г.),
II Всероссийском съезде «Союза 17 октября»
(1907 г.) [24. С. 38, 39, 44].
Широкую пропагандистскую работу развернули в городе революционные организации. Социалдемократы заметно усилили влияние на рабочее
движение, содействуя его организационному
оформлению. В июне 1905 г. в Томске была проведена общесибирская конференция РСДРП. На
Втором съезде Сибирского союза РСДРП (Красноярск, 26–31 мая 1906 г.) были представлены 180
членов томской организации [25. С. 233, 239]. В
Томске социал-демократы развернули широкую
агитационную деятельность, выступали организаторами многочисленных акций протеста. Совместно с социал-демократами действовали и местные эсеры, однако в условиях спада революции
они все больше стали ориентироваться на союз с
либералами. В начале 1907 г. во время выборов во
II Государственную думу кадетами и эсерами был
создан блок, во вступлении в который социалдемократам было отказано [24. С. 42]. Определенную роль в сближении кадетов и эсеров сыграли
областнические взгляды их лидеров.
Подъем революционного движения напугал
сторонников монархических устоев. 20 октября
1905 г. в Томске монархистами был устроен погром, повлекший за собой многочисленные жертвы. Осенью 1906 г. группа лиц, тяготевших к черносотенцам, вышла из состава Томского отдела
«Союза 17 октября» и основала «Русское народное
общество за веру, царя и отечество» [26. С. 48, 53].
Организационное оформление отделов черносотенных союзов произошло уже после подавления
революции. В организациях монархистов доминировали духовенство, чиновничество и купечество,
но им удалось привлечь в свои ряды часть рабочих
и крестьян. Черносотенные организации пользовались поддержкой и прямым покровительством
властей. С весны 1906 г. политические партии
включились в кампанию по выбору депутатов в
I Государственную думу. В апреле – мае было
проведено несколько предвыборных собраний. На
собрании выборщиков 30 мая на пять мест баллотировалось 36 человек. Но из-за распыления голосов депутатом был избран только один –
А.И. Макушин. На следующий день по итогам голосования 5 вакантных мест получили представители крестьян: Е.С. Ерлин, И.И. Ильин, Д.Н. Немченко, М.И. Овчинников, Е.П. Пуртов. [27. С. 92–
93, 96]. В начале 1907 г. с не меньшей активностью проходили выборы во II Государственную
думу. На городской съезд выборщиков 6 апреля
явилось 80 % от числа избирателей, имевших право голоса. На голосование были выставлены списки «группы прогрессивных избирателей», социал-демократов и объединенный – октябристов и
монархистов. С большим перевесом победили
кандидаты, внесенные в список «группы прогрессивных избирателей»: П.В. Вологодский, А.М. Головачев, Н.В. Некрасов, Г.Н. Потанин. На собраниях губернских выборщиков 9–10 мая депутатами от Томской губернии в Государственную думу
были избраны П.В. Вологодский, А.Г. Мягкий,
Я.А. Ревякин, Н.Н. Розин, Д.М. Тобоков,
Е.Ф. Шишкин [27. С. 108–109].
В ходе революции в Сибири стало набирать
силу профессиональное движение. В Томске в период 1905–1907 гг. действовало 18 профсоюзов
[25. С. 37; 28. С. 113–114]. Наиболее активными
были служащие и интеллигенция. Ими было создано 12 профессиональных организаций, большинство из которых в декабре 1905 г. вошли в городской «Союз союзов» [24. С. 35]. Рабочие союзы, создание которых началось с конца 1905 г.,
объединяли лиц массовых городских профессий –
печатников, строителей, швейников. В ноябре
1905 г. был проведен Первый делегатский съезд
рабочих и служащих Сибирской железной дороги,
в январе 1907 г. в Томске состоялся съезд сибирских групп Союза учителей и деятелей народного
образования, а в середине мая 1907 г. – делегатское собрание (съезд) профсоюза конторских служащих управления и линии Сибирской железной
дороги [25. С. 160, 334; 29. С. 235–236].
В.И. Зиновьева, исследуя профессиональное движение в Томске в период Первой русской революции,
пришла к выводу о том, что академическая интеллигенция находилась под влиянием либеральных политических сил, в рабочей среде образование профсоюзов шло при активном участии социалдемократов, а слой служащих был ареной борьбы
либералов и социал-демократов [30. С. 95].
В годы Первой русской революции рабочее
движение стало массовым. Томск превратился в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Зарождение элементов гражданского общества в Томске (середина XIX – начало XX в.)
один из крупнейших в Сибири центров стачечной
борьбы. В нем было проведено 358 стачек с общим количеством участников свыше 10 тыс. человек [25. С. 23, 25–29]. Широко использовали трудящиеся Томска и такие формы выражения протеста, как демонстрации, митинги и сходки. В них
принимали участие не только рабочие, но и представители иных социальных слоев. В.П. Зиновьев,
указывая на важную роль рабочих в событиях
1905–1907 гг., в то же время подчеркнул, что в
Томске главными действующими лицами были
служащие железнодорожных управлений, торговых заведений, интеллигенция и учащиеся [31.
С. 226]. Действительно, городская молодежь активно включилась в революционное движение.
Студенты и старшеклассники организовывали самостоятельные акции протеста. Под видом кружков самообразования фактически легально действовали студенческие фракции социал-демократов,
эсеров, кадетов. В начале 1905 г. в мужской гимназии были созданы два кружка учащихся, связанных с социал-демократами. В начале 1907 г. в
Томской духовной семинарии действовал отдел
Всероссийского общесеминарского революционного союза, объединивший до 40 членов [32. С. 62,
73]. Активизировались и представители национальных диаспор. Сначала это проявилось в расширении культурно-просветительной деятельности: проведении вечеров, спектаклей, сборов пожертвований на нужды национальных школ. Однако дальнейшие события потребовали от национальных меньшинств более решительных действий. В ответ на погромы, прокатившиеся по губернии в октябре 1905 г., в Томске при еврейском
духовном правлении уже 29 октября был организован комитет по оказанию помощи евреям и их
семьям, а 17 декабря – отдел Всероссийского союза для достижения полноправия евреев в России.
Союз ставил своей целью уничтожение ограничений для евреев в политической и общественной
жизни [33. С. 30–34].
Революция расширила возможности для развития демократической прессы. Совещание редакторов и сотрудников томских периодических изданий 27 февраля 1905 г. выступило за отмену
предварительной цензуры, за свободу «обсуждения вопросов общественной и государственной
жизни», за явочный порядок открытия новых изданий [16. С. 67]. В 1905–1907 гг. в Томске появилось 20 новых периодических изданий [19, С. 23–
36]. Ослабление цензурных рогаток привело к появлению сатирических изданий, таких как «Рабочий юморист», «Бич», «Ерш», «Осы», «Негативы».
Однако их существование было недолгим. После
9
поражения революции почти все нелегальные организации прекратили свое существование, а деятельность либералов свелась к выступлениям в
местной печати с весьма умеренных позиций, участию в избирательных кампаниях и работе в общественных организациях. В конце 1907 г. депутатами от Томской губернии в III Государственную думу были избраны Ф.И. Милашевский,
А.Г. Мягкий, Н.В. Некрасов, В.К. Штильке. На
банкете в честь избранных депутатов в гостинице
«Европа» 5 декабря в напутственных речах звучали наказы отстаивать региональные интересы,
представлять не только свою губернию, но и всю
Сибирь [34. С. 84].
В межреволюционный период центром объединения областников стал отдел Общества изучения Сибири и улучшения ее быта, открытый в
Томске в 1907 г. В состав совета общества входили такие известные личности, как П.И. Лященко,
В.Я. Шишков, Г.Н. Потанин, а активными участниками были профессора М.А. Усов, П.П. Гудков,
Н.В. Гутовский, В.В. Сапожников, исследователь
А.В. Адрианов [18. С. 435–436]. Областники активно пропагандировали идею введения в Сибири
земства. Эту идею пытались реализовать сибиряки-думцы. В.Н. Пепеляев прямо заявлял, что отсутствие земств сдерживает развитие Сибири [35.
С. 322]. В Томске в 1909 г. было создано Общество изучения городского и земского дела. Осенью
того же года для активизации участия горожан в
выборах городской думы было основано Общество обывателей и избирателей, которое возглавил
предприниматель Д.Е. Зверев.
Во время избирательной кампании в IV Государственную думу (лето – осень 1912 г.) лично
губернатор призвал население сознательно выполнить свой гражданский долг, приняв участие в
выборах. Особую активность проявили духовенство и монархисты, но в итоге выбранными оказались редактор газеты «Жизнь Алтая» В.М. Вершинин, крестьянин А.А. Дуров, профессор
Н.В. Некрасов, преподаватель гимназии В.Н. Пепеляев [34. С. 87, 95], которые в своем большинстве придерживались либеральных взглядов и последовательно отстаивали интересы региона. Кадет Н.В. Некрасов выступил инициатором проведения в 1908 г. в Томске съезда представителей
западносибирских городов по железнодорожным
вопросам. В начале 1913 г. парламентская группа
сибирских депутатов внесла законодательное
предложение об открытии историко-филологического и физико-математического факультетов.
В.Н. Пепеляев принял активное участие в работе
Первого всероссийского съезда народных учите-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
В.А. Дробченко
лей и учительниц, проведенного на рубеже 1913–
1914 гг., и оказывал всяческую поддержку сибирским делегатам. Депутаты периодически выступали с отчетами о своей работе не только в Томске,
но и в других городах губернии [35. С. 322, 464,
467].
Среди интеллигенции, служащих, студентов
существенно повысился интерес к новейшим научно-техническим достижениям. В технологическом институте действовал аэрокружок, в университете – фотокружок. Немало сделало для практического внедрения научных достижений Общество сибирских инженеров. Были созданы организации по отраслям медицины. Возрос интерес к искусству: оформились общества любителей художеств, литературно-музыкально-драматическое,
певческое. Зародилось женское движение. Оно
было представлено обществом защиты женщин
«Пчельник» (1908 г.) и Обществом для доставления средств Сибирским женским курсам (1909 г.).
Стал развиваться спорт. В 1909 г. был создан кружок любителей футбола, чуть позже – гимнастическое общество «Сокол», в 1913 г. – спортклуб. В Томске в 1913 г. насчитывалось около 15
футбольных команд, которые весь сезон неутомимо играли между собой, привлекая массу зрителей
[15. С. 89].
Студенческие организации, кроме научнотехнических и спортивных кружков, были представлены многочисленными землячествами. В
Томске к 1912 г. функционировало до 50 организованных землячеств, многие из которых были
многолюдными по численности и насчитывали до
100 человек и более [36. С. 97]. Среди землячеств
были и объединения по этническому признаку.
Появились светские национальные организации,
занимающиеся культурно-просветительной деятельностью: Польское литературно-музыкальное
объединение, Еврейское литературное общество
(ЕЛО), Томское отделение Общества для распространения просвещения между евреями (ОПЕ). С
января 1909 г. действовало Общество мусульманпрогрессистов, поставившее своей целью «улучшение и развитие культурной, правовой и экономической жизни мусульман» [33. С. 42]. Деятельность национальных организаций находилась под
жестким контролем властей, пресекавших малейшие попытки выйти за рамки дозволенного. В мае
1910 г. за обнаружение устава на украинском языке была запрещена деятельность украинского землячества. В конце 1915 г. по обвинению в панисламизме было закрыто Томское общество мусульман-прогрессистов [33. С. 48; 36. С. 155]. После
поражения Первой русской революции заметно
снизился накал рабочего движения. В Томске с
июня 1907 по июнь 1910 г. были созданы только 3
профсоюза и 1 касса взаимопомощи, проведено 15
стачек [38. С. 17, 36]. Новый революционный
подъем (июнь 1910 – июль 1914 г.) в Томске выразился в росте стачечного движения, однако стачки
проводились на небольших предприятиях и охватывали незначительные по численности коллективы. Более широкое распространение получили организации экономического характера. В 1910 г.
было создано общество потребителей служащих
окружной психиатрической лечебницы, в 1910 г. –
ссудосберегательная касса служащих типографии
Н.И. Орловой [16. С. 81; 39. С. 20]. С марта 1913 г.
действовало городское общество потребителей
«Деятель», объединявшее рабочих, служащих, интеллигенцию. Число его участников со 146 членов
увеличилось к 1917 г. до 2 тыс. человек [38.
С. 195].
В годы Первой мировой войны в Томске, в отличие от других регионов страны, рабочее движение почти заглохло. За весь период в городе нелегально действовал единственный профсоюз печатников и было проведено всего лишь 2 стачки [38.
С. 17; 40. С. 174]. В.Н. Пепеляев отмечал, что демократические элементы городского населения на
пути к профессиональному объединению встречают большие затруднения [35. С. 325].
В какой-то степени альтернативой профессиональному движению стала кооперация. Так, 3 июля 1915 г. собрание 150 рабочих и служащих городских коммунальных служб приняло решение
войти в городское общество потребителей «Деятель». В январе 1916 г. томскими кооператорами
был проведен съезд, в работе которого приняли
участие представители Мариинского и Кузнецкого
уездов [41. С. 117]. В том же году были созданы
товарищество «Томский кооператор», замкнутые
потребительские общества служащих судебного
ведомства и Министерства народного просвещения. В ноябре 1916 г. на базе одного из отделений
«Деятеля» было образовано независимое потребительское общество «Труд», объединившее более
450 человек [38. С. 263; 39. С. 26–27].
В годы войны несколько активизировалась
деятельность политических партий. В то же время,
как отмечал М.В. Шиловский, в этот период все
общественно-политические формирования региона находились в состоянии перманентного идейно-теоретического и организационного кризиса.
Практически полностью развалились их организационные структуры. Организации эсеров и социал-демократов были буквально наводнены провокаторами. Кризис усилился в связи с размежева-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Зарождение элементов гражданского общества в Томске (середина XIX – начало XX в.)
нием радикалов на интернационалистов, оборонцев и центристов [42. С. 27]. Все-таки левым удалось создать в Томске организации, способные
противостоять власти вооруженным путем. В апреле 1915 г. возникла социал-демократическая
группа «Объединенные марксисты». В конце
1916 г. бывшими ссыльными, оказавшимися в частях Томского гарнизона, был создан Военносоциалистический союз, объединивший до
200 человек. В его рядах были большевики, меньшевики-интернационалисты, левые эсеры, беспартийные. В январе 1917 г. в Томске образовалась
группа «Объединенные социалисты» [12. С. 22].
Значительно в экономическом, политическом
и организационном отношении в годы войны усилилась сибирская буржуазия. В сентябре 1914 г.
Томская городская дума заявила о присоединении
к Всероссийскому союзу городов (СОГОРу). Летом 1915 г. буржуазией Томска был организован
военно-промышленный комитет (ВПК). По инициативе буржуазии было создано Сибирское общество подачи помощи больным и раненым воинам (Сибиртет), отделения которого действовали в
Томске и других сибирских городах [43. С. 112,
114]. В годы войны в Томске было создано 63 общественных организации. Значительную часть из
них (40 %) составляли организации, занимавшиеся
оказанием помощи семьям призванных в армию,
увечным воинам, беженцам и т.п. Такие организации были созданы студентами университета и
технологического института, преподавателями
томских вузов, служащими Биржевого комитета,
горного управления, железной дороги, управления
госимуществ. Заметно увеличилось количество
национальных благотворительных организаций,
которые были представлены армянским, латышским, литовским, еврейскими, мусульманскими,
польскими обществами. В годы войны активизировалось женское движение. В 1914 г. был создан
Томский отдел Российской лиги равноправия
женщин. Кружки дам духовного звания, учебного
ведомства, жен преподавателей томских вузов занимались пошивом белья и сбором пожертвований
для раненых воинов и семей фронтовиков [44.
С. 135, 136, 141]. Общество «Ясли» оказывало помощь работающим женщинам. Развитию женского
образования содействовало Общество вспомоществования недостаточным слушательницам Сибирских высших женских курсов. Основными
формами объединения студентов оставались землячества, среди которых заметно увеличилась доля тех, которые объединяли выходцев из сибирских регионов (омское, красноярское, иркутское).
Не оставалось в стороне от происходящих со-
11
бытий и духовенство. При всех томских церквях в
годы войны действовали попечительства о бедных. Церковь широко поддерживала трезвенное
движение. С 1 мая 1916 г. действовало Томское
церковное историко-археологическое общество
[16. С. 88]. Стремление вывести образование за
рамки учебных программ привело к созданию обществ по внешкольному образованию, содействия
развитию музыкального образования в г. Томске,
содействия устройству в селах и деревнях Томской губернии разумных развлечений и Культурно-просветительного союза Томской железной
дороги. Наличие в Томске внушительного воинского контингента (до 50 тыс. человек) обусловило создание Общества офицеров [45, 3 марта].
Война внесла существенные изменения в общественную жизнь города, в сознание людей. Рост цен
на продукты питания, одежду, товары повседневного спроса, а с осени 1915 г. и их нехватка порождали недовольство и озлобление. В феврале
1916 г. был отмечен первый в Томске «сахарный
бунт». По городу ползли слухи о надвигающемся
голоде. В августе 1916 г. в Томске были введены
карточки на сахар, в январе 1917 г. – на муку, а
вскоре и на печеный хлеб [11. С. 177]. Все сильнее
становилось недовольство властью. Сибирские
газеты все чаще перепечатывали из петроградских
и московских газет фельетоны в адрес царя и его
окружения. К началу 1917 г. в Томске стали отчетливо проявляться признаки революционной
ситуации, хотя экономический кризис в регионе
был выражен гораздо слабее, чем в центре страны.
На рубеже XIX–XX вв. капиталистическая модернизация, сопровождавшаяся изменением социальной структуры общества, привела к формированию элементов гражданского общества. С середины XIX в. до 1917 г. в Томске с разной степенью активности действовало не менее 235 общественных, 20 кооперативных организаций, отделы
всех крупных российских партий, выходило 81
периодическое издание. Набирали силу рабочее,
молодежное, женское, национальное движения. В
Томске было проведено 19 съездов и конференций,
томичи приняли участие в работе 11 всероссийских
съездов. Однако развитие элементов гражданского
общества сдерживалось политикой самодержавия.
Отсутствие условий для полной реализации гражданских инициатив вело к созданию нелегальных
организаций, содействовало усилению в обществе
антиправительственных настроений.
ЛИТЕРАТУРА
1. Потанин Г.Н. Города Сибири // Сибирь, ее современное состояние и нужды. СПб., 1908
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
В.А. Дробченко
2. Потанин Г.Н. Нужды Сибири // Сибирь, ее современное состояние и нужды. СПб., 1908.
3. Потанин Г.Н. Культурно-просветительные организации // Город Томск. Томск, 1912.
4. Адрианов А.В. Томск в прошлом и настоящем. Томск,
1890.
5. Адрианов А.В. Периодическая печать в Сибири. Томск,
1919.
6. Крутовский В.М. Периодическая печать в Томске //
Город Томск. Томск, 1912.
7. Дмитриенко Н.М. Сибирский город Томск в XIX –
первой трети XX в.: управление, экономика, население. Томск,
2000
8. Дмитриенко Н.М. Молодежь Томска в общественном
движении (вторая половина XIX в. – 1917 г.) // Проблемы истории и исторического познания. Томск, 2001.
9. Дмитриенко Н.М. Томское общество в локальноисторическом ракурсе // Факторы формирования духовного
мира и социального населения Западной Сибири с древнего
мира до современности. Томск, 2004.
10. Дмитриенко Н.М. Томск – региональный центр //
Судьба регионального центра в России (к 400-летию г. Томска): Тр. Том. ун-та. Сер. ист. Томск, 2005.
11. Томск. История города от основания до наших дней /
отв. ред. Н.М. Дмитриенко. Томск, 1999; 2-е изд., испр. и доп.
Томск, 2004.
12. Судьба регионального центра в России (к 400-летию
г. Томска): Тр. Том. ун-та. Сер. ист. Томск, 2005.
13. Азиатская Россия. СПб., 1914. Т. 1: Люди и порядки
за Уралом.
14. Нагнибеда В.Я. Томская губерния. Статистический
очерк. Томск, 1917.
15. Дегальцева Е.А. Общественные неполитические организации Западной Сибири (1861–1917 гг.). Барнаул, 2002.
16. Дмитриенко Н.М. День за днем, год за годом: Хроника жизни Томска в XVII–XX столетиях. Томск, 2003.
17. Афанасьев А.Л. Летопись трезвенного движения в
Сибири и на Дальнем Востоке в 1901–1914 гг. // Матер. к хронике общественного движения в Сибири в 1895–1917 гг.
Томск, 1995. Вып. 2. С. 169–186.
18. Томск от А до Я: Краткая энциклопедия города / под
ред. Н.М. Дмитриенко. Томск, 2004.
19. Периодическая печать Сибири (вторая половина
XIX в. – февраль 1917 г.): Указатель газет и журналов. Томск,
2001.
20. Рабочее движение в Сибири: историография, источники, хроника, статистика: в 3 т. Томск, 1988. Т. 1: XVII в. –
1904 г.
21. Ищенко О.В. Студенческое движение в Томском
технологическом институте в первые годы его существования
(1901–1903 гг.) // Известия Томского политехнического университета. 2006. Т. 309, № 4. С. 255–262.
22. Черняк Э.И. Эсеры в Сибири между буржуазнодемократическими революциями // Революционное и общественное движение в Сибири в конце ХIХ – начале ХХ в. Новосибирск, 1986. С. 159–169.
23. Шиловский М.В. Оформление программы сибирских
областников в период революции 1905–1907 гг. // Революционное и общественное движение в Сибири в конце XIX – начале XX в. Новосибирск, 1986. С. 119–132.
24. Харусь О.А. Хроника либерального движения в Сибири в 1905–1917 гг. // Материалы к хронике общественного
движения в Сибири в 1895–1917 гг. Томск, 1994. Вып. 1.
С. 29–45.
25. Рабочее движение в Сибири: историография, источники, хроника, статистика: в 3 т. Томск, 1990. Т. 2: 1905 –
июнь 1907 г.
26. Толочко
А.П.
Хроника
черносотенно-монархического движения в Сибири. 1905 г. – февраль 1917 г. //
Матер. к хронике общественного движения в Сибири в 1895–
1917 гг. Томск, 1994. Вып. 1. С. 45–60.
27. Родионов Ю.П. Хроника избирательных кампаний в
I и II Государственные думы в Сибири // Матер. к хронике
общественного движения в Сибири в 1895–1917 гг. Томск,
1994. Вып. 1. С. 86–110.
28. Плотников А.Е. Профессионально-политические
союзы интеллигенции Сибири в 1905–1907 гг. // Матер. к хронике общественного движения в Сибири в 1895–1917 гг.
Томск, 1995. Вып. 2. С. 96–117.
29. Шамахов Ф.Ф. Школа Западной Сибири в конце
XIX – начале XX в. Томск, 1957.
30. Зиновьева В.И. Возникновение профессиональных
союзов Западной Сибири (на материалах Томска) // Сибирское
общество в период социальных трансформаций ХХ в.: Матер.
Всерос. науч. конф. Томск, 2007. С. 92–96.
31. Зиновьев В.П. Индустриальные кадры старой Сибири. Томск, 2007.
32. Плотников А.Е. Хроника выступлений учащихся
средних учебных заведений Сибири в период революции
1905–1907 гг. // Матер. к хронике общественного движения в
Сибири в 1895–1917 г. Томск, 1994. Вып. 1. С. 60–74.
33. Кутилова Л.А., Нам И.В., Наумова Н.И., Сафонов
В.А. Национальные меньшинства Томской губернии: Хроника
общественной и культурной жизни. 1885–1919. Томск, 1999.
34. Родионов Ю.П. Хроника избирательных кампаний в
III и IV Государственную думы в Сибири // Матер. к хронике
общественного движения в Сибири в 1895–1917 гг. Томск,
1995. Вып. 2. С. 77–96.
35. Сибирский торгово-промышленный ежегодник.
1914–1915. Пг., 1915. Отд. II.
36. Иванов А.А., Некрылов С.А. Студенческое самоуправление в Томском университете (конец XIX – начало
ХХ в.) // Жизнь в истории. К 100-летию со дня рождения
И.М. Разгона. Томск, 2006. Сер. «Науч. докл.». Вып. 6. С. 94–
101.
37. Нам И.В. О культурно-национальной автономии мусульман Сибири в 1917 г. // Матер. межрегионального совещания по проблемам развития культуры малочисленных народов Севера. (Томск, 14–16 декабря 1994 г.). Томск, 1996.
С. 154–166.
38. Рабочее движение в Сибири: историография, источники, хроника, статистика: в 3 т. Томск, 1991. Т. 3: Июнь
1907 г. – февраль 1917 г.
39. Запорожченко Г.М. Городская и рабочая кооперация
в Сибири в 1864 – феврале 1917 г.: Хроника создания организаций // Матер. к хронике общественного движения в Сибири
в 1895–1917 гг. Томск, 1994. Вып. 1. С. 16–28.
40. Зольников Д.М. Рабочие Сибири в годы Первой
мировой войны и Февральской революции. Новосибирск,
1982.
41. Махов В.Н. Потребительская кооперация в Сибири в
процессе ее развития: Матер. по истории кооперации (1898–
1920 гг.). Новониколаевск, 1923.
42. Шиловский М.В. Политические процессы в Сибири в
период социальных катаклизмов 1917–1920 гг. Новосибирск,
2003.
43. Харусь О.А. Организационные формы консолидации
либеральной оппозиции в Сибири в условиях Первой мировой
войны // Жизнь в истории. К 100-летию со дня рождения
И.М. Разгона. Томск, 2006. Сер. «Науч. докл.». Вып. 6. С. 111–
123.
44. Памятная книжка Томской губернии на 1915 г.
Томск, 1915.
45. Сибирская жизнь. Томск, 1917.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94(470) «19»
В.П. Зиновьев
РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ В СИБИРИ В 1895–1917 гг. СТАТИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ
Включение Сибири в общероссийский рынок труда проявилось в сближении условий существования и борьбы рабочих Сибири с общероссийскими. Быстрый рост кадров индустриального пролетариата в сочетании с социал-демократической
агитацией вызвал в предреволюционный период в Сибири невиданный ранее подъем рабочего движения, определил его качественное отличие от борьбы рабочих края в предшествующее время. Дается статистический анализ рабочего движения в Сибири в конце XIX – начале ХХ в.
Ключевые слова: рабочее движение, Сибирь, стачка, социал-демократия.
За последние 6 лет XIX в. стачки становятся в
Сибири главной и массовой формой рабочего
движения. В 1895–1900 гг. три пятых всех участников рабочего движения были стачечниками. Таким образом, борьба рабочих Сибири, бывшая
пролетарской по содержанию с 80-x гг. XIX в., в
последние годы XIX в. становится пролетарской и
по форме своего выражения. В 1901–1904 гг. эта
тенденция усиливается, участники стачек, демонстраций, митингов, массовок, члены рабочих организаций составляли 78,8% всех участников рабочего движения. Итоговые подсчеты за 1895–
1904 гг. дали следующие результаты: из 72475
участников борьбы 45036, или 62,1%, были стачечниками, произошла 321 стачка. Кроме того, в
других кратковременных формах объединения
рабочих – 38 демонстрациях, митингах, массовках – участвовало 5086 рабочих (7% участников
движения), в 68 постоянных организациях – не
менее 1186 рабочих (1,6%). В 73 волнениях участвовало 10959 рабочих (15,1%). Пассивные методы
борьбы рабочих – жалобы и побеги – отошли на
третий план, к ним прибегали 9583, или 13,2%
всех участников борьбы.
Существенно изменился в десятилетие 1895–
1904 гг. и характер организованности движения.
Наиболее крупные стачки принимали ту или иную
степень организации – ими руководили выборные,
стачечные комитеты, социал-демократические
кружки, группы и комитеты. Таких стачек произошло 89, в них участвовали 22560 чел., или
50,1% всех зарегистрированных нами забастовщиков. Вместе с членами постоянных и временных
объединений они составили 39,8% всех участников рабочего движения.
Вместе с тем в рабочем движении в предреволюционный период преобладали стихийные выступления — экономические стачки, волнения,
жалобы и побеги. Из 321 стачки стихийными были 111. Характер организованности большинства
(121) выступлений неизвестен, но можно уверенно
отнести подавляющую их часть к стихийным, поскольку организованные выступления определяются по источникам не только с помощью прямых
указаний на наличие организующего ядра, но и по
описанию хода стачки. Большая часть стачек, характер которых определить не удалось, были
краткими вспышками протеста, направленного на
достижение сиюминутных целей.
Существенные изменения произошли в предреволюционное десятилетие и в движущих мотивах борьбы рабочих Сибири. Если суммировать
стачки, волнения, коллективные обращения к хозяевам и властям, то обнаружится, что вне зависимости от формы главной целью выступлений было
сохранение или повышение размера оплаты труда
(в 230 случаях из 442), сокращение рабочего времени (в 62 случаях), улучшение условий труда и
быта (в 37 случаях). Основные экономические
требования наемных рабочих были главными в
трех из четырех выступлений трудящихся Сибири.
Требование уважения человеческого достоинства
уже редко становилось главным в протестах рабочих. Отмечено 23 таких выступления. Против кабальных контрактов рабочие выступали 18 раз.
Эти данные свидетельствуют о серьезном ослаблении до- и раннекапиталистических методов эксплуатации в экономике Сибири, выделении капиталистического антагонизма во все более чистом
виде.
Анализ характера направленности выступлений обнаруживает, что стачки являлись преимущественно наступательными (в 162 случаях из
321). Оборонительных стачек было 134 (41,7%).
Волнения, наоборот, в подавляющем большинстве
(61 из 73) случаев носили оборонительный характер. Они были связаны в основном с задержкой
заработной платы или с протестами против ее
низкого уровня. Результативность выступлений
рабочих в 1895–1904 гг. осталась в целом на преж-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
14
В.П. Зиновьев
нем уровне. Большинство стачек (133 из 321) и
волнений (33 из 73), результат которых выявлен,
окончились поражением. Меньшая часть стачек
(114) и волнений (15) завершилась удовлетворением требований полностью или частично. Коллективные обращения встречали, как правило, отказ (в 41 случае из 48). Выступления рабочих вызывали серьезную тревогу администрации и крупные репрессивные меры. Для подавления стачек и
волнений 12 раз вызывались войска, было арестовано 656 чел., уволено 2708 чел., выслано на места
приписки этапом 530 чел. Качественно новым
элементом в мотивах рабочего движения стали
политические требования. Они отмечены в 22
стачках, в 14 из которых приняло участие
1228 чел. Появление политических мотивов в
стачках, массовая политическая агитация через
листовки, организационное оформление социалдемокра-тического движения в Сибири позволяют
считать период 1901–1904 гг. временем сознательного участия сибирских рабочих в классовой
борьбе.
Участие рабочих Сибири в политическом
движении началось несколько ранее и проявилось,
прежде всего, в создании марксистских пропагандистских кружков. В 1896–1900 гг. их возникло 8
(первый из них во главе с В.Е. Воложаниным в
Томске), были созданы 2 социал-демократические
группы. Всего в Сибири в 1896–1903 гг. было образовано 19 рабочих марксистских кружков, 5 социал-демократических групп, 5 комитетов Сибирского социал-демократического союза (1901–
1907 гг.), которые в январе 1903 г. стали комитетами РСДРП (Томский, Омский, Красноярский,
Иркутский, Читинский). Всего в 35 социалдемократических организациях Сибири нами учтено не менее 168 чел. Сведения эти, конечно, неполны. Партийные документы, которые могли бы
помочь восстановить численность социалдемократических организаций, вследствие конспиративных условий, постоянных репрессий
практически не сохранились. В «Кратком обзоре
социал-демократической деятельности в Сибири
1 января – 1 июля 1905 г.» Сибирский союз определил численность рабочих в своих рядах накануне революции в «две – две с половиной сотен» [1.
С. 110]. Влияние других политических течений на
рабочих было слабым. В Иркутске существовали
краткое время кружок, затем группа анархосиндикалистского
характера.
Под
социалдемократическими лозунгами проходили большинство демонстраций, митингов, массовок.
Лишь однажды малочисленную сходку удалось
собрать И.К. Махайскому и его последователям в
Иркутске. Всего в Сибири в 1902–1903 гг. было 6
демонстраций, 3 митинга, 29 массовок. Во всех
этих кратковременных объединениях приняло
участие 5086 чел.
В 1899–1904 гг. социал-демократы издали 209
листовок, брошюр и газету, обращенных к рабочим. Наиболее интенсивно открытая агитация велась в 1903 г. В 1899 г. было опубликовано 3 издания, в 1901 – 5, в 1902 – 60, в 1903 – 107, в
1904 – 35. Кроме организаций Сибирского союза
РСДРП, к рабочим 6 раз обращались группы ПСР
в Сибири, 4 раза – анархо-синдикалисты. Основным видом нелегальной литературы были листовки – 207 названий, затем брошюры – 13 наименований и 1 газета. Большинство нелегальных изданий в Сибири, обращенных к рабочим, было малотиражными – от нескольких десятков до нескольких сотен экземпляров, по чисто техническим
причинам. Типографские издания могли иметь
несколько тыс. экз. Участвовали социал-демократы и в легальных организациях рабочих – кооперативах, обществах взаимопомощи. Эти объединения, как правило, не имели четкой политической позиции, были малочисленны. К 1905 г. было
образовано 10 обществ и 5 касс взаимопомощи, 12
кооперативов.
В 1895–1904 гг. серьезно изменилась структура рабочего движения в Сибири. Если ранее подавляющее число участников рабочего движения
составили горняки, то в этот период их большинство стало относительным. С учетом всех форм
движения среди участников борьбы горняков было 31268, или 43,1%. Впервые значительную силу
в движении составили строители, прежде всего на
железных дорогах, – 10112 (14%). Молодой отряд
сибирского железнодорожного пролетариата сразу
же стал играть заметную роль – 19257 участников
(26,6%). В предреволюционные годы он вышел в
авангард борьбы. В 1902–1904 гг. железнодорожники бастовали 27 раз (13198 участников), в то
время как в 44 стачках горняков участвовали
6512 чел. Кроме того, железнодорожники участвовали в демонстрациях, митингах, сходках, носивших экономический и политический характер, организовали 4 кооператива. Таким образом, роль
лидера рабочего движения в Сибири перешла от
мануфактурных рабочих (горнорабочих) к рабочим механизированного производства (железнодорожникам).
Слабее выразилось участие в рабочем движении пролетариата обрабатывающих отраслей: в
стачках приняло участие 1252 чел., в волнениях –
2730 чел. Главной силой движения в этих отраслях
стали фабричные рабочие. Они составили 88%
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Рабочее движение в Сибири в 1895–1917 гг. Статистический анализ
всех участников рабочего движения в обрабатывающей промышленности Сибири. Участие рабочих других отраслей производства в борьбе своего
класса было эпизодичным: 7 раз (497 участников)
бастовали лесорубы, 5 раз (40 участников) – приказчики, 2 раза (146 участников) – речники. Рабочие механизированного производства стали главным объектом социал-демократической пропаганды и агитации, опорой социал-демократических
организаций.
В течение 10 предреволюционных лет в Сибири произошло смещение центра рабочего движения. Если раньше главными очагами борьбы рабочих были горные районы, то в 1895–1904 гг. – города и железная дорога. Общее число участников
рабочего движения в городах и на строительстве и
эксплуатации железных дорог – 36772 чел. – превысило половину всех участников рабочего движения в крае в этот период. В течение 1895–
1904 гг. четко прослеживается тенденция утверждения городов в роли центров борьбы рабочих.
Если в 1895–1900 гг. в них произошло 19 стачек
(3881 участник), то в 1901–1904 гг. – 71 (13778
участников). В последние же 4 года в городах
прошли крупнейшие волнения железнодорожников (в Омске) и строителей (в Иркутске), все митинги и демонстрации, массовки рабочих, созданы
почти все экономические и политические организации рабочих. Немногие города – Омск, Томск,
Красноярск, Иркутск, Чита, Новониколаевск – были в это время центрами борьбы сибирского пролетариата. Общее число участников рабочего
движения в 1901–1904 гг. в городах (23,1 тыс.
чел.) составило 52,6% их общего числа в Сибири.
В городах и по линии железной дороги распространялась нелегальная литература, велась работа
революционеров-профессионалов. Погубернское
распределение стачек и волнений показывает, что
наиболее активное движение рабочих наблюдалось в Иркутской губернии – 108 стачек и 22 волнения, затем в Енисейской – 79 стачек и 16 волнений, Томской – 71 стачка и 9 волнений, Забайкальской – 49 стачек и 15 волнений, Омском уезде
Акмолинской обл. – 3 стачки.
Таким образом, в предреволюционное десятилетие в рабочем движении в Сибири произошли
важнейшие количественные и качественные изменения. Главной силой движения вместо мануфактурного приискового рабочего стал рабочий механизированного производства – железнодорожного
транспорта и обрабатывающей промышленности.
Рабочее движение стало пролетарским по форме
своего выражения, а основным оружием борьбы
явилась, как и в других регионах Азиатской Рос-
15
сии, стачка. Резко выросла активность движения.
Если в 1861–1894 гг. ежегодно происходило менее
4 стачек и 5 волнений, то в 1895–1904 гг. – ежегодно 32 стачки и 8 волнений. Повысилась организованность борьбы. Под влиянием социалдемократической пропаганды и агитации рабочие
Сибири включились в борьбу политическую. Организационно оформилось социал-демократическое движение. Рабочее движение из районов
таежных приисков переместилось в города и на
линию железной дороги. Прошли первые открытые демонстрации и митинги. Пролетариат в Сибири стал влиятельной политической силой. Рабочее движение в Сибири, значительно отстававшее
во второй половине XIX в. и по уровню развития,
по интенсивности от общероссийского, в начале
XX в. стало быстро подтягиваться к нему.
Рабочие Сибири сыграли важнейшую роль в
событиях революции 1905–1907 гг. Стачки рабочих в Сибири, как и в Европейской России, являлись барометром общественного движения. Анализ наиболее общих сведений о стачечном движении показывает на резкий рост активности рабочих. За первые девять месяцев 1905 г. произошло
столько же стачек, сколько за предыдущие 10 лет.
Пик стачечной борьбы в Сибири пришелся на
наивысший подъем революции – на октябрь–
декабрь 1905 г. Активность рабочих (по числу
стачечников) выросла еще в 2,5 раза. За 12 дней
Всеобщей октябрьской политической стачки в Сибири бастовали 28,4 тыс. работников на 719 предприятиях (767 стачек). Как и в Европейской России, интенсивность стачечного движения в 1906 и
1907 гг. снизилась по сравнению с 1905 г. Сравнение показывает на значительно меньшую активность рабочих Сибири. В 1905 г. бастовали 30%
работников несельскохозяйственных отраслей, в
1906 г. – 7,8%, в 1907 г. – 3,3%. В фабричнозаводской промышленности России аналогичные
показатели – 163,8%, 65,8%, 41,9% соответственно. В Октябрьской стачке приняли участие в России 1,42 млн чел., или 17,3% рабочих, в Сибири –
7,7% [2. С. 13, 14; 3. С. 180].
Наиболее активной частью рабочих Сибири
были железнодорожники, которые бастовали в
период революции 221 раз и дали 63% стачечников (92645 чел). Рабочие Красноярских мастерских и депо бастовали 19 раз, Читинских – 18, Омских – 12, на ст. Иннокентьевская – 11, на ст. Тайга – 10, в Кургане, Зиме, Слюдянке, Оби. Нижнеудинске, Иланской, Иркутске, Верхнеудинске – от
5 до 8 раз. Рабочие обрабатывающей промышленности бастовали 321 раз (11769 участников), при
этом 229 раз бастовали рабочие фабрик (11192
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
В.П. Зиновьев
участника). Наиболее часто бастовали типографские рабочие Иркутска, Томска, машиностроители
Тюмени и Омска, работники Красноярского монопольного склада. Большое число стачек в торговле – 1314 с 12667 участниками объясняется тем,
что рабочих и служащих торговых заведений часто снимали с рабочих мест железнодорожники и
печатники во время городских стачек. Подавляющее число стачек – 1891 (90,5%) из 2089 – прошло
в городах, в них участвовали 114158 (77,7%) чел.
из 146940 всех забастовщиков. Центрами движения были Красноярск, Чита, Омск, где находились
главные ж.-д. мастерские, старые торговопромышленные центры Иркутск, Тюмень, Томск.
Горнорабочие, лидеры прошлых лет, остались на
втором плане – 63 стачки и 20,5 тыс. участников.
Политические мотивы в стачечных выступлениях рабочих Сибири преобладали только в октябре – декабре 1905 г. – 93,2%, в первые 9 месяцев 1905 г. они составляли 12%, в 1906 г. – 43,7%,
в январе – июне 1907 г. – 37,3%. В политических
стачках преобладали общедемократические требования – свержение самодержавия и предоставление политических свобод. Экономические стачки
были наступательными и в основном завершались
выполнением требований, из которых главным
было повышение заработной платы. Рабочие Сибири получили опыт массовых общегородских и
профессиональных стачек. Первыми из них стали
стачка в Тюмени 28 мая – 3 июня 1905 г., когда
бастовало 51 предприятие и 6 тыс. рабочих, стачка, в которой приняли участие 5 тыс. рабочих, в
Томске 4–17 июля 1905 г., последней стала общегородская стачка в Тюмени в апреле 1907 г.
(2 тыс. рабочих). В период революции рабочие
Сибири начали создавать профессиональные союзы – 66 с 8888 членами, что составило примерно
2,6% рабочих Сибири (в России – 4%). Получили
они также опыт политической власти, организовав
в Красноярске Совет рабочих депутатов, Совет
депутатов служащих и рабочих управления депо и
станции Иркутск, Совет рабочих депутатов станции Иннокентьевская.
Стачки были главным, но не единственным
способом борьбы рабочих. Наиболее яркими событиями стали митинги, демонстрации, собрания.
В 805 учтенных таких событиях в Сибири приняли
участие 398 тыс. чел. Безусловно, это не только
рабочие, а также средние городские слои – служащие, учащиеся, лица интеллигентных профессий. Далеко не во всех городских центрах Сибири
рабочим досталась роль первой скрипки в революционном оркестре. Несомненно, что они были
главными в Чите, Красноярске, Тюмени, однако в
Томске, Иркутске главными действующими лицами были служащие железнодорожных управлений, торговых заведений, учащиеся и интеллигенция. Здесь организующей силой революционного
движения стали не комитеты политических партий
и стачечные комитеты рабочих, а профсоюз интеллигентов и служащих в Иркутске – «Союз союзов» и городская дума в Томске.
Рабочие Сибири преимущественно находились
под влиянием социал-демократов. Число организаций РСДРП в Сибири выросло до 35 с 2,5 тыс.
членов, в том числе 8 комитетов с 1,6 тыс. членов.
Социал-демократы руководили наиболее крупными выступлениями рабочих, демонстрациями, восстаниями. Они издали 560 листовок, обращенных
к рабочим, тиражом более 1,2 млн экз., издали 13
газет общим тиражом в 205 тыс. экз. Для сравнения Партия социалистов-революционеров (5 комитетов и 13 групп) имела в своих рядах три сотни рабочих, издала 82 листовки, направленные на
пропаганду среди рабочих, тиражом в 60 тыс. экз.
Таким образом, в 1905–1907 гг. авангард рабочего
движения в Сибири был социал-демократическим.
Рабочие Сибири получили опыт массовой открытой политической борьбы и политической власти.
В межреволюционный период, как следует из данных табл. 3, главным оружием рабочих Сибири в
борьбе за свои экономические и политические
права также была стачка. Лидером стачечного
движения вновь стали горнорабочие, которые бастовали 3766 раз (57 тыс. участников). Рабочие обрабатывающих отраслей бастовали 287 раз, строители – 89 раз, работники торговли – 78 раз, водники – 60 раз, а железнодорожники – 48 раз (8 тыс.
стачечников). Это связано со стабилизацией состава работников, увеличением числа семейных,
постоянных работников, весьма инертных в плане
социальной активности. Не способствовали участию в борьбе полувоенный режим и хорошие заработки.
Вновь рабочее движение переместилось за городскую черту: 56% стачек произошло в горных
районах и на реках. Крупнейшим выступлением
рабочих Сибири стала Ленская забастовка 28 февраля – 7 июня 1912 г., превратившаяся в событие
общероссийского политического значения. Началась она как экономическая стачка 48 приисков (6
тыс. рабочих) акционерного общества Лензото. Но
после расстрела демонстрации рабочих 4 апреля
на Надеждинском прииске они выдвинули требование наказания виновников расстрела.
Политические мотивы работников Сибири после революции вновь отошли на второй план.
Главным требованием стало повышение заработ-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Рабочее движение в Сибири в 1895–1917 гг. Статистический анализ
ной платы. Появились новые мотивы – признания
профессиональных союзов и солидарности с рабочими России и других стран. Непролетарские
формы борьбы потеряли всякое значение. На общественную жизнь Сибири влияли лишь голодные
бунты 1916 г., в которых участвовали работницы.
Заметную роль стали играть постоянные организации рабочих – профессиональные союзы, кооперативы и общества взаимной помощи. Политические организации, действовавшие в среде рабочих
и служащих, в период реакции и нового революционного подъема были чрезвычайно слабы,
вследствие репрессивной политики властей [4].
Однако не пропаганда партий определяла уже политические настроения рабочих, а опыт прошлых
лет. Социальная активность рабочих проявлялась
не только в политических и экономических организациях, но и в досуговых, просветительных,
благотворительных организациях [5; 6].
17
Общие итоги рабочего движения в 1895 – феврале 1917 г. сведены в таблицу. Главной фигурой
рабочего движения стал рабочий машинной индустрии – механизированного транспорта, горнозаводской и фабрично-заводской промышленности.
Рабочие фабричного производства в 1895 – феврале 1917 г. дали 52 % стачечников, а с шахтерами
угольных копей и золотых промыслов, переживавших переходную стадию от мануфактуры к
фабричному предприятию, – четыре пятых участников стачечного движения. Специфическое средство борьбы наемных работников – стачка – стала
главным орудием борьбы сибирских рабочих.
Интенсивность рабочего движения возросла
многократно. Если в 1830–1894 гг. ежегодно в активных протестах участвовали 1,7 тыс. работников, то в 1895 – феврале 1917 г. – 34,3 тыс. чел., а
в период первой русской революции – 235,6 тыс.
чел. Рабочие выступления стали преимущественно
Таблица
Основные итоги рабочего движения в Сибири в 1895 – феврале 1917 г.*
Формы рабочего движения
1895–1904
Стачки
Кол-во участников
Демонстрации
Кол-во участников
Собрания
Кол-во участников
Митинги
Кол-во участников
Волнения
Кол-во участников
Общества взаимопомощи
Число членов
Профсоюзы
Число членов
Кооперативы
Число членов
Кассы взаимопомощи
Число членов
Органы власти (Советы, стачкомы,
комитеты ж.д.)
Коллективные обращения к властям
Акты террора
Организации РСДРП
Организации ПСР, анархистов, действовавшие среди рабочих
Организации либералов, действовавшие
среди рабочих
Монархические организации, действовавшие среди рабочих
Издания РСДРП
Экземпляры
Издания ПСР, анархистов, обращенные
к рабочим
Экземпляры
321(207)
45036
6(4)
2200
29(18)
1586
3(3)
1300
73(51)
10959
10(8)
675
–
–
12(7)
235
5(3)
108
Периоды рабочего движения
1905 – май 1907
Июнь 1907 –
февраль 1917
2089(1286)
960(707)
146940
98667
96(61)
12(9)
105254
3880
425(214)
198(108)
97707
8599
282(151)
28(11)
194973
19230
20(6)
62(22)
1378
7909
8(4)
15(4)
275
863
66(35)
53(19)
8888
2287
7(2)
61(41)
181
25156
2
34(8)
Неизв.
790
41(28) 358
1895 – февраль 1917
3370(2200)
290643
114(74)
111334
652(340)
107892
313(165)
212503
155(79)
20276
33(16)
1813
119(59)
11175
80(50)
25572
41(11)
898
41(28) 358
48(15)1581
5
35(23)168
2
99(19)3004
9
34(30)2033
28(15)1445
168(38)8926
6
65(35) 1942
10(2)29
315(72)13511
20
134(88)4143
40(17)1474
–
–
3(3) 18
3(3)18
–
–
3(1)17
3(11)17
211
200 тыс.
14
637(375)
1655 тыс.
82(27)
152(72)
100 тыс.
48(14)
1000(447)
1955 тыс.
144(41)
15 тыс. экз.
60 тыс. экз.
32,1 тыс. экз.
107,1
*Источник подсчета: Рабочее движение в Сибири: историография, источники, хроника, статистика в трех т. / под ред. д.и.н.
Н.В. Блинова и к.и.н. В.П. Зиновьева. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1988. Т. 1: XVII в. – 1904 г. 374 с.; 1990. Т. 2: 1905 – июнь 1907 г. 377 с.;
1991. Т. 3: Июнь 1917 г. – февраль 1917 г. 345 с.; Зиновьев В.П. Рабочее движение в Сибири в мануфактурный период: дис. … д-ра ист.
наук. Томск, 1992. Т. 1. 461 с.; Т. 2. 217 с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18
В.П. Зиновьев
организованными, то есть имеющими цели, планы, продуманные требования, организационные
штабы. В 1895–1904 гг. в таких протестах участвовали 50,1% стачечников, в период Первой русской революции – 71,6%, в межреволюционный
период – 62,1%. Накануне 1917 г. в экономических организациях (профсоюзы, общества и кассы
взаимопомощи, потребительские кооперативы) в
Сибири состояли 65,3 тыс. рабочих, или каждый
седьмой работник несельскохозяйственной сферы.
По сравнению с рабочими Европейской России рабочие Сибири отставали и в социальной
зрелости и в классовой активности лет на 30. Рабочие машинной индустрии стали главным субъектом стачечного движения в Европейской России
уже в 1870-е гг., тогда как в Сибири – во второй
половине 90-х гг. XIX в. (железнодорожники и горняки). Города Сибири стали центрами рабочего движения только в период Первой русской революции.
Рабочие Сибири приобрели свой политический авангард в виде организаций РСДРП, хотя
среди рабочих действовали и организации ПСР,
либеральных и правых партий. В предреволюционный период в Сибири действовали 10 комитетов
и групп РСДРП, в период Первой русской революции – 29 с 2685 членами (ПСР – 18 с 129 членами), в межреволюционный период – 65 с 1942
членами, в то время как организаций ПСР – 10,
Партии народной свободы – 3, монархических
партий – 3. Накануне 1917 г. в Сибири было 43
организации РСДРП с 911 членами. Организации
РСДРП руководили наиболее крупными выступлениями рабочих в Сибири, имевшими всероссийский резонанс, в том числе Октябрьской политической стачкой в 1905 г., восстаниями в Чите и
Красноярске, Ленской стачкой 1912 г.
Политическая активность сибирских рабочих в
целом была невысокой. В 1895–1904 гг. в политических стачках участвовали около 3% стачечников, в период Первой русской революции – 56%, в
июне 1907 г. – феврале 1917 г. – 26 %. На рабочих
были направлены основные агитационные усилия
социал-демократов: 210 листовок и брошюр в
200 тыс. экз. в предреволюционный период, 637
изданий в 1665 тыс. экз. в период Первой русской
революции (изданий ПСР – 82 в 60 тыс. экз.) и в
межреволюционный период, когда расширились
возможности легальной агитации, 152 издания в
100 тыс. экз. Политически активные рабочие Сибири находились в основном под влиянием социал-демократов, без ярко выраженного предпочтения какой-либо фракции РСДРП. Слой рабочих
социал-демократов был тонок – 1–2 тыс. человек,
или 0,2–0,4 % рабочих Сибири. Слой экономически активных рабочих Сибири составлял 50–
60 тыс. участников стачечного движения, то есть
около десятой части наемных рабочих [2. Т. 3.
С. 61]. Основная часть рабочих Сибири накануне
революционных событий 1917 г. представляла собой пассивную массу. Однако в целом рабочие
Сибири были наиболее активным социальным
слоем населения края накануне 1917 г. Самодержавие и в центре и на местах потеряло доверие
народа, жандармы фиксировали «рост симпатий
городского населения к социал-демократам» [7.
С. 180]. Организованные рабочие оказались силой,
способной подхватить падающую власть. В листовке Военно-социалистического союза в Томске
в феврале 1917 г. «Кто должен победить?» давался
прямой ответ: «Ужасная война, начатая капиталистами и их правительствами для нашего порабощения, должна окончиться победой рабочих над
капиталом. Мы, рабочие, должны победить!» [8.
С. 212].
ЛИТЕРАТУРА
1. Большевики Западной Сибири в период первой русской
революции 1905–1907 гг. Новосибирск, 1958. С. 110.
2. Рабочее движение в Сибири: историография, источники, хроника, статистика: в 3 т. / под ред. В.П. Зиновьева.
Томск: Изд-во Том. ун-та, 1990. Т. 2: 1905 – июнь 1907 г.
3. Ленин В.И. О статистике стачек в России // Ленин В.И.
Полн. собр. соч. М., 1968. Т. 19. С. 380.
4. Макарчук С.В. Политическое подполье в восточных регионах России (июнь 1907 – февраль 1917 гг.). Кемерово,
1994. 299 с.
5. Дегальцева Е.А. Общественные неполитические организации Западной Сибири (1861–1917 гг.). Барнаул, 2002.
288 с.
6. Попов Д.И. Культурно-просветительские общества в
Сибири в конце XIX – начале ХХ вв. Омск, 2006. 512 с.
7. Томск. История города от основания до наших дней /
под ред. Н.М. Дмитриенко. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2004.
8. Чугунов М.И. Антивоенные листовки в Томске в канун
Февральской буржуазно-демократической революции // Из
истории социально-экономической и политической жизни
Сибири. Томск, 1976. С. 212.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 947.083
О.А. Харусь
ПРОБЛЕМЫ ФОРМИРОВАНИЯ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА
В ЛИБЕРАЛЬНОМ ДИСКУРСЕ РОССИИ НАЧАЛА ХХ В.
(ИЗ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО НАСЛЕДИЯ ПРОФЕССОРОВ ТОМСКОГО УНИВЕРСИТЕТА)
Представлен анализ позиций либерально настроенных профессоров Томского университета по проблемам становления
гражданского общества в России начала XX в. Реконструирована разработанная ими теоретическая модель социальнополитического переустройства Отечества, предусматривавшая синтез личной свободы и общего блага. Дана характеристика либеральной стратегии формирования предпосылок гражданского общества. Либеральный идеал гражданского
общества рассматривается в общем контексте мировоззренческих ориентиров данного направления общественнополитической мысли.
Ключевые слова: гражданское общество, свобода личности, правопорядок, либерализм.
Требование гражданских свобод, являющихся
одним из важнейших оснований гражданского
общества и его атрибутом, было едва ли не самым
распространенным в общественно-политической
жизни России начала XX в. Оно содержалось в
программных документах многих партий (от социал-демократов и эсеров на левом фланге до
«Союза 17 октября» – на правом), звучало в резолюциях и постановлениях собраний и митингов,
присутствовало в риторике публичных выступлений политических деятелей как либеральной, так и
революционно-демократической ориентации. Однако это обстоятельство едва ли можно считать
достаточным для выводов о широком распространении идеалов гражданского общества и поддержке их основными субъектами оппозиционного
движения. Очевидно, что смысловое наполнение
одних и тех же идеологических формул, как и их
функциональное предназначение, могут существенно варьироваться в различных системах мировоззренческих координат.
Объективная оценка места и значения идей
гражданского общества в системе ценностей того
или иного направления общественно-политической мысли с необходимостью предполагает
выявление их соотношения, взаимосвязи с другими концептами этого направления (в том числе с
предполагаемой моделью политического устройства, с представлениями о соотношении личностного и общественного начала, о системе гарантий
индивидуальной свободы, о формах проявления
общественной самодеятельности и гражданской
ответственности и пр.). Между тем в современной
отечественной историографии сохраняется ставший своего рода традицией акцент на исследование прикладной программатики и практической
деятельности партий безотносительно к доктри-
нальным основам тех течений общественнополитического движения, представителями которых они являлись. Отсутствие целостного, системного представления об объекте исследования
не позволяет в полной мере раскрыть отношение
различных акторов политического пространства
России начала XX в. к постулируемым ценностям
(как приоритетным или несущественным, имеющим инструментальное или целеполагающее значение, декларативным или подкрепленным разработанными технологиями и механизмами практической реализации и т.п.). Рассмотрение тех или
иных идей вне определявшего их содержательное
наполнение дискурса создает почву для проявлений субъективной пристрастности в трактовке и
оценке различных направлений общественной
мысли и общественно-политического движения.
Так, например, высказывается мнение об
абсолютизации как западными, так и российскими
либералами понятия свободы и игнорировании
ими в этом плане каких бы то ни было внешних
условий и ограничений [1. C. 110]. Более того,
имеет место констатация «теоретической порочности» и «мировоззренческой слабости» либерализма, предполагающего «теоретическое оправдание борьбы за свободу без границ». Этот посыл,
в свою очередь, служит основанием для вывода об
особой роли либерализма в России, заключавшейся в том, что «здесь он всегда играл
разрушительную роль», поскольку «борьба
либералов против государства, как главного врага
человеческой свободы, всегда выливалась здесь в
борьбу против России, как локальной цивилизации» [2. C. 8–9]. Между тем данные
разнообразных по происхождению и содержанию
источников свидетельствуют о том, что именно
психологическая и политическая установка на
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
20
О.А. Харусь
крепкую власть являлась одной из наиболее ярких
особенностей российского либерализма. Отмеченные обстоятельства подтверждают необходимость
анализа и оценки позиций либералов по вопросам
формирования гражданского общества в России в
общем контексте социально-политической доктрины отечественного либерализма. Обращение в
этой связи к интеллектуальному наследию профессоров Томского университета представляет
несомненный интерес, так как позволяет, помимо
прочего, определить наличие общих логических
оснований в конструировании либеральной модели общественного и политического устройства,
выявить те специфические составляющие, которые являлись типичными для либерального типа
мышления и вместе с тем образовывали своеобразную демаркационную линию, позволявшую
отграничивать либеральные концепции от нелиберальных. Решение подобной задачи, естественно,
предполагает расширение источниковой базы исследования за счет включения в неё, наряду с научными и публицистическими трудами ведущих
идеологов и теоретиков отечественного либерализма, трудов представителей региональной интеллектуальной элиты.
Признание самоценности и приоритета человеческой личности, представление об индивидуальной свободе как «исходной данности» при построении общежития и, соответственно, при конструировании социально-политической теории
является прочной связующей нитью, объединяющей разнообразные, иногда взаимоисключающие
мировоззренческие позиции либералов в единую
«семью». Данное теоретико-методологическое
основание определяет инвариант либерализма, его
неизменную сущность на всех стадиях эволюции и
при всем многообразии конкретно-исторических
ипостасей [3. C. 14; 4. С. 121]. Тезис о свободе
личности являлся центральным в творчестве
А.Н. Радищева, проектах Н.С. Мордвинова и
М.М. Сперанского, трудах Т.Н. Грановского,
А.И. Кошелева, К.Д. Кавелина, Б.Н. Чичерина и
др. В результате к началу ХХ в. идея самоценности человеческой личности оказалась прочно инкорпорирована в интеллектуальную традицию
российской интеллигенции. Это наследие было
воспринято либералами нового поколения. Профессор Томского университета, специалист по
проблемам философии права, член кадетской партии И.В. Михайловский, излагая суть воззрений
Б.Н. Чичерина, выражал полную солидарность с
основными его положениями: «Исходный пункт
всего учения о праве и государстве есть личность.
Личность есть движущая сила истории культуры и
краеугольный камень всего общественного здания. Человек составляет цель, для которой существует общественный организм» [5. С. 26].
Такая позиция отнюдь не исключала положительного отношения либералов к исторически
сложившимся учреждениям и общественным
формам, в рамках которых отдельный человек
подчиняется определенному порядку и дисциплине [6. С. 5]. Независимо от того, как трактуется
историческое предназначение человеческой личности различными представителями либерального
течения, оно всегда рассматривается в контексте
объективного общественного порядка, а потому
либеральный индивидуализм имеет относительный характер и в этом отношении принципиально
отличается от анархизма, крайности которого
можно считать проявлением абсолютного индивидуализма. Как «заблуждение человеческого ума»
квалифицировал анархизм И.В. Михайловский,
утверждая, что «власть является необходимым
элементом всякого общежития, и ограничение
свободы безусловно необходимо для совместного
существования людей» [5. С. 29–30].
Необходимость общественной организации
обосновывалась либералами несовершенством
человеческой природы, большой степенью вероятности всплеска низменных инстинктов в условиях абсолютно ничем не ограничиваемой свободы. Но основным аргументом служил тезис о возможности полноценной реализации способностей
и творческого потенциала человека только в обществе. «Только на почве правильной общественной организации, внешней и внутренней безопасности, обеспеченности прав личности и твердости
правопорядка возможна та спокойная жизнь,
жизнь содержательная, которая дает импульсы и к
научному, и к художественному творчеству, и к
практической
деятельности,
одухотворенной
идеалами», – подчеркивал И.В. Михайловский [6.
С. 5]. Признание правильно устроенного общежития в качестве необходимого условия духовного
развития и высшей его цели не противоречит индивидуалистической первооснове либерализма,
поскольку не отрицает приоритета человеческой
личности и определяет ценность общественной
организации в зависимости от того, в какой мере
она позволяет защищать права и интересы отдельных людей. И.В. Михайловский отмечал, что общежитие не должно развиваться в ущерб самостоятельности отдельных лиц, поскольку наделенная сознанием и свободой личность стоит выше
общества и составляет для него цель. Он писал:
«Разрешить великую проблему примирения свободы и самоцельности личности с необходимо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы формирования гражданского общества в либеральном дискурсе России начала XX в.
стью подчинения этой личности требованиям, вытекающим из существа общежития, может только
такая организация общежития, где в основу построения будет положен принцип уважения к личности и где гармонически сочетаются все необходимые для общежития элементы» [5. С. 37].
Оптимальной и высшей формой общежития,
охватывающей все другие общественные институты, учреждения, союзы (но не растворяющей их в
себе), либералам представлялось государство.
Имея источником своего существования единение
живых и самостоятельных общественных и личных сил, верховный союз не может не уважать эти
силы, а потому заботится об их процветании. К
тому же государство обладает необходимой властью для сдерживания антисоциальных наклонностей человека и поддержания авторитета закона
[5. С. 37]. В качестве основного инструмента реализации этой власти рассматривалось право. С
целью воспитания энергичного, крепкого духом,
инициативного и свободного человека право призвано создать вокруг личности определенную сферу, где эта личность является центром, где все и
каждый обязаны уважать её волю и не могут посягать на её свободу [7. С. 217]. Исходя из этого,
И.В. Михайловский считал правомерным выделение Б.Н. Чичериным в области права сферы отношений, которая должна быть предоставлена ничем
не стесняемой личной свободе и в которую государство может проникать только в порядке редких
исключений. Более того, признавая необходимость обеспечения личности возможности свободного развития, создания некой ниши, в которой личность может чувствовать себя полным хозяином, не опасаясь ничьих вторжений, он, как и
Чичерин, строго разграничивал область права, допускавшую принуждение, и нравственности, где
принуждению нет места и торжествует внешняя и
внутренняя свобода [5. С. 29, 30].
Отводя праву роль регулятора взаимодействия
между личностью и обществом, либералы возлагали на него двойную функциональную нагрузку.
С одной стороны, оно должно обеспечивать личности свободу и возможность беспрепятственного
развития, а с другой – гарантировать общежитие и
прочный порядок совместной жизни. Исходя из
стремления к идеалу синтеза личной свободы и
общего блага, И.В. Михайловский вычленял два
ряда общих принципов в области права: «Один
ряд выводится из свободы и самоцельности личности, а другой – из необходимости организации
общежития». К первому ряду он относил равенство всех перед законом, охрану личности и ее прав,
запрещение нарушать чужое право, необходи-
21
мость соблюдать договоры, а также свободу религиозных убеждений, свободу родного языка, неприкосновенность женской чести, право на жизнь,
на честь, на свободное пользование законно принадлежащим имуществом, право не быть превращенным в вещь и т.п. Второй ряд принципов
включал в себя необходимость прочной организации общежития, необходимость власти, стоящей
на страже общего блага, необходимость известных
ограничений личной свободы для поддержания
общежития, право власти применять принудительные меры для охраны общежития [7. С. 203,
204, 219, 470]. Таким образом, задачей права провозглашалась «не только охрана субъективных
прав, но и охрана общих условий развития культуры, охрана культурных благ, которые не могут
быть разделены без остатка между отдельными
личностями, а имеют непреходящее значение» [8.
С. 369].
Примечательно, что функцию охраны свободы
личности право, по мнению либералов, обретает
только на высших ступенях своего развития, в
связи с изменением реального соотношения главных субъектов гражданского права: индивида и
союза. Профессор Томского университета по кафедре гражданского права и гражданского судопроизводства, один из организаторов и руководителей местного отдела «Союза 17 октября»
И.А. Базанов излагал суть этого процесса следующим образом. Если в древнем праве союз в
форме семьи, общины и пр. господствует над личностью, поглощает ее, то новейшее право характеризуется развитием индивидуализма, преобладающим значением личности, падением старых,
естественных союзных форм и возникновением
новых, главным образом произвольных союзных
образований (различных обществ, товариществ,
компаний и т.д.). Специфика новых союзов проявляется в свободном по преимуществу характере
соединения индивидов, гарантирующем сохранение самостоятельного значения личности [9.
С. 13–14]. Задача общего гражданского права заключается в строгой фиксации этого исторического изменения взаимодействия личности и союза.
Более того, само появление личности в строгом
смысле этого слова, т.е. как «движущей силы истории культуры и краеугольного камня всего общественного здания», И.В. Михайловский не
склонен был воспринимать как некую изначальную данность человеческого существования, считая его результатом длительного исторического
развития человечества через «суровую школу коллективизма» к постепенной дифференциации личностного начала из групповой жизни и обретению
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
22
О.А. Харусь
человеком индивидуальности [8. С. 369]. Подобные рассуждения являются показателем того, что
либеральная идея индивидуальной свободы предполагала в качестве своей основы наличие социализированной личности, способной к инициативным, самостоятельным действиям, социальной
интеграции на добровольных началах и осознавшей ответственность за свой выбор как перед самой собой, так и перед обществом. Принцип гражданской ответственности воспринимался либералами как императив индивидуальной жизнедеятельности. Четко формулировал этот императив
профессор Томского университета по кафедре истории русского права, член губернского комитета
партии народной свободы И.А. Малиновский:
«Каждый человек должен быть гражданином земли своей, каждый человек должен поставить законом жизни – служение земле своей» [10. С. 2].
Сохраняя верность отечественной гуманистической традиции, российские либералы связывали
перспективы интеграции на новом этапе с высоким нравственным потенциалом гражданского
общества. И.В. Михайловский полностью разделял мнение философа Вл. Соловьева, согласно которому «действительно нравственное совершенствование людей происходит только тогда, когда
добрые чувства отдельного человека не ограничиваются субъективной сферой его личной жизни, а
переходят за ее пределы, сливаются с жизнью собирательного человека, создавая нравственность
общественную, объективно осуществляемую через
учреждения, законы и публичную деятельность
групп и лиц» [6. С. 4, 5].
Поскольку же законодательные нормы в гражданском обществе должны были являться объективной формой воплощения его нравственных
норм, предусматривающих наличие индивидуальной свободы, либералы были единодушны в признании возможности сопротивления юридическим
законам, которые вступают в противоречие с законами нравственности. Так, И.В. Михайловский
считал безусловно недопустимым повиновение
законам, стесняющим религиозные убеждения или
свободу родного языка, со стороны тех, кто сознает их противоречие естественному праву. Предлагавшиеся им формы противодействия подобным
законам носили пассивный характер. Например,
он рекомендовал судье выйти в отставку, чтобы не
быть вынужденным применять такие законы, а за
населением признавал «обязанность неподчинения
таким актам» [7. С. 219, 220, 378]. Не возражая
принципиально против такой постановки вопроса,
коллега И.В. Михайловского, член кадетской партии Н.Я. Новомбергский вместе с тем выражал
недоумение по поводу ограничения права на сопротивление только нарушением двух требований
естественного права и недопущения его распространения на другие требования и, судя по всему,
не считал это ограничение оправданным [11.
С. 300].
Не предусматривал никаких ограничений в
этом отношении и И.А. Малиновский, однозначно
высказывавшийся за признание права людей на
борьбу с законами, противоречащими велениям
нравственности. Это право выводилось им из теории договорного происхождения общества, предполагавшей добровольное соглашение людей признавать над собою установленную в обществе
власть, подчиняться ее велениям для собственной
пользы. Если существующие порядки не способствуют благосостоянию всех отдельных граждан,
если не соблюдаются основные принципы общежития, то неизбежна и допустима борьба с юридическими законами, поскольку человек должен
защищать себя и свои права [12. C. 14–16]. Подобной позиции был присущ определенный оттенок
радикализма, проявившегося, с одной стороны, в
принципиальном допущении сопротивления юридическим законам при указанных условиях независимо от конкретного содержания и порядка их
установления, а с другой стороны, в признании за
людьми права не только на неподчинение этим
законам, но и на борьбу с ними.
Критерием доброкачественности юридических
законов, снимающей вопрос о правомерности сопротивления им, И.А. Малиновский считал соответствие основным идеалам права: 1) согласованность закона юридического с велениями закона
нравственного, порождающая уважение и к одному, и к другому; 2) юридическое равенство;
3) гражданская свобода. Первый идеал был продиктован стремлением предотвратить нарушение
как предписаний закона юридического, так и велений закона нравственного. Второй идеал исходил из признания необходимости наполнения содержания закона правами и обязанностями людей
и уравнения всех перед законом. Предложение же
в качестве идеала права гражданской свободы было обусловлено осознанием недостаточности юридического равенства, поскольку последнее может
существовать и среди рабов: «Где все бесправны,
там все равны». Однако рабство противоречит
идее свободной человеческой личности, созданной
по образу и подобию Божьему. Свобода личности – свобода физических действий и свобода в
выражении своих чувств и мыслей – призвана
способствовать воспитанию в гражданах тех
чувств, которые служат источником общественно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы формирования гражданского общества в либеральном дискурсе России начала XX в.
го прогресса, а именно широкого личного почина,
предприимчивости, самодеятельности. Напротив,
стеснение свободы влечет за собой приниженность, придавленность, робость и препятствует
развитию общественных сил [13. С. 27, 81]. Поэтому личная свобода рассматривалась И.А. Малиновским в качестве необходимой предпосылки
прав гражданской свободы, являющихся венцом
долговременных усилий истории права культурных народов: неприкосновенности личности, собственности, жилища, частной корреспонденции,
свободы передвижений, труда и занятий, свободы
общения, совести, мысли и слова. «Полный простор для проявления всех свойств и особенностей
свободного человеческого духа в области юридических отношений ведет к признанию за людьми
личных прав, или прав гражданской свободы», –
писал И.А. Малиновский. И с горечью отмечал
контраст этого идеала права с российской действительностью: «Где признается свобода личности,
там считается дозволенным все, что прямо не запрещено законом. В русском обществе встречаем
совершенно противоположный взгляд: все запрещено, что прямо не разрешено... Свободы личности нет в русском обществе. Русские люди на каждом шагу встречают разнообразные стеснения,
ограничения, запрещения; они привыкли к этому
порядку и боятся всего» [13. С. 81].
Здравая оценка реальной ситуации в стране
приводила к осознанию глубины пропасти, отделявшей российское общество от норм и ценностей
общества гражданского. Либералы чутко фиксировали симптомы отставания России от Западной
Европы в этом отношении: отсутствие уважения к
закону во всех слоях общества, самоуправство и
произвол со стороны власти, порождавшие замену
чувства законности верой во всемогущество барина-начальника, постоянные нарушения предписаний закона и т.п. Драматизм ситуации, по их мнению, усугублялся тем, что она была укоренена в
самих устоях общественной жизни. Реформы 60–
70-х гг. ХIХ в., будучи противоречивыми и непоследовательными, не смогли изменить эти устои.
Сохранение зависимости крестьян от общины, от
податного и паспортного закрепощения, контрреформистские по сути изменения в Земском и Городовом Положениях 1890-х гг., частичные изменения судебных уставов, введение института земских начальников, сохранение цензурного гнета,
телесных наказаний и пр. – всё это в совокупности
способствовало, по словам И.А. Малиновского,
поддержанию тех понятий, взглядов, привычек и
нравов, которые образовались во времена крепостного права [13. С. 11]. И.А. Базанов, ссылаясь на
23
заключения губернских совещаний 1897 г., констатировал, что простой народ России все еще
пребывает в фазе разложения родового строя и
развития личности, формирования самых святых
ее потребностей – собственной инициативы, собственных понятий, своего самостоятельного жизненного пути. Рассматривая этот процесс как общемировой, как закономерность эволюции человеческих обществ, проявившуюся в истории всех
культурных народов, он считал его необратимым,
но весьма далеким от завершения [9. С. 27]. Очевидное несоответствие российской действительности либеральному идеалу социального устройства остро ставило проблему создания необходимых предпосылок и условий для формирования
гражданского общества, выводя её за рамки простого совершенствования и упорядочения законодательства. В самом общем виде контуры решения
этой проблемы обозначил И.А. Малиновский.
Считая Россию «страною мертвых душ», где людям различных сословий и званий чужды высшие
запросы человеческого духа, элементарное уважение к человеческому достоинству, стремление
стать деятельными членами общества, он связывал
ее «воскресение» с двумя моментами: политикосоциальным («Воскресение наступит тогда, когда
будут проведены реформы политического и социального строя») и этическим («Воскресение наступит тогда, когда высокое и прекрасное человеческой природы восторжествует над низким и пошлым») [10. С. 19–20]. Взаимосвязь внешнего и
внутреннего раскрепощения человеческой личности, прослеживающаяся в такой постановке проблемы, свидетельствует о продолжении радикальной традиции в либеральном мировоззрении, заложенной А.Н. Радищевым. Рассуждения И.А. Малиновского были созвучны представлениям последнего, согласно которым для достижения добродетели
в частной жизни (единожитии) человек должен
совершенствовать свои физические силы, развивать ум размышлениями и воспитывать нравственное чувство, а в жизни общественной (общежитии) для устранения социального зла необходима коренная реформа политического и социального строя [12. С. 14, 32].
Более детально либеральное видение основных технологических подходов к формированию
гражданского общества изложил в ряде своих работ
и, прежде всего, в фундаментальном труде «Очерки
философии права» И.В. Михайловский. Обращая
внимание на то, что несовершенство человеческой
природы, недостатки социального и политического
строя обусловливают поведение людей, противоречащее нормам положительного права и нарушаю-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
24
О.А. Харусь
щее субъективные права, профессор выдвигал задачу создания социальных, политических и юридических гарантий правопорядка.
К числу основных политических гарантий
И.В. Михайловский относил следующие: «Надежная система взаимных сдержек и контроля, препятствующая различным органам власти нарушать
права граждан; широкое развитие местного самоуправления, надлежащая организация законодательного учреждения; создание стоящей на высоте
своей задачи бюрократии» [7. С. 598, 600]. Организованная на этих началах государственная
власть была призвана свести к минимуму опасность вырождения власти в «голый деспотизм» и
обеспечить добросовестное исполнение всеми
агентами власти своих обязанностей и уважение с
их стороны к правам граждан. Ввиду того, что
ключевая роль в ограничении всемогущества государства, создании для личности гарантий от её
поглощения государством и предоставлении ей
возможности развиваться и совершенствоваться
отводилась либералами праву, венцом всей системы политических гарантий правопорядка Михайловский считал создание «органа власти, которому
вверяется по преимуществу охрана права – суда»
[7. С. 600]. Идеал суда, к которому должны быть
направлены усилия законодателя и государственного деятеля, рисовался И.В. Михайловскому следующим образом: «Олицетворение справедливости, консерватизма, спокойствия, беспристрастия,
высшего авторитета, государственной мощи, всей
полноты научных и профессиональных знаний,
житейского опыта и нравственной чистоты, он
должен быть основой всей государственной жизни» [7. С. 604]. В этих характеристиках идеального суда содержалось стремление обеспечить его
компетентность, способность противостоять всевозможным эмоциональным порывам, противоречащим положительному праву, самостоятельность
и независимость. Идея независимости суда приобретала чрезвычайную актуальность в условиях
накала политических страстей начала ХХ в. Поэтому И.В. Михайловский особо подчеркивал:
«Он (суд) должен быть одинаково далек и от тенденций превратиться в послушное орудие временных течений внутренней политики, и от тенденций отражать в себе все проявления «общественного мнения» [7. С. 604] .
Придавая суду в системе политических гарантий правопорядка столь исключительное значение, И.В. Михайловский полагал необходимым
выделять юридические гарантии в отдельную
группу. Их смысл заключался в обеспечении каждому, чье субъективное право нарушено кем бы то
ни было, возможности обратиться к суду и получить соответствующее удовлетворение. «Только
при последовательном проведении в жизнь этого
положения, – писал И.В. Михайловский, – будут
вполне обеспечены субъективные права, а правопорядок получит наиболее солидные гарантии» [7.
С. 600–601]. Особое внимание И.В. Михайловский
обращал на необходимость реорганизации административной юстиции, призванной регулировать
взаимоотношения между гражданами и государством. Нормой ему представлялась защита прав государства только судебным порядком в случае нарушения их частным лицом. Лишь судебное разрешение спора о праве между личностью и государством соответствовало идее правого государства и принципу уважения к правам личности.
Противоположный же порядок, т.е. применение
принудительных мер против нарушителей прав
государства без участия суда, ассоциировался с
самоуправным осуществлением своих прав частными лицами, т.е. порядком, господствовавшим на
низших ступенях культуры. Самым важным препятствием на пути реформирования административной юстиции И.В. Михайловский считал «переживание той эпохи, когда существовало только
одно понятие подданного и не было еще понятия
гражданина, когда личность не имела никаких
прав, уважать которые должно было государство».
Отголоски такого «переживания» улавливались в
воззрениях ученых разных направлений, утверждавших, что государство есть знаменитый Гобссовский Левиафан, что все субъективные права
суть лишь рефлексы объективного права, что существуют только одни обязанности, а не права и
т.п. [7. С. 603].
Смещение акцента в постановке проблемы
создания юридических гарантий правопорядка в
субъективную сферу восприятия социальных явлений и процессов позволяло взглянуть на нее поновому, приподняв завесу чрезмерной политизированности. Стремление большинства теоретиков
и политических лидеров общественного движения
в начале ХХ в. рассматривать все социальные вопросы исключительно в политическом контексте,
их уверенность в том, что изменение политической ситуации может стать панацеей в поисках
выхода России из кризиса, нередко приводили к
игнорированию социокультурной специфики
страны и доминировавших в обществе психологических установок. В противовес такому подходу
И.В. Михайловский придавал исключительное
значение формированию социальной среды, адекватной либеральной модели общественного устройства. Само понятие «социальные гарантии»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы формирования гражданского общества в либеральном дискурсе России начала XX в.
трактовалось им достаточно широко, включая в
себя различные формы распределения экономических благ, механизм взаимоотношений социальных групп, степень распространения просвещения, господствующие религиозные и нравственные воззрения, общий характер народа и т.п. Значение этих социальных условий определялось их
влиянием на формирование «господствующих в
населении нравов», т.е. общественного мнения. В
этой связи проблема создания социальных гарантий заключалась в обеспечении экономического,
социокультурного, психологического фона, способного стать основой высокого уровня общественного самосознания, которое, в свою очередь,
призвано было стать оплотом против всевозможных правонарушений, откуда бы таковые ни исходили [7. C. 597–598].
Важную роль в создании социальных гарантий
правопорядка И.В. Михайловский отводил культурным факторам, придавая особое значение науке и образованию, развитию и распространению
знаний. По его убеждению, огромная часть социальных и политических бедствий, выпавших на
долю России в XX в., объяснялась именно необразованностью в самом широком смысле, под которой профессор подразумевал абсолютное невежество и темноту масс, устрашающе низкий уровень
образования учащихся средней и высшей школы
и, наконец, безнадежную путаницу в умах большей части интеллигенции. Это убеждение разделяло большинство либералов. Наука воспринималась при этом как своего рода маяк в области социальных исканий, как главный критерий дифференциации идеала и утопии, как противоядие
крайнему радикализму, отрицавшему выработанные историей формы и допускавшему возможность мирового переустройства при помощи найденной формулы, вопреки всем объективным факторам культуры [14. С. 8]. И все же умственное
развитие не представлялось панацеей в деле культурного прогресса. Рационалистическую тенденцию, проявлявшуюся в придании науке и образованию решающего значения в развитии культуры,
И.В. Михайловский оценивал как неизбежно обреченную односторонность. Будучи сторонником
идеи равноценности разных факторов общественной жизни, он последовательно проводил её и в
постановке проблемы культурного прогресса. Поиски истины на этом пути были сопряжены для
него с высшим синтезом различных факторов
культуры – науки, умственного развития, эстетического, нравственного, религиозного и др. Обращенный к согражданам призыв И.В. Михайловского развивать общую культуру, создавать куль-
25
турную среду был направлен против двух крайних
вариантов «специфически-русского», по его выражению, представления о предназначении человеческой личности. Первый вариант нашел свое
воплощение в этической проповеди Л.Н. Толстого,
проникнутой пафосом личного нравственного
усовершенствования и признанием его единственным средством достижения социального идеала
всеобщего братства. Другая крайность специфически-русского образа мыслей проявлялась в максимализме, чрезмерной увлеченности глобальными
проблемами возрождения человечества и третировании задач развития культуры как совершенно
недостойных внимания при осуществлении мирового переустройства. Для И.В. Михайловского,
считавшего, что полную возможность жить высшей духовной жизнью человек может обрести
только на почве высокоразвитой культуры, такие
вариации на тему предназначения человека являлись неприемлемыми [6. С. 4, 5]. Соответственно,
основное предназначение русской интеллигенции
И.В. Михайловский видел в создании атмосферы
высокой культуры, способствующей осознанию
собственного достоинства, уважению к личности,
к установившимся культурным формам общежития, к учреждениям и традициям и порождающей
социальную стабильность [6. С. 2–4].
Формирование уважительного отношения к
прошлому, к историческим традициям рассматривалось либералами как важный компонент национального правового воспитания. Признавая, что
партийная «обработка» населения, как и насаждение полицейского национализма, дает прискорбные всходы, если сталкивается с «людской пылью», безликой массой, Н.Я. Новомбергский считал, что разумного и твердого противодействия им
можно ожидать лишь со стороны граждан, осознавших великое прошлое Отечества и великие задачи, еще предстоящие ему во всемирной истории.
Большие надежды в формировании национального
сознания он возлагал на юридические факультеты
российских университетов, где проходили подготовку представители административной и судебной службы, многих свободных профессий [15.
С. 9]. Исключительную роль в воспитании у россиян чувства законности и, соответственно, в
обеспечении достойной будущности России отводил юристам и И.В. Михайловский [6. С. 9]. Представление своих коллег о формировании и развитии общественного правосознания как необходимой предпосылке создания правового государственного порядка полностью разделял профессор
по кафедре финансового права кадет М.И. Боголепов, утверждавший: «…правовое государство
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
О.А. Харусь
прежде всего опирается на определенное правосознание общества и в этом правосознании находит свое основание и устойчивость» [16. С. 26].
Определенный оптимизм в отношении перспектив приобщения россиян к цивилизованному
гражданскому обществу посредством культивирования чувства законности придавали либералам
наметившиеся на рубеже XIX–XX вв. тенденции
трансформации народного правосознания. Фиксируя противоречивость русской общественной
жизни, И.А. Малиновский отмечал присутствие в
ней двух течений: «Молодая раскрепощенная Россия уже начала свое бытие и сделала первые нетвердые шаги; но еще доживает последние дни
старая крепостная Россия, она употребляет отчаянные усилия, чтобы продлить свое существование ... и ревниво оберегает приобретенные права»
[13. С. 12]. Эта противоречивость не могла остаться без влияния на народное правосознание, которое также обрело некое переходное состояние.
Анализ наметившихся сдвигов давал богатую пищу для размышлений. Сущность новых тенденций, обозначившихся в 90-е гг. ХIХ в. как реакция
на «начавшееся разложение в самих недрах народной жизни», Н.Я. Новомбергский определял
таким образом: «Правосознание народное, всегда
чуткое к температуре окружающей среды, постепенно начинает отражать в себе криворост крестьянской мысли, расшатанной жизнью в казарме,
городе, на фабрике и различных отхожих промыслах. Крестьянство, затронутое толками об общих
гражданских правах, теряет мало-помалу патриархальную веру в совесть мира и ищет спасения в
определениях писаного права, идет к мировому,
апеллирует к земскому начальнику» [17. С. XIII].
Движение «от совестного безобрядного волостного суда к камере представителя твердой правительственной власти», служившее показателем
вытеснения обычая законом, воспринималось как
необратимое. Залогом поступательного развития
этого процесса Н.Я. Новомбергский считал даже
не столько начавшееся расщепление устоев народной самобытности, которое должно было сломить власть мира над личностью и поставить последнюю в условия общих гарантий правосудия и
гражданского равенства перед единым для всех
законом, сколько общие закономерности формирования гражданского общества. Излагая их суть,
заключавшуюся в процессе «обобществления закона», профессор писал: «Когда гражданская
жизнь достигает известной степени выработанности, когда падают национальные, религиозные и
сословные перегородки между гражданами одного
государства, когда просвещение и культура стано-
вятся всеобщим достоянием, то закон обобществляется, народное правосознание покидает свои
изолированные пути развития и неизбежно сливается с общим течением национально-государственного правообразовательного творчества» [17.
С. XIII–XIV].
Убежденность в необходимости социального
воспитания, предполагавшего разнообразное и
разностороннее воздействие на природу человека
в целях укрепления идей правозаконности, человеческой солидарности, высокой ценности человеческой личности, святости и неприкосновенности человеческой жизни, которые должны были
стать нормой общежития, объединяла либералов
различных направлений – и радикального, и консервативного. Столь же единодушны были они и в
приверженности исключительно эволюционным
методам разрешения общественных проблем, в
категорическом неприятии насилия и конфронтационности. В «эпидемии кровопролития», охватившей Россию. И.В. Михайловский видел угрозу
полной атрофии чувства законности в населении,
отказа от высших духовных начал, вечных идей
истины, добра, красоты, превращения этих идей в
«средства для достижения преходящих мимолетных целей того или иного момента политической
борьбы» [14. С. 4, 17]. Обращал внимание на негативное этическое и моральное воздействие практики насильственных методов и И.А. Малиновский, предрекавший в случае ее продолжения гибель нравственного чувства, высоких альтруистических порывов в человеке [18. С. 126; 19. С. 97].
В стремлении предотвратить столь трагичный
для Отечества исход, покончить с конфронтацией
различных политических сил находила проявление присущая либерализму толерантность. Пафосом примиряющего сознания и вместе с тем элементарным здравым смыслом были исполнены
слова И.А. Малиновского: «Не может все население мыслить одинаково. Различные направления и
различные оттенки мысли по вопросам политическим и социальным неизбежны ... В культурном
государстве каждому гражданину должна быть
предоставлена свобода мысли и слова». Считая
невозможным воспрепятствовать зарождению,
развитию и распространению тех или иных идей,
И.А. Малиновский предлагал обеспечить им право
гражданства, а их носителям – свободу придерживаться своих убеждений, пропагандировать в обществе путем устного и печатного слова, Лишь
для призывов к насильственным действиям как
преступных и недопустимых делалось исключение
в этом отношении [18. С. 135]. Основным средством прекращения кровопролитий во всех их про-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы формирования гражданского общества в либеральном дискурсе России начала XX в.
явлениях (аграрные волнения, революционный
террор, черносотенные погромы, смертные казни
и т.п.) либералы считали реформы социального и
политического строя, водворение начал гражданской и политической свободы, обеспечение прочного правопорядка, что должно было открыть
возможности мирной культурной работы и создать
условия для всестороннего гармоничного развития
личности [18. С. 133, 134, 136, 137; 20. Стб. 304–
305]. В целом, обращение к интеллектуальному
наследию профессоров Томского университета
свидетельствует как о глубоком рационалистическом обосновании теоретической модели гражданского общества, так и о системности предлагавшихся ими технологических подходов к формированию гражданского общества в России. То
обстоятельство, что в условиях резкой социальной
и политической поляризации общества в начале
XX в. либеральные технологии не были и не могли быть реализованы ввиду отсутствия адекватной
среды восприятия как на уровне социума, так и на
уровне политики, не умаляет очевидной интеллектуальной зрелости отечественного либерализма в
постановке проблем формирования и развития
гражданского общества, а потому и не исключает
возможности использования этих технологий в
иной исторической среде.
ЛИТЕРАТУРА
1 Сенин А.С. Либералы у власти. История повторяется? //
Кентавр. 1993. № 2. С. 109–121.
2 Чешев В.В. Неизменный либерализм // Либерализм в
России: история и перспективы. Томск, 1997.
3 Капустин Б.Г. Три рассуждения о либерализме и либерализмах // Полис. 1994. № 3. С. 13–26.
4 Кара-Мурза А.А. Либерализма против хаоса. Основные
интенции либеральной идеологии на Западе и в России // Полис. 1994. № 3. С. 118–124.
.
27
5 Михайловский И.В. Воззрения Б.Н.Чичерина на право и
государство. Б.м., б.г. 15 с.
6 Михайловский И.В. Культурная миссия юристов. Правовые прелюдии к грядущей культуре. Томск, 1910. 27 с.
7 Михайловский И.В. Очерки философии права. Томск,
1914. Т. 1. 625 с.
8 Михайловский И.В. Рецензия на учебник философии
права Иосифа Колера (Берлин, 1909). Б.м., б.г. 20 с.
9 Базанов И.А. Основные черты гражданско-правового
строя крестьян по Положениям 19-го февраля и позднейшим
узакононениям. Томск, 1912. 34 с.
10 Малиновский И.А. Общественное значение литературной деятельности Гоголя. Речь, произнесенная в торжественном заседании Императорского Томского университета 20
марта 1909 г. Томск, 1909. 20 с.
11 Новомбергский Н.Я. Рец. на: Михайловский И.В.
Очерки философии права (Томск, 1914. Т.1) // Журнал Министерства юстиции. 1915. Март. 12 с. (оттиск).
12 Малиновский И.А. Начальная страница из истории
русской интеллигенции. (Ответ авторам «Вех»). Томск, 1909.
35 с.
13. Малиновский И.А. Вопросы права в сочинениях
А.П. Чехова. Доклад, читанный в заседаниях Томского юридического общества 9 и 30 октября 1904 г. Томск, 1905. 93 с.
14. Михайловский [И.В.]. Университет и наука. Вступительная лекция в курсе философии права, читанная 18 сентября 1907 г.
студентам I курса юридического факультета. Томск, 1908. 18 с.
15. Новомбергский [Н.Я.]. Кафедра истории русского права в
российских университетах. Пг., 1915. 9 с.
16. Боголепов М.И. Финансы, правительство и общественные
интересы. СПб., 1907. 1907. 334 с.
17. Новомбергский Н.Я. Волостной суд, преобразованный по
закону 2-го июня 1898 года. Практическое руководство. Томск,
1900. 111 с.
18. Малиновский И.А. Кровная месть и смертные казни.
Томск, 1909. Вып. 2, ч. 3. 149 с.
19. Малиновский. Русские писатели-художники о смертной
казни. Томск, 1910. 100 с.
20. Малиновский И.А. Кровавая месть и смертные казни.
Доклад, читанный в заседании Петербургского юридического
общества 27 декабря 1908 г. // Право. СПб., 1909. № 5. Стб. 296–
305.
.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94(470)«19»
В.Д. Гахов
АКТИВНОСТЬ ТОМСКИХ ОБЩЕСТВЕННЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ
В 1905–1910 гг. (ПО ДОКУМЕНТАМ ГАТО)
Дается обзор материалов государственного архива Томской области о деятельности в Томске различных общественных
организаций.
Ключевые слова: общество, губернатор, государственный архив Томской области.
В конце XIX – начале XX в. социальнокоммуникативные контакты наиболее активных
жителей Томска во многих сферах жизни осуществлялись прежде всего в деятельности местных
обществ. В период до 1905 г. было создано не менее 26 различных общественных объединений томичей, самыми известными и массовыми из которых были: Томское благотворительное общество,
Томское общество попечения о начальном образовании, Томское общество вспомоществования
приказчиков и т.п. В Государственном архиве
Томской области хранится немало документов о
различных обществах Томска. В подавляющем
большинстве это документы об их создании. Связано это с тем, что процесс создания обществ
строго регламентировался, их работа контролировалась органами власти. Уставы обществ утверждались Томским губернатором. Для регистрации
нового общества требовалось разрешение Томского губернского об обществах присутствия, входившего в состав Томского губернского управления, поэтому основной массив документов об открытии обществ сконцентрирован в фонде Томского губернского управления. В ГАТО поступило
на хранение не менее 19 дел о создании обществ в
Томске в период с 1905 по 1910 г. Более подробная информация о деятельности обществ Томска
за 1905–1910 гг. размещалась в местной прессе тех
лет, прежде всего в газете «Сибирская жизнь».
К сожалению, в делах архивных фондов за эти
годы мало документов о деятельности томских
обществ. Имеются подобные документы за интересующий период 1905–1910 гг. о деятельности
Общества вспомоществования учащим и учившим
Томской губернии, Томского драматического общества, Томского общества вспомоществования
учащимся. Они в основном собраны в делах фонда
«Управление Западно-Сибирского учебного округа» (Ф. 126). Это документы о проведении ими
различных благотворительных акций, вечеров,
концертов, чтении лекций и т.п. Для устройства
подобных мероприятий требовалось письменное
согласие губернатора, а при его отсутствии вицегубернатора. Обязательным было предоставление
программы вечера или концерта, список выступающих. Если обращались общества, связанные со
сферой народного просвещения, то требовалось
согласование с Попечителем Западно-Сибирского
учебного округа. Например, в октябре 1908 г. к
исполняющему обязанности губернатора вицегубернатору И.В. Штевену обратился председатель Томского общества вспомоществования учащихся присяжный поверенный С.В. Александровский. Он просил разрешение на устройство обществом в Томском общественном собрании двух
благотворительных вечеров, половина от сбора
которых должна была пойти в пользу общества
вспомоществования учащихся. И.В. Штевен со
своей стороны принципиальное согласие дал, но с
условием, что студенты Томского университета и
Томского технологического института прекратят
забастовку и приступят к учебным занятиям. Согласие Попечителя также было получено, так как
студенческий бойкот занятий шел на убыль, и
часть студентов вернулась в учебные аудитории
[1. Л. 38–41]
Перечень томских обществ содержат «Памятные книжки Томской губернии» за 1908 г. [2.
С. 19–21] и за 1910 г. [3. С. 127–139]. Анализ руководства обществ позволяет выявить наиболее
социально активных томичей, принимавших участие в деятельности сразу нескольких обществ. В
их числе известные представители томской интеллигенции:
П.И. Макушин,
А.И.
Макушин,
Г.Н. Потанин, П.В. Вологодский, Е.Л. Зубашев и
др. Временной отрезок с 1905 по 1910 г. взят для
исследования не случайно. Связано это с тем, что
в данный период происходили особенно бурные
события в общественной жизни Томска. Для стабилизации обстановки в Томске и всей Томской
губернии в ноябре 1905 г. в должность Томского
губернатора, а с января 1906 г. в должность Вре-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Активность томских общественных организаций в 1905–1910 гг. (по документам ГАТО)
менного Томского генерал-губернатора вступил
шеф жандармерии при министре внутренних дел
Карл Станиславович фон Нолькен [4. Л. 7об.].
После введения в январе 1906 г. в Томске военного положения администрация К.С. фон Нолькена проводила политику жесткого ограничения
деятельности оппозиционных и неподконтрольных властям общественных организаций и людей,
что нашло отражение в документах различных
фондов архива. Например, в фонде «Томское губернское управление» имеются постановления
Томского губернатора за 1906–1909 гг. Самое первое из них от 12 января 1906 г. запрещало любые
собрания, сходки, митинги для обсуждения общественных вопросов [5. Д. 463. Л. 1]. Данное постановление было принято до издания Временных
правил об обществах и союзах от 4 марта 1906 г.,
предоставлявших губернаторам права запрета собраний членов частных обществ в случае обнаружения в действиях этих обществ угрозы государственному строю и общественному порядку, т.е.,
по сути дела, было незаконным [5. Д. 463. Л. 27].
В деле «Переписка начальника Томского губернского жандармского управления и директора Томского технологического института с Томским губернатором о предотвращении революционных
выступлений и обеспечении вооруженной охраны
корпусов института за 1905–1906 гг.» имеются
документы о высылке за пределы Томска активных членов ряда томских обществ – профессора
технологического института Е.Л. Зубашева и присяжного поверенного П.В. Вологодского [5.
Д. 453].
В фонде Томского губернского управления
хранятся также документы о закрытии Томского
общества попечения о начальном образовании за
1906 г. [6. Д. 6099]. Поводом для запрета этого
общества являлось участие в его деятельности политических ссыльных и лиц, осужденных в прошлом: Г.Н. Потанина, С.П. Швецова, М.Н. Загибалова, А.Н. Шипицына, а также предоставление
помещений для проведения оппозиционных мероприятий во время революционных событий 1905 г.
Частично действия К. С. фон Нолькена и подконтрольных ему государственных структур можно
объяснить необходимостью стабилизации социально-политической обстановки в Томской губернии, вышедшей из-под контроля из-за революционных событий 1905 г., но, безусловно, ограничения и запреты администрации К. С. фон Нолькена
в сфере общественной жизни носили чрезмерный
характер. На основании сравнения количества обществ Томска на 1908 и 1910 гг. по памятным
книгам Томской губернии, материалам газеты
29
«Сибирская жизнь», а также исследования списка
общественных организаций Томска на 1913 г., содержащего сведения о датах основания томских
обществ, можно отметить резкое увеличение их
количества в 1908–1910 гг. Если относительно
1907 г. выявлена информация о создании только
двух томских обществ – Первого Сибирского хорового певческого общества и Общества родителей и учителей воспитанников Алексеевского
коммерческого училища, то за 3 последующих
года их количество резко возросло. В 1908 г. было
создано не менее 5, в 1909 г. – не менее 17, в
1910 г. еще не менее 6 [5. Д. 345. Л. 2–3]. В архиве
имеются дела о создании в эти годы в Томске Педагогического общества [6. Д. 6452], Общества
любителей художеств [7], Общества взаимопомощи томским ремесленникам [6. Д. 6507], Общества рабочих печатного дела [6. Д. 6531] и др. К
числу обществ относились создававшиеся в Томске в 1908–1909 гг. ссудо-сберегательные кассы,
студенческие общества при Томском университете. Также в 1908–1909 гг. при Томском университете начали активно организовываться студенческие землячества: Казанское, Иркутское, Омское и
т.п., а также различные студенческие кружки: философский, экономический, кружок эсперанто – и
общества: вспомоществования учащихся, взаимопомощи студентов-евреев, Пироговское студенческое медицинское общество, хотя надо отметить,
что процесс создания этих общественных объединений начался еще в 1907 г. [8]. Главными причинами расцвета общественной жизни в Томске в
1908–1910 гг. являлись отмена с 1 мая 1908 г. в
Томске военного положения и вступление в сентябре 1908 г. в должность Томского губернатора
Николая Львовича Гондатти, автора ряда научных
работ в области антропологии, этнографии, шелководства [5. Д. 744].
Он пробыл в должности губернатора менее
двух лет, но за это время в общественной жизни
Томска произошли столь радикальные улучшения,
что после отъезда Н.Л. Гондатти Томская городская дума единогласно присвоила ему звание «Почетный гражданин города Томска». В фонде
«Томская городская управа» (Ф. 233) имеется дело: «Журналы заседания Томской городской думы
и переписка с Томским губернатором о присвоении бывшему Томскому губернатору Н.Л. Гондатти звания «Почетного гражданина Томска». В нем
в постановлении Томской городской думы от
9 февраля 1911 г. говорилось, что: «… в Начальнике Томской губернии Николае Львовиче Гондатти Томское городское общественное управление видело не только власть надзирающую, но и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
30
В.Д. Гахов
власть руководящую и содействующую в удовлетворении нужд Томска». Кроме прочих заслуг
Н.Л. Гондатти – открытие в Томске Высших женских курсов, открытие новой богадельни для престарелых и увечных и т.п., в постановлении думы
присутствует необычная для официального документа формулировка: «С приездом в Томск Николая Львовича всем стало легче дышать» [9. Л. 2].
Любопытно, что в октябре 1909 г. губернатор
Н.Л. Гондатти утвердил устав «Общества попечения о народном образовании в Томске», аналогичного по целям и задачам закрытому в 1906 г.
«Томскому обществу попечения о начальном образовании» [6. Д. 6533]. Н.Л. Гондатти очень либерально относился к открытию новых обществ и
деятельности уже существующих. По данным на
1910 г., он был председателем не менее 6 обществ – Томского отдела общества повсеместной
помощи пострадавшим на войне солдатам и их
семьям, Томского общества (Патронат) покровительства лицам, освобожденным из мест заключения в г. Томске и Томском уезде, Томского общества борьбы с детской смертностью, Общества
поощрения коннозаводства в г. Томске, Томского
общества земледельческих колоний и ремесленных приютов [3. С. 128–137]. В 1909 г. Н.Л. Гондатти – крупный специалист в области пчеловод-
ства, лично участвовал в создании Томского общества пчеловодства и являлся его первым председателем [6. Д. 6482]. Жена губернатора Маргарита Мечиславовна Гондатти была попечительницей Томской общины сестер милосердия Российского общества Красного Креста, председателем
Томского общества защиты женщин «Пчельник»,
Общества для доставления средств Сибирским
Высшим женским курсам [3. С. 127–134]. Следующий губернатор Петр Карлович Гран к деятельности различных общественных объединений
Томска также относился весьма благосклонно, сам
председательствовал в 5 из них [10. С. 102–111].
ЛИТЕРАТУРА
1. Государственный архив Томской области (ГАТО).
Ф. 126. Оп. 2. Д. 2373а.
2. Памятная книжка Томской губернии на 1908 год.
Томск, 1908.
3. Памятная книжка Томской губернии на 1910 год.
Томск, 1910.
4. ГАТО. Ф. 102. Оп. 4. Д. 1758.
5. ГАТО. Ф. 3. Оп. 70. Д. 463.
6. ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 6099.
7. ГАТО. Ф. 3. Оп. 15. Д. 6.
8. ГАТО. Ф. 102. Оп. 1. Д. 589.
9. ГАТО. Ф. 233. Оп. 2. Д. 3516.
10. Памятная книжка Томской губернии на 1913 год.
Томск, 1913.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94(470) «19»
А.В. Блинов
ПРАКТИЧЕСКИЕ НАПРАВЛЕНИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ «ОБЩЕСТВА ПОПЕЧЕНИЯ
О НАЧАЛЬНОМ ОБРАЗОВАНИИ В ГОРОДЕ ТОМСКЕ» В ГОДЫ ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВА
П.И. МАКУШИНА ПО РАЗВИТИЮ НАРОДНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ
Рассматривается деятельность первого в Томской губернии общества попечения о начальном образовании, которое
долгое время предоставляло возможность для проявления гражданской самодеятельности интеллигенции города.
Ключевые слова: образование, общество попечения, П.И. Макушин.
Сегодня достаточно много пишут и говорят о
формировании гражданского общества, одним из
элементов которого является высокий уровень индивидуальной ответственности, формирование
ассоциаций и организаций, деятельность которых
не зависит от прямого вмешательства и регламентации со стороны государственной власти. Исторический опыт развития дореволюционной Сибири знает немало подобных примеров, одним из
которых является деятельность «Общества попечения о начальном образовании в г. Томске», образованного в 1882 г. по инициативе П.И. Макушина и просуществовавшего до 1906 г.
Согласно заявленным в Уставе Общества целям, оно намеревалось служить делу начального
образования оказанием посильной материальной
помощи этой сфере. С самого начала своего существования, преследуя цели, прописанные в Уставе,
Общество активно оказывало помощь городским
властям в благоустройстве и ремонте школьных
помещений. В результате стараний Общества начальные школы стали принимать совершенно
иной вид: началось строительство новых зданий и
ремонт старых, приобреталась новая мебель,
учебные и наглядные пособия.
Немалое внимание в деятельности Общества
отдавалось самим учащимся. Совет Общества
ежегодно собирал сведения об имущественном и
семейном положении беднейших учеников, ежегодно организовывались сборы для бедных
школьников на теплую одежду и обувь [1. C. 7]. За
первый год существования Общества расходы в
данном направлении составили 5100 руб. 43 коп.
Кроме выдачи одежды и обуви, ученики снабжались необходимыми книгами, пособиями, канцелярскими принадлежностями, им выдавались денежные пособия, стипендии, наиболее отличившимся в учебе, а также из средств Общества выделялись суммы на обучение в гимназиях наиболее способных выпускников начальной школы.
Ограничившись в первый год своей деятельности материальной помощью учащимся и учителям городских школ, с 1883 г., как только в кассе
скопилась определенная сумма, Общество приступило к открытию своих собственных училищ.
В первом отчете Совета Общества за 1882 г. отмечалось: «…Число женских школ за последние два
года не прибавилось, и эти школы, особенно Юрточная, оказываются в настоящее время переполненными, а с начала будущего года окончательно
не в состоянии будут принять всех желающих
учиться. Ввиду этого Совет находит необходимым
дать городскому обществу средства на открытие и
содержание с начала будущего года, по крайней
мере, одной женской школы с двухлетним курсом» [2. C. 8–9].
Уже в 1883 г. г. Томск, благодаря стараниям
Общества и исполнительной училищной комиссии, в деле начального школьного образования
занял одно из почетных мест в ряду губернских
городов не только Сибири, но и Европейской России. По выражению Г.Я. Крекнина, «поистине это
был золотой век в развитии народного образования в г. Томске!...» [3. C. 2]. Открывая ежегодно
по одному училищу на беднейших окраинах города, где чувствовалась особая нужда в школе, к
1887 г. Общество располагало уже четырьмя начальными школами – в Заистоке, Мухином бугре,
Слободе, Елани, с общим числом учащихся к
1 января 1887 г. 139 человек. Расход на содержание этих школ из средств Общества составил
2981 руб. 93 коп, в среднем по 7435 руб. 48 коп. на
каждую школу. По данным Н.М. Ядринцева, к началу 1889 г. в г. Томске, в том числе и при старании Общества, было 17 начальных училищ с 1383
учащимися, что привело к соотношению: 1 учащийся на 24 жителя, тогда как в Москве 1 учащийся приходился на 75, а в Петербурге 1 на 80
жителей» [4. C. 653]. Таким образом, Томск по
процентному отношению числа учащихся в на-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
А.В. Блинов
чальных школах к общему числу жителей занимал
первое место в Российской империи.
Высокую оценку школам, отрытым Обществом, дал Н.С. Юрцовский, который писал: «Они
представляют собой такие же постоянные учебные
заведения, как и правительственные, и существуют не только на плату за обучение (а иногда даже
бесплатные), но и на средства, собранные путем
пожертвований. В основе их учреждения лежит не
мотив заработка, а филантропический интерес,
стремление восполнить недостаточность правительственной и городской образовательной деятельности» [5. C. 197]. В 1888 г., когда у города
появилась возможность взять на свое содержание
новые школы, Общество передало две из своих
четырех – Слободскую и Мухино-Бугорскую со
всем школьным имуществом [1. C. 8]. В 1901 г.
Обществом были открыты еще 2 начальные школы на окраине города – Ярлыковская и Белозерская.
Проявляя заботу о распространении грамотности среди населения посредствам школ, Общество
не могло не позаботиться о сохранении и укреплении этой грамотности. На заседании Совета в
1884 г. была высказана тонкая философская
мысль: «Недостаточно только посадить дерево,
надо походить за ним, чтоб оно выросло и принесло плод; без этого оно легко может высохнуть и
незачем было сажать его» [1. C. 10]. Реализуя данную идею, Общество пытается создать условия
для поддержания знаний среди выпускников начальных школ. Именно для них Общество организовало работу вечерних повторительных классов.
Осенью 1887 г. начали свою работу мужские
повторительные классы. Занятия проводились
ежедневно в вечернее время, кроме субботы и
воскресенья. Через три года последовало открытие
аналогичных женских классов. По этому поводу в
отчете Совета Общества за 1891 г. сообщалось:
«Совет Общества с особым удовлетворением отмечает в своем отчете учреждение в минувшем
году женских повторительных классов для окончивших курс начальной школы девочек. В этом
факте он видит новый шаг к осуществлению своей
заветной мечты, чтоб начальное образование в
городе распространялось не только в ширь, но и в
глубь…» [6. C. 11].
По инициативе Общества был поднят вопрос
об открытии бесплатной народной библиотеки. В
августе 1884 г. П.И. Макушин обратился с официальным прошением об устройстве такой библиотеки к томскому губернатору И.И. Красовскому.
По этому поводу П.И. Макушин сообщал: «… в
настоящее время я имею удовлетворение заявить,
что начальник губернии И.И. Красовский отнесся
к этому предложению с полнейшим сочувствием и
выразил свою готовность теперь же разрешить
открытие такой библиотеки» [7. C. 29]. В сентябре
1884 г. состоялось торжественное открытие народной бесплатной библиотеки в г. Томске, первоначально располагавшейся в съемном доме купчихи Копыловой на Миллионной улице, в сентябре 1887 г. переведено в собственное здание, выстроенное на средства потомственного гражданина С.С. Валгусова на углу Хомяковского переулка
и улицы Духовской. Для покупки книг была открыта подписка. Сибиряки-книгопродавцы, проживающие в Москве и Петербурге, были приглашены к пожертвованию книг для народной библиотеки особыми письмами.
Проект Устава библиотеки, разработанный
П.И. Макушиным, был напечатан в Отчете о состоянии начальных училищ г. Томска за 1883–
1884 гг. и утвержден без изменений. В нем (п. 1)
отмечалось, что «…библиотека учреждается с целью дать возможность лицам, получившим начальное образование в городских школах или на
дому, поддержать приобретенные в школе знания
и продолжить свое образование путем чтения.
Пользование библиотекой объявлялось бесплатным. Из собранных Советом Общества сведений
видно, что в числе читателей библиотеки было
около 77% учащихся начальных и уездных училищ в возрасте от 12 до 16 лет. Еще одним важным направлением в деятельности Общества стала
организация с февраля 1883 г. публичных (народных) воскресных чтений. Уже за первый год было
организовано 11 чтений. Впоследствии, особенно
после постройки библиотечного здания, переданного в распоряжение Общества, данные мероприятия стали более частым фактом. Темы и перечень книг и брошюр, предполагаемых к прочтению на народных воскресных чтениях, сообщались заранее и доводились до сведения Директора
народных училищ Томской губернии. В ответ
приходило разрешение следующего содержания:
«… не встречается препятствий к прочтению на
народных чтениях в аудитории при бесплатной
библиотеке книг, названных в списке». Помимо
утверждения литературы, Совету Общества полагалось согласовывать с учебным начальством и
кандидатуры лекторов [8. Л. 3, 8]. Курсы пользовались популярностью среди городского общества
и собирали от 300 до 450 человек. Чтение традиционно выстраивали по отработанному алгоритму:
серьезное чтение (статьи историко-биографического характера, по географии и т.п.); беллетристическое чтение (лучшие произведения русской и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Практические направления деятельности «Общества попечения о начальном образовании в городе Томске»
зарубежной литературы); номера вокального и
музыкального характера.
Еще одним знаменательным вкладом Общества в дело просвещения томского общества было
учреждение Музея прикладных знаний, мысль об
основании которого появилась у Совета Общества
в 1887 г. На общем собрании Общества в марте
1887 г., по предложению П.И. Макушина, была
избрана особая комиссия для выработки Устава
музея. Он мыслился как живая книга, рассказывающая об истории Сибири, ее природных богатствах, о развитии промышленности и сельского
хозяйства, «являясь в то же время выставкой
предметов сибирской промышленности и произведений более совершенного типа, он будет содействовать уяснению нужд и потребностей целого края» [1. C. 19–20]. Музей был открыт в 1893 г.
Таким образом, мы видим, что Общество за
первое десятилетие своего существования сыграло
огромную роль в распространении грамотности и
культуры среди населения г. Томска, стараясь использовать различные формы и методы просветительной деятельности. Примечательно, что опыт
33
Томского Общества послужил примером для создания подобных обществ в других городах Томской губернии: в 1884 г. было учреждено Общество в Барнауле, в 1885 г. – в Каинске, в 1899 г., – в
Колывани, в 1902 г. – в Бийске.
ЛИТЕРАТУРА
1. Десятилетие Томского Общества попечения о начальном образовании (1882–1892). Томск, 1892.
2. Отчет Совета Общества попечения о начальном образовании в г. Томске за 1882 г.
3. Крекнин Г.Я. Ревнитель света П.И. Макушин. 50 лет
просветительской деятельности в Сибири. Томск, 1916.
4. Ядринцев Н.М. Сибирь как колония в географическом,
этнографическом и историческом отношении. Изд. 2-е. СПб.,
1892.
5. Юрцовский Н.С. Очерки по истории просвещения в
Сибири. Вып. 1: Общий ход развития школьного дела в Сибири. 1703–1917. Ново-Николаевск, 1923.
6. Отчет Совета Общества попечения о начальном образовании в г. Томске за 1891 г. Томск, 1892.
7. Макушин П.И. Отчет о состоянии начальных училищ
г. Томска за 1883–1884 гг. Томск, б.г.
8. ГАКО (Государственный архив Кемеровской области).
Ф. 100. Оп. 1. Д. 59.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94(470)«19)
А.М. Адаменко
ОБРАЗОВАНИЕ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ЦЕРКОВНО-ПРИХОДСКИХ ПОПЕЧИТЕЛЬСТВ
НА ТЕРРИТОРИИ ТОМСКОЙ ЕПАРХИИ
Рассматривается деятельность приходских попечительств в Томской епархии как пример самодеятельности населения.
Ключевые слова: церковно-приходские попечительства, Томская губерния.
Гражданское общество предполагает деятельность добровольно формирующихся организаций
людей без прямого вмешательства государства. Но
исторические реалии Российской империи конца
XIX – начала XX в. не позволяют нам найти институты, которые полностью не зависели бы от
государства. Существовали организации с довольно высоким уровнем самоорганизации и самоуправления, но в то же время либо созданные по
инициативе правительства, либо их деятельность
контролировалась или частично финансировалась
государством. Это стало характерным явлением
данной эпохи и не обошло стороной и Русскую
православную церковь, где при низовых структурах, каковыми являлись приходские общины, начали организовываться церковно-приходские попечительства, своеобразный прообраз самостоятельно действующих органов низового самоуправления.
Толчком для их создания стала инициатива
правительства. В рамках деятельности в 60-х гг.
XIX в. Особого присутствия для изыскания способов к большему обеспечению быта духовенства,
созданного 18 июня 1862 г., было разработано
«Положение о Приходских Попечительствах при
Православных церквах», получившее силу закона
2 августа 1864 г. Именно этот законодательный
акт положил начало созданию и постепенному
развитию по всей территории Российской империи
полусамостоятельных общественных структур,
позволявших частично освободить государство от
заботы по содержанию приходских храмов и белого духовенства. В преамбуле к Положению оговаривалось, что процесс организации церковноприходских попечительств должен быть постепенным и учитывать местные условия. Главной
целью попечительств определялась забота о содержании храмов и причтов. Так, уже в первом
пункте положения закреплялось: «Для попечения
о благоустройстве и благосостоянии приходской
церкви и причта в хозяйственном отношении, а
также об устройстве первоначального обучения
детей и для благотворительных действий в пределах прихода, учреждаются Приходские Попечительства из лиц, отличающихся благочестием и
преданностью вере Православной» [1. С. 689]. Сами попечительства должны были состоять из непременных членов и выборных от прихожан. Четко прописывались функции попечительств:
«5. Приходские Попечительства обязаны заботиться: 1) о содержании и удовлетворении нужд
приходской церкви и об изыскании средств для
производства нужных исправлений в церковных
строениях и для возведения новых, в замен пришедших в упадок; 2) о том, чтобы приходское духовенство пользовалось всеми предоставленными
ему средствами содержания, а в случае недостатка
сих средств, об изыскании способов для увеличения оных; 3) об устройстве домов для церковного
причта; 4) об изыскании средств для учреждения в
приходе школы, больницы, богадельни, приюта и
других благотворительных заведений, устройство
и заведывание коими лежит на обязанности Попечительства; 5) вообще об оказании бедным людям
прихода, в необходимых случаях, возможных пособий, также о погребении неимущих умерших и о
содержании в порядке кладбищ» [1. С. 690].
Функционирование попечительств должно было
обеспечиваться добровольными пожертвованиями, а в случае их нехватки мог устанавливаться и
сбор с прихожан. В основе деятельности попечительств должен был лежать принцип гласности и
периодической отчетности перед общим собранием [1. С. 691].
В Томской епархии процесс создания попечительств начался с опозданием, и по материалам
«Справочных книг по Томской епархии» за разные
годы, а также «Томских епархиальных ведомостей» мы можем выстроить следующую динамику
изменения числа церковно-приходских попечительств в епархии: 1870-е гг. – 2; 1880-е гг. – 5;
1890-е гг. – 199; 1900-е гг. – 236; 1910-е гг. – 24
[2–5]. Как мы видим, именно на период 1890–
1900-х гг. приходится наибольшее количество
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образование и деятельность церковно-приходских попечительств на территории Томской епархии
созданных попечительств, что связано как с деятельностью на посту епископа Томского и Барнаульского Макария (Невского), так и с общими
процессами, идущими в Русской православной
церкви, направленными на все большее вовлечение мирян в церковную жизнь во всех ее аспектах,
кроме литургических. Особенная активность приходится на 1895 г., когда было создано 34 попечительства, 1900 г. – 38, 1901 г. – 50 попечительств.
Епископ Макарий даже идет на то, чтобы открытие попечительств стало обязательным элементом
приходской общины. Так, 24 марта 1899 г. последовало «постановление епископа о том, чтобы во
всех приходах были открыты церковноприходские попечительства в течение 3 лет с распоряжения, а в новых приходах в течение 5 лет с
открытия» [5. 1899. № 8]. Однако, несмотря на
столь бурный рост числа попечительств и попытки регламентации их организации со стороны
епархиального управления, в 1914 г. в 446 приходах церковно-приходских попечительств не существовало по разным причинам: недавнее открытие
прихода, отсутствие храмов или штатов священнослужителей, нежелание прихожан организовывать подобный орган, в связи с отсутствием в приходе церковных школ и богоугодных заведений.
В «Томских епархиальных ведомостях» подчеркивалось, что «…церковно-приходская община
представляет из себя полнее твердую основу религиозной взаимопомощи, чем какие-то бы ни было
частные союзы… община (не более 2000 человек)
лучше, чем кто-либо посторонний, знает все свои
нужды и потребности, знает степень их настоятельности, знает возможность или невозможность
выполнения их в данное время… выборным председателем может быть не только священник… Подобный выборный председатель будет живым
свидетелем того особенного уважения и доверия,
которыя питает к своему духовному пастырю его
паства…» [5. 1891. № 24]. Именно в попечительствах видели силу, которая способна активизировать
общественную деятельность самих мирян, направленную на поддержание в должном порядке жизни
в самом приходе и даже в целом по епархии.
Немалое значение развитие попечительств
имело и в осознании человека себя как личности и
своей значимости в развитии общества. «Тяжело
сознавать, что громадное большинство церковных
общин почти лишено всего того, что человека делает человеком и что так или иначе, в большей
или меньшей степени облегчает его нравственные
и физические страдания… Без христианской любви, сплачивающей общими воедино, составляющей из них, как бы, единого человека, воодушев-
35
ленного мыслию помочь ближнему, попечительства не достигнут и миллионной доли той пользы,
какая может быть достигнута ими… Таким образом, русский православный народ в общей своей
массе представляет из себя благоприятную почву
для развития благотворительности» [5. 1892. № 3].
Кроме того, указывалось, что одной из причин,
которая подталкивала к развитию приходской благотворительности, являлось распространение раскола и сект [5. 1905. № 17]. Численность попечительств, существовавших в Томской епархии, была различной – от 5 (с. Кетское) до 78 (г. Каинск)
членов, причем не обязательно большое количество членов присутствовало в городе, зачастую
сельские попечительства были более многочисленными.
В тех приходах Томской епархии, где попечительства были созданы, их задачами были: сбор и
расходование денежных средств, помощь бедным
и неимущим, забота о людях во время эпидемий,
сбор денежных средств в помощь переселенцам из
европейской части России, постройка домов и отвод квартир под причты, устройство школ, помощь пострадавшим от пожаров в приходах епархии и пр. Об этом нам говорят и отчеты попечительств о своей деятельности, публиковавшиеся в
«Томских епархиальных ведомостях». Особое место в деятельности попечительств занимала борьба с бедностью и нищенством: «Епископом предписано попечительствам переписать всех бедных
и нищих и разузнать, кто из них способен к труду
и, следовательно, может зарабатывать кусок хлеба
и помимо попрошайничества и кто по своему безсилию и неспособности к труду нуждается в помощи. Этим последним от имени священника выдаются особого рода билетики, удостоверяющие
бедность и беспомощность просителя. Кроме этого, попечительствами заведены кружки для нищих, которые раздаются последним для сбора пожертвований вместо поручной милостыни. В известное время собранное высыпается из кружек
церковным старостою и разделяется поровну между нищими этого прихода» [5. 1894. № 1]. Именно помощь бедным (как в своем приходе, так и за
его пределами) составляла основную заботу попечительств.
В городах, где сборы средств были намного
больше, зачастую открывались специальные заведения для помощи бедным и нищим. Так, 29 октября 1895 г. открыта богадельня в г. Бийске при
Александро-Невской церкви в 2-этажном доме с
баней, амбаром, погребом, сеновалом и скотным
двором, пожертвованном купеческой вдовой Прасковьей Трифоновной Соколовой; в г. Каинске
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
А.М. Адаменко
существовала богадельня и действовал ночлежный
дом, построенный купцом 1-й гильдии Иваном
Васильевичем Шкроевым [5. 1899. № 18], в Мариинске был приют для бездомных [5. 1896. № 15]. В
городе Томске при Никольской церкви с 30 мая
1893 г. открылся дневной приют «Ясли». Попечительницей «Яслей» с 16 ноября 1896 г. по 1899 г.
была жена профессора Надежда Ивановна Образцова, начальницей приюта Анна Дмитриевна Норенберг до мая 1899 г.; в 1899 г. попечительница
Александра Архиповна Кухтерина, начальница
Мария Федоровна Хроновская. При приюте действовал кружок рукоделия «Муравейник», проводились благотворительные базары. Кроме того,
существовал Дом убежища с 26 сентября 1893 г., в
1896 г. 20 человек. 2.10.1899 г. купеческая вдова
Фекла Степановна Пастухова пожертвовала одноэтажный деревянный дом на 20 человек с 1485
квадратными саженями земли, произведен его ремонт и выстроена ограда (268,5 руб.). В 1899 г.
выдано пособие деньгами 282,81 руб. [5. 1897.
№ 11]. Немало средств шло на заботу о благоустройстве уже существующих храмов и часовен и
строительство новых. В 1897 г. попечительство
при Александро-Невской церкви просило о разрешении на строительство на площади нового базара часовни в память коронации Николая II [5.
1898. № 10]. Через приходские попечительства
осуществлялся контроль за выплатами средств на
содержание духовенства, ремонт и постройку
причтовых домов, церковных хоров.
Особое внимание попечительств обращалось
на состояние школ в приходе и строительство новых школ не только в центре прихода, но и в окрестных деревнях (расходы иногда достигали до
50 % от доходной части попечительств). В 1899–
1901 гг. значительная доля средств попечительства шла на строительство и обустройство школы в
с. Кожевниковское [5. 1902. № 20]. В 1901 г. в с.
Ново-Кусковском попечительство на сельском
сходе возбудило вопрос о постройке нового здания для церковно-приходской школы, на что из
доходов питейного заведения было пожертвовано
482 руб. [5. 1902. № 12]. Именно попечительствами выплачивались суммы на оплату труда учителей, закупку необходимого инвентаря и учебников. Немалое внимание уделялось заботе о религиозно-нравственном состоянии жителей, поддержании в должном порядке библиотек с выдачей и
покупкой книг. Иногда попечительства вмешивались и в хозяйственную жизнь населенного пункта. Например: в 1897 г. в г. Бийске по инициативе
попечительства при Александро-Невской церкви
был открыт второй базар [5. 1898. № 10]; в 1896 г.
в Мариинске устроены три перехода по площади к
собору в связи с грязью [6]; в 1903 г. в с. Парфеновском предполагалось открыть кирпичный завод, а также по инициативе священника открылось
потребительское общество «Сотрудник» [5. 1902.
№ 23]. В попечительствах организовывали различные общественные мероприятия, например, в
1898 г. в Каинске организован духовный концерт
[5. 1899. № 18], в 1901 г. сеансы волшебного фонаря в с. Кожевниковское; детские праздники в с.
Лебедянское [5. 1913. № 18] и пр.
В начале XX в. довольно много внимания обращалось на развитие трезвеннического движения
и борьбу за трезвый образ жизни, в Мариинске
обращалось внимание на борьбу с игрой в карты
[6]. В годы Русско-японской и Первой мировой
войны попечительствами неоднократно организовывались сборы для нужд армий (как деньгами,
так и вещами – сухари, масло, сало, крупы, теплые
вещи (варежки, валенки и др.), махорка), в помощь раненым и инвалидам, а также оказывалась
помощь семьям воинов, вдовам и сиротам внутри
приходов; собирались пожертвования в пользу
Общества Красного Креста. Кроме того, особое
внимание в попечительствах обращалось на помощь пострадавшим от стихийных бедствий, в
первую очередь, пожаров и на борьбу с эпидемиями, как внутри своего прихода, так и по губернии
и стране в целом. Суммы попечительств обычно
складывались из нескольких составляющих:
1) остаток от предыдущего года; 2) суммы в банковских билетах и проценты на них; 3) сборы;
4) членские взносы; 5) пожертвования; 6) продажа
икон и книг. По отчетам попечительств за разные
годы мы можем говорить, что доходы попечительств отличались довольно значительно от 27 до
5782 руб. Хотя основная масса попечительств ограничивалась доходами до 100 руб. в год, с доходностью более 1000 руб. были только те попечительства, где строились новые храмы или проводился их капитальный ремонт. Расходная часть
чаще всего включала: 1) пособия и ссуды; 2) жалованье учителям; 3) школьные расходы; 4) на хоры; 5) возвращение займов и ссуд; 6) ремонт храмов и причтовых домов, покупка церковной утвари и книг; 7) устройство кладбищ; 8) пожертвования на внеприходские нужды. Расходы обычно не
превышали доходов.
Немало места на страницах епархиальной газеты занимали и вопросы деятельности попечительств: «… даже во внешней деятельности большинства приходских попечительств слишком заметно проявляется какая-то апатия, какая-то вялость и косность… идея живого и деятельного
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образование и деятельность церковно-приходских попечительств на территории Томской епархии
участия всякого верующего в религиозно-нравственных делах своей общины, – забытая и совершенно изгладившаяся из сознания нынешних
приходских общин, слишком важна и дорога» [5.
1892. №4]. В 1901 г. священником Митрофаном
Владимировичем Дагаевым даже была сформулирована целая программа дальнейшего развития
церковно-приходских попечительств: «… попечительства должны выйти из узких рамок хозяйственно-материального благоустройства прихода…
ставили бы такие вопросы: куда деваются эти грамотеи, выходящие из школы, приносят ли они
пользу себе и людям, и как сделать, чтобы грамотность имела живое приложение к жизни. Итак,
мы призываем всех стать за живое и великое приходское дело, оживить деятельность попечительств, найти основы к объединению, к деятельному союзу, по примеру первохристианских общин. Стоит только дать более широкое приложение союзному началу, усилить взаимопомощь, материальную и нравственную, и тогда начнется истинная народно-приходская жизнь. Деятельность
попечительств, по нашему мнению, может быть
подразделена на следующие самостоятельные отделы: церковный: сооружение церквей и их благоустройство, обеспечение причтов, борьба с расколом и сектантством; образовательный: устройство
школ и библиотек, читален, книжных лавок и т.д.;
врачебный: оказание медицинской помощи, учреждение аптек, приемных покоев и т.п.; благотворительный: пособия бедным, ссуды, приюты;
сельскохозяйственный: поднятие экономики деревни, распространение рациональных приемов
сельского хозяйства, распространение машин и
орудий, организация образцовых хозяйств, изучение климата; нравственный: воздействие на население для поддержания добрых нравов, религиоз-
37
но-нравственные беседы, борьба с пьянством и
другими пороками, учреждение обществ трезвости» [5. 1902. №14].
Как мы видим, в идеале попечительство было
полностью самоуправляющейся структурой, которая должна заниматься самой широкой деятельностью, начиная от экономики и заканчивая нравственным состоянием прихожан. Именно попечительства должны были в идеале стать комплексным звеном общей системы общественного влияния на развитие конкретного прихода, который
зачастую объединял несколько деревень. Развитие
прихода должно было улучшить состояние благочиний, как церковной единицы, и уездов, а также
повлиять на развитие епархии и губернии в целом.
Опыт развития института церковно-приходских
попечительств в Томской губернии в конце XIX –
начале XX в. позволяет нам проследить общую
тенденцию к усилению роли общественности в
жизни страны и конкретных населенных пунктов,
которая была прервана Первой мировой войной и
революционными событиями 1917 г.
ЛИТЕРАТУРА
1. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2-е. СПб., 1867. Т. 39. № 41144.
2. Справочная книга по Томской епархии за 1902–
1903 год / сост. под ред. секретаря Томской духовной консистории Д.Е. Берёзова. Томск: Тип. Епархиального братства,
1903. 531 с.
3. Справочная книга по Томской епархии за 1909/10 год.
Томск: Типография приюта и дома трудолюбия, 1911. 784 с.
4. Справочная книга по Томской епархии. Томск: Печатня
С.П. Яковлева, 1914. 587 с.
5. Томские епархиальные ведомости. 1880–1917.
6. Отчет о церковно-приходском попечительстве при
Градо-Мариинском Никольском соборе за 1896 г. Томск, 1897.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94(470) «19»
Э.И. Черняк, В.А. Дробченко
СТРУКТУРЫ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА ТОМСКА В МАРТЕ – ОКТЯБРЕ 1917 г.
Показано формирование и развитие структур гражданского общества в одном из крупнейших сибирских центров – Томске – в период Революции 1917 г., охарактеризованы основные формы и способы проявления гражданских инициатив, выявлены факторы, влияющие на их развитие.
Ключевые слова: гражданское общество, Революция 1917 г., Томск.
Зарождение гражданского общества в России
связано с капиталистической модернизацией и
изменениями социальной структуры. На рубеже
XIX–XX вв. гражданские инициативы облекались
в различные формы, как легальные, так и нелегальные, и все заметнее стали проявляться на провинциальном уровне. Свержение самодержавия
вызвало рост гражданской активности населения,
привело к расширению спектра форм и методов
самоорганизации масс. Нередко на региональном
уровне реализация гражданских инициатив имела
свои особенности, проявляясь в специфических
формах. Поэтому обращение к региональной истории позволяет выявить специфические черты
становления и функционирования структур гражданского общества в контексте событий всероссийского масштаба.
В начале XX в. Томск являлся центром одной
из самых больших российских губерний и был одним из крупнейших административных, экономических и культурных центров края. События, происходившие в Томске в период Революции 1917 г.,
влияли на развитие политического процесса не
только в губернии, но и далеко за ее пределами.
Тема Революции 1917 г. была одной из ведущих в
советской историографии. Однако советские историки подходили к изучению различных форм самоорганизации масс с позиций жесткого классового подхода, опираясь на ленинский тезис о превосходстве диктатуры пролетариата над буржуазной демократией. В результате при изучении революции приоритет отдавался изучению роли
большевистской партии, а иные формы организации масс рассматривались с позиций их лояльности либо оппозиционности большевикам. Несмотря на это, советскими историками был выявлен,
обработан и введен в научный оборот большой
фактический материал, достигнуты заметные результаты в изучении классов, партий, советов, рабочих организаций.
На рубеже 1950–1960-х гг. профессор И.М. Раз-
гон поставил перед сибирскими историками задачу изучения расстановки классовых и политических сил региона накануне и в период Октября
1917 г. Его коллеги и ученики внесли большой
вклад в изучение многих региональных проблем,
существенно расширив тематику исследований.
Определенным итогом этой работы стала вышедшая в Томске в 1987 г. коллективная монография
«Победа Великого Октября в Сибири», в которой
дана характеристика общественно-политической
жизни региона накануне и в период революции.
С конца 1980-х гг. начался новый этап в развитии отечественной исторической науки. Освобождение от идеологических стереотипов позволило
качественно изменить подходы как к изучению
истории революции в целом, так и отдельных ее
аспектов. Сибирские историки, используя открывшиеся возможности, существенно расширили
тематику исследований. Значительно повысился
интерес к изучению местных отделов непролетарских партий и объединений (Л.М. Коломыцева,
О.А. Харусь, А.В. Добровольский, А.А. Штырбул)
[1–5]. Заметных результатов добилась И.В. Нам в
изучении национальных движений и организаций
[6; 7]. Е.Н. Косых обратился к анализу сибирской
периодики [8]. Итоги изучения общественнополитической жизни Сибири подведены в работах
Э.И. Черняка [9] и М.В. Шиловского [10].
Наиболее заметных результатов в изучении
истории Томска добилась Н.М. Дмитриенко. В
работах последних лет исследователь обращалась
к проблемам городского самоуправления, к характеристике городских слоев, их участию в общественной жизни города на различных этапах его истории [11; 12; 13]. Среди работ обобщающего характера следует выделить работы, созданные авторскими коллективами под руководством
Н.М. Дмитриенко, В.П. Зиновьева, Н.С. Ларькова,
Э.И. Черняка «Томская область. Исторический
очерк» (Томск, 1994) и «Томск. История города от
основания до наших дней» (Томск, 1999, 2004). В
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Структуры гражданского общества Томска в марте – октябре 1917 г
указанных исследованиях авторы представили характеристику общественной жизни губернии и
губернского центра на различных исторических
отрезках, включая и период революционных преобразований. В монографиях представлена характеристика Томска как интеллектуального центра
Сибири, показана деятельность партий, общественных организаций, социальных слоев и групп в
изменяющихся социально-политических условиях,
однако в силу характера представленных работ в
них определена лишь общая канва событий.
Современные подходы, основанные на отказе
от марксистских догм и направленные на объективное и всестороннее изучение исторического
процесса, введение в научный оборот новых источников обеспечили достижение значительных
результатов в изучении отдельных направлений
социально-политической жизни Сибири в 1917 г.
Довольно подробно историками освещена структура и деятельность сибирских отделов ведущих
политических партий, советов, профсоюзов, рабочих и крестьянских организаций, национальных
движений, основных социальных групп сибирского населения. Исследованы такие формы проявления общественной жизни региона, как съезды,
конференции, независимая пресса, акции социального протеста. Однако обобщающие исследования
структур гражданского общества в комплексе всех
его составляющих отсутствуют. Это и определило
цель настоящей статьи – реконструирование механизма формирования и функционирования
структур гражданского общества в Томске в условиях Революции 1917 г.
К 1917 г. население Томска превышало
100 тыс. человек. Оно было многонациональным,
хотя численно преобладали русские, в городе находились крупные еврейская, польская, татарская
диаспоры. В социально-классовой структуре города буржуазия составляла 8,6 %, пролетариат –
35,5 %, средние слои – 36 % населения [11.
С. 244]. В годы Перовой мировой войны появились новые социальные группы: беженцы, военнопленные. Резко увеличилась численность Томского гарнизона, в марте 1917 г. составившая
62 тыс. человек [14. С. 160].
На рубеже XIX–XX вв. как одно из последствий капиталистической модернизации в Томске
началось формирование первичных структур гражданского общества. С середины XIX в. до февраля 1917 г. в городе с разной степенью активности
действовало свыше 230 общественных, 20 кооперативных организаций, отделы всех крупных российских партий, выходило 81 периодическое издание. Набирали силу рабочее, молодежное, жен-
39
ское, национальное движения. Однако их развитие
сдерживалось политикой самодержавия. Февральская революция создала благоприятные условия
для реализации гражданских инициатив, которые
воплощались в различных формах общественной
активности.
Официальные сообщения о свержении самодержавия появились в томских газетах 2 марта. На
улицах собирались толпы солдат, студентов, обывателей, появились красные знамена. В этот же
день представители гласных городской думы, собравшиеся в городской управе, постановили образовать Комитет общественного порядка и безопасности (КОБ). Комитет был сформирован в составе 10 человек: пяти гласных городской думы и
пяти представителей общественности (по одному
от Военно-социалистического союза, большевиков, меньшевиков и двое – от эсеров). Председателем был избран «беспартийный социалист»
Б.М. Ган [15.ю 3, 4, 23 марта; 16/ с. 254–257].
3 марта Комитет обратился с воззванием «К гражданам», в котором призвал немедленно организоваться для спасения родины в этот ответственный
момент [15. 3 марта]. В первые мартовские дни
жизнь в городе бурлила: ежедневно проводились
митинги, собрания политических партий, общественных организаций и трудовых коллективов. На
них обсуждались события, происходящие в стране, принимались резолюции в поддержку демократических преобразований, направлялись приветствия в адрес Временного правительства, выбирались представители в КОБ. К концу марта в
состав комитета, который стал именоваться губернским, входило до 165 человек, представлявших свыше 70 организаций города [17. 25 марта].
КОБ являлся коалицией, созданной на многопартийной основе с широким демократическим представительством. КОБ, ставший стихийным воплощением идеи «народовластия», направил свою
деятельность на достижение компромисса между
различными социальными группами, на реализацию гражданских прав и свобод.
Уже 2 марта комендантом Томска и КОБом из
«нижних чинов» запасных полков была учреждена
«военная милиция». 3 марта Томский КОБ постановил сформировать студенческую милицию, на
базе которой вскоре была создана городская милиция. 5 марта комитет принял постановление об
отстранении губернатора от управления делами.
Вскоре от должностей были освобождены управляющий Томской железной дороги, начальник
почтово-телеграфного округа, арестованы полицмейстер, начальник гарнизона и полковые командиры. Комитетом были приняты меры к освобож-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
40
Э.И. Черняк, В.А. Дробченко
дению из-под надзора политических ссыльных,
аресту монархистов, разоблачению провокаторов.
15 марта КОБ поручил предпринимателям принять меры по введению 8-часового рабочего дня
на предприятиях губернии [15. 18 марта].
5 марта на собрании представителей от полков
и воинских команд был сформирован совет солдатских депутатов Томского гарнизона. Сначала в
совет вошло 114 депутатов, в даль-нейшем их
численность увеличилась до 128. В исполком
совета вошло 9 человек, из числа которых 6 марта
был избран постоянный президиум. Председателем совета стал меньшевик В. Худокормов,
а его заместителем – большевик Б. Гольдберг [18.
19 марта]. 9 марта 1917 г. на общегарнизонном
собрании офицеров был сформирован совет
офицерских депутатов Томского гарнизона, целью
которого провозглашалось «всемерное содействие
упрочению нового государственного строя».
Совет поставил перед собой задачи: вести работу
среди военных для их подготовки к выборам в
Учредительное собрание; поддержание воинской
дисциплины; регулирование взаимоотношений
между чинами и частями гарнизона; контроль над
внутренним распорядком и хозяйственной
жизнью; взаимодействие с профессиональными,
культурно-просветительными и прочими организациями [18. 16 марта].
10 марта представителями солдатского и
офицерского советов для координации действий
был сформирован гарнизонный совет, в который
на паритетных началах вошли представители от
обоих советов. В результате, как отмечал
В.Л. Кожевин, в Томском гарнизоне был
ликвидирован авторитарный принцип управления,
и коман-дованию всех рангов приходилось делить
власть
и
полномочия
с
параллельно
демократических
существовавшей
сис-темой
органов, ядром которой стали советы офицерских
и солдатских депутатов [19. С. 95].
Совет рабочих депутатов в Томске был создан
только в конце марта при активном участии
представителей губернского КОБа. В.А. Соловьева подчеркивала, что «рабочих Томска,
разбросанных по мелких предприятиям кустарного и полукустарного типа, организовать в совет
оказалось делом сложным» [20. С. 138]. 29 марта
организационное собрание в составе 56 рабочих
избрало исполком из 15 человек, который
возглавил большевик А. Беленец. Однако по
своему влиянию на процессы, происходящие в
городе и губернии, совет рабочих депутатов
существенно уступал совету солдатских депутатов.
С марта начался бурный рост партийных организаций, росли их количество и численность. В
Томске с 3 марта легально стала действовать объединенная социал-демократическая организация.
9 марта начал работу комитет ПСР, 12 марта – комитет партии Народной свободы (кадетов).
С марта действовала группа анархистов во главе с
Е.Д. Клюевым и Д.М. Третьяковым [21. 24 июня;
22. С. 58; 23. С. 188]. Представители политических
сил включались в работу органов местного самоуправления и общественных организаций.
Общественные организации в первой половине марта 1917 г. по степени организованности нередко превосходили местные отделы политических партий, многие из которых только начинали
формироваться. Поэтому их лидеры активно
включились в политическую деятельность, участвовали в формировании органов власти. Новым
явлением в жизни города стало появление организаций, объединявших представителей тех социальных групп, интересы которых недостаточно
четко были выражены в программных установках
политических партий. С весны стали набирать силу женское, молодежное движения, объединялись
фронтовики, безработные, солдатки. Эти организации обретали свое «политическое лицо», втягивались в политическую борьбу, становились объектом деятельности политических партий.
Бурную деятельность весной 1917 г. развили
студенты и учащаяся молодежь. Они принимали
активное участие в городских мероприятиях, участвовали в митингах и собраниях. 4 марта на общестуденческой сходке при участии до 2 тыс. человек, был создан совет представителей высших
учебных заведений Томска, на который возлагалось руководство всей деятельностью студентов.
6 марта сходка учащихся избрала бюро «для разрешения волнующих вопросов» и объединения
учащихся всех средних школ города [15. 7 марта;
24. С. 91–92].
Активизировалось женское движение. 7 марта
собрание Томского отделения Лиги равноправия
женщин призвало своих членов к дружной и созидательной работе в обновленной России [15, 10
марта]. Группа женщин 9 марта 1917 г. со страниц
газеты «Сибирская жизнь» призвала женщин в
наставший «торжественный исторический момент» принять активное участие в русской политической жизни «для обретения своих прав и для
достижения идеалов трудового народа». В Томске
Лига равноправия женщин выступила с инициативой устройства женского клуба, расширения библиотеки, открытия школ. 16 апреля была устроена
манифестация женщин под лозунгами: «Женщи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Структуры гражданского общества Томска в марте – октябре 1917 г
ны – объединяйтесь!», «Дети – будущее России»
[15. 20 апр.; 25. 16 апр.]. По инициативе Томской
лиги равноправия женщин в сентябре 1917 г. был
проведен Первый женский съезд Сибири, на котором обсуждались вопросы участия женщин в общественно-политической жизни страны, в выдвижении их кандидатур в Учредительное собрание
[26. С. 101–103].
Февральская революция вызвала мощный
всплеск национального самосознания. Уже в первые мартовские дни 1917 г. представители национальных диаспор, проживающих в Сибири, провели собрания и сформировали свои организации. В
Томске в течение марта такие организации были
созданы мусульманами, украинцами, латышами,
поляками, грузинами. На собраниях этнических
групп выражались надежды на разрешение национальных проблем. Так, Еврейское хозяйственное
правление выразило уверенность в отмене всяких
национальных и вероисповедных ограничений
еще до созыва Учредительного собрания [27.
С. 102].
Одной из форм выражения этнических интересов стало формирование отделов национальных
партий. С марта в Томске действовали отделы
Бунда, Польской социалистической партии, организации украинских и грузинских социалистовфедералистов, украинских националистов, с апреля – сионистов, с осени – Еврейской социалдемократической рабочей партии «Поалей-Цион».
К октябрю при Томском отделе сионистов оформились студенческая организация «Геховер» и
организация учащихся средних учебных заведений «Гистадруг» [27. С. 100, 109, 116, 117, 118,
258; 28. С. 44].
Идеи демократического переустройства общества поддерживали и те слои, которые традиционно находились на консервативных позициях. Собрание томского духовенства 6 марта высказалось
за обновление жизни, установление прочного государственного строя через посредство Учредительного собрания [15. 9 марта]. Вопросы демократизации церковной жизни в губернии были
вынесены на Общеепархиальный съезд духовенства и мирян Томской губернии, проходивший с
25 мая по 18 июня 1917 г. [26. С. 37–38].
Широкий размах приобрело профессиональное движение, в которое включались все более
широкие слои рабочих и служащих. Только в марте в Томске было создано 32 профсоюза, а к лету
их количество достигло 50. Всего же за март – октябрь 1917 г. в Томске было создано 83 профессиональных союза. По социальной структуре
профсоюзы города распределялись следующим
41
образом: 47 (56 %) – служащих, 22 (27 %) – рабочих и 14 (17 %) – смешанных. Большинство профсоюзов были малочисленными, строились по цеховому принципу. Но были среди них и крупные
объединения. По несколько сот человек состояло в
союзах железнодорожников, конфетчиков, коммунальщиков, печатников, портных, речников,
строителей, служащих Кº Зингер, лечебных заведений, Министерства финансов, правительственных учреждений, торгово-промышленных служащих.
С конца марта представители крупных союзов
повели работу по созданию городского профсоюзного объединения. 13 апреля собрание уполномоченных профессиональных союзов утвердило устав Центрального бюро профсоюзов Томска. После этого более активно пошел процесс преодоления цеховой замкнутости: профсоюзы формировались по производственному принципу, создавались городские, уездные, губернские и региональные профессиональные объединения. В Томске
действовали Главный комитет профсоюза железнодорожников Томской железной дороги, Окружной комитет служащих Томского почтовотелеграфного округа, губернские объединения
учителей, лесоводов, служащих казначейств,
уездные – сельских писарей, служащих самоуправления. В июле 1917 г. был создан Союз рабочих и служащих горных и горнозаводских
предприятий Западной Сибири.
Первоначально требования рабочих и служащих не выходили за рамки решения профессиональных вопросов. Порой служащие даже заявляли о готовности не выдвигать каких-либо экономических требований до лучших времен, не использовать радикальных средств. С таким заявлением, например, выступил Первый делегатский
съезд служащих Томского почтово-телеграфного
округа в середине апреля 1917 г. [26. С. 21]. Представители администрации призывали к социальному миру, выражали готовность идти на переговоры с рабочими организациями. Первый съезд
горных инженеров и техников каменноугольных
копей Томской губернии (Томск, 15–17 марта
1917 г.) высказал пожелание «о необходимости
установления между администрацией копей и рабочими отношений, основанных, согласно новому
направлению жизни в свободной России, на полном доверии и полной трудовой дисциплине» [15.
24 марта].
Рабочие, положение которых было существенно хуже, требовали повышения заработной платы,
установления 8-часового рабочего дня, улучшения
условий труда и быта. Порой предприниматели, не
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
Э.И. Черняк, В.А. Дробченко
дожидаясь массовых выступлений, шли на удовлетворение требований рабочих. В начале марта
по инициативе владельцев была повышена заработная плата и установлен 8-часовой рабочий день
на предприятиях торгового дома «Братья Барсуковы», фирмы Фуксмана, машиностроительном заводе Васильева, конфетной фабрике Вытновых
[11. с. 245; 15. 7, 9, 10 марта].
Идея единения, сотрудничества различных социальных слоев, политических и общественных
организаций была весьма популярна в первые послефевральские месяцы. В марте 1917 г. в Томске
стала складываться коалиция демократических
сил, взявшая курс на решение жизненно важных
вопросов. В этот период межпартийные разногласия отошли на второй план, политические партии
стремились к объединению сил для закрепления
завоеваний революции и проведения демократических преобразований. При решении городских и
губернских проблем Томский КОБ опирался на
советы, общественные организации, политические
партии. Однако отсутствие нормативно-правовой
базы, неопределенность функций, постоянное увеличение численности комитета затрудняли его работу. Поскольку центральная власть медлила как с
официальным признанием комитетов в качестве
органов местной власти, так и с формированием
законодательной базы для муниципальных структур, уже в середине марта в недрах Томского комитета родилась идея формирования легитимных
органов власти. Уже 13 марта 1917 г. «Известия
Томского временного комитета общественного
порядка и безопасности» опубликовали постановление «О порядке выборов народных собраний и
исполнительных комитетов». В нем была определена вертикаль власти в рамках губернии с учетом
принципа разделения властей. Законодательная
власть сосредоточивалась в руках сельских, волостных, уездных, городских и губернского народных собраний, исполнительная – в соответствующих исполнительных комитетах.
16 апреля 1917 г. в Томске прошли выборы в
губернское, уездное и городское народные собрания. Томичи избирали 64 депутата в городское и
30 – в губернское народные собрания. Явка на выборы составила 67 % от включенных в избирательные списки. Губернское народное собрание
открылось 20 апреля 1917 г. в актовом зале библиотеки Томского университета. Из 522 избранных депутатов на заседаниях присутствовало не
менее 300 человек. Из них – большинство крестьяне. По партийной принадлежности 75 % делегатов были эсерами или сочувствующими им. Работа собрания растянулась почти на месяц – до
18 мая. Делегаты обсудили вопросы о власти, о
войне, о земле, об автономии Сибири, приняли
постановление «О народных собраниях и исполнительных комитетах в Томской губернии», в котором в дополнение к ранее принятым инструкциям определялась структура власти в губернии,
уточнялись функции волостных, уездных и губернского самоуправлений [26. С. 21–25].
На выборах в городское народное собрание
основная борьба развернулась вокруг кадетского и
социалистического списков. В собрание было избрано 98 гласных: 64 от гражданского населения и
34 от гарнизона. По партийной принадлежности из
них было 43 эсера, 15 меньшевиков, 18 большевиков, по одному представителю от Бунда, Польской
социалистической партии и анархо-коммунистов.
Городское собрание приступило к работе 7 мая, а
16 мая городская управа передала свои полномочия исполкому, избранному собранием [15.
18 апр.; 23. С. 191; 25. 4, 9, 11 мая].
Народные собрания стали первым опытом регионального парламента в России, созыв которых
был осуществлен на демократической законодательной базе. Попытка создания вертикали власти,
предпринятая в Томске в первой половине 1917 г.,
являлась выражением либеральной идеи о создании органов народного представительства, обладающих широкими полномочиями по решению
вопросов местной жизни. И КОБы, и народные
собрания фактически являлись переходными
структурами, которые брали на себя функции государственных органов в условиях падения монархии. Еще в начале весны КОБом был установлен уведомительный порядок регистрации общественных организаций и периодических изданий,
что содействовало дальнейшей демократизации
общественной жизни. В марте – октябре 1917 г. в
Томске было создано 67 общественных организаций, включая 29 национальных и 10 молодежных.
Если к марту 1917 г. в городе выходило 11 периодических изданий (4 газеты и 7 журналов), то за
март – октябрь их количество достигло 27 (17 газет и 10 журналов) [29. С. 26–33, 57, 64–67].
Важным показателем общественной активности населения стало проведение съездов, конференций и совещаний. В Томске в марте – октябре
1917 г. был проведено 80 съездов, в том числе 18 –
органов местного самоуправления и действующих
при них структур, 32 – профессиональных, 6 – политических партий, 6 – общественных организаций, 5 – национальных, по 3 – советов, крестьянских и кооперативных. По территориальному охвату из 80 съездов 14 – городских, 9 – уездных,
29 – губернских, 21 – региональный, 7 – всесибир-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Структуры гражданского общества Томска в марте – октябре 1917 г
ских. Представители Томска приняли участие в 24
съездах в других сибирских регионах и 35 всероссийских съездах, включая 3 съезда советов, 12 –
политических партий, 11 – профессиональных, 3 –
национальных. Делегаты съездов представляли
широкие слои населения губернии, отражали настроения и чаяния масс, воплощая их в принимаемые решения и резолюции. Съезды содействовали
укреплению связей между низовыми и центральными организациями, на них намечались пути решения общенациональных и региональных задач.
В процессе демократических преобразований
участвовали широкие слои населения, которые
реализовали свои гражданские инициативы через
разнообразные формы общественной активности.
Весной 1917 г. спорные вопросы решались за столом переговоров и, как правило, не выходили за
рамки парламентской дискуссии. Когда во время
кампании по выборам в народные собрания развернулась борьба между кадетами и социалистами, в редакционной статье газеты томских социалдемократов «Новая жизнь» указывалось, что недопустимо лишать возможности своих политических оппонентов высказывать свое мнение [25.
18 апр.].
Совместные усилия властных структур и общественных организаций были направлены на
обеспечение порядка и пресечение деятельности
экстремистских группировок. В Томске и его окрестностях оказалось немало амнистированных
уголовников, которые, как отмечал губернский
комиссар Б.М. Ган, «вместе с преступными элементами гражданского населения систематически
совершают грабежи, убийства, подготовляли под
флагом анархизма организацию массовых ограблений банков ...убийства руководителей общественных организаций …вели агитацию за экспроприацию частной собственности путем массового
грабежа и уничтожения всех властей» [30. Л. 10].
В связи с этим в ночь со 2 на 3 июня совместным
решением губернского и городского народных
собраний, советов солдатских, рабочих и офицерских депутатов в городе было введено военное
положение и проведены массовые аресты.
Однако к лету 1917 г. антибуржуазная пропаганда проникла в самые отдаленные уголки страны. В сознании широких рабочих масс стал формироваться образ классового врага в лице предпринимателей и владельцев предприятий. Профессор И.И. Аносов писал о том, что «…в провинции
теперь …разжигается антагонизм между буржуазией и трудящимися… Сначала было единение
всех слоев общества, но проповедь классовой
борьбы, павшая на благоприятную почву извечной
43
ненависти к «барину», быстро сделала свое дело»
[15. 6 авг.].
С конца весны 1917 г. в городе стало нарастать
забастовочное движение. Если за май – июль в
Томске было проведено 7 стачек, то уже в августе – октябре их количество увеличилось до 13.
Бастовали служащие аптек, ресторанов, прачечных, кожевники, металлисты, железнодорожники.
Преобладали экономические требования, но уже к
осени все чаще зазвучали требования усиления
контроля над производством и изъятия сверхприбылей.
В этих условиях ускорилась консолидации
буржуазии. В Томске были созданы союзы фабрикантов и заводчиков, мелких торговцев, домовладельцев, коннозаводчиков, биржевых артельщиков, земельных собственников, скотопромышленников и мясных торговцев. В конце июня был
проведен экстренный съезд судовладельцев ОбьЕнисейского бассейна, который обсудил отношения предпринимателей с рабочими. Правление
Общества фабрикантов, заводчиков, кустарей
г. Томска со страниц газеты «Сибирская жизнь»
26 июля 1917 г. заявило, что «…со стороны населения на промышленность возлагают вину в мародерстве, а со стороны рабочих предъявляются требования, и в большинстве случаев требования непомерные, грозящие большинству предприятий
катастрофой и даже разорением». Правление призвало к объединению всех лиц, использующих наемный труд, указало на необходимость выяснения
возникающих недоразумений между буржуазией и
рабочими и выражало готовность к сотрудничеству со всеми заинтересованными общественными
организациями.
С лета все сильнее становились межпартийные
разногласия. Результатом политического размежевания интеллигенции стало создание Томского
отдела Трудовой народно-социалистической партии. Наметились серьезные разногласия внутри
эсеровских и объединенных социал-демократических организаций. К лету 1917 г. в составе
Томской объединенной организации РСДРП
оформилась большевистская фракция. Позиции
большевиков заметно укрепились среди рабочих и
солдат Томска.
Июльские события в Петрограде вызвали обострение межпартийной борьбы в городе. 7 июля
Томский объединенный комитет РСДРП на расширенном заседании выразил протест против действий правительства и высказался за немедленное
создание пролетарско-крестьянской власти, ответственной перед советами рабочих, солдатских и
крестьянских депутатов [31. 16 июля; 32. С. 79–
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
Э.И. Черняк, В.А. Дробченко
81]. В антиправительственной демонстрации, организованной Томским комитетом РСДРП 14 июля, приняло участие до 12 тыс. человек [33.
С. 137–138]. Совещание Средне-Сибирских социал-демократических организаций (Томск, июль
1917 г.) указало, что важнейшей задачей момента
является настойчивое разъяснение беднейшим
слоям города, деревни и армии противоположности их интересов интересам империалистической
буржуазии [26. С. 72–73].
С жесткой критикой на большевиков обрушился патриарх сибирского областничества
Г.Н. Потанин. В статье «Областничество и диктатура пролетариата», опубликованной еще 18 июня
в «Сибирской жизни», он заявил, что «сибирским
областникам предстоит борьба с большевиками».
Другой известный областник А.В. Адрианов характеризовал большевизм «как злокачественную
экзему, заразившую все наши органы революционной власти» [15. С. 30 июля].
Областники попытались стать связующим звеном в объединении всех демократических сил
края. В начале августа 1917 г. в Томске была проведена Сибирская областническая конференция, а
в середине октября – Первый сибирский областной съезд, на котором 179 делегатов представили
210 различных организаций со всех краев Сибири
[26. С. 78–79, 119–124]. Однако областникам, как
отмечал М.В. Шиловский, не удалось оформиться
в самостоятельную региональную неформальную
структуру, поскольку их движение никогда не было однородным и объединяло лиц с различными
политическими симпатиями [34. С. 96].
Очередная попытка объединения демократических сил в городе была предпринята в связи с
корниловским мятежом. Как только сообщения о
мятеже достигли Томска, 14 томских революционных организаций в совместном обращении к
Временному правительству заявили о его всемерной поддержке, а затем 29 августа объединились в
Комитет по охране революции [35. С. 140]. На
многочисленных собраниях звучали обвинения в
адрес Корнилова и кадетской партии, предавших
дело революции. Но коалиция социалистов оказалась непрочной. Уже 2 сентября на заседании совета солдатских депутатов Томского гарнизона
большевик Н.Н. Яковлев указал на ошибочность
политики соглашательства, которую проводило
Временное правительство, и потребовал передачи
власти в руки советов. Собрание членов Томской
социал-демократической организации 6 сентября
постановило присоединиться к большевикам. А
Томская губернская конференция РСДРП, проходившая с 8 по 9 сентября 1917 г., приняла решение
об окончательном разрыве с меньшевиками [31.
7 сент.; 32. С. 107–108, 113].
Резкое размежевание масс показали выборы в
городскую думу, проходившие 1 октября 1917 г.:
32% набрали большевики, 23% – эсеры, 16,5% кадеты. В думу вошли 34 большевика, 24 эсера, 17
кадетов, 6 – меньшевиков, а также 10 домовладельцев, 3 трудовика, 2 представителя от союза
служащих, 1 – от солдаток, 4 – от мусульман, 2 –
от еврейской общины [15, 6, 28 окт.; 6 нояб.].
15 октября, выступая на первом заседании Томской городской думы, Н.Н. Яковлев огласил декларацию фракции большевиков, в которой ставилась задача добиваться осуществления требований
рабочего класса, бороться за то, чтобы окончательно вырвать городское хозяйство из рук буржуазии и ее прислужников. В первую очередь, как
отметил Яковлев, городское самоуправление
должно для переложения налогового бремени «с
плеч городской бедноты на имущие классы» ввести прогрессивно-подоходный налог, муниципализировать наиболее важные отрасли хозяйства,
организовать биржи труда и общественные работы
для беженцев, солдаток и безработных [31.
17 окт.; 32. С. 138–140].
Таким образом, к ноябрю 1917 г. демократическая коалиция в Томске была сохранена, но внутри нее все отчетливее проявлялись крайние течения. Усилилась поляризация общества, все резче
становились межклассовые противоречия. В профессиональном движении усилились разногласия
между организациями рабочих и служащих. Ускорилось размежевание средних слоев. Так, в среде
студенчества действовали фракции ПНС, ПСР и
РСДРП. Осенью в рядах студенчества разгорелась
борьба двух течений – «академистов» и социалистов. Первые выступали против участия студентов
в политической жизни, вторые считали, что студенчество должно быть с народом в это сложное
для родины время.
Слабость коалиции была связана и с неспособностью власти, как центральной, так и губернской, навести порядок и решить жизненно важные
проблемы. В Томске, как и по всей стране, росло
число трудовых конфликтов, в городе и его окрестностях росли преступность, самогоноварение,
пьянство, спекуляция. Другой не менее важной
причиной ослабления коалиции была неготовность значительной части населения принять ценности демократии. Как отмечал губернский комиссар Б.М. Ган, «многие по невежеству своему
поняли свободу не верно: решили, раз свобода –
делаю, что хочу» [36. 1–20 окт.]. По словам меньшевика В. Бархатова, «творческий созидательный
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Структуры гражданского общества Томска в марте – октябре 1917 г
процесс отставал от процесса разложения и деморализации, исчезла внутренняя дисциплина и гражданская ответственность» [37. № 3. С. 8].
Политизация общественной жизни привела к
тому, что большинство общественных организаций оказались в фарватере политических партий,
потеряли свою индивидуальность и самостоятельность. В этих условиях часть населения (особенно
средних городских слоев), разочаровавшись в
идеалах революции, напуганная ростом радикальных настроений, утратила надежду на возможности демократических преобразований и отошла от
общественной деятельности.
Незавершенность экономической модернизации привела к тому, что в Томске, как и в стране в
целом, к моменту революции не сложился средний
класс, который бы взял на себя роль социального
стабилизатора. Структуры гражданского общества, пробужденные революцией, не смогли противостоять напору радикализма, рост которого был
обусловлен низким уровнем жизни подавляющей
части населения, низкой политической и правовой
культурой и, как результат, завышенными социальными ожиданиями. В то же время в Томске, где
были сконцентрированы значительные интеллектуальные и культурные силы региона, структуры
гражданского общества были представлены более
широко и действовали более активно, чем в других
сибирских территориях. Несмотря на нарастающие
противоречия, политическая элита города сохраняла
готовность к поиску компромиссов, и основной причиной, ускорившей разрушение демократической
коалиции и вызвавшей кризис структур гражданского общества, стали события в центре страны.
ЛИТЕРАТУРА
1. Коломыцева Л.М. Конституционные демократы в Сибири (февраль 1917 – начало 1918 г.): дис. ... канд. ист. наук.
Томск, 1993.
2. Харусь О.А. К вопросу о политической организованности сибирской буржуазии накануне социалистической революции // Октябрь и Гражданская война в Сибири: История.
Историография. Источниковедение. Томск, 1993. С. 23–35.
3. Добровольский А.В. Социалисты-революционеры в Сибири в конце 1917 – начале 1920 г. Новосибирск, 1999.
4. Добровольский А.В. Эсеры Сибири во власти и оппозиции (1917–1923 гг.). Новосибирск, 2002.
5. Штырбул А.А. Анархистское движение в Сибири в I-й
четверти ХХ века. Омск, 1996. Ч. 1–2.
6. Нам И.В. Съезды национальных меньшинств Сибири
(1917 – начало 1918 г.) // Октябрь и Гражданская война в Сибири: История. Историография. Источниковедение. Томск,
1993. С. 84–105.
7. Нам И.В. Национальные меньшинства Сибири и Дальнего Востока в условиях революции и Гражданской войны
(1917–1922): дис. ... канд. ист. наук. Томск, 2008.
8. Косых Е.Н. Периодическая печать Сибири (март 1917 –
май 1918 г.). Томск, 1994.
45
9. Черняк Э.И. Революция в Сибири: съезды, конференции и совещания общественных объединений и организаций
(март 1917 – ноябрь 1918 года). Томск, 2001
10. Шиловский М.В. Политические процессы в Сибири в
период социальных катаклизмов 1917–1920 гг. Новосибирск,
2003.
11. Дмитриенко Н.М. Сибирский город Томск в XIX –
первой трети XX в.: управление, экономика, население. Томск,
2000.
12. Дмитриенко Н.М. Городское самоуправление в Томске в годы революции и Гражданской войны (1917–1919) // Тр.
Том. обл. краевед. музея: Сб. статей. Томск, 2002. Т. XII.
С. 139–146.
13. Дмитриенко Н.М. Рабочее движение в Томске в годы революции и Гражданской войны (март 1917 – декабрь
1919 г.) // Актуальные вопросы истории Сибири: III науч. чтения памяти профессора А.П. Бородавкина. Барнаул, 2002.
С. 254–259.
14. Чернов К.А. Численность военного гарнизона
г. Томска в последней четверти XIX – начале XX в. // Проблемы истории и исторического познания: Сб. науч. статей.
Томск, 2001. С. 154–162.
15. Сибирская жизнь. Томск, 1917.
16. Шотман А.В. Февральская революция в Томске //
Пролетарская революция. 1927. № 2–3. С. 252–277.
17. Голос свободы. Томск, 1917.
18. Известия Совета солдатских депутатов Томского
гарнизона. 1917.
19. Кожевин В.Л. Совет офицерских депутатов Томского гарнизона // Исторический ежегодник. Омск, 1997. С. 91–
103.
20. Соловьева В.А. Томский Совет рабочих и солдатских
депутатов в 1917 г. // Томску – 375 лет. Томск, 1979. С. 137–152.
21. Гражданин-офицер. Томск, 1917.
22. Черняк Э.И. Эсеровские организации в Сибири в
1917 – начале 1918 г. (К истории банкротства партии). Томск,
1987.
23. Томск. История города от основания до наших дней /
под ред. Н.М. Дмитриенко. Томск, 1999.
24. Томский университет. 1880–1980. Томск, 1980.
С. 91–92.
25. Новая жизнь. Томск, 1917.
26. Съезды, конференции и совещания социальноклассовых, политических, религиозных, национальных организаций в Томской губернии (март 1917 – ноябрь 1918 г.) /
Сост. Э.И. Черняк. Томск, 1992. Ч. 1–2.
27. Кутилова Л.А., Нам И.В. и др. Национальные меньшинства Томской губернии: Хроника общественной и культурной жизни. 1885–1919. Томск, 1999.
28. Нам И.В. Объединенные организации Бунд в Сибири // Из истории социальной и общественно-политической
жизни Сибири. Томск, 1992. С. 41–45.
29. Периодическая печать Сибири: Указатель газет и журналов (март 1917 – май 1918 г.) / сост. Е.Н. Косых. Томск, 1990.
30. Государственный архив Томской области (ГАТО).
Ф. Р-1138. Оп. 1. Д. 2. Л. 10.
31. Знамя революции. Томск, 1917.
32. Борьба за власть Советов в Томской губернии
(1917–1919 гг.): Сб. док. матер. Томск, 1957.
33. Очерки истории города Томска (1604–1954) / отв.
ред. С.И. Мурашов. Томск, 1954.
34. Шиловский М.В. Сибирские областники в 1917 г. //
Историческая наука на рубеже веков: Матер. Всерос. конф.,
посвящ. 120-летию Том. гос. ун-та. Томск, 1999. Т. 2. С. 88–99.
35. Октябрь в Сибири: Хроника событий (март 1917 –
май 1918 г.). Новосибирск, 1987.
36. Известия внешкольного бюро при Томском губернском исполнительном комитете. 1917.
37. Школа и жизнь Сибири. Томск, 1918.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94(571.16)“1919”
Н.С. Ларьков
ДЕКАБРЬСКИЕ СОБЫТИЯ 1919 г. В ТОМСКЕ
Исследуются военно-политические события в одном из крупнейших губернских центров Сибири на заключительном этапе существования «белой» власти. Рассмотрены безуспешные попытки либерализации колчаковского режима, предпринятые командующим 1-й Сибирской армией генералом А.Н. Пепеляевым. Подробно освещается ход и исход победоносного антиколчаковского вооружённого восстания в Томске в декабре 1919 г., в результате которого была восстановлена
советская власть. Основное внимание при этом уделено кульминационным событиям 17–18 декабря, действиям коалиционного повстанческого военно-революционного комитета и военно-революционного штаба, переходу на сторону восставших пятнадцатитысячного гарнизона. Происходившие в Томске события рассматриваются в контексте истории
Гражданской войны в Сибири как один из важнейших эпизодов крушения колчаковщины.
Ключевые слова: Гражданская война, Томск.
Декабрь 1919 г. стал важной вехой в истории
Томска – административного центра обширной
Томской губернии. После полуторагодичного господства антибольшевистских режимов здесь была
восстановлена свергнутая в конце мая 1918 г.
власть советов, просуществовавшая впоследствии
в течение семи с лишним десятилетий. События
того времени не могли не привлечь внимание исследователей. Однако они нашли отражение в
лучшем случае в небольших публикациях в периодической печати [1; 2. С. 40–44; 3], в статьях
энциклопедического характера [4. С. 189–190] да
на немногих страницах обобщающих трудов по
истории региона [5. С. 282–284; 6. С. 231–232]. В
других же работах по истории Гражданской войны
в Сибири, как правило, содержатся лишь упоминания об этих событиях, не свободные к тому же
от фактических неточностей, противоречивых
сведений, ошибочных суждений. В настоящей
статье декабрьские события 1919 г. в Томске реконструируются на основе опубликованных и архивных документов, а также материалов периодической печати и воспоминаний непосредственных
участников событий.
Осенью 1919 г. колчаковщина в Сибири вступила в заключительный этап своего существования. Попытки отразить наступление Красной армии в районе реки Тобол потерпели неудачу. Началось стремительное отступление колчаковских
армий по всему фронту вглубь Сибири. После оставления белыми 14 ноября 1919 г. своей столицы
г. Омска, согласно директиве главнокомандующего, белым армиям предписывалось остановить наступление 5-й Красной армии на территории Томской губернии – в районе Новониколаевска – Тайги – Томска и, осуществив перегруппировку сил,
перейти к активной обороне. В этот район была
отведена для отдыха и пополнения 1-я Сибирская
армия. Она была настолько обескровлена в боях с
красными, что командующий генерал-лейтенант
А.Н. Пепеляев в приказе №70, изданном 18 ноября
на ст. Новониколаевск, был вынужден вести речь
о её «восстановлении» [7. 25 нояб.]. 21 ноября
1919 г. командарм вместе со своим штабом перебрался в Томск. А в Новониколаевск между тем в
ночь на 20 ноября прибыли литерные поезда во
главе с Верховным правителем и Верховным
главнокомандующим Русской армией адмиралом
А.В. Колчаком, задержавшимся здесь на целых
две недели [8. С. 126–132].
Будучи в Новониколаевске, А.В. Колчак издал
25 ноября приказ о создании на добровольной основе народного ополчения. Одновременно появилось «Воззвание Верховного правителя», в котором адмирал объявил «Родину и всё русское национальное дело в опасности» и призвал жителей
края вступать в ряды белой армии [8. С. 129–130].
В соответствии с приказами и воззваниями Верховного правителя А.Н. Пепеляев по прибытии в
свой родной город стал издавать собственные воззвания и приказы с патриотическими призывами к
гражданам становиться «под бело-зелёные знамёна Сибирской армии», так как «пламя гражданской войны разгорелось в коренных пределах Сибири» [7. 23, 25 нояб.; 9. 29 нояб.]. Приказом по
району 1-й Сибирской армии от 1 декабря 1919 г.
предписывалось создавать губернские, уездные и
волостные комитеты самоохраны и народного
ополчения [10. С. 489–490]. До конца, вероятно,
ещё не осознав весь трагизм положения белых,
генерал в те дни оптимистично заявлял, что «при
наличии 30 тыс. добровольцев… за два месяца
большевики будут отброшены за Урал» [цит. по:
8. С. 126]. По приказу А.Н. Пепеляева из Томска
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Декабрьские события 1919 г. в Томске
был запрещён выезд мужчин, способных носить
оружие, за исключением больных и раненых воинов.
Надо заметить, что обстановка в самом Томске
становилась тем временем всё более напряжённой
и тревожной. Осенью 1919 г. город оказался переполненным беженцами и скопившимися здесь
солдатами и офицерами. По сведениям городской
продовольственной управы (скорее всего, правда,
преувеличенным), численность его населения более чем удвоилась и превысила двести тысяч человек. «Теперь вы не узнаете мирных «Сибирских
Афин», – констатировал корреспондент одной из
газет. – Томск теперь город военных. Кроме русских и чешских полков, здесь находятся Академия
Генерального штаба, военное пехотное училище,
екатеринбургская инструкторская школа, унтерофицерская школа и военно-инженерное училище.
Город оказался не в силах вместить все расположенные в нём воинские части и учреждения, почему часть их размещена на вокзале и в дачных
местах (Басандайка, Степановка)… Масса беженцев ютится в общежитиях… В духовном училище… в общежитие превращены не только комнаты и коридоры, но и лестницы… Теснота страшная, воздух невозможный, холод адский…» [11.
3 окт.]. Всё это происходило в условиях начавшейся эпидемии тифа, от которой в городе умирало порой до 150 человек в день. Осенью 1919 г. изза дефицита каменного угля начались перебои в
электро- и водоснабжении. С конца ноября электроэнергия со станции подавалась только с 8 до 12
часов вечера, после чего город погружался «в унылый мрак» [9. 30 нояб.]. На рынке исчезли свечи и
керосин.
Жители Томска вяло реагировали на призывы
браться за оружие, отнюдь не горя желанием вставать на защиту обречённой белой власти. Наиболее зажиточные его граждане предпочли бегство.
Между тем эвакуация из города оказалась весьма
затруднительной. Главнокомандующий войсками
Восточного фронта генерал-лейтенант К.В. Сахаров 20 ноября распорядился предоставить возможность эвакуации из Томска по железной дороге, и без того предельно забитой эшелонами, только раненых и больных воинов, семей военнослужащих, оружия и банковских ценностей. Эвакуация гражданских учреждений допускалась лишь
«грунтовой дорогой» [12. Л. 31]. Управляющий
Томской губернией 30 ноября 1919 г. созвал совещание «представителей от правительственных и
общественных управлений г. Томска» для обсуждения вопроса об эвакуации. Было решено определить круг «лиц, для жизни которых угрожает
47
опасность со стороны большевиков в случае занятия Томска», «составить план их эвакуации»,
«изыскать меры к срочной эвакуации тюрем». Была создана «особая комиссия по эвакуации», в которую вошли А.В. Адрианов, Бухвостов, В.А. Ващиков, Голованов, А.А. Грацианов, Звонков, Казанский, Нелидов, Н.В. Ульянов, В.Ф. Фидлер,
И.К. Шереметевский [13. Л. 33–34].
После этого развернулась массовая эвакуация
из Томска. «По Иркутскому тракту тянутся непрерывно обозы… В городе много квартир пустует», – сообщала «Сибирская жизнь» [7. 11 дек.].
Очевидец тех событий, Глухарев, подтверждал:
«…Потянулись обозы, которые напоминали отступление французов. Кошевки, розвальни, кибитки разных фасонов и размеров, нагруженные
людьми, оружием, мукой, мясом и прочей дребеденью – всё это направлялось на Иркутский
тракт» [14. С. 53]. Тогда же, 11 декабря 1919 г., в
адресованном А.Н. Пепеляеву письме Томской
губернской земской управы обращалось внимание
на «невозможность организации народного ополчения ввиду непопулярности этого мероприятия в
настоящий момент в крестьянской среде» [10.
С. 490].
Пытаясь избежать надвигавшейся катастрофы,
генерал-лейтенант Анатолий Пепеляев и его брат
Виктор Пепеляев, сменивший в конце ноября
1919 г. П.В. Вологодского на посту премьерминистра, предприняли отчаянную попытку либерализации политического режима. На протяжении
нескольких дней, с 22 по 26 ноября, Виктор и
Анатолий, находившиеся соответственно в Иркутске и Томске, вели между собой разговоры, обсуждали сложившуюся обстановку. По просьбе брата-генерала В.Н. Пепеляев выехал в Томск.
А.Н. Пепеляев поспешил ему навстречу на
ст. Тайга, куда прибыл и выехавший в ночь на
5 декабря 1919 г. из Новониколаевска на восток
А.В. Колчак. Здесь 8 декабря братья встретились с
адмиралом и добились его согласия на немедленный созыв Сибирского Земского Собора [15.
С. 176]. После отъезда А.В. Колчака из Тайги остававшиеся на станции Пепеляевы направили ему
на ст. Судженка 9 декабря 1919 г. ультимативную
телеграмму с требованием издать акт о созыве
Сибирского Земского Собора и сформировании
нового правительства: «Время не ждёт, и мы говорим Вам теперь, что во имя Родины мы решимся
на всё» [цит. по: 16. С. 187]. Слова были подкреплены делами. По приказу А.Н. Пепеляева на
ст. Тайга был арестован вместе со своим штабом
главнокомандующий войсками Восточного фронта генерал К.В. Сахаров, монархист по убеждени-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
Н.С. Ларьков
ям. Он был заменён генерал-лейтенантом
В.О. Каппелем. Однако решимости на большее у
братьев Пепеляевых не хватило. Между тем
А.В. Колчак так и не подписал требуемый документ.
Не достигнув желаемых результатов, Пепеляевы
11 декабря 1919 г. вернулись в Томск [7. 12 дек.].
Будучи в Томске, А.Н. Пепеляев обратился к
местным политическим и общественным организациям, эсерам, меньшевикам, кооператорам, земским деятелям с предложением создать общественный блок с целью спасти Сибирь от большевистского нашествия. По словам участника тех событий Е. Лосевича, эсеры сразу же отказались от
такого предложения. Меньшевики сначала будто
бы согласились и стали договариваться с Пепеляевым, но затем под влиянием эсеров и они бросили
эту затею [17].
Активный участник томского антиколчаковского подполья Я.Р. Елькович впоследствии утверждал, что А.Н. Пепеляев через одного из членов томской земской управы якобы предлагал
встретиться даже с руководителями подпольной
организации РКП(б) с намерением обсудить сделку: в обмен на арест Колчака и передачу его вместе с золотым запасом в руки большевиков получить гарантии автономного самоуправления Сибири. Разумеется, такого рода гарантии могли дать
только центральные органы коммунистической
партии, поэтому томские большевики могли выступить разве что в роли передаточного звена. Однако и на этот шаг они не пошли, отказавшись от
встречи с А.Н. Пепеляевым [18. Л. 39–40]. Впрочем, других упоминаний об этом факте в источниках не обнаружилось. Имеются косвенные свидетельства о том, что в первой половине декабря
1919 г. в Томске побывал командир 1-го СреднеСибирского армейского корпуса 1-й Сибирской
армии генерал Б.М. Зиневич [См.: 19. С. 89–92],
написавший вскоре открытое ультимативное
письмо А.В. Колчаку с требованием передачи власти Земскому собору. Вступив 23 декабря 1919 г. в
командование войсками Енисейской губернии,
Б.М. Зиневич возглавил антиколчаковский мятеж
в Красноярске, в результате которого гражданское
управление в губернии с 24 декабря 1919 г. перешло к Енисейскому губернскому земству и находилось в его руках до 5 января 1920 г. [20. Л. 14а;
21. С. 78–84].
Между тем томская большевистская подпольная организация, крайне ослабленная провалами
весны – лета 1919 г., осенью сумела более-менее
укрепить свои ряды и приступить к подготовке
вооружённого восстания. Важную роль в этом
процессе сыграл бежавший из Иркутска и укрыв-
шийся в Томске на квартире меньшевика Д.И. Розенберга с 12 декабря 1919 г., как раз накануне
решающих событий, опытный большевикподпольщик, бывший председатель Иркутского
совдепа Я.Д. Янсон [22. Л. 18].
Антиколчаковское подполье чувствовало, что
приближается его час. Весьма разнородное по составу, оно вобрало тогда, наряду с большевиками,
и умеренных социалистов – эсеров, меньшевиков,
анархистов, преследовавших при этом собственные политические цели. Эсеры давно уже вели в
гарнизонах и воинских частях, дислоцировавшихся на территории губернии, работу по созданию
ячеек «Сибирского военно-социалистического
союза защиты народовластия», образованного ещё
в начале августа 1919 г. военным отделом Сибирского краевого комитета ПСР. Причём наиболее
успешно подпольная работа эсеров велась как раз
в частях 1-й Сибирской армии. Для колчаковского
руководства подготовка вооружённого выступления в Томске не была секретом. В докладе начальника отдела контрразведки при штабе Верховного
главнокомандующего от 22 октября 1919 г. отмечалось, что «по агентурным сведениям в Томске и
его окрестностях идёт усиленная работа и пропаганда объединённых социалистических организаций (эсеров и большевиков). В городе существует
местный городской комитет противоправительственных партий, военный отдел, который усиленно
вербует чехов, стоящих на эсеровской платформе…». В этом же докладе говорилось и о том, что
1-я Сибирская стрелковая дивизия, входившая в
состав 1-й Сибирской армии, «распропагандирована в эсеровском духе» [23. Л. 12об., 14]. Вероятно, в самом начале декабря 1919 г. проэсеровски
настроенной группой военных было подготовлено
обращение «Товарищи-офицеры!». Не желая восстановления советской власти, эта группа ратовала тем не менее за прекращение гражданской войны и за мирные переговоры с большевиками.
Предлагалось начальникам частей, «предварительно сговорившись», «собрать офицеров и
взводных 6 декабря, прочитать воззвание и вынести решение. Иначе мы, офицерская группа, авторы этого воззвания, сами сделаем переворот, изловив тех, кто станет на пути». «Медлить нечего:
начнём в Томске», – говорилось в обращении [24.
С. 85; 25. Л. 6].
Однако первое эсеровское вооружённое выступление против колчаковщины на территории
Томской губернии произошло не в Томске, а в Новониколаевске в ночь на 7 декабря 1919 г., спустя
двое суток после отъезда из города эшелонов
А.В. Колчака и его штаба. Восстание возглавил
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Декабрьские события 1919 г. в Томске
командир Барабинского полка дислоцировавшейся
в городе 1-й Сибирской дивизии полковник
А.В. Ивакин. Повстанцам удалось захватить тюрьму и освободить заключённых, занять почту, вокзал, комендантское управление, арестовать штаб
2-й армии во главе с её командующим генералом
С.Н. Войцеховским. Но пришедшая на помощь
колчаковцам польская дивизия под командованием полковника К. Румши к утру того же дня подавила мятеж [15. С. 175–176]. Многие его участники, в том числе А.В. Ивакин, погибли либо были
расстреляны.
Аналогичное вооружённое выступление в
Томске в этот день не состоялось, а подавление
новониколаевского восстания на некоторое время
охладило пыл томских подпольщиков. Они заняли
выжидательную позицию, развернув в то же время
энергичную пропаганду среди солдат местного
гарнизона и населения. Спустя два дня после новониколаевских событий, 9 декабря 1919 г. томская губернская организация социалистовреволюционеров выпустила листовку-воззвание,
где говорилось, что партия «снова поднимает знамя восстания против предателей интересов народа». Подтверждались основные требования эсеров – свержение власти Колчака, немедленный
созыв всенародного Учредительного собрания,
создание «однородно-социалистической государственной власти, опирающейся до созыва Учредительного собрания на земства и объединения демократии». Содержались также требования немедленного перемирия на фронтах и переговоров с московским правительством, «автономии Сибири и созыва
Сибирского учредительного собрания», «осуществления всех гражданских свобод и политической амнистии». Население призывалось встать под знамёна
партии «для решительной борьбы с насильниками
народной воли» [26. С. 15; 27. Л. 32].
События, происходившие в районе дислокации 1-й Сибирской армии, являвшейся единственным резервом фронта, крайне беспокоили
А.В. Колчака. В письме В.Н. Пепеляеву от 11 декабря 1919 г. он писал, что 1-я армия, «отведённая
в глубокий тыл и составляющая стратегический
резерв фронта, подверглась влиянию пропаганды,
и многие части находятся в состоянии полного
разложения. В некоторых частях определённо высказываются требования заключения мира с
большевиками и обычные эсеровские лозунги.
Подтверждением служит… и задавленный в его
начале бунт в некоторых частях Новониколаевского гарнизона. Часть офицеров также затронуты
этой пропагандой и даже выступают активно…»
[28. Л. 5].
49
Между тем части 5-й Красной армии, ещё в
конце ноября 1919 г. вступившие на территорию
Томской губернии, в первой половине декабря
развернули энергичное наступление по нескольким направлениям. Освобождение губернии от
колчаковских войск происходило в результате последовательного проведения двух операций – Новониколаевской и Красноярской. 1 декабря красноармейские части заняли города Каинск и Барабинск, а 14 декабря – Новониколаевск. Во исполнение директивы командования Восточного фронта от 15 декабря войска 5-й армии получили на
следующий день приказ выйти на рубеж Кузнецк – станция Тайга – Томск. При этом 30-й дивизии, наступавшей на Томск, предписывалось,
овладев городом, «выйти главными силами 23 декабря в район дер. Халдеева – Семилужское, имея
авангарды к р. Яя» [29. С. 224–225].
Буквально накануне главнокомандующий колчаковским Восточным фронтом генерал В.О. Каппель отдал приказ 1-й Сибирской армии «в кратчайший срок сосредоточить все свои части в районе Ярса – Черное – Томилово, имея в виду нанесение решительного удара в юго-западном направлении». Одновременно предписывалось «принять меры к защите Томского района с запада»,
выдвинув с этой целью часть войск в район
д. Кожевниково. Сосредоточение и подготовку
армии к наступлению приказывалось завершить к
24 декабря [30. С. 87–88].
В сложившихся условиях этот приказ
В.О. Каппеля был заведомо невыполнимым и выглядел, скорее, благим пожеланием. В условиях
деморализации фронта и тыла, отсутствия сколько-нибудь широкой поддержки со стороны населения генералу А.Н. Пепеляеву не оставалось ничего иного, как отдать совершенно иной приказ –
об эвакуации частей 1-й Сибирской армии из Томска на восток и о передаче власти комитету самообороны города. Тогда же томские подпольщики
приняли решение о начале восстания [31. Л. 19].
Расчёт делался на то, что белогвардейское командование в условиях начавшейся эвакуации не рискнёт ввязываться в серьёзные бои в оставляемом
ими городе.
Накануне восстания, сразу же после отступления белых из Новониколаевска, подпольщики издали по меньшей мере 3 листовки от имени «информационно-агитационного бюро большевиков»
с призывом к рабочим, солдатам и крестьянам по
первому сигналу «выступить на помощь восставшим, занять город и настигнуть остатки убегающей белой орды» [32. Л. 3, 4, 10]. Одновременно
типографским способом была отпечатана листовка
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
Н.С. Ларьков
томского комитета РСДРП, в которой меньшевики
обращались к «товарищам и гражданам» с призывом подняться на борьбу с реакцией в поддержку
советской власти под красным знаменем социализма [32. Л. 9].
Памятуя о жестокой расправе над политическими заключёнными в Новониколаевске, подпольщики, по свидетельству Я.Р. Ельковича, издали листовку-обращение к колчаковским офицерам, в которой последние объявлялись заложниками, отвечающими за жизнь заключённых в
тюрьме. Листовка была распространена по всем
белогвардейским частям гарнизона и разослана по
квартирам офицеров. «Эффект, – вспоминал
Я.Р.Елькович, – оказался поразительным… Колчаковские офицеры организовали наружную патрульную охрану вокруг тюрьмы, не допуская к
ней ни одного контрразведчика» [18. Л. 7–8].
16 декабря была распространена также листовка-обращение от имени «Военно-социалистического союза» к солдатам «Комитета Томского военного района». В ней говорилось, что генерал Пепеляев договорился с Колчаком, в то время
как в Новониколаевске подавлялось антиколчаковское восстание и производились расстрелы, что
Пепеляев затевает новую игру с целью втянуть в
безнадёжный бой на линии г. Мариинска. Предлагалось войти в ряды Военно-социалистического
союза, подчиняясь приказам его штаба. «Союз на
этот переходный момент ставит своей задачей исключительную охрану Томска, его района, жизни
граждан и целости народного добра» [33. Л. 15–
17]. Примечательно, что томские эсеры, войдя в
коалицию с местными большевиками, меньшевиками, анархистами, публично в эти дни не выпячивали свои политические лозунги, действуя достаточно осмотрительно и сдержанно.
Утром 16 декабря 1919 г. подпольщики получили достоверные сведения, что вечером того же
дня пепеляевская армия начнёт эвакуацию из Томска и что сам А.Н. Пепеляев уже перебрался с охраной на ст. Томск-1. По словам Е. Лосевича, на
заседании большевистского нелегального партийного комитета, собравшегося в 11 часов дня
16 декабря 1919 г., было решено «организовать
ревком и взять власть в свои руки» [17]. В 6 часов
вечера того же дня было созвано первое заседание
военно-революционного комитета (ВРК), в состав
которого вошли 9 человек, в том числе коммунисты Я.Д. Янсон, К.М. Молотов, Т.Д. Екишев,
Е.В. Лосевич, Я.Р. Елькович (по другим данным,
он в тот период был меньшевиком-интернационалистом), левый эсер А. Ильин, представитель инициативной группы эсеров А. Левин, мень-
шевик А.Е. Гуревич и анархист-синдикалист
С. Толмачев. Здесь же был избран президиум ВРК.
Председателем Комитета стал Я.Д. Янсон, его товарищем (заместителем) – К.М. Молотов, секретарём – А. Левин [34. 21 дек.]. На этом же заседании
было решено взять власть как можно безболезненнее. ВРК отдал распоряжение о немедленной доставке оружия к зданию Общества содействия физическому развитию (современная Красноармейская ул., 14). Само заседание ВРК было решено
сделать непрерывным. Его охрана была доверена
сербской роте, с которой у подпольщиков давно
уже существовала тесная связь [10. С. 499–500; 18.
Л. 8–9; 35. Л. 11].
Коалиционный состав ВРК явился закономерным итогом совместной борьбы с колчаковщиной,
которую вели томские большевики и умеренные
социалисты осенью и в начале зимы 1919 г. К тому же, по свидетельству находившегося в то время
в Томске А.А. Карлова, командированного накануне под фамилией Васильева в колчаковский тыл
Сибирским бюро ЦК РКП(б) для организации военной работы, местный большевистский «партийный комитет вёл очень и очень слабую работу»
[36. Л. 4об.], т.е самостоятельно был не в силах
организовать вооружённое восстание. В связи с
этим не выдерживает критики безапелляционное
суждение И.И. Кузнецова о том, что военнореволюционный комитет в Томске был «большевистским» [37. С. 147]. Другой крайностью является утверждение В.А. Шулдякова, будто бы восстание в Томске было поднято 17 декабря 1919 г.
эсерами [38. С. 301].
Непосредственным проводником решений
ВРК стал военно-революционный штаб (ВРШ).
Сведения о времени его создания и партийном составе крайне противоречивы. По свидетельству
Я.Р. Ельковича, этот штаб был создан ещё в августе 1919 г., когда началась подготовка к антиколчаковскому вооружённому выступлению в Томске. Он изначально также был коалиционным, состоял из большевиков, левых эсеров и анархистов
[39. Л. 3]. В воспоминаниях П. Ануфриева отмечалось, что в условиях начавшегося восстания
ВРШ был выделен из военно-революционного комитета для руководства военными операциями и
состоял из 3 чел. [40. Л. 7]. В докладе К. Грюнштейна на заседании Сибирского областного бюро
ЦК РКП(б) говорилось о том, что в состав ВРШ
входили 2 коммуниста, 2 меньшевика и анархист
[41. Л. 4]. Е. Лосевич впоследствии упоминал, что
существовавший ещё задолго до непосредственного выступления штаб был реорганизован [17], хотя
в оперативной сводке самого штаба от 18 декабря
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Декабрьские события 1919 г. в Томске
говорилось, что он был создан военно-революционным комитетом в 1 час этого дня. Возможно,
реорганизация штаба оказалась настолько существенной, что позволяла говорить фактически о его
создании. ВРШ сразу же начал работать легально.
Персональный состав ВРШ также до конца не известен. В.Д. Вегман в 1920 г. в числе 3 членов
штаба называл И.Я. Одина, В.С. Митряева и
А. Ильина [1]. Сохранившиеся в архиве отпуски
(копии) удостоверений отдельных членов штаба
свидетельствуют, что в него, в частности, входили
Павел Ануфриев, А.Е. Братина, И.Я. Один, Лев
Шиманский [35. Л. 11, 28, 29, 32].
Вечером 16 декабря 1919 г. в манеже Общества содействия физическому развитию ВРК провёл
полулегальную конференцию представителей
подпольных ячеек и групп сочувствующих, которые имелись к тому времени в большинстве воинских частей томского гарнизона. Прибывшие на
конференцию делегаты приняли решение о переходе на сторону восставших. Через эти нелегальные ячейки и группы воинские части стали оповещаться о создании в городе советской власти и о
необходимости зарегистрироваться в военнореволюционном штабе тем из них, кто не желал
эвакуироваться из Томска. Первым изъявил желание перейти на сторону советов 1-й гренадерский
батальон. За ним последовали сербский отряд,
5-й Томский полк, 7-й Кузнецкий полк, 1-й артиллерийский полк и другие более мелкие части [10.
С. 500–501; 17; 42. С. 147].
Между тем в ночь на 17 декабря 1919 г. штабной поезд А.Н. Пепеляева покинул Томск. При
этом рабочие железнодорожного депо ст. Томск II
предприняли попытку организовать его крушение.
В результате на подъёме между станциями Томск
II и Томск I произошёл разрыв сцепления между 4
и 5 вагонами. Хвостовые вагоны устремились назад, под уклон навстречу шедшему сзади бронепоезду, но, не докатившись до него, остановились.
Крушение, таким образом, не состоялось, хотя на
некоторое время эвакуация пепеляевского штаба
всё же была задержана [43. Л. 11–12].
На следующий же день после эвакуации из
Томска командования 1-й Сибирской армии,
17 декабря типографским способом был отпечатан
и распространён от имени военно-революционного комитета и военно-революционного
штаба приказ № 1 по войскам Томского гарнизона. «Солдаты и офицеры, – говорилось в нём, –
…вы должны восстать для немедленного восстановления в городе советской власти». Воинским
частям приказывалось «немедленно через своих
представителей связаться с томским военно-
51
революционным штабом», «принять все меры к
сохранению имеющегося у них оружия и продовольствия», подчиняться «исключительно лишь
распоряжениям томского военно-революционного
штаба», быть готовыми к немедленному выступлению [44. Л. 4].
В течение примерно суток повстанцами были
заняты все наиболее важные городские учреждения – губернаторский дом, почта, телеграф и др.,
из местной тюрьмы освобождены политзаключённые [18. Л. 14; 45. Л. 6]. Единственная вооружённая стычка произошла около 10 часов вечера
17 декабря в районе Дома науки им. Макушина,
когда интернациональная рота, состоявшая преимущественно из бывших военнопленныхвенгров, обстреляла бойцов отступавшего из города егерского полка. С обеих сторон, по одним
данным, было несколько убитых и раненых, по
другим – было убито около десятка человек [17;
46. С. 115; 47. Л. 3]. На выходе из города егеря
ещё раз были обстреляны, на этот раз бойцами
гренадерского батальона, перешедшего на сторону
повстанцев. Однако егерский полк отступил, не
приняв боя [10. С. 500; 18. Л. 12–13].
Первые военные итоги были отражены в приказе № 1 от 18 декабря по гарнизону г. Томска [10.
С. 502–503; 18. Л. 15]. К восстанию примкнули в
общей сложности до 15 тыс. человек. Эта цифра
чаще всего фигурирует в источниках и литературе.
Однако встречаются и другие сведения относительно численности Томского гарнизона, перешедшего на сторону красных. В частности, в газете «Знамя революции» от 24 дек. 1919 г. эта численность определялась «до 11 тыс. чел.». В «Исторической энциклопедии Сибири», в разных её томах, приводятся совершенно несопоставимые
цифры: 12 тыс. чел. [48. Т. 1. С. 301] и 30 тыс. чел.
[48. Т. 2. С. 493]. Из числа примкнувших к восстанию наиболее надёжными оказались, по словам
председателя ВРК Я.Д. Янсона, гренадерский батальон и рота сербов [10. С. 504]. Руководство
восстания заверило, что белогвардейцы, перешедшие на сторону повстанцев, не будут подвергаться преследованиям и репрессиям.
Ревком, по свидетельству Е.В. Лосевича, в эти
дни несколько раз менял своё местопребывание. В
целях безопасности он перебрался сначала, 17-го
декабря, на ул. Обруб в помещение промышленного отдела губернского земства, поскольку рядом
в казарме по Тецковскому переулку дислоцировался сербский отряд, в расположении которого
разместился одновременно и ВРШ. Лишь после
того, как победа вооружённого восстания стала
очевидной, ревком переместился в здание так на-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
Н.С. Ларьков
зываемого Дома Свободы (бывшего губернаторского дома) [17]. На одном из заседаний ревкома
был рассмотрен вопрос о действиях повстанческой власти в случае наступления на Томск остававшихся верными А.В. Колчаку частей. Было
решено не принимать боя, а отступить из города.
Мотивом такого решения послужили сомнения
среди повстанческого руководства относительно
надёжности воинских частей, только что перешедших на его сторону [17; 18. Л. 16].
Для закрепления успеха восстания члены ВРК
приняли решение о вооружении рабочих. Был создан штаб рабочей дружины, который возглавил
член томского подпольного комитета РКП(б)
В.С. Митряев. Штаб разместился на заводе «Земский городок». Сюда были доставлены винтовки,
патроны, шашки, пулемёт. Выдачей оружия руководили Максимов, П.Ф. Веженков, Абрамова. Со
всего города к заводу стали подходить рабочие.
Здесь они разделялись на «десятки», получали
оружие и отправлялись под руководством назначенных командиров на выполнение заданий штаба. Уже к вечеру 18 декабря было вооружено до 3
тыс. чел. Рабочие несли, главным образом, караульную службу, охраняя важнейшие объекты города, в том числе железнодорожные станции, Дом
свободы, где размещался ВРК и др. [10. С. 501; 17;
35. Л. 12, 16; 49. С. 53; 50. Л. 12]. Одновременно
штабом были посланы вдогонку ушедшим накануне частям вестовые с предложением вернуться в
город. По свидетельству Е.В. Лосевича, почти все
ушедшие накануне части, включая даже егерский
полк, возвратились в город с обозами [17].
На перехват белогвардейских частей, двигавшихся с запада, был направлен коммунистический
рабочий отряд [18. Л. 16]. Однако опасения повстанческого руководства оказались напрасными,
так как отступавшие через Томск немногочисленные белогвардейские формирования, не оказывая
сопротивления, переходили на сторону восставших. Наиболее крупной воинской частью, перешедшей на сторону повстанцев 19 декабря, оказался 1 кавалерийский полк численностью около
1000 чел. [10. С. 500, 504].
Параллельно с повстанцами вопрос о власти и
сохранении порядка в Томске пытался решать орган местного самоуправления – городская дума, в
руки которой А.Н. Пепеляев официально передал
власть накануне своей эвакуации. 17 декабря состоялось экстренное заседание думы, участники
которого заявили о принятии на себя всей полноты власти, ввиду оставления города начальником
губернии и войсками. Был избран Комитет общественной безопасности и охраны порядка (в даль-
нейшем именовался Комитетом общественного
порядка и безопасности) во главе с председателем
думы А.С. Зелениным. В его состав вошли гласные думы П.Г. Лихачев, А.П. Новицкий, Д.И. Розенберг, В.Е. Воложанин, С.В. Соколов, М.С. Столяров, а также В.В. Корелин, М.М. Нейман и
В.П. Денисов [7. 18 дек.]. В номере «Сибирской
жизни» от 18 декабря появилось объявление Временного комитета, где сообщалось, что он вступил
в исполнение своих обязанностей в 5 часов вечера
17 декабря 1919 г. Комитет предлагал «немедленно явиться в дружины самоохраны всем тем гражданам в возрасте от 17 до 60 лет, кои почему-либо
до сих пор этого не сделали» [7. 18 дек.].
Формально в городе, таким образом, образовалось двоевластие, однако в действительности думский орган, не имея сколько-нибудь серьёзной
вооружённой опоры, не мог соперничать с повстанческой властью. Поэтому после состоявшихся
в ночь на 18 декабря 1919 г. переговоров с повстанческим руководством Комитет общественного
порядка и безопасности принял решение о прекращении своей деятельности. Около 4 часов дня
18 декабря председатель Комитета А.С. Зеленин
позвонил редактору «Сибирской жизни» А.В. Адрианову и попросил напечатать в ближайшем номере газеты постановление о передаче власти военно-революционному комитету [47. Л. 4]. На
следующий день это постановление было расклеено по городу, а в «Сибирской жизни» появилось лишь 21 декабря 1919 г. В нём говорилось о прекращении Комитетом своей деятельности, поскольку имеющиеся в городе воинские
части перешли на сторону ВРК, который фактически распоряжается городом, и что получено
официальное распоряжение ВРК о передаче ему
имеющихся в распоряжении Комитета организаций – городской самоохраны, продовольственных и др. [7. 21 дек.].
18 декабря 1919 г. приказом № 2 военнореволюционного штаба по войскам Томского гарнизона комендантом города был назначен большевик К.И. Озол, его помощником – Т.В. Лялин,
начальником гарнизона – эсер полковник Вершинин [10. С. 501; 51. Л. 22], которые в тот же день
приступили к исполнению своих обязанностей.
Вершинин издал приказ № 1 по гарнизону г. Томска [10. С. 502–503]. Тогда же в воинские части
был назначен ряд комиссаров, в том числе в технический батальон и на томскую радиостанцию –
П. Каргаполов, в тюрко-татарский батальон –
Г.А. Тонкоглас (в документе: Тонкоглазов) [35.
Л. 7, 10], во 2-ю кадровую батарею и 4-й тяжёлый
дивизион – Н.А. Мельников [35. Л. 35], в лагерь
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Декабрьские события 1919 г. в Томске
военнопленных – И.Я. Один [35. Л. 57], в городской комитет самоохраны – А. Васильев [52. Л. 5].
Я.Р. Ельковичу, по его словам, было поручено
составить обращение к городскому населению от
имени ВРК, начинавшееся словами: «Товарищи и
граждане! Вчера вы легли рабами, а сегодня встали свободными людьми». Далее документ информировал: «В настоящее время вся полнота власти
в Томске впредь до прихода регулярных советских
войск принадлежит военно-революционному комитету… Все учреждения должны продолжать
свою работу… Все приказания и распоряжения
военно-революционного комитета должны исполняться немедленно и беспрекословно…» [18.
Л. 14]. Это обращение Томского ВРК было опубликовано в № 1 газеты «Знамя революции» от
20 дек. 1919 г. [10. С. 497). Таким образом, в течение 17–18 декабря власть в Томске и формально, и
фактически сосредоточилась в руках военнореволюционного комитета. Немедленно была отправлена радиограмма за подписью председателя
Томского ВРК Я.Д. Янсона и секретаря А. Левина,
в которой сообщалось: «В ночь на 18 декабря в
Томске власть перешла в руки революционного
народа. Все части томского гарнизона бывшей
колчаковской армии заняли город по указанию
военревкома и передали себя в полное распоряжение его. Рабочие массами организуются в боевые
коммунистические отряды…» [53. 25 дек.].
Таким образом, именно 18 декабря 1919 г.
явилось решающим днём – днём победы вооружённого восстания в Томске. Эта дата впоследствии фигурировала и в документах, выдававшихся
томским комитетом РКП(б) организаторам и активистам вооружённого восстания [54. Л. 63].
Между тем командование наступавших красноармейских войск, до поры, до времени не знавшее о томских событиях, ночью 18 декабря 1919 г.
на ст. Каргат уточнило план освобождения губернского центра. 267-му полку под командованием Григорьева было приказано перерезать железную дорогу Томск – Тайга, 265-му полку под командой Кононова и 266-му под командой Бондаря – вести наступление на Томск. И лишь приблизившись к городу, 19 декабря 1919 г. конные разведчики-красноармейцы встретили посланного им
навстречу представителя повстанцев с извещением о восстании [55. Л. 4–6]. В субботу 20 декабря
1919 г. на улицы уже советского Томска вступили
части 30-й дивизии 5-й Красной армии. В городе и
его окрестностях им достались богатые трофеи:
около 2 тыс. пулемётов, 36 орудий, большое количество инженерного имущества, обмундирования
и снаряжения, интендантские склады. «В городе
53
осталось до 70 отдельных частей противника со
штабами и командирами, отказавшихся выполнить
приказ белогвардейского командования о дальнейшем отступлении вглубь Сибири. Полностью
остались штаб 2-й Сибирской дивизии и учреждения штаба 2-й армии противника… Число трофеев
колоссальное, подсчёту не поддаётся», – сообщил
в первой же телеграмме начдив А.Я. Лапин [53.
25 дек.].
В первые же дни после захвата власти ВРК
был вынужден решать не только чисто военные,
но и многочисленные хозяйственно-экономические вопросы, прежде всего, заниматься организацией продовольственного снабжения воинских
частей. С этой целью создавались многочисленные структуры, среди которых, в частности, были
медико-санитарный отдел во главе с Берштейном
[34. 21 дек.]; коллегия по управлению Томской
железной дорогой в составе Толмачева (председатель), Миронова и Большанина [34. 21 дек.], вскоре преобразованная в комиссариат путей сообщения в составе Миронова, Толмачева и Величковского [34. 23 дек.]; комиссариат труда и промышленности в составе Т.Д. Екишева (председатель),
А.П. Львова и А.Е. Гуревича. Комиссаром финансов был назначен Е.В. Лосевич [7. 21 дек.], комиссаром типографии – А.И. Шаламов, комиссаром
по охране Томска – Е.А. Лесневский [34. 24 дек.;
35. Л. 19], начальником городской народной милиции – М.И. Губин [35. Л. 55, 75, 77, 78]. Новая
власть сразу же закрыла газету «Сибирская
жизнь», последний номер которой вышел 21 декабря 1919 г. Её редактор А.В. Адрианов вскоре
был арестован и впоследствии расстрелян. Возобновилось издание советской газеты «Знамя революции», которую на первых порах редактировал
Я.Р. Елькович. Одновременно ВРК приступил к
информированию сельского населения. Ежедневно выпускались бюллетени и телеграммы о происходившем в городе [17]. Некоторые отделы ревкома стали разворачивать работу в губернском
масштабе. Был образован, в частности, губернский
отдел труда во главе с Е.В. Лосевичем.
Умеренные социалисты – союзники большевиков по антиколчаковскому сопротивлению –
были вынуждены в новых условиях определиться
со своей дальнейшей линией поведения. 19 декабря состоялось общее собрание томской организации РСДРП (меньшевиков). Мнения его участников разделились. Одни поддержали основного
докладчика Д.И. Розенберга, выступив за отказ от
партийной программы-минимум и за строительство социализма. Другие (Шнеер и др.) стояли на
точке зрения, что сначала надо установить связь с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
Н.С. Ларьков
центральными органами партии и получить необходимую информацию. В конечном счёте, собравшиеся приняли компромиссное решение о
всемерной поддержке советской власти – единственной революционной силы, ведущей активную
борьбу с реакцией [34. 23 дек.]. В этот же день
Томский комитет РСДРП выпустил листовку «К
рабочим и крестьянам г. Томска и Томской губернии» с призывом «к полной и всемерной поддержке советской власти» [56. Л. 180; 57. С. 420].
21 декабря состоялось общее собрание членов
томской организации левых эсеров-интернационалистов, утвердившее избранный ранее комитет
из 5 человек: В. Стуков (председатель), В.Л. Буренин, А. Ильин, В. Осколков и И.С. Пляпис. Было
одобрено вхождение А. Ильина в состав Томского
военно-революционного комитета [34. 23 дек.]. В
те же дни Союз анархо-синдикалистской пропаганды посредством печатных органов информации
пригласил «товарищей, желающих работать, войти в ряды томской организации анархистов» [34.
24 дек.]. 21 декабря состоялось «совещательное
собрание» анархистов-синдикалистов с приглашёнными представителями других анархистских
течений. Синдикалист С. Толмачев рассказал о
принципах, на которых синдикалисты работали в
антиколчаковском подполье с большевиками [34.
26 дек.].
Однако правые эсеры не хотели «поступаться
принципами». 20 декабря Томская организация
партии социалистов-революционеров выступила с
обращением, в котором подчёркивалось «принципиально-отрицательное отношение к советской
власти» в соответствии с решением пленума ЦК
ПСР, состоявшегося в мае 1919 г. Отмечалось, что
«в основу своей практической линии» томская организация ПСР кладёт решения указанного пленума, заявившего о прекращении вооружённой
борьбы с советской властью и приостановке работы по дезорганизации советской армии, о своей
«лояльной оппозиции» по отношению к советской
власти и участии в практической работе советов
лишь «постольку, поскольку советы в этой работе
не идут вразрез с основными требованиями демократии» [58. Л. 45–46].
После прихода Красной армии гражданские
структуры Томска ещё примерно в течение недели
управлялись местными силами. За эти дни «работники страшно устали, почти никто не ходил
ночевать домой, а спали в учреждениях, где и как
попало», – вспоминал активный участник тех событий Е.В. Лосевич [17]. Между тем военное
управление сразу же перешло в руки красноармейского командования. Начальником гарнизона
первоначально стал командир 2-й бригады Захаров, а с 22 декабря – прибывший в город начальник дивизии А.Я. Лапин [51. Л. 22]. Назначенный
26 декабря 1919 г. томским губернским военным
комиссаром П.Г. Ануфриев почти сразу же был
заменён бывшим заведующим политотделом 30-й
дивизии 5-й армии Залогиным [34. 30 дек.; 35.
Л. 72].
Немедленно после прихода в Томск Красной
армии началась регистрация офицеров белой армии, продолжавшаяся в течение 22 и 23 декабря. В
первый день было зарегистрировано свыше
500 чел., на другой день – значительно больше.
Тем не менее не все бывшие офицеры успели в эти
дни зарегистрироваться, поэтому регистрация была продлена начальником гарнизона до 28 декабря. При этом следовало предупреждение о том,
что незарегистрировавшиеся офицеры будут немедленно арестованы и «привлечены к ответственности по законам военного времени». Добровольно пожелавшие вступить в ряды Красной армии могли записаться в штабе бригады [34.
25 дек.; 51. Л. 23; 59. С. 62].
Приказом № 4 коменданта г. Томска Д. Александрова от 24 декабря упразднялась гражданская
самоохрана города, разделявшаяся на 6 участков.
Общая её численность (формально) составляла
12610 чел. На вооружении городской самоохраны
имелось 3 пулемёта, 1243 винтовки, 13 револьверов, 145 ручных гранат, 1 мотоциклет [52. Л. 5].
Всем лицам и организациям самоохраны предписывалось сдать всё имевшееся у них оружие в
районные комиссариаты милиции. Бывшим офицерам, состоявшим в самоохране, предписывалось
в течение 24 часов зарегистрироваться в управлении коменданта [59. С. 62]. В первые же дни после
восстановления власти советов постановлением
ревкома была распущена сначала Томская городская дума, а 25 декабря – городская управа [34. 25,
28 дек.].
Между тем в середине 20-х чисел декабря
1919 г. в Томск прибыли члены Реввоенсовета 5-й
армии К.И. Грюнштейн и И.Л. Дзевалтовский, одновременно являвшийся помощником главнокомандующего Восточным фронтом. Сразу же после
их прибытия были упразднены коалиционные повстанческие органы власти, вместо которых 25 декабря 1919 г. на совместном заседании представителей Сибирского бюро ЦК РКП(б), Сибирского
революционного комитета, Реввоенсовета 5-й армии и руководства Томской большевистской организации создан Томский революционный комитет в составе коммунистов Чистякова (председатель), членов А.П. Карлова и Ф.А. Крылова. На
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Декабрьские события 1919 г. в Томске
следующий день губревком приступил к исполнению своих обязанностей, о чём сообщалось в его
приказе № 1. Правда, вместо Чистякова ревком
возглавил В.Г. Шумкин [10. С. 515].
Большевики, опираясь на Красную армию, не
только отодвинули в сторону своих бывших союзников по антиколчаковской борьбе, но вскоре и
совсем запретили им легальную политическую
деятельность, предварительно подвергнув резкой
критике томских меньшевиков и эсеров на страницах своей печати [см.: 60]. Некоторые из умеренных томских социалистов в 1920 г. вступили в
ряды РКП(б), в том числе всё руководство местной организации эсеров-интернационалистов, другие отошли от активной партийной работы, а часть
была вынуждена снова уйти в подполье, на этот
раз антибольшевистское.
Одновременно большевики с первых дней
прихода к власти развернули активную пропагандистскую деятельность, направленную на консолидацию своей социальной опоры. Уже 21 декабря
1919 г. под руководством коммунистов состоялась
общегородская профсоюзная конференция, в центре внимания которой стоял вопрос «Об оживлении профессиональных союзов». Коммунистами
была организована серия многолюдных митингов,
первый из которых состоялся 21 декабря в Новом
театре, а на другой день – в так называемом Интимном театре [34. 23, 25 дек.].
Декабрьские события в Томске фактически
привели к окончательной дезорганизации 1-й Сибирской армии, сыграв важную роль в последующем победоносном наступлении 5-й Красной армии, завершившемся в начале 1920 г. полным разгромом колчаковских войск, пленением и расстрелом самого Верховного правителя и его премьерминистра. Установление большевистской диктатуры одновременно открыло дорогу красному
террору, пришедшему на смену террору белому.
Репрессиям были подвергнуты сотни томичей,
среди которых оказались и офицеры колчаковской
«охранки», и заподозренные в причастности к
контрреволюции служащие, и представители торгово-промышленных кругов, и члены небольшевистских партий. Уже через два месяца после восстановления советской власти в томской тюрьме
содержалось 780 чел. [6. С. 234].
По-разному сложилась судьба активных участников декабрьских событий в Томске. Впоследствии большинство из них покинули Томск. Некоторые поднялись достаточно высоко по ступенькам партийно-государственной номенклатурной
лестницы, попав затем, однако, под каток массовых политических репрессий. Среди репрессиро-
55
ванных оказались и руководители декабрьского
вооружённого восстания Я.Д. Янсон, К.М. Молотов, Т.Д. Екишев, Я.Р. Елькович, В.С. Митряев и
другие. Выжить удалось немногим из них.
ЛИТЕРАТУРА
1. Ямин В. [Вегман В.Д.]. В борьбе за коммунизм (К истории Томской организации РКП) // Известия Томской организации РКП (большевиков) (Приложение к № 29 газеты «Знамя
революции»). 1920. № 1. 16–17 дек.
2. Боженко Л. Восстановление советской власти в Томске
(декабрь 1919 г.) // Блокнот агитатора (Томск). 1959. № 22.
3. Ларьков Н., Одинецкий А. В ночь на 18-е… // Красное
знамя (Томск). 1989.
4. Ларьков Н.С. Декабрьское восстание // Энциклопедия
Томской области. Т. 1: А–М. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2008.
5. Томская область: Исторический очерк. Томск, 1994.
6. Томск. История города от основания до наших дней.
2-е изд-е, испр. и доп. Томск, 2004.
7. Сибирская жизнь (Томск). 1919.
8. Посадсков А.Л. «Столица» на две недели: к истории
пребывания А.В. Колчака в Новониколаевске (19 ноября –
4 декабря 1919 г.) // История белой Сибири: Материалы 6-й
межд. науч. конф. 7–8 фев. 2005 г. Кемерово: Кузбассвузиздат,
2005.
9. Русский голос (Томск). 1919.
10. Борьба за власть советов в Томской губернии (1917–
1919 гг.): сб. док. материалов. Томск, 1957.
11. Русская армия (Омск). 1919.
12. Телеграмма управляющего Томской губернией
Б.М. Михайловского управляющему Министерства внутренних дел Червен-Водали от 29 нояб. 1919 г. // Государственный
архив Томской области (ГАТО). Ф. 1362. Оп. 1. Д. 96.
13. Протокол совещания от 30 нояб. 1919 г. // ГАТО.
Ф. 1362. Оп. 1. Д. 96.
14. Глухарев. Мои воспоминания // Былое Сибири
(Томск). 1923. № 2.
15. Шиловский М.В. Восстание Барабинского полка 6–
7 декабря 1919 г. в Новониколаевске // История Белой Сибири:
Материалы 5-й межд. науч. конф. Кемерово: Кузбассвузиздат,
2003.
16. История Белой Сибири: Тез. науч. конф. Кемерово,
1995.
17. Лосевич Е. Восстановление советской власти в Томске // Знамя революции. Томск. 1920. 7 нояб.
18. Воспоминания Я.Р. Ельковича // Центр документации
новейшей истории Томской области (ЦДНИ ТО). Ф. 4204.
Оп. 4. Д. 114.
19. Разговор по прямому проводу ген. А.А. Мартьянова и
ген. Б.М. Зиневича 26 декабря 1919 г. // Последние дни колчаковщины. М.; Л., 1926.
20. Приказы командующего войсками, действующими и
расположенными в пределах Енисейской губернии // Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 40307.
Оп. 1. Д. 24.
21. Посадсков А.Л. Две недели без государственной власти: Красноярск под земским управлением 23 декабря 1919 –
5 января 1920 гг. // История Белой Сибири: Материалы
VII Межд. науч. конф. Кемерово, 28–29 сент. 2009 г. Кемерово, 2009.
22. Протокол заседания Сибирского областного бюро
РКП(б) от 16 фев. 1920 г. Доклад Я.Д. Янсона // Государственный архив Новосибирской области (ГАНО). Ф. П-1. Оп. 3.
Д. 4.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
Н.С. Ларьков
23. РГВА. Ф. 40308. Оп. 1. Д. 132.
24. Последние дни колчаковщины. М.; Л., 1926.
25. РГВА. Ф. 40290. Оп. 1. Д. 4.
26. Путь борьбы (Томск). 1923. № 1.
27. ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 673.
28. Письмо адмирала А.В. Колчака председателю Совета министров В.Н. Пепеляеву от 11 декабря 1919 г. // Государственный
архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 176. Оп. 4. Д. 158.
29. В боях рождённая. Боевой путь 5-й армии (1918–1920):
Сб. док. Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1985.
30. Телеграмма ген.-л. В.О. Каппеля адмиралу А.В. Колчаку
от 12 декабря 1919 г. // Последние дни колчаковщины. М.; Л.,
1926.
31. ЦДНИ ТО. Ф. 4204. Оп. 4. Д. 91.
32. ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1056.
33. ЦДНИ ТО. Ф. 4204. Оп. 2. Д. 7.
34. Знамя революции (Томск). 1919.
35. ГАТО. Ф. Р-53. Оп. 1. Д. 54.
36. Выписка из доклада в Сиббюро РКП(б) А.А. Карлова
от 15 фев. 1920 г. // Российский архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 124. Оп. 1. Д. 826.
37. Кузнецов И.И. Освобождение Сибири 5-й армией //
Вопросы социалистического строительства в Сибири (1917–
1929 гг.). Томск, 1983.
38. Шулдяков В.А. Великий сибирский ледяной поход //
Историческая энциклопедия Сибири. Т. 1: А–И. Новосибирск,
2009.
39. ЦДНИ ТО. Ф. 4204. Оп. 4. Д. 44. Копия доклада Я.Р.
Ельковича на заседании Алтайского губкома РКП(б) 15 дек.
1920 г.
40. Ануфриев П. 17 декабря 1919 г. (Рукопись) // ГАНО.
Ф. П-5. Оп. 4. Д. 947. Л. 7.
41. ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 4.
42. Волынский Б.Я. Декабрьское восстание в военных
колчаковских частях города Томска // В огне революционных
битв. Томск: Зап.-Сиб. кн. изд-во; Томское отделение, 1964.
43. Воспоминания М.П. Бычкова // ЦДНИ ТО. Ф. 4204.
Оп. 4. Д. 74.
44. ГАТО. Ф. Р-200. Оп. 1. Д. 66.
45. Воспоминания М. Ефименко // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4.
Д. 1550.
46. Молотов К. Как произошёл переворот в Томске //
Подвиг Пятой Красной. Новосибирск, 1984.
47. ЦДНИ ТО. Ф. 4204. Оп. 4. Д. 1036. Л. 3. Фотокопия
фрагмента дневника А.В. Адрианова.
48. Историческая энциклопедия Сибири. Новосибирск,
2009.
49. Былое Сибири (Томск). 1923. С. 53.
50. Воспоминания П.Ф. Веженкова // ЦДНИ ТО. Ф. 4204.
Оп. 4. Д. 44.
51. ГАТО. Ф. Р-53. Оп. 1. Д. 24.
52. Биография А. Васильева // ЦДНИ ТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 798.
53. Советская Сибирь (Новониколаевск). 1919.
54. ЦДНИ ТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 166.
55. Воспоминания И.Н. Залогина, бывшего военного комиссара 2-й бригады 30-й дивизии 5-й армии // ЦДНИ ТО.
Ф. 4204. Оп. 4. Д. 54.
56. ЦДНИ ТО. Ф. 4204. Оп. 2. Д. 4.
57. Штырбул А.А. Политическая культура Сибири: Опыт
провинциальной многопартийности (конец XIX – первая треть
XX века). Омск, 2008.
58. ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 673.
59. Из истории земли Томской. 1917–1921. Народ и
власть: Сб. док. и материалов. Томск, 1997.
60. Кон. Ан. Пора открыть карты // Знамя революции
(Томск). 1919. 27 дек.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94:084.3 (571.16)
И.В. Нам, Н.И. Наумова
ЭСТОНЦЫ ТОМСКОЙ ГУБЕРНИИ: ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ
САМООРГАНИЗАЦИИ. 1917–1919 гг.
Рассматриваются процессы самоорганизации, этнической мобилизации и консолидации эстонского населения Томской
губернии и Сибири в условиях революции и Гражданской войны. Своей стратегией эстонцы избрали этническую консолидацию. Объединившись во всесибирский союз, они создали институты национального самоуправления и культурной автономии: Эстонский национальный совет в Сибири и Всесибирский комитет эстонских колоний. Тем самым они вносили
свой вклад в создание в Сибири как части России институтов гражданского общества.
Ключевые слова: эстонцы, национальная самоорганизация, этническая идентификация, консолидация, культурная автономия.
Томская губерния заселялась эстонскими крестьянами наиболее активно начиная с 90-х гг.
XIX в. К 1917 г. их насчитывалось примерно
15 тыс. Здесь возникло до 40 крупных и средних
эстонских поселений, из них некоторые объединяли группы небольших деревень или хуторов. В
Каинском уезде наиболее крупными были деревни
Орава (основанная в 1896 г., 97 семей) и Николаевск (1897 г., 45 дворов). В Мариинском уезде –
Кольцово (1900 г., 500 жителей), Вамбола (1908 г.,
147 семей), Казекюла (она же Березовка, 1902 г.,
102 семьи), Лилиенгоф (1902 г., 82 семьи) и др.
Много поселений было и в Томском уезде, наиболее известное – Соляной Заселок (основано в
1896 г.). В Змеиногорском уезде выделялись поселения Лифляндка (1895 г.) и одно из наиболее зажиточных в Сибири – Эстония в Покровской волости (1897 г., 85 семей) [1. Л. 2–14].
Установившийся в России в результате Февральской революции демократический режим создал благоприятные условия для создания институтов гражданского общества. С отменой Временным правительством всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений народы России получили возможность широкой самоорганизации в самых различных формах: политических,
культурных, экономических. С целью способствовать материальному и духовному развитию эстонцев весной 1917 г. в Омске [2. 1917. 28 марта
(10 апр.)], Новониколаевске [3. 1917. 2 апр.] и Иркутске [4. 1917. 9, 10 июня] были образованы эстонские общества. В октябре организовался комитет по устройству беженцев-эстонцев в Бийске [5.
1917. 11 (23) окт.]
В послеоктябрьский период процессы самоор-
ганизации эстонцев, как и других национальных
меньшинств, переходят на новый уровень, создаются их местные и региональные (общесибирские
и губернские/областные) структуры самоуправления. В декабре 1917 г. эстонские офицеры, студенты и общественные деятели основали в Томске
общество «Uhendus» («Объединение») [6. C. 63; 7.
1917. 2 дек.; 8. 1917. 3, 15 дек.]. По его инициативе
16–17 марта 1918 г. в Томске состоялся съезд эстонских колоний Томской губернии, созванный с
целью «самоорганизации» и защиты «национальнокультурной самобытности» местных колонистовэстонцев. На съезд съехались представители большинства эстонских колоний в губернии. Съезд выявил насущные нужды, удовлетворение которых
являлось острой необходимостью для колоний
(устройство мельниц и колодцев, облегчение доставки земледельческих орудий, машин и т.д.) [8.
1918. 12 марта (27 февр.), 20 (7) марта]. Итогом работы съезда стало образование Центрального комитета эстонских колоний Томской губернии. С мая
1918 г. он начал издавать газету «Siberi Asunik»
(«Сибирский колонист») [9. 1918. 30 (17) апр.].
Советская власть на первых порах не препятствовала деятельности учреждений, провозглашавших своей целью культурно-просветительную
и благотворительную работу среди национальных
меньшинств. Так, исполком Томского губернского
совета не противодействовал первоначально и
деятельности ЦК эстонских колоний, выдавая его
уполномоченным удостоверения на право проезда
по губернии [10. Ф. Р-96. Оп. 1. Д. 9. Л. 56–58]. В
то же время большевики не доверяли национальным организациям, считая их буржуазнонационалистическими, и делали ставку на созда-
* Исследование выполнено при поддержке РГНФ, проект № 09-01-95101 а/Э.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
И.В. Нам, Н.И. Наумова
ние среди национальных меньшинств проводников
своего влияния – национальных секций РКП(б). Так,
в конце апреля в Новониколаевске была организована эстонская группа коммунистов-большевиков, поставившая своей целью вывести местных эстонцев
из-под влияния «контрреволюционных элементов».
[11. 1918. 26 апр. 10 мая].
Поэтому свержение Советской власти и установление власти Временного Сибирского правительства (ВСП) эстонские организации встретили
с воодушевлением. «Можно снова начать созидательную, свободную от «усмотрений» работу», –
говорилось на собрании эстонского общества
«Юхендус» в Томске 9 июня. Председатель собрания В. Сыэрд заявил, что задача осуществления
широкой областной автономии, которую ставит
перед собой новое правительство Сибири, близка
и дорога эстонцам [7. 1918. 12 июня]. Но взаимоотношения эстонских организаций и ВСП, как и
других временных российских правительств,
складывались непросто. Большое влияние на их
развитие оказывал фактор провозглашения новых
независимых государств – Польши, Латвии, Литвы, Украины, Эстонии. Поддерживая их образование, национальные организации заявляли о своем
«нейтралитете» по отношению к происходившим
в России политическим событиям. ВСП, а затем и
Российское правительство адмирала А.В. Колчака
не признавали правомочность действий национальных организаций, члены которых еще недавно
являлись подданными Российского государства, а
теперь заявляли о своем иностранном гражданстве
и брали на себя выполнение консульских функций
по защите интересов национальных меньшинств.
Так, в обращении Эстонского комитета, образовавшегося 8 июля 1918 г. в Самаре, говорилось:
«Как граждане самостоятельной Республики, мы
не считаем для себя возможным принимать активное участие в Русской гражданской войне, – нынешней борьбе с большевиками, – зато призыв к
борьбе с германцами найдет самый горячий отклик в сердцах всех эстонцев» [1. Ф. Р-667. Оп. 1.
Д. 31. Л. 3–3об.]. Считая себя «представителем
эстонского народа на всей территории, подчиненной Комучу и Сибирскому правительству», Самарский комитет обратился 23 июля 1918 г. к
представителям Франции, Англии и Америки с
просьбой оказать поддержку в его признании Комучем и ВСП «временным представителем самостоятельной Демократической Республики Эстония впредь до установления связи с представителями Эстонского правительства в Петрограде» [1.
Ф. Р-667. Оп. 1. Д. 31. Л. 12–13].
Перебравшись после Уфимского совещания в
Омск, Самарский эстонский комитет стал называться Эстонским национальным комитетом в Сибири. 30 октября последовало его обращение к
председателю правительства с просьбой признать
Комитет в качестве «правомочного представительства» Эстонии и ее Временного правительства
при Директории «во всех делах, касающихся Эстонии и интересов ее граждан» [1. Ф. Р-200. Оп. 1.
Д. 309. Л. 2]. В архиве сохранился документ (без
подписи), начинающийся словами: «по поводу
изложенных домогательств Эстонского Комитета», на которые предлагалось отвечать следующим
образом: «Стремление Эстонского Комитета добиваться признания самостоятельности Эстонии и
вытекающих отсюда прав», во-первых, «предвосхищает решения Всероссийских органов власти,
единственно правомочных в разрешении вопросов
об устройстве и пределах автономии отдельных
областей России, как то и выражено в акте об образовании Всероссийской верховной власти 10–
23 сентября 1918 г. ...»; во-вторых, «противоречит
постановлению того же акта..., в силу коего единственным носителем Верховной власти на всем
пространстве государства является Всероссийское
Временное Правительство...»; в-третьих, идет
вразрез с постановлением п.1 грамоты Всероссийского Правительства от 4 ноября 1918 г., согласно
коему все без исключения областные правительства должны прекратить свое существование…».
«По этим соображениям, – говорилось далее, –
притязание Комитета на признание самостоятельности Эстонии и допущение его как правомочного
представителя Временного эстонского правительства должно быть отвергнуто. Комитет может рассматриваться как общественная национальная организация, выражающая интересы эстонского народа…» [12. С. 163–164].
Ссылаясь на возникновение де-факто эстонского государства, комитет выдавал удостоверения об эстонском гражданстве, добивался освобождения эстонцев от мобилизации. Но все его попытки добиться признания со стороны Российского правительства были безуспешны. В Омске полагали: поскольку «со стороны России не последовало официального акта о признании Эстонии
самостоятельным государством, за Эстонским национальным комитетом не может быть признано
право выдавать какие-либо документы, имеющие
значение видов на жительство лицам эстонской
национальности». Эти удостоверения признавались только как основание для отметки в паспортах о принадлежности к эстонской национально-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эстонцы Томской губернии: особенности национальной самоорганизации. 1917–1919 гг.
сти [1. ГАРФ. Ф. Р-200. Оп.1. Д.166. Л. 49:
Ф.Р-147. Оп. 10. Д. 91. Л. 61].
Связывая свою судьбу с Сибирью, эстонцы
внимательно следили за событиями в Эстонии. В
середине ноября 1918 г. Германия передала
управление Эстонией в руки Временного правительства под руководством К. Пятса. Проходивший в декабре 1918 г. в Томске Всесибирский
съезд представителей эстонских колоний высказался за самостоятельность Эстонии в форме демократической республики и постановил приветствовать эстонское правительство по случаю освобождения Эстонии от германских войск [13.
1919. 7 февр.].
Созванный по инициативе ЦК эстонских колоний Томской губернии съезд имел большое значение для объединения сибирских эстонцев, рассеянных по территории всей Сибири, в единое целое. Первоначально созыв съезда намечался на
8 сентября 1918 г. Предполагалось рассмотреть
широкий круг вопросов, связанных с созданием
общесибирского эстонского комитета, с выборами
представителей эстонцев в Сибирскую областную
думу, на конгресс народностей Сибири, в Сибирское
Учредительное собрание [14. 1918. 30 (17) авг.; 15.
1918. 31 авг.; 7. 1918. 7 сент.]. Но созвать съезд удалось только через три месяца, когда к его организации подключился Самарский эстонский комитет.
На проведение съезда было получено разрешение
МВД колчаковского правительства и Томского
губернского комиссара, но при условии, чтобы его
работа не выходила из пределов одобренной министерством программы и чтобы на всех заседаниях присутствовал представитель милиции,
знающий эстонский язык. Таковым был назначен
заведующий гражданским столом уездной милиции Рост. Копии протоколов, переведенных на
русский язык и подписанных членами президиума,
предполагалось передать губернскому комиссару
[10. Ф. Р-1362. Оп. 1. Д. 224. Л. 4–13].
Съезд открылся 8 декабря, в его работе приняли участие около 30 делегатов. Заседания проходили на эстонском языке. Съезд признал необходимость введения национально-культурной автономии для эстонских колонистов в Сибири, а для
ее осуществления – скорейшего созыва Всесибирского Учредительного собрания. Для защиты
культурных и экономических интересов эстонцев,
рассеянных по Сибири, было решено объединить
их в единую Всесибирскую организацию (союз).
Принятый съездом устав предусматривал создание
эстонского самоуправления, включая местные и
районные организации, образующие Всесибирский эстонский союз.
59
Была принята обширная программа деятельности, направленная на организацию и развитие экономической и культурной жизни эстонцев в Сибири, развитие здравоохранения, религиозной жизни, национального образования и др. В целях финансовой поддержки экономических мероприятий
намечалось создавать общества взаимного страхования, сельскохозяйственные и экономические
общества, кооперативы, ссудо-сберегательные товарищества, общества взаимного кредита. В Иркутске планировалось открыть акционерный банк,
на его организацию участниками съезда был собран по подписке 1 млн рублей. Все эстонские организации – от кооперативных до акционерных –
обязывались отчислять часть от своих прибылей
на культурно-просветительные нужды. Для развития земледельческой культуры было решено открывать склады семенного зерна, сельскохозяйственных орудий и машин, опытные станции и образцовые хозяйства. Программа предусматривала
открытие в эстонских поселениях школ с обязательным шестилетним обучением на эстонском
языке, библиотек и обществ народного образования, организацию педагогических курсов. С целью
национального единения и просвещения планировалось продолжать издание газеты «Сибирский
колонист» и организовать печатание эстонской
литературы. Один из делегатов съезда предоставил необходимые средства для приобретения и
оборудования типографии с эстонским шрифтом.
По рабочему вопросу было принято решение об
объединении рабочих-эстонцев в национальные
профессиональные союзы [10. Ф.1362. Оп. 1.
Д. 224. Л. 4–13; 15. 10 дек. 3. 1919. 17 янв.,
11 февр.; 13. 1910. 7 февр.].
24 января 1919 г. Томский окружной суд утвердил принятый съездом Устав Всесибирского
Эстонского союза [3. 1919. 11 февр.; 16. 19 февр.;
17. 1919. 21 февр.]. А 31 января окружным судом
был утвержден устав еще одной организации –
Эстонского студенческого общества «Ээсти», созданного с целью объединения всех студентовэстонцев, обучающихся в Сибири [3. 1919.
20 февр.;7. 1919. 20 февр.].
Эстонские организации вели среди местных
эстонцев широкую культурно-просветительную
работу. Еще до созыва всесибирского съезда ЦК
эстонских колонистов Томской губернии издал
первый в Сибири календарь на эстонском языке на
1919 г. [15. 1918. 7 нояб.; 14. 1918. 16 нояб.]. В
Томске, Новониколаевске, Барнауле устраивались
семейные вечера, балы-маскарады, спектакли на
эстонском языке, концерты народных песен [11
1918. 14(1), 15(2) февр.; 9. 1918. 28(15) апр.; 18.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
И.В. Нам, Н.И. Наумова
1918. 20 нояб.]. С целью информирования эстонцев о происходящих в Эстонии событиях устраивались собрания, в местных евангелическилютеранских церквях служились благодарственные молебны [7. 1919. 18 февр.].
Большое значение придавалось сохранению и
развитию национальной школы с преподаванием
на эстонском языке. Национальная школа являлась, наряду с семьей и церковью, одним из важных трансляторов языковых и культурных традиций. По данным пастора А. Ниголя, в 1918 г. в Западной Сибири насчитывались 21 стационарная и
2 передвижные эстонские школы, из них 8 – в
Томской губернии [19. С. 97]. Несмотря на сотрясавшие страну социальные катаклизмы, в Сибири
не только сохранялись, но и открывались новые
школы. В январе 1919 г. на собрании жителей поселка Юрьевского Томского уезда обсуждался вопрос об открытии одноклассного начального училища для детей эстонских поселенцев с общим
числом школьников в 60–65 чел., включая детей
из соседних поселков. Собрание постановило ходатайствовать перед уездным земством об ассигновании для этой цели необходимых средств. Избранная собранием школьная комиссия обратилась к Всесибирскому эстонскому комитету с
просьбой об оказании помощи. Из 15 тысяч рублей, необходимых на строительство школы, жители обязались внести 1500 рублей и заготовить
строительный материал [3. 1919. 21 февр.]. Городские школы добивались включения их школ в общешкольную сеть. Так, в августе 1918 г. была
включена в сеть городских школ Новониколаевска
эстонская школа [20. Ф. 97. Оп. 1. Д. 240.
Л. 227об., Д. 241. Л. 42–44об.].
После падения власти белых Эстонский национальный совет, находившийся в это время в
Томске, заявил о лояльности к советской власти,
обратившись 23 декабря в Военно-революционный комитет и в Военно-революционный
штаб в Томске с докладной запиской. В документе
указывалось, что Эстонский совет является «центральной организацией, защищающей интересы
эстонцев в Сибири, как граждан самостоятельной
демократической республики». Подчеркивая, что
главной целью при правительстве Колчака Эстонский совет ставил «сохранение строгого нейтралитета по отношению к гражданской войне и освобождение граждан Эстонии, как солдат, так и
офицеров, от мобилизации в армию правительства
Колчака». И «ему удалось освободить значительное количество эстов от мобилизации», которые
ныне обращаются в Совет с просьбой «оказать им
законное покровительство, как гражданам ино-
странного государства, признанного всеми державами», Совет выражал «полную уверенность», что
представители местной высшей власти, как гражданской, так и военной, не допустят репрессивных
мер по отношению зарегистрированных в Национальном совете граждан Эстонии, лояльность которых по отношению к Советской власти вполне
гарантируется Эстонским национальным советом»
[10. Ф. Р-53. Оп. 1. Д. 44. Л. 243–243об.].
Однако демонстрация лояльности не уберегла
эстонские организации от репрессий установившейся в декабре 1919 г. в Томске советской власти. В январе 1920 г. все эстонские организации –
Эстонский национальный совет в Сибири, Всесибирский комитет эстонских колоний и томское
общество «Юхендус» – были «ликвидированы»
образовавшейся в Томске с приходом войск Красной армии эстонской секцией РКП (б). Была закрыта и газета «Сибери Азуник» [21. Ф. 1. Оп. 1.
Д. 1454. Л. 319].
Революция и Гражданская война привели к
общей нестабильности жизненного пространства,
ухудшению социально-психологического самочувствия населения. Ухудшение бытовых условий,
обеспечения продуктами питания, предметами
повседневного обихода, правовая и социальная
незащищенность влекли за собой общую усталость и потерянность, неуверенность в будущем,
озлобленность и агрессию. Старая система социально интегрирующих мотиваций оказалась разрушенной. Доминирующим принципом становится принцип «каждый за себя». Каждый человек
оказался в ситуации поиска «стратегии выживания». Особенно сложным было положение недавних переселенцев и беженцев, не успевших адаптироваться к условиям проживания в иной природно-климатической и социокультурной среде.
В этих экстремальных условиях эстонцы избрали своей стратегией этническую консолидацию, выразившуюся в стремлении сохранить свое
духовно-культурное пространство, свои традиции,
язык, обеспечить этническую идентификацию на
личностном и коллективном уровне. В сложной
экономической и социально-политической ситуации, в условиях быстро и радикально меняющихся
политических режимов они сохранили определенное внутреннее единство, способность к самоорганизации, к защите своих прав, создавая национальные организации и школы. На региональных
и всесибирских съездах разрабатывались и обсуждались стратегии решения насущных национальных проблем – этнической консолидации и взаимодействия с окружающим социумом. Общественная национальная жизнь эстонцев была доста-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эстонцы Томской губернии: особенности национальной самоорганизации. 1917–1919 гг.
точно интенсивной. Проявляя солидарность к
судьбе своей родины, они развивали интерес к национальной истории и культуре. Заявляя о нейтралитете к происходящей в России Гражданской
войне, они одновременно стремились взаимодействовать с властью.
Этому способствовал высокий уровень их самоорганизации. Объединившись во всесибирский
союз, эстонцы, как и другие национальные меньшинства – евреи, поляки, украинцы, немцы, латыши, литовцы, корейцы, – создали институты
национального самоуправления и культурной автономии: Эстонский национальный совет в Сибири и Всесибирский комитет эстонских колоний.
Сфера их деятельности включала культурнопросветительную деятельность, национальную
школу, защиту социально-экономических и политических интересов эстонского населения Сибири.
Эстонские организации стремились добиться признания их властью как публично-правовых институтов, правомочных представлять и защищать интересы своих соотечественников. Создавая институты национального самоуправления, эстонцы тем
самым вносили свой вклад в создание в Сибири
как части России институтов гражданского общества.
61
ЛИТЕРАТУРА
1. Государственный архив Российской Федерации
(ГАРФ). Ф. Р-1318. Оп. 1. Д. 1118.
2. Известия Омского коалиционного комитета.
3. Голос Сибири. Новониколаевск.
4. Иркутская жизнь.
5. Алтай. Бийск.
6. Маамяги В.А. Эстонцы в СССР. 1917–1940 гг. М., 1990.
7. Сибирская жизнь. Томск.
8. Путь народа. Томск.
9. Знамя революции. Томск.
10. Государственный архив Томской области (ГАТО).
11. Дело революции. Новониколаевск.
12. Кукушкина И.А. Небольшевистская Россия и проблема независимости балтийских государств // Россия и Балтия: эпоха перемен (1914–1924). М., 2002.
13. Заря. Омск.
14. Народная газета. Томск.
15. Голос народа. Томск.
16. Отечественные ведомости. Омск.
17. Мысль. Иркутск.
18. Народная Сибирь. Иркутск.
19. Лоткин И.В. Прибалтийская диаспора в Сибири. История и современность. Омск, 2003.
20. Государственный архив Новосибирской области
(ГАНО).
21. Центр документации новейшей истории Томской
области (ЦДНИ ТО).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
II. ПРОБЛЕМЫ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ
УДК 94(47)«09»
В.Н. Ляхницкий
ПУТЬ КНЯЗЯ ИГОРЯ «ИЗ ВАРЯГ В ГРЕКИ»
Рассматривается значение Днепровской и Азово-Донской водных магистралей как выходов к Черному морю. На основании анализа физико-географических условий передвижения по данным маршрутам и имеющейся в источниках информации о походах князя Игоря в Византию делается вывод об их равнозначности.
Ключевые слова: князь Игорь, водная магистраль.
Начальная русская летопись сообщает о двух
походах князя Игоря в Византию: первом, в 941 г.,
окончившемся полным разгромом русского войска, и втором, в 944 г., когда дело до военных действий не дошло, а греки откупились данью, заключив с Игорем мирный договор. Каким путем
следовал князь – в летописи не указано. Да и такого вопроса обычно не возникает: как из Киева попасть в Черное море, если не по Днепру? Повесть
временных лет скупо рассказывает о транспортных артериях Древней Руси. Лишь во вводной её
части упоминается, что путь «из Варяг в Греки»
(точнее «из Грек в Варяги») проходит по Днепру,
Ловати и Волхову в Варяжское (Балтийское) море,
да отмечается центральное положение «Оковского
леса», из которого вытекают и Днепр, и Западная
Двина, и Волга.
Описание водного пути времен Игоря из Киева
в Константинополь по Днепру и Черному морю
приведено в сочинении Константина Багрянородного «Об управлении империей». Добрую треть
всего рассказа составляет характеристика семи
порогов, расположенных в нижнем течении Днепра. При движении через пороги вниз по течению
суда проводили на руках, предварительно высадив
из них людей, а четвертый по счету порог обходили по волоку, протяженностью шесть византийских миль (около 9 км), выставляя охрану от печенегов. Общая длина участка реки с порогами (судя
по данным XIX – начала XX в.) составляла около
75 км, где, кроме порогов, имелось 30 каменных
гряд (перекатов).
Степи Северного Причерноморья, где находились Днепровские пороги, являлись для Руси зарубежьем, контролируемым кочевыми народами.
В X в. это были печенеги, активно используемые
Византией в качестве союзников. Лейтмотив первых глав сочинения Константина Багрянородного
– идея привлечения печенегов для сдержива-
ния агрессии болгар, росов и венгров. В главе «О
печенегах и росах» говорится и о стратегическом
значении порогов на Днепре: «Поскольку и у царственного сего града ромеев (у Константинополя),
если росы не находятся в мире с печенегами, они
появиться не могут, ни ради войны, ни ради торговли, ибо, когда росы с ладьями приходят к речным порогам и не могут миновать их иначе, чем
вытащив свои ладьи из реки и переправив, неся на
плечах, нападают тогда на них люди этого народа
печенегов и легко – не могут же росы двум трудам
противостоять – побеждают и устраивают резню»
[1. С. 95].
Кроме Днепровского, вторым естественным,
но более протяженным выходом к Черному морю
была Азово-Донская водная магистраль, в которую из Среднего Поднепровья попадали по Десне
и Сейму. В IX – XI вв. Сейм являлся крупной торговой артерией: по нему пролегал один из основных маршрутов ввоза на Русь арабского серебра и
других товаров из стран Арабского Халифата. И
хотя основной товаропоток был ориентирован на
Булгар [2. С. 145–146], т.е. в Волжском направлении, не терял своего значения и Донской маршрут,
который обычно рассматривают как южное ответвление Волго-Балтийского торгового пути.
Существовало несколько вариантов волока из
Сейма в Донской бассейн. От верховья р. Рать,
правого притока Сейма, можно было перевалить в
р. Щигор, правый приток Дона, по волоку, длиной
25 верст. В Северский Донец вел короткий волок,
около 2 км, но с крутым водоразделом (относительное превышение около 30 м). Другой вариант
пути в Северский Донец пролегал от Сейма Пузатого в Оскол, где волок имел протяженность 7–
8 км [3. С. 19].
Если сравнить параметры волоков через Днепровско-Донской водораздел с Днепровскими порогами, то становится очевидным, что трудности
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Путь князя Игоря «из Варяг в Греки»
по их преодолению вполне сопоставимы, особенно если рассматривать вариант возвращения на
Русь, т. е. движение вверх по течению. Да, верховья рек маловодны и влияние данного фактора
усиливалось в X в., который, по общепринятому
мнению, был одним из наиболее засушливых в
I тысячелетии. Но при внезапном нападении на
волоках суда где оставишь, там они и будут находиться, тогда как при проводке через порог их необходимо сначала каким-то образом закрепить,
поставить на якорь. Операция трудновыполнимая
под градом стрел. Следовательно, надо было выставлять достаточно сильное боевое охранение на
дальности полета стрелы.
Бассейн Сейма был своей землей, и волоки
располагались на ее рубежах, на значительном
расстоянии от мест постоянных кочевий печенегов,
а не в глубине чужой территории. Печенеги могли
держать под постоянным контролем движение судов только через Днепровские пороги. Могли они
перекрыть его полностью? Наверно, нет, особенно
для крупных воинских соединений, каким было
войско Игоря, собранное со всех подвластных Киеву земель. Но, с другой стороны, кому нужны лишние потери еще на дальних подступах к Византии?
Поэтому при выборе маршрута князь вынужден
был считаться с южными соседями.
Где двигалось войско Игоря в первом походе
на Византию – источники не сообщают. Но есть
сведения, что, прежде чем отправиться к Константинополю, русское войско побывало на Азовском
море. Согласно Кембриджскому документу, русы,
подстрекаемые византийским императором Романом, взяли хазарский город «С-м-к-рай», который
большинство исследователей отождествляют с
Таманью. В ответ на это хазарский полководец
Песах захватил несколько греческих городов в
Крыму, а затем обрушился на русов. Одержав победу, он повелел царю Руси идти войной на византийцев. Выступив против греков и потерпев поражение у Константинополя, царь Руси «… устыдился возвращаться в свою землю и пошел морем
в П-р-с (Персию), и пал там он сам и войско его»
[4. С. 229].
Появление русов на Азовском море при князе
Игоре – тема «на грани фола». Было ли это первое
проявление интереса Руси к Тамани, или документ
упоминает лишь об одном из очередных этапов
многолетней борьбы? А еще шаги, во времена более ранние, – и прорисовываются контуры Руси
Азово-Черноморской, озаряемой молниями многовековой непримиримой полемики.
Тень недоверия к Азово-Черноморской Руси
легла на упоминание Керченского пролива в инте-
63
ресующем нас контексте у Льва Диакона (X в.).
Описывая войну императора Иоанна Цимисхия с
князем Святославом в Болгарии, он сообщает, что
Иоанн направил к Святославу «… послов с требованием, чтобы он … удалился в свои области и к
Киммерийскому Боспору (Керченскому проливу)», т. е. указывает два варианта возвращения.
Получив отрицательный ответ, Иоанн снова отправляет послов, поручив им передать, в частности: «… полагаю, что ты не забыл о поражении
отца твоего Ингоря, который, презрев клятвенный
договор, приплыл к столице нашей с огромным
войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому
Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок …»
[5. С. 55, 57]. По поводу сомнений в точности перевода этих фрагментов высказался академик
О.Н. Трубачев, указав на ключевую роль Боспора
Киммерийского как места возвращения россов, как
бы комментаторы «ни редактировали употребление
союзов в переводах Льва Диакона» [6. С. 187, 188].
Говоря о возвращении русского князя, Лев
Диакон упоминает только один путь отхода – через Керченский пролив. Возможно, это невнимательность автора при описании второстепенного
факта, не касающегося основной темы, но, с другой стороны, «сила вещей» должна была привести
Игоря именно к Боспору Киммерийскому – выбора у князя просто-напросто не существовало. Потерпев первое поражение в июне 941 г., росы в
продолжение еще трех месяцев разоряли прибрежные селения Малой Азии, пока их флот не
был окончательно разбит патрикием Феофаном. У
греков было достаточно времени, чтобы договориться с печенегами о встрече остатков русского
войска. То, что росы будут разбиты, греки не сомневались: нападение росов было только одним из
очередных вторжений варваров, которых Византия на своем веку повидала немало. У печенегов,
кроме греческого золота, имелся еще один стимул – голова русского князя сама по себе представляла значительный трофей. Поэтому Игорь,
учитывая малочисленность оставшейся дружины,
скорее всего, не рискнул возвращаться по Днепру.
Сын его, Святослав, в похожей ситуации поступил
иначе, и закончилось это для него очень печально.
О втором походе Повесть временных лет сообщает так: «В лето 6452 (944) Игорь же собрал
воинов многих: варягов, русь, и полян, и словен, и
кривичей, и тиверцев, – и нанял печенегов, и заложников у них взял, – и пошел на греков в ладьях
и на конях, стремясь отомстить за себя. Услышав
об этом, корсунцы послали к Роману со словами:
«Вот идут русские, без числа кораблей их, покрыли море корабли» [7. С. 24]. Греки, предупреж-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64
В.Н. Ляхницкий
денные жителями Херсонеса, а затем и болгарами,
высылают навстречу Игорю послов с предложением дани в обмен на мир. На Дунае проводятся переговоры, и Игорь, по совету дружины, соглашается с греками. Получив «золото и паволоки», он
возвращается обратно, а печенеги отправляются
грабить болгар.
В этом походе печенеги выступают как союзники, путь по Днепру открыт. Но настораживает
фраза, что именно жители Херсонеса, расположенного далеко в стороне от маршрута передвижения, на южной оконечности Крыма, предупреждают императора Романа. Да, информаторами
вполне могли выступить корсунские рыбаки, ловившие рыбу в устье Днепра (о которых упоминается в мирном договоре Игоря с греками), это
могло быть и случайное судно. Но не надо забывать, что от устья Днепра расстояние до Херсонеса
не меньше, чем до устья Дуная, где русы вели переговоры с греческими послами.
Древнерусские источники, легшие в основу
Повести временных лет, создавались через сто с
лишним лет после описываемых событий. В какой
форме, устной или письменной, дошла до летописца образная информация о размерах флотилии – «покрыли море корабли», – особой роли не
играет. Важно, какое впечатление это событие
произвело на современников, если устный рассказ
о нем не стерся через столетие, либо очевидцы
сочли его достойным записи в местные анналы.
Одно дело, если проплывающий караван видят
несколько десятков человек с борта корабля или с
низких берегов Днепровского лимана, когда виден
только передний план панорамы. Совсем другое,
когда с высоты горного побережья море просматривается на десятки километров, вся флотилия как
на ладони. Медленно на виду всего Херсонеса
движется не одна сотня, а если верить источникам, – тысячи судов. Действительно, «без числа
кораблей их, покрыли море корабли». И пока русский флот, скрывшийся за горизонтом, плывет
вдоль морского побережья, в столицу, напрямую
через Черное море, спешит корабль с известием о
готовящемся вторжении. Лучшей демонстрации
силы на дальних подступах к Константинополю,
если заранее рассчитываешь на мирные переговоры и выкуп, придумать трудно.
А может быть, и не проплывала флотилия мимо Херсонеса на пути к Дунаю – просто использовал летописец литературный штамп. Знаем мы
только одно: пусть не все, но хотя бы часть кораблей должна была возвращаться обратно вдоль
Крымского полуострова, чтобы попасть в Каспийское море.
Ибн-Мискавейх, персидский автор второй половины X – начала XI в., сообщает о захвате русами в 944 г., прибывшими на судах по Каспию, города Бердаа, расположенного на р. Кура, и о долгой и упорной борьбе с ними местного населения.
Сопоставив эту информацию со сведениями Кембриджского документа, Л.Н. Гумилев отождествил
данных русов с воинами Игоря [8. С. 207], возвращающимися из второго похода – нереализованный военный потенциал толкал горячие головы на новые авантюры. Наиболее реальным путем
следования флотилии, ушедшей в Каспийское море, был путь через Азов вверх по Дону до хазарской крепости Саркел и далее через водораздел –
на Волгу [9. С. 218–219].
Полностью реконструировать маршруты движения невозможно. Из второго похода Игорь вернулся в Киев – где отделилась часть войска,
ушедшая на Каспий – в устье Северского Донца
или в Днепровском лимане? Таких подробностей
мы не знаем. Но возникает не менее интересный
вопрос, почему, рассматривая события, связанные
с русско-византийским конфликтом, мы постоянно попадаем на Азовское море, расположенное
как-то в стороне от Днепра? А на Азовское море
из Руси (или обратно) удобнее добираться Доном
или Северским Донцом, на что, в частности, указывает тесная связь Тьмутаракани в позднейший
период именно с Черниговским княжеством. Получается, что если сравнивать водные магистрали,
Азово-Донская по своей значимости не уступала
Днепровской, и выбор пути во многом зависел от
внешнеполитической обстановки.
Русская флотилия, спустившись по Днепру,
согласно Константину Багрянородному, нуждалась в остановке на отдых и переоснащении судов
для морского плавания. Причем необходимое снаряжение: паруса, мачты и кормила – росы везли с
собой. Переоснастка по типу «река – море», которую гораздо удобнее проводить в портовой гавани
из местных материалов, требовалась и для судов,
плывших по Северскому Донцу и Дону. «Военноморской базой» для них в конце X–XI в. могла
служить, и наверное служила, Тамань. Но необходимость в удобной портовой стоянке на Азовском
море должны были прочувствовать еще воины
Игоря.
Весьма вероятно, что нападение на Тамань, о
котором сообщает Кембриджский аноним, было
предпринято не только с банальной целью грабежа, но и обусловливалось территориальными интересами. Государству был необходим выход к
морю, свой морской порт. Для Киевской Руси, которая не имела непосредственного выхода к Чер-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Путь князя Игоря «из Варяг в Греки»
ному морю, такой порт, естественно, должен был
находиться в приустьевой части крупной водной
магистрали. И реализовать эту потребность Русь
могла только в Азовском регионе, а не на Днепре,
о чем свидетельствует историческая судьба городов бывшего Боспорского царства, с одной стороны, и Ольвии – с другой.
ЛИТЕРАТУРА
1. Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 2000.
610 с.
2. Щавелев С.П. Сеймский путь (в системе международных коммуникаций Восточной Европы I и II тысячелетий на-
65
шей эры). Гнездово. 125 лет исследования памятника. М.,
2001. Труды ГИМ, 124. С. 145–157.
3. Енуков В.В. История Посеймья – Курской волости на
рубеже эпох (IX–XI века): автореф. дис. … д-ра ист. наук.
Курск, 2007. 40 с.
4. Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 2000.
610 с.
5. Лев Диакон. История / пер. М.М. Копыленко. М., 1988.
6. Трубачев О.Н. В поисках единства. Взгляд филолога на
проблему единства Руси. М., 1997. 287 с.
7. Повесть временных лет / Хрестоматия по истории России. М., 2004. С. 24–45.
8. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 2003.
839 с.
9. Новосельцев А.П. Хазарское государство и его роль в
истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990. 264 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94(47).035
С.Л. Кинёв
МОСКОВСКИЙ КНЯЗЬ КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ
В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ И В ЛЕТОПИСАНИИ XV в.
На основе разрозненных и немногочисленных свидетельств сделано предположение о более значительном, чем предполагалось ранее, влиянии одного из представителей московского княжеского дома, младшего сына великого князя Дмитрия
Ивановича (Донского) на политическую жизнь Северо-Западной Руси, а также на ситуацию в Московском княжестве
накануне и в начале династических войн. В частности, князь предстает как талантливый администратор, дипломат и
полководец, действующий в соответствии со сложившимися к началу XV в. политическими нормами.
Ключевые слова: Северо-Восточная Русь XV в., Северо-Западная Русь, межкняжеские отношения, галицкие князья, династические войны, русское летописание XV в., историография.
Изучение истории в глобальном масштабе и
акцентирование внимания исследователей на событиях и героях, ярко обозначенных в источниках, зачастую приводят к некоторому искажению
событий в деталях, иногда очень значимых. Особенно заметно это на примере оценки деятельности отдельных людей. К их числу можно отнести,
в частности, московского князя Константина
Дмитриевича. Несмотря на то, что он никогда не
занимал великокняжеского стола, определение
«московский», данное ему летописцем, безусловно, справедливо, так называли всех князей – потомков Ивана Калиты, а не только старшего, как
это будет принято в конце XV в.
Он стал одним из первых возмутителей спокойствия в московской княжеской семье в XV в.
Исследователи традиционно уделяли ему немного
внимания. Князь упоминается в историографии в
связи с отдельными событиями. Первым отмеченным серьезным действием Константина стало его
наместничество от имени своего брата великого
князя Василия I во Пскове в 1407 г. и в Новгороде
годом позже. Историки удостоили данное событие
простым упоминанием [1. С. 104, 106, 107, 116].
В очередной раз младший сын великого князя
Дмитрия Ивановича попал в поле зрения историков в ситуации составления духовных грамот (завещаний) Василия I Дмитриевича. В его третьей
духовной речь идет о передаче великого княжения
малолетнему сыну Василию Васильевичу под гарантии дядей наследника, князей Петра Дмитриевича и Андрея Дмитриевича [2. №22. С. 62]. Константина среди них нет, притом, что во второй духовной он среди опекунов назван [2. №21. С. 59].
Авторы, обратившие внимание на данное обстоятельство, сделали вывод о том, что великий князь
не включил младшего брата в завещание, поскольку опасался его претензий на великое
княжение, как полагал, например, Н.М. Карамзин,
считавший его честолюбивым претендентом наравне с князем Юрием Дмитриевичем [1. С. 122].
Особый случай – выступление Константина
Дмитриевича против старшего брата в 1419 г. (В
«Истории государства Российского» событие отнесено к 1420 г.). Н.М. Карамзин упомянул о нем
в связи с новгородско-московским конфликтом,
который посчитал более существенным событием
[1. С. 119]. Конфликт двух московских князей оказывается, таким образом, явлением незначительным, как не самым влиятельным выглядит и сам
князь-«оппозиционер». Традиция восприятия
младшего из сыновей великого князя Дмитрия как
фигуры второстепенной сохранилась, тем более
что летописи содержат отрывочную и достаточно
краткую информацию о действиях этого представителя княжеской семьи. С.М. Соловьев, констатируя претензию князя Константина на сохранение «старины» в наследовании великокняжеской
власти, был уверен, что тот «скоро уступил требованиям старшего брата» [3. С. 391]. Характерно,
что исследователи первое время не задавались вопросом о том, почему именно самый младший из
братьев великого князя, не имевший ни малейших
шансов на получение великокняжеского стола ни
в силу очередности («дождаться» смерти четырех
старших братьев было практически невозможно),
ни в силу традиции (младшие братья должны были уступать старшинство своим старшим племянникам), выступил против подчинения малолетнему племяннику.
Ответ на этот вопрос предложил А.Е. Пресняков. Он совершенно точно указал на причину, которая могла бы подвигнуть младшего сына великого князя Дмитрия Ивановича на выступление.
Его интересовало только место в семье и невозможность «быть подписанным» под племянником
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Московский князь Константин Дмитриевич в отечественной историографии и летописании XV в.
в грамотах, поскольку это сказывалось на его статусе и в московской семье, и вообще среди князей
Северо-Восточной Руси [4. С. 383–384]. Советские
историки, изучавшие в основном масштабные политические и социально-экономические процессы,
не интересовались князем, о котором сохранились
лишь отрывочные сведения, тем более что в рамках марксистской концепции его деятельность не
могла изменить видения исследователями процесса «образования единого русского государства».
Восприятие Константина Дмитриевича как незаметной фигуры нашло своеобразное отражение в
ставшей классической монографии Л.В. Черепнина. Этот князь не упомянут даже в связи с причинами так называемой феодальной войны, хотя
именно его выступление стало первым признаком
назревавшего конфликта [5].
Из советских исследователей внимание на этого князя обратил лишь А.А. Зимин. Он продолжил
мысль А.Е. Преснякова в объяснении конфликта
1419–1421 гг. Однако примирение великого князя
с младшим братом в 1421 г. осталось не замеченным исследователем. Историк полагал, что еще в
1423 г., к моменту составления третьей духовной
грамоты Василия I, младший Дмитриевич был
«князем-изгоем» [6. С. 33], и допустил продолжение «изгойства» Константина до 1425 г. [6. С. 56].
Где и на какие средства жил в этом случае в течение четырех лет Константин Дмитриевич – остается загадкой. Ситуация в трактовке А.А. Зимина
становится еще менее объяснимой, если мы обратим внимание на то, что с вокняжением малолетнего Василия II его младший дядя, получив приращение к уделу, остается вполне лояльным и
действует против Юрия Звенигородского [6.
С. 33]. С точки зрения исследователя, для Константина Дмитриевича малолетний великий князь
был значительно выгоднее, чем могущественный
Юрий Дмитриевич. Данное объяснение не может
быть принято, поскольку из факта правления бояр
за малолетнего Василия II не следует, что власть
была слабой, так же как стремление князя Юрия
действовать в соответствии с традицией не грозило удельным князьям неприятностями. Кроме того, звенигородский князь единственный из сыновей великого князя Дмитрия Ивановича, кто наделил Константина из своих земель в соответствии с
духовной грамотой отца [2. № 12. С. 35; №24. С.
64, 65, 66, 67]. Василий Дмитриевич, со своей стороны, дал младшему брату земли, часть которых
должна была принадлежать князю Петру Дмитриевичу. На этом фоне настороженное отношение
младшего из сыновей Дмитрия к князю Юрию
Звенигородскому маловероятно. В итоге, в исто-
67
риографии можно увидеть незначительного по
политическому весу, но честолюбивого удельного
князя, который, возможно, поддерживал Юрия,
второго по старшинству из детей Дмитрия Ивановича (Донского). Основной его целью было соблюдение своей «чести» и, может быть, претензия
на великое княжение. В любом случае он выглядит как борец за «старые» принципы межкняжеских отношений, в силу своей малозначительности не представлявший реальной угрозы амбициям старшей ветви потомства Дмитрия.
Показания источников при всей своей скудности позволяют несколько иначе посмотреть на
этого князя. Константин Дмитриевич родился незадолго до смерти отца. О полном уделе его мы
представления не имеем. В одной из духовных
грамот Василия I упоминаются Устюжна и Тошна,
пожалованные великим князем брату, кроме того,
по завещанию Дмитрия Ивановича каждый из
старших братьев должен был выделить земли со
своего удела, но неизвестно, было ли это сделано
[2. №20. С. 57]. Во всяком случае, к 1433 г. он
княжил в Угличе [7. 172; 8. С. 188]. Невозможно
сказать и о том, насколько стабильным по составу
был удел Константина. И Тошна, и Углич, в котором Константин Дмитриевич будет князем к
1433 г., – это земли, подлежащие по духовной его
отца передаче князю Петру Дмитриевичу [2. №12.
С. 34], но в 1400-е гг. принадлежавшие серпуховским князьям [2. №16. С. 43, 44; №17, С. 47]. Договор Василия II с Юрием Дмитриевичем Звенигородским, заключенный в 1428 г., указывает на
то, что Константину ко времени «докончания»
принадлежали московские волости Шачебал и Ликурги, а также звенигородские волости, уступленные ему Петром и Юрием Дмитриевичами соответственно [2. №24. С. 64, С. 66]. К началу
1430-х гг. Константин владел Ржевой [6. С. 87].
Таким образом, в его удел входили как собственно
московские земли, так и великокняжеские, и «примыслы» – земли, не входившие ни в великокняжескую область, ни в собственно московские земли,
ни в так называемые «купли» Ивана Калиты, и его
удел по своему составу не отличался от уделов
других московских князей.
Молодой князь довольно быстро начинает играть значительную роль в политической жизни
Руси. Впрочем, невозможно согласиться с утверждением А.Е. Преснякова о том, что в 1401–
1402 гг. он находился во враждебных отношениях
с великим князем [4. С. 382–383], поскольку князю
в это время было 12–13 лет, то есть он был несовершеннолетним и вряд ли мог распоряжаться даже своим уделом. Большинство московских кня-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
С.Л. Кинёв
зей начинали свою политическую деятельность в
возрасте 17–21 года. Поэтому можно даже сомневаться в существовании на тот момент самого
удела. Враждебное отношение невозможно и потому, что в 1407 г., в возрасте 18 лет, Константин
появляется во Пскове как наместник своего брата
[9. С. 94; 10. С. 30; 11. С. 400], а годом позже – в
Новгороде «в великого князя место» [11. С. 400;
12. С. 405].
Судя по данным Псковской I [10. С. 30] и Новгородской I летописей, Константин Дмитриевич
может быть оценен как достаточно успешный администратор, полководец и дипломат. Псковский
летописец, повествуя о наместничестве Константина, утверждал: «…князь великии Констянтин
еще оунъ сыи, но оумом совершенъ…». Во всяком
случае, Псковская I летопись уделяет ему больше
внимания, чем его более взрослому брату Андрею,
также бывшему перед этим наместником во Пскове. Новгородская I летопись упоминает об успешных новгородско-ливонских переговорах с участием этого князя в 1420 г.
В 1419 г. именно он, а не его старшие братья
Юрий, Петр и Андрей Дмитриевичи выступил
против унизительного для них решения великого
князя закрепить в одной из грамот старшинство
своего сына по отношению к остальным московским князьям, что объясняется несколькими причинами. Звенигородский князь Юрий, повидимому, не ощущал серьезной угрозы для своего положения как наследника великого княжения.
В пользу этого свидетельствует и тот факт, что
третья духовная грамота Василия I лишь предположительно говорит о возможном получении великого княжения будущим Василием II [2. №22.
С. 61]. Петр и Андрей, со своей стороны, еще в
1401–1402 гг. отказались от своих прав на великое
княжение в пользу потомства старшего брата [2.
№ 18. С. 52] и позднее претендовать на него или на
статус, равный статусу детей Василия Дмитриевича, не могли. Константин Дмитриевич такого рода
договор с великим князем не заключал и, соответственно, имел основания для выступления.
Cобытия 1419–1421 гг. позволяют полагать, что
Константин был серьезной угрозой для планов великого князя передать старшинство малолетнему
сыну. Князь лишился своего удела, а его бояре –
свободы и вотчин [7. С. 165; 11. С. 412–413; 12. С.
427–428]. Такая расправа показывает, что Василий I
увидел серьезную угрозу в данном демарше. То,
что конфликт длился два года, также указывает на
неготовность обеих сторон примириться.
Что изменилось к 1425 г. – определенно сказать невозможно. В 1423 г. он, как было отмечено
исследователями, не вошел в число опекунов, но
это не означает открытого конфликта между
братьями. Уже в 1425 г. Константин Дмитриевич
участвовал в совете вместе с великой княгиней
Софьей, митрополитом Фотием, князьями Петром
и Андреем Дмитриевичами относительно конфликта с Юрием Дмитриевичем [7. С. 167; 8.
С. 183]. Предположительно в это время князь получил от имени Василия II в пожалование Ржеву
[6. С. 33]. Сам факт пожалования, совпавший с
сомнительным, с точки зрения современников,
вокняжением Василия Васильевича, наводит на
мысль о принципиальной важности позиции этого
удельного владетеля. Интересно и то, что князь
получил Ржеву – город, во-первых, пограничный,
что уже само по себе требует от князя особого к
нему внимания; во-вторых, спорный с Литвой. В
1449 г. Казимир попытается забрать город в качестве платы за помощь Василию II в 1446–1447 гг.
Отдавая Ржеву Константину, бояре московского
великого князя явно надеялись отвлечь его от возможной борьбы за великое княжение. Дальнейшие
события показали и то, что им это вполне удалось,
и то, что именно новые пожалования от имени великого князя удержали углицкого князя от открытого выступления на стороне князя Юрия Дмитриевича Звенигородского.
Судя по летописям, Константин Дмитриевич,
по меньшей мере формально, выполнял обязательства перед Василием II. В 1425 г. по приказу племянника совершил против Юрия Дмитриевича
Звенигородского поход. Военные действия, как
известно, завершились неудачей из-за того, что
Константин «не смог» перейти с войсками разделявшую их с Юрием реку [7. 167; 8. С. 183]. В
1428 г. он, как союзник молодого великого князя,
в числе прочих заключил коллективный договор
со своим братом Юрием [2. №24. С. 63–67].
Однако в 1433 г., после начала открытого конфликта между князьями Юрием Звенигородским и
Василием II ситуация изменилась. Боярин Василия
Васильевича И.Д. Всеволожский, бежавший из
Москвы от великого князя, сначала отправился в
Углич к Константину и только после этого присоединился к открыто враждебному в отношении
племянника князю Юрию Звенигородскому [7.
С. 172; 8. С. 188]. Можно предположить, что углицкий князь фактически поддерживал своего
старшего брата. В соответствии со своим положением «младшего брата» своего племянника, фактически обозначенным в договоре 1428 г., он обязан был арестовать И.Д. Всеволожского и выдать
великому князю, однако не сделал этого, позволив
тому продолжить интриги.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Московский князь Константин Дмитриевич в отечественной историографии и летописании XV в.
Точная дата смерти Константина Дмитриевича
неизвестна. Наиболее вероятное время – конец
1433 – начало 1434 г. [6. С. 66]. Время после ухода
Юрия Звенигородского из Москвы и бегства его сыновей, оказавшихся во временной изоляции (по
крайней мере видимой). То, что летописи не называют даже года смерти, наводит на мысль об особом
отношении к Константину в окружении великих
князей Василия II и Ивана III или, может быть, о некоторой странности его смерти. Для периода династических войн внезапные и подозрительные смерти
стали обычным явлением. Наиболее ярким примером является смерть князя Дмитрия Юрьевича Шемяки, который был отравлен, о чем великокняжеские
летописи второй половины XV в. предпочитают не
говорить. В любом случае, стремление молчать о
князе – оппоненте Василия Васильевича – даже в
связи с событием, о котором молчать не принято,
позволяет предположить, что князь Константин
Дмитриевич был фигурой более влиятельной, чем
этого хотелось победившей стороне.
Какими бы малочисленными ни были дошедшие до нас факты биографии князя, мы на основании летописных известий можем увидеть человека, не лишенного полководческих талантов и способностей администратора. Этот князь держал в
напряжении и своего старшего брата, и великого
князя Василия I Дмитриевича, и окружение нового
69
великого князя Василия II до момента своей смерти в 1433 г.
ЛИТЕРАТУРА
1. Карамзин Н.М. История государства Российского. М.:
Наука, 1992. Т. IV. 478 с.; 1993. Т. V. 560 с.
2. Духовные и договорные грамоты великих и удельных
князей / под ред. Л.В. Черепнина М., 1950.
3. Соловьев С.М. История России с древнейших времен: в
18 кн. М.: Голос, 1993. Кн. 2. 768 с.
4. Пресняков Е.А. Образование Великорусского государства. Очерки по истории XIII–XV столетий. Пг., 1918. VI,
458 с.
5. Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства. XIV–XV вв. Очерки социально-экономической
и социально-политической истории Руси. М.: Соцэкгиз, 1960.
899 с.
6. Зимин А.А. Витязь на распутье. Феодальная война в
России XV века. М.: Наука, 1991. 286 с.
7. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 18:
Симеоновская летопись. М.: Знак, 2007. 316 с.
8. ПСРЛ. Т. 26: Вологодско-Пермская летопись. М.; Л.:
Издательство Академии наук СССР, 1959. 413 с.
9. ПСРЛ. Т. 27: Никаноровская летопись. Сокращенные
своды конца XV века. М.: Языки славянской культуры. 2007.
IX, 417, [1] с.
10. Псковские летописи. Вып. 1. М.; Л.: Изд-во АН СССР,
1941. [LXII] 146 с.
11. Новгородская первая летопись старшего и младшего
изводов. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950. 640 [14] с.
12. ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1. Новгородская IV летопись.
М., 2000. 686 [4] с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94 (571.1). 05/.06
А.А. Чурсина
ХОЗЯЙСТВЕННОЕ ОСВОЕНИЕ ТОМСКОГО УЕЗДА СЛУЖИЛЫМИ ЛЮДЬМИ В XVIII в.
Рассматривается роль и место служилых людей и их потомков в хозяйственном освоении Томского уезда (по материалам Подгороднего и Спасского станов), определяется уровень развития земледелия и скотоводства, проводится сравнительный анализ развития хозяйств служилых людей и крестьян, освещаются неземледельческие занятия жителей Спасской волости, их роль в процессе жизнеобеспечения населения, выявляется фамильный состав крестьян и служилых
людей.
Ключевые слова: служилые люди, хозяйственное освоение, генеалогия.
Впервые мысль о заведении пашни в районе
Томского уезда была высказана в Москве при организации экспедиционного отряда, направленного для постройки города Томска. Уже в 1604 г. в
наказе Г.И. Писемскому и В.Ф. Тыркову, возглавившим отряд, была указана необходимость одновременно с постройкой «и пашни в новом Томском городе промышлять» [1. С. 16]. Как отмечает
М.А. Винокуров, «русские земледельцы колонизировали Сибирь почти без всякой экономической
связи с ее промышленно-городским освоением.
Они находили пригодные для хлебопашества земли и успешно вели на них хозяйство. Едва ли в
истории найдется другой народ, который при самых примитивных способах хозяйствования и
первобытных путях сообщения проявил бы такой
потенциал земледельческой активности [2. С. 46].
На плечи служилых людей легла обязанность «заводить пашни», ставить остроги, прокладывать
путь для крестьянской колонизации. На территории Томского уезда в течение XVII в. возникло
несколько земледельческих районов (станов), в
статье рассматривается освоение служилыми
людьми и их потомками Подгороднего и Спасского станов, возникших раньше, чем все остальные,
и ставших основой для дальнейшей колонизации
земель Томского уезда.
Г.Ф. Миллер, описывая Подгородний стан,
указывал, что «первый дистрикт состоит из деревень, относящихся к городу, делится Томью на две
части. Та часть, что лежит восточнее Томи, в канцелярском регистре называется Окологородним
станом. Он охватывет приблизительно тридцать
деревень, которые расположены частично вверх
по Ушайке, текущей через город в Томь, частично
на Киргизке, в 8 верстах ниже города с востока
впадающей в Томь, а также на других маленьких
речках, которые впадают в обе указанные речки и
в Томь ниже устья Киргизки [3. С. 77]. По Переписной книге Томского уезда 1720 г. в Подгород-
ний стан входило семь деревень (так как первые
страницы источника не сохранились, дать более
точные сведения невозможно) – Аркашева, Софронова, Протопопова, Лоскутова, Кучумова, Пермитина. Из них четыре – д. Аркашева, д. Протопопова, д. Кучумова, д. Софронова – были основаны
служилыми людьми. На 1720 г. в Подгороднем
стане насчитывалось 65 дворов, из них 40 принадлежали служилым людям, отставным казакам и
казачьим детям, 18 – посадским людям, 5 – вдовам
служилых людей и два двора – оброчным людям,
крестьянские дворы не указаны.
Фамильный состав служилых людей был
представлен Аркашевыми, Бажениными, Григоровскими, Гутовыми, Колмогоровыми, Кузнецовыми, Кучумовыми, Нехорошевыми, Оловянишниковыми, Пермитиными, Петуховыми, Плотниковыми, Протопоповыми, Чускаевыми. В динамике можно проследить судьбу потомков служилых
людей по следующим населенным пунктам Подгороднего стана: д. Аркашевой, д. Софроновой,
д. Протопоповой, д. Вороновой, д. Пермитиной.
Так, д. Аркашева была основана в 1675 г. пешим
казаком Григорием Семеновым Аркашевым. В
1703 г. он обрабатывал 4,5 десятины в одном поле.
В 1720 г. Григорий Аркашев в возрасте 100 лет
значился уже отставным пешим казаком, службу
нес его сын – Прокофей Аркашев (50 лет). Прокофей «владел сенным покосом в пятидесятне Василья Ломова копен на 15», пахоты имел две десятины в поле и отсыпного хлеба не платил. В деревне
проживал также внук Григория Аркашова Иван
Микифоров Аркашев (казачий сын), обрабатывавший 0,5 десятины в поле «на пашенной земле
деда его Григория». К 1759 г. в д. Аркашевой
проживали два дворохозяина Аркашевых – Петр
Иванов Аркашев (пашни не имел) и Иван Прокофьев Аркашев (обрабатывал 0,5 десятины в одном поле). Помимо представителей фамилии Аркашевых, в деревне проживали также служилые
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Хозяйственное освоение Томского уезда служилыми людьми в XVIII в.
люди Сартаковы и Нехорошевы. Степан Яковлев
Нехорошев (пеший казак) пахал на себя 1,5 десятины и служил без хлебного жалованья, его брат
Петр Яковлев Нехорошев (казачий сын) обрабатывал 0,5 десятины в одном поле. А в 1703 г. их
отец Яков Иванов Нехорошев возделывал 3 десятины земли в поле. Еще один представитель фамилии Нехорошев – Иван (казачий сын) вместе с
сыном Федором (иноземского списка конным казаком) обрабатывал две десятины в одном поле. В
1759 г. в деревне было три дворохозяина Нехорошевых, обрабатывавших в общей сложности одну
десятину. Сартаков Иван Гаврилов (казачий сын),
по данным 1703 г., обрабатывал одну десятину в
поле, в 1720 г. – уже 0,5 десятины. Федор Гаврилов Сартаков (отставной конный казак) возделывал 2 десятины, сын его Герасим Федоров Сартаков (конный казак) «служил с отцовой пашни без
хлебного жалования». В 1759 г. в д. Аркашевой
проживали 4 дворохозяина Сартаковых, возделывавших 1,5 десятины земли.
Итоги хозяйственной деятельности служилых
людей данного населенного пункта свидетельствуют о том, что, если в начале века общая запашка
составляла 8,5 десятины и в одном поле (2,83 десятины) на двор, то в дальнейшем очевидно резкое
уменьшение возделываемых площадей. Так, в
1720 г. обрабатывалось 9 десятин (1 десятина на
двор), а к середине XVIII в. – 2,5 десятины (0,3
десятины на двор) [4. Л. 181об; 5. Л. 32–34об; 6.
Л. 136об].
Д. Протопопова была основана в 1653 г. сыном
боярским Андреем Протопоповым. В 1703 г. сын
боярский Микита Андреев сын Протопопов обрабатывал 3 десятины в одном поле. В 1720 г. деревня насчитывала 5 дворов, в которых проживали, помимо Микиты Протопопова, его братья
Иван (70 лет), Борис (60 лет), Федор (56 лет), Василий (52 года). Они обрабатывали 10 десятин в
поле (в среднем по 2 на двор), максимальная запашка была у старшего сына Ивана (6 десятин).
Любопытно, что сын боярский Микита Протопопов по одной заимке «своей пахоты не сказал», а
по другой указал о наличии пашни в 1,5 десятины,
в то время как в 1703 г. размер его пашни составлял 5 десятин в одном поле. Данные на 1759 г.
также свидетельствуют о резком уменьшении пашенных земель в рассматриваемом населенном
пункте. Удалось выявить 11 потомков братьев
Протопоповых, из которых двое – Борис Иванов
Протопопов и Григорий Федоров Протопопов переехали в Томск, Григорий Васильев Протопопов
был взят в рекруты. Общее количество обрабатываемой земли составило всего 2 десятины при на-
71
личии 13 лошадей. Печальна судьба детей Федора
Протопопова: один из них, Гавриил, был «хром на
ногу», Иван «безумен», а Андрей «ногами увечен». Также «ногами не владел» сын Бориса
Дмитрий. Помимо этого, в деревне проживали потомки конного казака Ивана Доманевского – Иван
и Яков. Причем Яков обрабатывал 1 десятину
земли в одном поле, а Иван переехал на новое место жительства в Томск с двумя сыновьями [4.
Л. 13; 5. Л. 40; 7. Л. 597].
Заслуживает внимания судьба потомков служилых людей, проживавших в д. Пермитиной, основанной в 1639 г. посадским человеком Иваном
Пермитиным. В 1720 г. в ней насчитывалось 8
дворов посадских людей, один двор оброчного
человека и 11 дворов служилых людей. Фамильный состав представлен Большениновыми, Григоровскими, Гутовыми, Кузнецовыми, Оловенишниковыми, Петуховыми, Тарабукиными. Так, к примеру, пеший казак Петр Семенов сын Большенинов (50 лет) обрабатывал одну десятину в поле,
служил с пашни, имел сенной покос и на дворе
баню. Всего обрабатывалось служилыми людьми
11 десятин в одном поле. В 1759 г. сын Петра
Большенинова, который к тому времени умер, Федор, «бежал в Ыркуцк». Сын и два внука Ивана
Савинова Тарабукина переехали в Томск, два внука были взяты в рекруты. Потомки же Гутовых,
Оловенишниковых, Григоровских – всего 4 дворохозяина – пашни не имели [5. Л. 48–58; 7. Л.
593–594об].
Д. Воронова также была основана посадским
человеком Тихоном Вороновым. В 1720 г. в ней
проживали Илья Алексеев Халдеев (отставной
пеший казак) в возрасте 82 лет, службу нес его
сын Иван без уплаты отсыпного хлеба, обрабатывавший 1 десятину земли. Также среди жителей
деревни был Степан Никитин сын Плотников (казачий сын). Он возделывал 1,5 десятины в одном
поле. В 1759 г. сын Ильи Иван признан «за старостию не годным», внук Алексей «бежал в Ыркуцк»,
а другой сын Лаврентий переселился в д. Плотникову, сведений о наличии пашни не имеется. Также в д. Вороновой проживали уже 4 дворохозяина
Плотниковых, возделывавших в общей сложности
2 десятины земли [5. Л. 42–46; 7. Л. 612–613об].
Д. Сафронова была основана пешим казаком
Игнатом Сафроновым до 1702 г. В начале XVIII в.
он владел пашней в размере 6 десятин в одном
поле и обрабатывал 2 десятины земли. В 1720 г. в
деревне насчитывалось 10 дворов служилых людей, 2 принадлежали их вдовам. Описание хозяйств первых жителей деревни и их потомков
было бы слишком утомительным для восприятия,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
72
А.А. Чурсина
отмечается, что, если в начале века служилые люди Сафроновы, Колмогоровы, Танаевы и Чускаевы
возделывали в общей сложности 8,5 десятины
земли (в среднем по 0,6 десятины на двор), то к
1759 г. их потомки землю не обрабатывали [4.
Л. 178об; 5. Л. 34–39об; 7. Л. 579–580об].
Для Подгороднего стана характерна ситуация,
сложившаяся к 1759 г. в д. Баташковой. Здесь обнаруживаются потомки служилых людей Баташковых, Сартаковых и Нехорошевых (всего 8 дворов). Из них земля обрабатывалась только Яковом
Степановым Баташковым, четырем человекам дана характеристика «стар и дряхл», «слеп и за тем
не годен», «дряхл и за тем не годен», «руками и
ногами увечен» [7. Л. 578–578об]. Таким образом,
если в 1720 г. общая площадь посевных площадей
составляла в Подгороднем стане 38,5 десятины (в
среднем по 0,96 десятины на один двор), то к середине XVIII в. служилыми людьми засевалось 42
десятины, с учетом роста населения на один двор
приходилось по 0,37 десятины земли. Если в
1720 г. только 15 % служилых людей не имели
пашни, то к 1759 г. среди их потомков насчитывалось 73 % безземельных, только пятая часть разночинцев имела пашню размером 0,5–1 десятина,
а по 2 десятины возделывали лишь 6 % потомков
служилых людей Подгороднего стана. К сожалению, на конец XVIII в. источников с подворным
описанием всех хозяйств Томского уезда до нас не
дошло. Ю. С. Булыгин отмечает, что в ГААК «сохранились ведомости, содержащие данные о размерах засеянной пашни в Томском и Кузнецком
уездах за 1771–1774 гг.». Общая запашка составляла 301 и 282 десятины соответственно, но провести подробный анализ по отдельным населенным пунктам не представляется возможным [8.
С. 15].
В конце 20-х гг. XVII в. по указу царского
правительства в 15 верстах от Томска служилые
люди и крестьяне основали с. Спасское (Коларово). Это было первое село, выделившееся из Подгороднего стана. В дальнейшем возникли поселения, основателями которых стали служилые и посадские люди. Рядом с Подгородним станом образовался Спасский стан. В первой четверти XVIII в.
в его составе удалось установить помимо с. Спасского д. Батурину, Верхнебасандайскую, Ипатову,
Калтайскую, Вершинину и Кафтанчикову.
В 1759 г. в ведомстве с. Спасского по ведомости, учиненной в Спасской судной избе о крестьянах и разночинцах, зафиксированы с. Ярское,
д. Батурина, д. Шутова по Басандайке, д. Ипатова,
д. Калтайская, д. Кафтанчикова и д. Вершинина. В
1720 г. в с. Спасском из 47 дворов 4 принадлежали
служилым людям: иноземского списка конному
казаку Ивану Семенову Пахандрину, пешим казакам Алексею Пахандрину, Семену Антипину
Одинцову и Прокофию Лазареву Пименову. Из
них только Иван Пахандрин обрабатывал пашню
размером в 2 десятины в одном поле. Также в селе
проживали казачий сын Василий Леонтьев Старицин, владевший кузницей, и Василий Яковлев
Аревьев, не имевший угодий. В Спасском селе
крестьяне были представлены Глотовыми, Дитятиными, Елизарьевыми, Захаровыми, Зоркальцевыми, Карташевыми, Коневыми, Лариными, Маметьевыми, Нарымскими, Портнягиными, Псаревыми, Суходолиными, Сысоевыми, Уртамовыми,
Хлебниковыми. Всего насчитывалось 36 крестьянских дворов без учета дворов священника Якова
Васильева и дьячка Ивана Евсеева Попова. Крестьяне обрабатывали 82 десятины земли в одном
поле (с учетом «государевой пашни», которая составляла 25 десятин), только 7 человек не пахали
пашню «на себя». В среднем на один двор приходилось по 1,58 десятины, а если в расчет не брать
крестьян, не имевших собственной запашки, то в
среднем площадь обрабатываемой земли составляла 1,97 десятины. В 1720 г. у двух крестьян во
владении находились мутовчатые мельницы, рыбным промыслом занимались шесть человек [5.
Л. 156–171].
В 1759 г. среди разночинцев пашню обрабатывал уже упоминавшийся Иван Семенов Пахандрин
с сыновьями Василием, Иваном и Федором в размере 3 десятины в одном поле. Потомки остальных служилых людей пашни не имели. Другая ситуация наблюдается в хозяйствах крестьян, к этому времени в с. Спасском зафиксировано 67 дворов крестьян, из них пашни не обрабатывал 21 человек. В 21 хозяйстве запашка составляла по одной десятине в одном поле, в 11 – по две, в 4 по
три, в 7 – по 5, у Григория Григорьева Карташова
и Матвея Федорова Маметьева в обработке находилось по 6 десятин земли, у Якова Матвеева Зоркальцева пашня составляла 10 десятин. В среднем
на один двор приходилось 1,67 десятины, а если
не учитывать безземельных крестьян, то 2,43 десятины [7. Л. 654–668].
В Государственном архиве Томской области
удалось обнаружить «ведомость, учиненную в
Спасском волостном суде, коликое число в оной
состоит мужеска и женска пола душ и в посеве
озимого и ярового хлеба и у кого сколько имянно»
за август 1798 г. По селу Спасскому на 57 дворов,
где проживали 173 д.м.п. и 177 женского (среди
всех малолетних было 110 человек), возделывалось 52 десятины ржи, 49,5 – пшеницы, 2 – ячме-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Хозяйственное освоение Томского уезда служилыми людьми в XVIII в.
ня, 56 – овса, 8,5 льна и 0,5 – конопли. Все зерновые высевались на 160 десятинах, в среднем на
один двор приходилось почти по 3 десятины и на
одного человека примерно по 0,5 десятины. Среди
потомков служилых людей землю обрабатывали
Иван Иванов Пахандрин (3 десятины), Федор Иванов Пахандрин (1,75 десятины), Андрей Васильев
Пахандрин (3,25 десятины). У Андрея Семенова
Одинцова под посевами было 1,5 десятины. Алексей Осипов сын Балахнин с братом Василием возделывали 1 десятину пашни. Среди крестьян беспашенных было 8 человек, остальные занимались
хлебопашеством, хотя рост посевных площадей по
сравнению с началом века наблюдался небольшой
(на 1 десятину) [9. Л. 515–516об].
В д. Батуриной в начале XVIII в. насчитывалось 19 дворов, из них 12 принадлежали служилым людям и казачьим детям, 4 – посадским людям, 2 – вдовам. Фамильный состав представлен
Банщиковыми, Барабановыми, Вагиными, Вымятениными, Жуковыми, Лузиными. Всего они обрабатывали 6 десятин в одном поле, по 0,5 десятины приходилось в среднем на один двор. В середине XVIII в. фамильный состав остался прежним,
в ней также насчитывалось 12 дворов разночинцев, общая запашка возросла на 3 десятины. Так,
иноземского списка конный казак Иван Осипов
Жуков в 1720 г. пашни не имел, а его сын Илья
Иванов Жуков возделывал 1 десятину. Казачий
сын Антип Васильев Лузин имел пашню размером
в 1 десятину, в середине XVIII в. его сын Алексей
обрабатывал уже 5 десятин. В то же время потомки Банщиковых и Барабановых либо не имели
пашни вовсе, либо она сократилась на 0,5 десятины по сравнению с началом века. В 1798 г. в деревне зафиксировано 17 дворов, все они принадлежали потомкам служилых людей, безземельными были Яков Ларионов, Осип Афанасьев, Михаил Петров Лузины. Банщиковы среди дворохозяев
не числятся вовсе. Зерновые культуры высевались
на 28 десятинах, в среднем на двор приходилось
по 1,6 десятины, таким образом, пахотные наделы
увеличились в течение века на 1 десятину [5.
Л. 174–181об; 7. Л. 668–670].
Д. Ипатова, основанная в 1672 г. спасским попом Ипатом, насчитывала 15 дворов, из них 14
принадлежали служилым людям и казачьим детям, носившим фамилию Байгуловых, Белоусовых, Дементьевых, Ипатовых, Каповых, Поповых,
Хлебниковых, Шубиных. Наибольшая запашка в
1,5 десятины была у отставного пешего казака
Ивана Ипатова Большого с сыном Андреем, который состоял в пешей службе и нес ее без хлебного
жалованья. Отставной пеший казак Борис Ипатов
73
обрабатывал 0,5 десятины земли, пеший казак
Алексей Ипатов – одну; пеший казак Петр Ипатов
запашки не имел. В целом по дворам пашня насчитывала от 0,5 до 1 десятины в одном поле. К
середине XVIII в. в деревне насчитывалось 12
дворов разночинцев, пашню имели только потомки казачьего сына Ивана Прокопьева Белоусова.
Три его внука обрабатывали по одной десятине
каждый, и, хотя размер пашни на один двор не
увеличился, общая площадь запашки потомков
Ивана Белоусова возросла. К концу XVIII в. в
д. Ипатовой насчитывалось 12 дворов, все дворохозяева носили фамилию Поповых, два человека
пашни не имели, всего же под зерновыми культурами находилось 20,5 десятины земли, на один
двор в среднем засевалось по 1,7 десятины земли,
что свидетельствует о росте посевных площадей
[5. Л. 195–205; 7. Л. 673–674об].
Д. Калтайская в начале XVIII в. насчитывала 6
дворов, в двух проживали казачий сын Семен
Максимов Смокотнин и казачий сын Лука Иванов
Смокотнин, обрабатывавшие 0,25 и 0,5 десятины
земли соответственно. Еще одним двором проживала вдова казачьего сына Максима Смокотнина
Марфа Лукьянова дочь с сыновьями Иваном и Лукой, ее пашня составляла 0,25 десятины в поле. В
1759 г. в деревне было всего 4 двора, все дворохозяева носили фамилию Смокотниных, причем в
двух хозяйствах наблюдался резкий рост пашенной земли. Так, в хозяйстве Ивана Максимова
Смокотнина пашня составляла 9 десятин, а в хозяйстве его брата Луки – 6 десятин. Возросла запашка и у Ивана Лукьянова Смокотнина на
1,5 десятины по сравнению с отцовской [5.
Л. 205об–210об; 7. Л. 675–676об].
Любопытны результаты развития земледельческих хозяйств разночинцев в д. Вершининой. В
1720 г. в ней было 7 дворов, принадлежавших
служилым людям и казачьим детям Вершининым,
за исключением двора пешего казака Тимофея Турускова. Запашка служилых людей Вершининых
не превышала одной десятины на один двор. В
середине XVIII в. в деревне было 12 дворов, 10
принадлежали разночинцам Вершининым и 2 –
Кузнецовым, а Тимофей Турусков значился
умершим (в возрасте 80 лет). Запашка Ивана Григорьева Вершинина возросла на 1,5 десятины и
составила 2 десятины в одном поле; внуки отставного конного казака Алексея Прокопьева Вершинина Степан, Григорий и Василий обрабатывали
одну, три и пять десятин земли соответственно;
внук казачьего сына Алексея Семенова Вершинина Михаил увеличил запашку с 1 до 2 десятин;
сыновья Ивана Борисова Вершинина Василий и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
А.А. Чурсина
Егор имели запашку по 2 десятины каждый, в то
время как отец обрабатывал 0,5 десятины в одном
поле; сыновья казачьего сына Федора Ларионова
Вершинина Григорий, Семен и Иван обрабатывали 1, 5 и 3 десятины соответственно; и, наконец,
сын Матвея Вершинина Иван сумел увеличить
свою пашню до 5 десятин, в то время как вдова
Матвея Вершинина Прасковья в 1720 г. никакой
запашки не имела. Таким образом, в середине
XVIII в. размеры пашни у разночинцев д. Вершининой были значительными, не было ни одного
двора, где бы пашня отсутствовала [5. Л. 213–215;
7. Л. 678–682].
Подводя итоги земледельческому освоению
земель Спасского стана за период с 1720 по
1759 г., можно сказать, что к середине века увеличился процент беспашенных дворов, но не в таком
соотношении, как в Подгороднем стане, их количество составило 32 % (30 дворов), большинство
хозяйств составляли те, где возделывалось от 0,5
до 2 десятин земли (45 %, 42 двора). Не наблюдается какого-либо масштабного увеличения и прироста пашенных площадей в хозяйствах разночинцев. Только в д. Калтайской и Вершининой
отмечен рост посевных площадей на 2–5 десятин в
отдельных хозяйствах потомков служилых людей.
Тем более ценны и интересны сведения, полученные при сопоставлении уровня развития земледелия в хозяйствах потомков служилых людей и
крестьян, проживавших в с. Спасском. Несмотря
на то, что 15 % крестьян к концу века не имели
пашен, рост посевных площадей составил 1,5 десятины на один двор в течение века. Оценивая
итоги аграрного развития Спасской волости к
концу XVIII в., Н.Ф. Емельянов установил, что в
1799 г. на зерновые культуры приходилось около
230 десятин, или по 0,3 десятины на человека, что,
без сомнения, мало, почти на половину меньше,
чем по с. Спасскому [10. С. 69]. Таким образом,
Спасская волость оставалась в земледельческом
отношении слабо развитой, несмотря на усилия
потомков служилых людей и, особенно, крестьян.
К концу века в волости отсутствовали рыбные и
лесные промыслы, сильнее развивалось скотоводство. По данным на 1759 г. удалось установить
количество лошадей в хозяйствах разночинцев и
крестьян. По Подгороднему стану из 112 дворов
разночинцев безлошадными были 28 (25 %) дворохозяев, причем рядом с 10 фамилиями стоит отметка «хвор», «хром на левую ногу», «ногами не
владеет», «дряхл», в то время как посевов не было
у 82 разночинцев (73,2 %). Всего в хозяйствах разночинцев насчитывалось 136 лошадей, в 52 – по
одной лошади (около 40 % хозяйств), в 22 – по
две, в 6 – по три, в 3 – по четыре, в хозяйстве Якова Толмачева было 10 лошадей [7. Л. 576–618].
Что касается Спасского стана, то здесь из 93
дворохозяев-разночинцев лошадей не имели лишь
10 человек (11 %), всего насчитывалось 198 лошадей, в среднем по 2 на один двор (больше, чем в
Подгороднем стане). В 32 дворах было по одной
лошади, в 24 – по две, в 11 – по три, в 7 – по 4, в
5 – по 5, в 3 – по 6, в хозяйстве Ивана Максимова
Смокотнина насчитывалось 14 лошадей. Любопытные результаты дает сравнение количества
лошадей в хозяйствах крестьян и разночинцев с.
Спасского. В середине XVIII в. у Ивана Семенова
Пахандрина было 3 лошади, у Афанасия Васильева Старицина – 2, у Андрея Семенова Одинцова и
Осипа Иванова Балахнина – по одной. У крестьян
из 67 дворохозяев 10 (15 %) лошадей не имели, в
среднем на один двор приходилось около 3 лошадей (больше, чем в хозяйствах разночинцев обоих
земледельческих районов). У трех крестьян было
по 10 лошадей, у двух – по 6 и 8. По одной лошади
было у 20 крестьян (35%) [7. Л. 655об–707].
К сожалению, не сохранилось сведений о наличии скота по каждому хозяйству Спасского села
в конце XVIII в. Удалось установить, что в 1799 г.
на 59 дворов приходилось 647 голов скота, или в
среднем по 11 голов. Среди всех выделялись крестьянские хозяйства Алексея Карташова, Афонасия Конева, Василия Ларина, Ивана Конева, Федора Маметева, Ивана Зоркольцева, Михаила Карташова, Петра Пахандрина, которые содержали от
20 до 30 голов [11. Л. 46]. Опись, «учиненная в
Спасском волостном суде о погорении с. Спасского у крестьянина Федора Пахандрина хоромного
строения и протчего», дает возможность проследить, что было в хозяйстве у крестьян в имущественном плане. Так, «хоромного строения со двором» сгорело на 60 руб., «в покое святых образов» – на 5 руб., «платья и обуви мужского и женского» – на 30 руб., конской упряжи – на 10 руб.,
кос, серпов, топоров – на 6 руб., «разного хлеба и
харчу» – на 20 руб., посуды – на 15 руб., свиней –
на 5 руб. [12. Л. 107]. Таким образом, скотоводство в хозяйствах крестьян Подгороднего и Спасского станов занимало ведущую роль. Ведомость
на 1794 г. содержит информацию о продуктах, находившихся в продаже, и ценах на них: мясо говяжье свежее стоило 60 коп. за пуд, мясо барашка – 20 коп., свиное – 20 коп., масло – 4 р. 20 коп.
за пуд, один гусь – 25 коп., одна пара уток – 12
коп., поросенок – 15 коп., курица – 10 коп., яиц
десяток – 3 коп. [13. Л. 32об].
Что касается развития ремесел и промыслов,
отмечается отсутствие «рыбного и звериного про-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Хозяйственное освоение Томского уезда служилыми людьми в XVIII в.
мысла» к концу XVIII в. в Спасской волости (объединившей подгородние земли). В то же время ее
жители приспосабливались к нуждам городского
хозяйства и соседних волостей, стремились обслуживать их транспортом, поставками леса и
дров, извести. Например, в 1793 г. крестьяне
д. Батуриной Суранов, Вагин, Барабанов и Шубин
подрядились поставить в д. Вершинину Варюхинской волости 660 пудов жженой извести, 13 крестьян Спасской волости не доставили Вороновскому винокуренному заводу за 1788–1791 гг. в
большом количестве обручи, дрова и бочатый лес.
Среди не выполнивших обязательства числились
Василий Попов, Яков и Дмитрий Поповы, Дмитрий Плотников, Данил Болтовский [12. Л. 15об–
16]. О продаже дров крестьянами Спасской волости говорится в «Ведомости… жительствующим крестьянам сколько потребно ежегодно лесу на дрова
по числу печей в избах, банях и для овинов … также
на другие крестьянские необходимые надобности».
В с. Спасском на продажу требовалось лишь 5 поленей, в то время как для топки печей в избах – 898; в
д. Аникиной и Шутовой для собственного потребления – 231 полено, а для продажи – 126; в д. Ипатовой
для топления изб было необходимо 187, а для продажи – 64; в д. Лучановой – 90 и 42 соответственно
[11. Л. 103–105].
Подводя итог исследованию хозяйственного
освоения Подгороднего и Спасского станов служилыми людьми и их потомками, можно сделать
вывод, что служилые люди стали первыми, кто
75
начал осваивать указанные земли в сельскохозяйственном отношении, крестьяне проживали лишь
в с. Спасском. Увеличение посевных площадей на
протяжении XVIII в. было незначительным, многие потомки служилых людей перестали обрабатывать землю, небольшой, но стабильный рост
посевных площадей отмечался в с. Спасском,
большинство жителей которого составляли потомки крестьян-первопоселенцев.
ЛИТЕРАТУРА
1. Кузнецкие акты XVII – первой половины XVIII вв.
Сборник документов. Кемерово, 2000. Вып. 1.
2. Винокуров М.А. Экономико-географические особенности аграрного освоения Сибири // Иркутский историкоэкономический ежегодник. Иркутск, 1999. С. 46–53.
3. Миллер Г.Ф. Историко-географическое описание Томского уезда (1734 г.) // Источники по истории Сибири досоветского периода. Новосибирск, 1988. С. 65–101.
4. Российский государственный архив древних актов
(РГАДА). Ф. 214. Кн. 1371.
5. Государственный архив Томской области (ГАТО).
Ф. 321. Оп. 1. Д. 1а.
6. Государственный архив Алтайского края (ГААК). Ф. 1.
Оп. 1. Д. 308.
7. ГААК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 328.
8. Булыгин Ю.С. Приписная деревня Алтая в XVIII в.: в
2 ч. Ч. 2. Барнаул, 1997.
9. ГАТО. Ф. 259. Оп. 1. Д. 5.
10. Емельянов Н.Ф. Заселение русскими Среднего Приобья в феодальную эпоху. Томск, 1981.
11. ГАТО. Ф. 259. Оп. 1. Д. 6.
12. ГАТО. Ф. 259. Оп. 1. Д. 1.
13. ГАТО. Ф. 259. Оп. 1. Д. 4.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94(470)(571.1)
В.А. Скопа
ИСТОРИЯ ОРГАНИЗАЦИИ СТАТИСТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА СИБИРСКОГО КАЗАЧЬЕГО
ВОЙСКА ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА
Оформление статистического отдела при войсковом хозяйственном правлении не дало должного результата. Практическая потребность в унифицированном и комплексно сформированном статистическом материале привела к организации статистического отдела при казачьем отделении Главного управления Западной Сибири. Привлечение секретаря в
статистический отдел позволило перейти к всестороннему формированию статистических сведений и бесперебойному
их представлению по формам всеподданнейшего отчета в министерство.
Ключевые слова: статистическая система, управление, Западная Сибирь, история, казачье войско, статистический
отдел.
В современных исторических исследованиях
уделяется серьезное внимание проблемам становления и развития отдельных государственных институтов, механизмам их функционирования и
непосредственного взаимодействия как на региональном уровне, так и общегосударственном.
Существенно меньшее внимание уделено изучению системы статистических учреждений Западной Сибири, которая во второй половине
XIX в. играла важную роль в организации управления и координации функционирования административно-государственных институтов и их составляющих звеньев. Фактически остается неизученным статистический отдел Сибирского казачьего войска, игравший важную роль как с точки
зрения стратегического значения, так и социальноэкономического и социокультурного развития и
изучения региона. Отдельные исследования сибиреведов по различным сюжетам Сибирского казачьего войска фактически не затрагивали проблем, связанных со статистическим отделом и его
деятельностью, хотя обращались к отдельным статистическим данным, которые комплектовались в
нем [1–4].
Возникновение и развитие системы статистических служб было неразрывно связано с государственными структурными единицами. По мнению
Ерошкина, «усложнение задач государственного
управления, рост материальных и людских ресурсов страны (городов, промышленности, внутренней и внешней торговли) толкали правительство
на создание органов статистики, на сбор статистической информации с мест» [5. С. 388–389]. Формирование общегосударственной системы статистического учета в лице отдельных статистических учреждений являлось тем прогрессирующим
началом в управлении, когда принцип необходимости качественного статистического материала о
территории, населении и его занятиях, социокультурном развитии являлся первостепенным и был
необходимым материалом для выработки управленческих решений.
Правовое оформление статистических учреждений в общегосударственном масштабе было заложено Высочайшим Манифестом от 8 сентября
1802 г., где было определено: «…каждому Министру в конце года подавать Его Императорскому
Величеству через Правительствующий Сенат
письменный отчет в управлении всех вверенных
ему частей» [6. С. 25–43]. Региональное оформление статистических учреждений началось с середины 30-х гг. XIX в., с возникновением губернских и областных статистических комитетов,
структурная эволюция которых продолжалась до
середины 60-х гг. XIX в.
Административное становление статистической системы в структуре Сибирского казачьего
войска относится ко второй половине XIX в. Процесс становления статистического отдела в казачьем войске и, как следствие, развитие статистического учета являлись имманентными всей
административной структуре войскового правления. Объяснялось это во многом необходимостью
контроля, системного учета, а также изучением
жизни и быта казачьего населения. Учитывая территориальный размах расселения Сибирского казачьего войска, потребность в статистическом
учете имела первостепенную значимость. Усиливали это и динамические процессы пореформенного периода, характеризующиеся усложнением
социально-экономических отношений. Сибирские
казаки по своему происхождению являлись казаками служивыми. Они, как отмечал Г.Е. Катанаев,
набирались «по царскому указу, воеводскому приказу» [7. С. 8], что во многом и обусловило их специфику. В отличие от донских, сибирские казаки рас-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
История организации статистического отдела сибирского казачьего войска
полагались не компактным районом проживания, а
заселили сравнительно узкую пограничную полосу
протяженностью свыше 2000 верст, что подчеркивало необходимость строгого и системного статистического учета, подконтрольности территории и
населения [8. С. 11]. Учет хозяйственного быта и,
как следствие, экономическое регулирование казачьего населения, реализация стратегических задач – все это способствовало активному развитию
статистических учреждений.
Анализируя переписку между войсковым
правлением Сибирского казачьего войска и центральными ведомственными учреждениями, становится очевидной необходимость внутриструктурного статистического учета. Причем не с целью разового формирования статистического материала, а системного его накопления с последующей обработкой «в интересах войска и развития статистических данных» [9. Л. 1–2]. Нормативное оформление статистического отдела при
Войсковом хозяйственном правлении было закреплено на «основании высочайше утвержденного
19 февраля 1865 г. положения комитета министров», где прописывалось, что «при войсковом хозяйственном правлении и на общем основании
губернских и областных комитетах согласно положениям к 386 ст. ч. 1 т. II свода по продолжению 1863 г. образуется статистический отдел…»
[9. Л. 2]. Данным положением закреплялось и финансовое обеспечение статистического отдела.
Обработка накопленных статистических сведений,
необходимых для Центрального статистического
комитета, возлагалась на войсковое правление,
деятельность которого распространялась «на части областей Сибирских Киргизов и Семипалатинской в границах, где размещено Сибирское войско» [9. Л. 2–2об]. Первоначально на организованный статистический отдел возлагался хозяйственный учет, который заключался в реализации
контрольно-ревизионных функций. На практике
во многом учет подведомственной территории носил самопроизвольный характер.
Территориальный охват деятельности статистического отдела был очень большим, что осложняло и без того его слабое функционирование.
Руководство войска испытывало определенные
сложности в получении статистических данных. С
целью формирования статистического материала
войсковым правлением использовались фрагментарные сведения текущего делопроизводства, касающиеся казачества. Сюда привлекались материалы главного управления Западной Сибири и
окружного штаба. Начало практической деятельности статистического отдела при Сибирском ка-
77
зачьем войске растянулось на несколько лет, невзирая даже на министерские предписания по части его функционирования. Анализ текущего делопроизводства войскового правления о деятельности статистического отдела и текущей статистики
показал, что они существовали лишь формально.
Подтверждением является ежегодная отчетность
хозяйственного правления, где отмечалось, что
«войсковое хозяйственное подразделение со времени учреждения статистического отдела и … по
настоящие время 1873 г. израсходовало из сумм
войска 15 тысяч рублей, а между тем статистические сведения остались неразработанными…» [9.
Л. 2об]. Во многом проблема заключалась, вопервых, в отсутствии квалифицированных специалистов, практическая деятельность которых
позволила бы добиться должного результата, и,
во-вторых, работы «служивых людей» по формированию статистических данных не позволяли
систематизировать копившийся материал, а также
его обрабатывать, использовать в практических
целях и распространять на качественной и научной основе, поскольку он носил фрагментарный
характер. В одном из отчетов войскового хозяйственного правления Сибирского казачьего войска
отмечалось: «Статистические сведения остаются
неразработанными и безгласными, так как по войску не публикуются, а поэтому не могут быть
применены к делу развития экономического быта
казачьего населения…» [9. Л. 3].
С целью решения стоящих проблем по формированию и обработке статистического материала
по Сибирскому казачьему войску его руководством была предпринята действенная мера. Было
решено «прикомандировать к войсковому правлению офицера этого войска» с целью системного
занятия статистическими работами [9. Л. 3]. Администрация войскового правления делала ставку
на знание и понимание необходимости формируемого материала со стороны привлекаемого офицера. Но предпринятая попытка не дала должного
результата. К тому же «сбор и обработка статистических сведений были возложены на областные правления по принадлежности — Акмолинский и Семипалатинский статистические комитеты, а пятое отделение Сибирского казачьего войска занималось составлением общих таблиц, относящихся до него» [9. Л. 3]. Деятельность привлеченного военного «специалиста» сводилась к компиляции статистических данных, формируемых
при областных статистических комитетах.
Понимая важность и значимость статистических сведений в практической деятельности во
вверенной территории, казачье руководство, с це-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
В.А. Скопа
лью системного комплектования материала о Сибирском казачьем войске, вынуждено было прикомандировать должностных лиц – по одному человеку к каждому статистическому комитету. Основная задача, которая решалась данной мерой, –
это системное комплектование материала о казачьем войске, его занятиях и быте. Прикомандированные лица получали ежегодное вознаграждение по 400 рублей каждый, которые отпускались
из войсковых сумм. Предпринятая мера по налаживанию процесса комплектования статистических сведений не принесла должного результата,
даже несмотря на подробный сбор сведений и составление статистических таблиц, которые оказались «неудобными и не достигали поставленной
цели». Причины «неудобства» заключались в том,
что поступающие статистические данные из областных правлений представляли собой «только общие, ничего не говорящие цифры». Формируемые
статистические сведения в Акмолинском и Семипалатинском статистических комитетах были
фрагментарными и отражали только общую картину по областям, что «касается казачьего войска,
то сведения были заключены в ряде форм и не
могли удовлетворять войсковое хозяйственное
правление» [9. Л. 3–3об.]. Так, в отчетах войскового хозяйственного правления отмечалось: «Чиновники областных правлений были не в состоянии руководить в статистических работах по казачьему населению, в формировании разных сведений об общественном казачьем быте. Они, имея
прямые обязанности на службе, на свои занятия
статистикой войска смотрели как на дело побочное и ограничивались лишь техническими процессами свода данных, представленных от уездов, без
всякой научной, сколько-нибудь тщательной обработки статистического материала» [9. Л. 3–4].
Формируемые статистические данные областными комитета не давали должного результата не
только для форм ведомственного отчета по таблицам Министерства внутренних дел в системе иерархической подотчетности, но и не находили практической реализации на уровне хозяйственного
правления Сибирского казачьего войска. Данное
обстоятельство находило отражение в постоянно
повторяющихся со стороны военного министра
замечаниях «о недостаточной обработке данных в
годовых отчетах», что не могло быть не замечено
войсковой администрацией [9. Л. 4]. Не дало
должного результата и то, что в состав областных
статистических комитетов входил наказной казачий атаман в качестве непременного члена. В целом, поступающая информация не удовлетворяла
руководство Сибирского казачьего войска. Сведе-
ния были отрывочными, а большинство их было
направлено «преимущественно для потребностей
областной администрации и для разработки общих
статистических сведений в областях» [9. Л. 6]. Во
многом это и послужило основанием для нового
порядка формирования статистических сведений о
казачьем населении и его быте путем реорганизации существующей системы статистического учета в границах войскового правления.
Для этого руководство Сибирского казачьего
войска вынуждено было ходатайствовать о предоставлении правлению права пригласить секретаря для выполнения обязанностей по статистической части. Учитывая опыт работы предыдущих
лет, руководящие структуры войскового правления видели организационные сложности в функционировании статистического отдела. Результатом работы являлись неполные сборы статистических данных, а то и вовсе их отсутствие, что и заставило незамедлительно решать стоящую проблему на высшем административном уровне Сибирского казачьего войска. Основное внимание
казачьего руководства было сосредоточено на таких практических вещах статистической деятельности, как формирование, обработка, систематизация и комплексное представление материала, в
первую очередь по формам всеподданнейшего отчета войскового начальства. Основное внимание
было обращено «на специалиста по этому предмету или человека, знакомого с этим предметом, но
совершенно свободного от других служебных обязанностей, так как он должен непременно прояснять по войску для подробного ознакомления и
получения официальных статистических сведений…» [9. Л. 5–6]. Основной целью данного прошения являлось «качественное» укомплектование
штатов статистического отдела, пусть в лице одного специалиста, но «знающего суть дела и несущего ответственность».
Административная заинтересованность в самостоятельном статистическом отделе при Сибирском казачьем войске прослеживалась в неоднократных ходатайствах самого казачьего руководства. Так, в одном из писем, поясняющем положение по статистической части, писалось: «Войсковое начальство Сибирского казачьего войска не
может требовать при каждом случае исполнения
для себя тех или иных работ. При этом каждый
областной комитет может доставлять сведения
только о части войска, расположенной в одной
области. Свод данных о казачьем населении по
обеим областям должен производиться в войсковых учреждениях, т.е. в казачьем отделении – в
органе войскового наказного атамана, где состав-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
История организации статистического отдела сибирского казачьего войска
ляется всеподданнейший годовой отчет по Сибирскому казачьему войску» [9. Л. 6–7]. Для решения
этой проблемы было решено возложить «статистические труды специально на особого секретаря», и эта должность по распоряжению наказного
атамана «должна состоять не при Войсковом хозяйственном правлении, а при казачьем отделении
Главного управления Западной Сибири» [9. Л. 7].
Одна из основных причин, которая заставила
структурно изменить пребывание статистического
отдела, заключалась в составлении всеподданнейшего годового отчета по Сибирскому казачьему войску. Главная цель, которую преследовало
казачье руководство, – контролировать процесс
формирования и представления статистического
материала и по возможности не допускать «нецелесообразности статистических данных», которые
имели место ранее.
В организационной структуре казачье отделение представляло собой административный орган,
через который войсковому казачьему атаману подавались предложения по устройству быта казачьего населения в формах статистической отчетности, «имеющих практическую значимость, целесообразность и нужность». Контроль со стороны
казачьего руководства по формированию статистических сведений и укреплению статистической
системы не ограничивался структурной реорганизацией статистического отдела – перенесением его
деятельности из войскового хозяйственного правления в казачье отделение Главного управления
Западной Сибири. Отдельное внимание было обращено и на региональную сеть статистических
служб в лице уездных начальников и местных учреждений. В пояснении к деятельности статистического отдела отмечалось: «Статистические сведения по многим вопросам, интересующим казачье отделение, будут поступать от уездных начальников и других местных учреждений», а так
как они будут поступать в казачье отделение
Главного управления Западной Сибири, то «будут
составляться с большею аккуратностью и вниманием…» [9. Л. 7–7об.]. Данное предписание упорядочивало не только структурно оформленный
статистический отдел как аккумулирующий центр
по статистической части Сибирского казачьего
войска, но предопределяло и основные направления деятельности региональной статистической
сети в территориальных границах Сибирского казачьего войска.
Вся ответственность за деятельность статистического отдела была возложена на секретаря, который имел схожие обязанности с секретарями
губернских и областных статистических комите-
79
тов. Финансовое обеспечение секретаря статистического отдела Сибирского казачьего войска было
приравнено к секретарям губернских и областных
статистических комитетов с выплатой 750 рублей
в год [9. Л. 8]. Причем в войсковом правлении
предусматривалась еще сумма в 450 рублей, которая могла быть использована «по назначению или
других надобностей» [9. Л. 8 об.]. Сюда относились расходы по сбору и обработке статистических сведений, на письменные потребности, на
приобретение учебных пособий, книг, журналов,
расходы по изданию статистических трудов и на
командировку различных лиц со статистическими
поручениями. Окончательное оформление статистического отдела при Сибирском казачьем войске
и закрепление секретаря к середине 70-х гг. XIX в.
позволило перейти к системному комплектованию
статистического материала и всестороннему изучению жизни и быта Сибирского войскового казачества.
В конце 70-х – начале 80-х гг. XIX в. активизировала систему статистического учета в структуре Сибирского казачьего войска и политика государства. Как отмечает В.А. Шулдяков, «…в условиях тяжелейшего бюджетного кризиса правительство взяло курс на превращение войска в самообеспечивающуюся и самоокупаемую вооруженную силу…Сократив объем военных обязанностей, государство дало казакам свободное время, а переведя их с казенного провианта на собственное иждивение и заставив снаряжаться на
службу за собственный счет, подтолкнуло к активизации хозяйственной деятельности и личной
инициативы» [10. С. 13–14]. Данные обстоятельства способствовали активизации статистического
учета и контроля уже не столько в целях отчетности, сколько в нуждах управления и координации
действий на местах.
Формируемый статистический материал в
структуре Сибирского казачьего войска приобретал унифицированный характер, являясь главным
цифровым источником для управленческих нужд
и годовых отчетов войскового начальства. Роль
статистических данных как инструмента к организации управления и руководства существенно возросла. Из переписки казачьего руководства с центральным ведомством это отчетливо видно. «Постоянно встречается необходимость войсковой
администрации для своих мероприятий и соображений в подробных и точных статистических данных разного рода о казачьем населении» [9. Л. 9].
Накапливаемые статистические сведения в
статистическом отделе Сибирского казачьего войска находили отражение в официальной печати и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
В.А. Скопа
отдельных периодических изданиях. Формируя
официальные данные, статистический отдел Сибирского казачьего войска уделял отдельное внимание «необязательным» работам, что проявлялось в комплектовании этнографических и исторических сведений о вверенной территории и населении [11. Л. 7–9].
Таким образом, формирование статистического отдела при войсковой хозяйственном правлении, а впоследствии при казачьем отделении главного управления Западной Сибири являлось социально-экономической и политической потребностью, направленной на удовлетворение организационных и управленческих начал. Формируя статистические данные о казачьем населении, его быте, занятиях, социально-экономическом положении, роль статистического отдела, а равно и статистического материала возрастала. С усложнением
форм статистического учета прослеживалась интенсификация деятельности статистической системы Сибирского казачьего войска. Накапливаемые статистические сведения находили отражение
во всеподданнейших годовых отчетах и в отдельных статистических описаниях по Сибирскому
казачьему
войску,
являясь
практико-
ориентированным и незаменимым материалом для
управления территорией и ее изучения.
ЛИТЕРАТУРА
1. Недбай Ю.Г. История казачества Западной Сибири,
1582–1808 гг. Ч. 1–4, Омск, 1996.
2. Недбай Ю.Г. Казачество Западной Сибири в эпоху
Петра Великого. Омск: Изд-во Ом. гос. пед. ун-та, 1998.
3. Шулдяков В.А. Гибель Сибирского казачьего войска
1917–1920. Кн. 1. М., 2004.
4. Ивонин А.Р., Колупаев Д.В. История Алтайского казачества.
Алтайские казаки в XVIII–XIX вв. Барнаул, 2008.
5. Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 2008.
6. Санкт-Петербургский журнал. 1804. № 1.
7. Катанаев Г.Е. Западносибирское служилое казачество
и его роль в обследовании и занятии русскими Сибири и
Средней Азии. СПб., 1908. Вып. 1.
8. Ивонин А.Р., Колупаев Д.В. История Алтайского казачества.
Алтайские казаки в XVIII–XIX вв. Барнаул, 2008.
9. Исторический архив Омской области (ИАОО). Ф. 3.
Оп. 9. Д. 15239.
10. Шулдяков В.А. Гибель Сибирского казачьего войска
1917–1920. М., 2004. Кн. 1.
11. Центральный исторический архив Республики Казахстан (ЦИА РК). Ф. 471. Оп. 1. Д. 3.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94(470)«19»
В.И. Баяндин
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ВОИНСКИХ ЧАСТЕЙ РЕГУЛЯРНОЙ АРМИИ
КАК ПОЛИЦЕЙСКОЙ СИЛЫ В РОССИИ (ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ХIХ – НАЧАЛО ХХ в.)
Рассматриваются причины и основания использования регулярных частей русской армии при подавлении народных и революционных волнений во второй половине ХIХ – начале ХХ в.
Ключевые слова: армия, полицейская сила, карательные экспедиции, содействие гражданским властям.
В определенные исторические периоды правительствам разных стран приходится прибегать к
использованию военной силы государства как к
последнему средству сохранить контроль над политической ситуацией и вышедшим из повиновения народом. Россия и русская армия не были исключением из этого общего правила. Привлечение
и использование регулярных войск против «толпы», так в документах и приказах часто именовали
не подчиняющуюся массу людей, регламентировалось соответствующими инструкциями и предписаниями. Тем более, что случаев привлечения
регулярных частей к подавлении народных выступлений в истории императорской России в ХIХ –
начале ХХ в. становилось все больше и больше. К
вопросу о том, кто имел право вызывать регулярные воинские части, в каких случаях они могли
быть вызваны, а также как взаимодействовали в
этой ситуации между собой военные и гражданские власти, нам и хотелось бы обратиться.
Масштабные народные волнения, прокатившиеся по стране «по случаю» отмены крепостного
права, и необходимость привлечения регулярных
войск к выполнению полицейских функций заставили правительство и высшее военное руководство обратить внимание на разработку различных
наставлений, положений, инструкций по использованию военной силы для подавления народных
волнений. Уже в начале сентября 1861 г. Совет
министров принимает Положение «О наставлении
воинским начальникам в случае употребления
войск для усмирения народных волнений и беспорядков». В Положении оговариваются ситуации,
при которых гражданские лица имели право вызвать воинскую часть и как должны взаимодействовать в этом случае гражданские и военные
должностные лица для «скорейшего успокоения
народного возмущения». Подчеркивалось, что вызов воинской части производится только по письменному требованию, поступившему от губернаторов, исправников или городничих. В документе
указывалось, что офицер, командующий воинской
частью, поступает в подчинение полицейских чиновников или других лиц, которых назначили для
этих целей. За офицером, после получения распоряжения от начальствующего лица, остаётся право
решать, как следует действовать солдатам при наведении порядка: «холодным оружием или огнем»
[1. С. 274]. В Своде военных постановлений, изданном в 1859 г., также отмечалось, что «употребление огнестрельного оружия противу неповинующихся крестьян производится не иначе, как по
приказанию гражданской власти, но отнюдь не по
распоряжению военного офицера» [2. С. 107]. В
некоторых случаях закон разрешал офицеру действовать силой оружия, не дожидаясь распоряжения от того, кому он должен подчиняться. Таких
случаев называлось два: «…когда возмутившиеся
сами нападут на воинскую часть и когда необходимо спасать жизни начальствующих лиц, которым угрожает опасность насильственных действий со стороны возмутившихся» [1. С. 274].
В 70–80-е гг. ХIХ в. в ряде сибирских городов
из-за недостатка полицейских служащих практиковалось назначение нижних чинов из воинских
частей на низшие полицейские должности. Но исполнение этими лицами новых служебных обязанностей вызывало заслуженную критику со стороны обывателей. Так, в заметке, появившейся на
страницах газеты «Томские губернские ведомости» в 1872 г., автор обращал внимание на неудовлетворительный, по его мнению, состав полицейских служителей губернского города и предлагал свое решение этой проблемы: «Полицейский
служитель обходится до 72 рублей в год. Не лучше ли заменить солдат вольнонаемными людьми,
дав им содержание 12 рублей в месяц. За эту плату
можно найти полицейских служителей, вполне
удовлетворяющих своему назначению» [3]. Против использования нижних чинов как полицейских
служителей в городах Дальнего Востока также
выступал генерал-губернатор Восточной Сибири
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
82
В.И. Баяндин
М.С. Корсаков. По мнению генерал-губернатора,
«такую службу не следовало бы возлагать на
строевых нижних чинов» [4. Л. 15].
В июле 1872 г. появляется Указ императора
Александра II: «О разграничении прав и обязанностей военных и гражданских властей при усмирении народных беспорядков», в котором подробно
прописаны права и ответственность гражданских
и военных властей. В указе отмечалось, что «призыв войск зависит от усмотрения гражданского
начальства и возлагается на его ответственность»,
но после того как перед командованием воинской
части поставлена цель, то все дальнейшие действия военной силы идут под командованием офицера, на которого и возлагается вся ответственность» [5. С. 208]. Этим же законом разрешалось
гражданским властям «…в случаях, особенно настоятельных и не терпящих отлагательства, требовать содействия от начальников ближайшей воинской части …», то есть не тратить время на согласование этого вопроса с высшим военным начальством. В 70–90-е гг. ХIХ в. принимались дополнения к
правилам о привлечении воинских частей для содействия гражданским властям – приказы по Военному
ведомству 1877 г. № 427; 1883 г. № 14; 1889 г. № 45
и др. При этом расширялись и перечень должностных лиц, которые имели право вызывать воинские
части, и сфера применения военной силы.
Сопровождение лиц, ссылаемых в Сибирь,
возлагалось на конвойные или местные команды,
но в случае недостатка таких команд нередко
практиковалось привлечение регулярных воинских частей, что для Сибири было вполне заурядным явлением. Но высшему военному командованию подобное использование регулярных воинских частей очень не нравилось, прежде всего, потому, что это отрицательным образом сказывалось
на нравственном состоянии нижних чинов, и, вовторых, возложение дополнительных обязанностей на воинские части снижало уровень боевой
подготовки нижних чинов русской армии, за что
несло полную ответственность как местное военное, так и высшее военное руководство. В мае
1888 г. военный министр генерал-адъютант Ванновский издал приказ № 104: «Об освобождении
войск от конвоирования арестантов и окарауливания тюрем гражданского ведомства». Согласно
этому приказу исполнение названных функций
должны быть передано специально сформированным командам тюремной стражи. Этот приказ
привел к упразднению около 90 местных команд
по стране, но, как отмечалось в приказе, на сибирские военные округа этот приказ не распространялся [6. С. 148].
Многие из военного руководства в регионе
были уверены в том, что конвоирование ссыльных
не является достойным занятием для сибирских
частей, и по возможности старались отстаивать
свою позицию. Это ярко иллюстрирует следующий пример. В январе 1897 г. Управляющий Сибирским жандармским округом обратился к Иркутскому генерал-губернатору, командующему
войсками Иркутского военного округа А.Д. Горемыкину с настоятельной просьбой «… увеличить
количество выделяемых нижних чинов для конвоирования преступников в Восточной Сибири,
так как имеющихся жандармских чинов явно недостает …». На эту просьбу генерал-губернатор
ответил решительным отказом: «Возлагать надзор
за конвоем на старших офицеров Иркутского резервного батальона я не признаю возможным – по
несоответствию этого обязанности своему служебному положению, равно как и поручать это
дело младшим офицерам, которые при неустойчивости их взглядов легко могут подчиниться гибельному влиянию преступников, отличающихся
нередко обширными, хотя и поверхностными познаниями в науках и ловкою диалектикою, смущающей незрелые умы. Не считаю также возможным возлагать надзор за конвоем на унтерофицеров батальона, служба которых совершенно
необходима на месте и тем менее отправлять преступников при одних рядовых нижних чинов при
общем над ними надзоре со стороны одного из
таких же чинов ввиду недостаточного усвоения
ими, при краткосрочной службы в войсках, требований строгой военной дисциплины» [7. Л. 3–
3об.].
Но, как показывают многочисленные факты,
когда в такой спор вмешивались высшие власти,
то, как правило, интересы жандармских структур
брали верх над интересами военных. В специальных изданиях, предназначенных для офицеров,
рассматривались ситуации, когда воинские части
могли быть использованы для содействия гражданским властям в наведении порядка. Так, в изданной в начале ХХ в. брошюре перечислялись
ситуации, когда военнослужащие вправе использовать оружие против гражданских лиц: при необходимой обороне; часовыми и военным караулом;
командами, имеющими значение военного караула; чинами пограничной стражи; при содействии
войск гражданским властям; чинами жандармских
эскадронов и команд; военными начальниками в
случае открытого неповиновения или возмущения
со стороны подчиненных. И хотя привлечение
войск в помощь гражданским властям было упомянуто лишь как одна из подобных ситуаций, но
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Использование воинских частей регулярной армии как полицейской силы в России
именно такие случаи вызывали широкий общественный резонанс.
В циркуляре Главного Штаба, изданном в августе 1898 г., военнослужащим напоминали о том,
что употребление оружия в мирное время, как
правило, вызвано «…крайними обстоятельствами
и должно соответствовать воинским достоинству
и доблести … каждый солдат обязан помнить, что
всякое напрасное, не вызываемое необходимостью
и противное закону действие силой в отношении
мирных граждан ложится темным пятном на армию и влечет за собою строгую перед судом ответственность…» [8. С. 6]. Но, во-первых, от мнения нижнего чина мало что зависело, а во-вторых,
мнением нижних чином мало кто из должностных
лиц интересовался.
Весной 1905 г. Московский генерал-губернатор обратился в высшие инстанции с предложением при отправке войск для содействия гражданским властям либо использовать ружья старых
образцов, либо пользоваться специальными патронами меньшей дальности действия, чтобы не
было среди пострадавших случайных лиц. Разъяснения Главного Штаба были достаточно красноречивы и заслуживают того, чтобы их процитировать: «Вооружение войск всюду устанавливается в
исключительно боевых целях и в случае печальной необходимости действовать против народных
масс, нарушающих порядок, войска употребляют
присвоенное им вооружение. Вооружать же войска для действия против толпы особым оружием,
помимо неудобств с чисто военной точки зрения,
представляется весьма нежелательным и потому,
что такой порядок придавал бы войскам значение
силы, предназначенной для борьбы против народа.
… Между тем, мера эта, ввиду невозможности
предусмотреть где и какою частью потребуется
применить огнестрельное оружие для водворения
порядка потребовало бы при современном нахождении в наряде почти всех частей Европейской
России, двойного вооружения и обучения частей, на что не имеется ни средств, ни времени…»
[9. Л. 4–4об.].
Революционное движение в стране в 1905–
1907 гг., заметно отразившееся в настроениях
нижних чинов армии и флота, заставило правительство и высшее военное руководство использовать дополнительные факторы, чтобы сохранить
контроль над армией как важной опорой российского самодержавия. Стремясь сохранить лояльность воинских частей, Военное министерство в
1905 г. устанавливает бесплатную выдачу для
нижних чинов армии и флота чая, сахара, гимнастических рубах, постельного белья и повышает
83
до 6 рублей жалованье рядовому [10. Л. 1–2].
Прежде все это приобреталось нижними чинами
на их собственные деньги. 22 ноября 1905 г. по
Военному ведомству было отдано распоряжение
«Об усиленном довольствии войсковых частей,
вызываемых для восстановления порядка», согласно которому устанавливалась дополнительная
выдача нижним чинам мяса, крупы и денежного
довольствия [11. С. 836].
В начале февраля 1906 г. царем были утверждены новые «Правила о призыве войск для содействия гражданским властям». В Правилах отмечается, что войска могут быть привлечены «1.
Для охранения благочиния при церковных торжествах; 2. При тушении пожаров; 3. Для задержания
ушедших арестантов…». Но основное внимание
составители названных Правил уделили вопросу
использования войск при народных волнениях. В
этих правилах были подробно расписаны (37
пунктов!) действия войск во время подавления
народных беспорядков. С целью более оперативного вызова воинских частей было внесено следующее изменение: отныне войска можно было
вызывать не только по письменному, как было
ранее, но и по устному требованию должностных
лиц [12. С. 105].
В 1906 г. Государственный Совет, рассматривая вопрос о применении огнестрельного оружия
против бунтующей толпы, подчеркнул, что
стрельба вверх боевыми патронами должна быть
безусловно запрещена, так как «могут пострадать
люди, находящиеся далеко от места событий и не
принимающие участия в беспорядках…». Кроме
того, Госсовет высказался и против стрельбы холостыми патронами, аргументируя это тем, что
«при употреблении такой стрельбы, в особенности
если она сделается обычным приемом при подавлении беспорядков, всякие меры увещевания и
предупреждения утратят действие» [12. С. 104].
Весной 1906 г. была разработана и принята к исполнению специальная «Инструкция военным и
гражданским властям для противодействия беспорядкам среди населения», которую подписали министр внутренних дел Дурново и военный министр Редигер. Основной мыслью данной инструкции являлось деление территории военных округов и городов на районы и подрайоны, в каждом
из которых должна размещаться крупная воинская
часть. В каждом из районов и подрайонов назначался воинский начальник, и он был обязан
«…всеми имеющими средствами …оказывать содействие к прекращению беспорядков…при необходимости не стесняясь границами района» [13.
Л. 135]. Если в прежних инструкциях и наставле-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
В.И. Баяндин
ниях говорилось о том, что вызванные воинские
части должны подчиняться полицейским чиновникам и гражданским властям, то по новой инструкции устанавливался иной порядок взаимодействия: в инструкции подчеркивалось, что «при совместных действиях войск и полицейской, а также
частной стражи, та и другая подчиняются военному начальству» [13. Л. 134].
О страхе перед революцией, который охватил
местные сибирские власти, говорит такой факт:
11 октября 1906 г. начальник Томского губернского жандармского управления полковник Романов
направил в Департамент полиции следующее донесение: «Сегодня получена телеграмма временного генерал-губернатора: “Город Новониколаевск представляет собой притон воров и гнездо
анархистов, проведите немедленно повальные
обыски содействием местного гарнизона, начальнику гарнизона оказать содействие сообщено,
обыск проведите в октябре, чинов назначить по
уговору жандармских властей”. … Исполнение
приказания генерала … невозможно, город расположен на восьми верстах, жителей около 35 000,
мало чинов жандармского управления …» [14.
Л. 23]. Вскоре сверху последовало указание провести эту военную операцию позже, когда обстановка станет более спокойной [14. Л. 28].
В декабре 1906 г. МВД сообщило томскому
губернатору, что в Совет Государственной обороны внесено представление об организации государственного ополчения «для несения гарнизонной службы в военное время внутри страны с целью сокращения или полного освобождения полевых и резервных войск. … необходимо сформировать целые ополченческие дружины в городах:
Петербурге, Москве, Киеве, Севастополе, Новгороде, Кронштадте, Чите и Иркутске, в прочих же
местностях организовать из ратников … роты, полуроты, взводы, команды, подчинив их уездным
воинским начальникам». А далее следовало весьма важное дополнение: «По мнению Военного
министерства, следовало бы иметь в распоряжении местного военного начальства в виде особых
подвижных резервов еще особые ополченческие
части, для поддержания во время войны порядка
внутри страны, на случай народных волнений и
бедствий…» [15. Л. 1]. Это был новый подход к
использованию ополченческих частей, ранее закон
категорически запрещал использовать ополченческие части для «усмирения толпы, не повинующейся власти» [16. С. 101].
Ознакомившись с полученным документом,
Томский губернатор генерал-майор К.С. Нолькен
посчитал, что незаслуженно забыт город Томск, и
в Департамент полиции было отправлено секретное послание: «…город Томск, в котором находятся два высших учебных заведения: университет
и Технологический институт, а также Управление
Сибирской железной дороги [поэтому ему. – В.Б.]
потребуется для указанной надобности воинскую
часть не менее одной дружины. В городе Новониколаевске, где кроется много преступного элемента … понадобится не менее роты…» [15. Л. 9об.].
В 1906 г. в разные районы империи правительство отправляет карательные отряды для подавления революционных выступлений. Сибиряки также «имели счастье познакомиться» с двумя такими карательными экспедициями, которыми командовали генералы Меллер-Закомельский и Реннекампф. Военное ведомство, по указанию царя,
перед их отправкой выдало личному составу карательного поезда Меллер-Закомельского усиленное
денежное довольствие в следующем размере: всем
офицерским чинам двойные прогонные деньги в
оба конца пути и за всю командировку; подъемные деньги в размере: семейным – четырехмесячный оклад содержания и холостым – двухмесячный оклад содержания; суточные в размере полевых порционов по соответствующим должностям;
нижним чинам отпускать за все время командировки кормовые деньги в размере 25 копеек в сутки на человека и суточные в размере: унтерофицерам по 30 копеек, рядовым по 15 копеек…»
[17. С. 110]. Население Сибири долго помнило о
«подвигах» этих генералов-карателей. В 1907 г.
практика создания карательных поездов на крупных станциях Сибирской железной дороги была
возобновлена. В документах такие поезда будут
именоваться литерными поездами, в их состав будут включены пехотные части, пулеметные команды и саперы. Литерные поезда были готовы в
любой момент отправиться в указанное место для
наведения «законного порядка».
Денежные расходы при отправлении воинских
частей в помощь гражданским властям, как правило, брало на свой счет государство. Но бывало и
иначе, так, например, казакам и солдатам, направляемым для несения полицейской службы на сибирские золотые прииски в ХIХ – начале ХХ в.,
выплату вознаграждения брали на себя владельцы
этих приисков.
Если в 1905 г. власти были сильно напуганы
революцией и шли на уступки, то в 1906–1907 гг.
они чувствовали себя более уверенно и готовы
были демонстрировать силу. В ноябре 1907 г. Военный губернатор Забайкальской области генераллейтенант Эбелов в секретном распоряжении, направленном верхнеудинскому уездному воинско-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Использование воинских частей регулярной армии как полицейской силы в России
му начальнику, предписывал: «В случае активного
революционного проявления нужно прибегать к
вызову в достаточном количестве пехоты с пулеметами и приступать к открытию самого решительного огня до полного уничтожения толпы, не
щадя никого и не обращая внимания ни на какие
материальные потери: казенные или частные, а
также и на участие в толпе детей» [18. Л. 90].
Следует отметить, что революционные организации, не только обращались с призывами к
солдатам, матросам и казакам не применять оружие против гражданского населения, но и нередко
объявляли бойкот тем нижним чинам, которые
участвовали в карательных экспедициях. Много
лет спустя, в архиве библиотеки им. СалтыковаЩедрина был найден документ, в котором содержится признание эффективности бойкота участников карательных экспедиций. В январе 1907 г.
военный министр обратился к министру народного просвещения с настоятельной просьбой оказать
содействие «запасным нижним чинам лейбгвардии Семеновского полка при приеме на казенные должности, так как означенные чины затруднены до крайности в приискании себе занятий
или службы у частных лиц и предприятий, благодаря в высшей степени несправедливому и жестокому их бойкоту» [19. С. 235].
На наш взгляд, масштабы привлечения регулярных войск для содействия гражданским властям в Сибири, если и уступали таковым в европейской части страны по размаху, но, несомненно,
превосходили по интенсивности и разнообразию
методов их использования в регионе. Связано это
было, прежде всего, с определенной слабостью
полицейских структур в Сибири и на Дальнем
Востоке, насыщенностью региона преступным
элементом и частым привлечением воинских команд регулярных войск для конвоирования ссыльных и их охраны. Таким образом, практика использования воинских частей регулярной армии,
как полицейской силы для борьбы с народными
85
волнениями, в кризисные моменты истории не
только расширялась, но и становилась более разнообразной по формам и способам. В то же время
велась активная борьба за армию между революционными организациями и правительством, при
этом каждая из сторон использовала весь арсенал
доступных ей методов борьбы.
ЛИТЕРАТУРА
1. Полное собрание законов Российской империи
(ПСЗ РИ). 1861 год. Собрание 2-е. Т. 36, ч. 2. СПб., 1863.
2. Свод военных постановлений. Ч. 3: Наказ войскам,
кн. 2: Устав о службе войск. СПб., 1859.
3. Томские губернские ведомости. 1872. Январь. № 1.
4. Государственный архив Иркутской области (ГАИО).
Ф. 24. Оп. 10. Д. 200. Кар. 1665.
5. ПСЗ РИ. 1872 год. Собрание 2-е. Т. 47. СПб., 1875.
6. Русское военное обозрение // Военный сборник. 1888.
№ 8.
7. ГАИО. Ф. 25. Оп. 2. Д. 173.
8. Употребление оружия воинскими чинами и командами
в мирное время. Законы и разъяснения. Составил подполковник Звонков В.Г. СПб., 1903.
9. Государственный архив Российской Федерации, Департамент полиции, Особое отделение (ГАРФ. ДП ОО).
II отделение. Ф. 102. 1905. Оп. 233. Д. 2613.
10. Российский государственный военно-исторический
архив (РГВИА). Ф. 400. Оп. 2. Д. 7443.
11. ПСЗ РИ. 1905 год. Собрание 3-е. Т. 25. СПб., 1907.
12. ПСЗ РИ. 1906 год. Собрание 3-е. Т. 26. СПб., 1908.
13. ГАРФ. ДП ОО. Ф. 102. Оп. 233. Д. 1812. Ч. 1.
14. ГАРФ. ДП ОО. Ф. 102. Оп. 234. 1905–1906. Д. 2.
Ч. 29.
15. Государственный архив Томской области (ГАТО).
Ф. 3. Оп. 3. Д. 6342.
16. Баяндин В.И. Государственное ополчение в Сибири
в годы Русско-японской войны и первой российской революции (1904–1906 гг.) // Революционное и общественное движение в Сибири в конце ХIХ – начале ХХ в. Новосибирск, 1986.
С. 101.
17. Карательные экспедиции в Сибири в 1905–1906 гг.
Документы и материалы / Подготовил В. Максаков. М.; Л.,
1932.
18. Национальный архив Республики Бурятия (НАРБ).
Ф. 337. Оп. 6. Д. 41.
19. Крушкол Н.Б. Бойкот карателей // Исторический архив. 1956. № 1.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94(470+571).083:329.7
А.Л. Афанасьев
ОПЫТ АСКЫЗСКОГО СЕЛЬСКОГО ОБЩЕСТВА ТРЕЗВОСТИ МИНУСИНСКОГО УЕЗДА
ЕНИСЕЙСКОЙ ГУБЕРНИИ В 1905–1910 гг.
Показана работа общества трезвости в православном церковном приходе в хакасском селе Аскыз (Аскиз). Произошло оздоровление обстановки: сократились тайная продажа алкоголя, пьянство молодёжи; открылась школа грамоты, развивались самоуправление и взаимопомощь.
Ключевые слова: общество трезвости, трезвенное движение, православная церковь, крестьянство, самоуправление, хакасы, Сибирь, Аскиз.
Одной из проблем российской деревни в начале XX в. было пьянство, приводившее к многим
бедам: росту преступности, разорению и обнищанию крестьянства, росту социальной напряжённости [1]. Во многих местах России разрушительному пьянству противостояли церковно-приходские
общества трезвости. Цель предлагаемой статьи –
осветить выдающийся по своим результатам опыт
деятельности общества трезвости в Аскызском
православном миссионерском приходе с центром
в селе Аскызском (Аскыз) Минусинского уезда
Енисейской губернии в 1905–1910 гг. (ныне это
село Аскиз – центр Аскизского района Республики
Хакасия). В историографии деятельность российских дореволюционных сельских трезвенных объединений не изучена. По сравнению с предыдущей публикацией автора по рассматриваемой теме
[2] в настоящей статье использованы новые, не
введённые ранее в научный оборот материалы [3],
текст исправлен и дополнен, уделено больше внимания причинам успеха Аскызского общества.
Основным источником послужила брошюра
«Опыт борьбы с великим злом» руководителя Аскызского общества трезвости священникамиссионера Аскызского миссионерского прихода
отца Владимира Кузьмина. Рукопись её была закончена 22 января 1910 г. [4. С. 7]. (Даты везде
даны по старому стилю.) Вероятно, В. Кузьмин
ставил целью брошюры дать отчёт о деятельности
общества за первые пять лет его существования
(1905–1910 гг.) и ознакомить с его опытом тех, кто
занимается/будет заниматься трезвенной работой
в тюркских сёлах Минусинского уезда. (Аскызское общество было первым сельским обществом
трезвости в огромной Енисейской губернии.) История общества отражена здесь достаточно полно
и точно. Вторым источником является рапорт от
17 января 1911 г. исправляющего должность сек-
ретаря Енисейской духовной консистории в Канцелярию обер–прокурора Святейшего Синода о
церковных обществах трезвости, существующих в
Енисейской епархии [5]. В нём сообщались краткие данные об Аскызском обществе: название,
время возникновения, число прихожан в приходе,
число членов общества в первый год существования и «ныне», т.е. в конце 1910 – начале 1911 г.
Сведения подобных рапортов в Синод были основаны на отчётах с мест благочинных (священников – руководителей церковных округов – «благочиний») и приходских священников. То есть основой данных об Аскызском обществе трезвости послужил отчёт в благочиние или епархию того же
В. Кузьмина или его преемника. Сведения рапорта
не противоречат данным брошюры; они также
достоверны, но очень кратки и носят справочный
характер. Третьим источником послужили выступления священника В. Кузьмина в прениях на
Всероссийском съезде практических деятелей по
борьбе с алкоголизмом в Москве 8 и 10 августа
1912 г. Будучи участником съезда от Енисейской
епархии, он рассказал об идейном содержании и
приёмах противоалкогольной работы в Минусинском уезде в 1911–1912 гг. [3. С. 16, 21]. По–
видимому, часть приводимых им данных основывалась также на его опыте работы в Аскызском
обществе трезвости в 1905–1912 гг. Наконец, важным и достоверным источником является доклад
В. Кузьмина «Об объединении борцов за трезвость
из духовенства и народа», прочитанный на упомянутом Московском съезде 9 августа 1912 г. [6].
Здесь докладчик делился опытом работы основанного в 1911 г. в Минусинском уезде уездного православного «Братства молитвы и трезвости во имя
св. первоверховных апостолов Петра и Павла».
Судя по тексту, приведённые автором данные о
содержании, успешных и отвергнутых направле-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Опыт Аскызского сельского общества трезвости Минусинского уезда Енисейской губернии в 1905–1910 гг.
ниях деятельности относились не только к работе
в Братстве, но и в Аскызском обществе трезвости.
Рассмотрев источники, перейдём к истории
общества. Любое дело начинается с общественной
потребности и личности зачинателя. Таким зачинателем и руководителем трезвенного дела в Аскызском приходе был русский священник отец
Владимир Кузьмин. Мы располагаем лишь косвенными сведениями о нём. Судя по его опубликованным трудам, он был человеком очень энергичным («пассионарием»), ищущим новое, умеющим убеждать и сплачивать людей. Ввиду отмеченных качеств (энергичность и поиск нового) он,
вероятно, был достаточно молод. Возможно, что
служба в приходе пришлась на начало его пастырской деятельности. Он хорошо знал обычаи и верования прихожан – тюрок койбалов, сагайцев,
бельтиров (современные хакасы) и, предположительно, говорил на тюркском языке. Без этого успешная миссионерская деятельность в хакасском
приходе вряд ли была возможна. Вероятно, он
окончил Казанские миссионерские курсы (учебное
заведение с двухлетним сроком обучения), которые были центром подготовки миссионеров для
тюркоязычных народов России и где среди прочего давали знание языков и обычаев тюрков. (На
связи Кузьмина с Казанью указывает то, что
именно в этом городе, в университетской типолитографии, заведующим которой был председатель
Казанского общества трезвости А.Т. Соловьёв,
была издана его названная выше брошюра.) В Казани Кузьмин мог слушать лекции профессора кафедры турецко-татарских наречий Императорского Казанского университета Н.Ф. Катанова (1862–
1922). Как указывает казанский историк
И.Е. Алексеев, Катанов родился в православной
хакасской семье в степной местности Изюм
(Узюм) близ с. Аскыз. Он был первым хакасским
учёным, секретарём Казанского общества трезвости [7]. Возможно, что именно в Казани В. Кузьмин стал сознательным трезвенником и позднее,
прибыв на службу в Аскыз, использовал на практике трезвенные убеждения.
В Аскызском миссионерском церковном приходе в конце 1910 г. насчитывалось 5893 души
обоего пола. Они проживали в с. Аскыз, где насчитывалось 70 дворов, и ещё почти в 100 мелких
аалах, разбросанных друг от друга на расстоянии
от 5 до 100 вёрст [4. С. 6; 5. Л. 242]. (Аал – поселение в один или несколько дворов.) В Аскизе находился центр управления районом – Сагайская
(Аскызская) степная дума и подчинённый ей административный орган более низкого уровня –
Аскызская инородческая управа. Здесь же нахо-
87
дился православный храм. Местные жители занимались скотоводством и земледелием, возделывали пшеницу.
В начале служения в приходе В. Кузьмин увидел, что в жизни прихожан большое место занимает пьянство, тесно связанное с языческими верованиями. Формально крещёные хакасы не понимали сути христианства и продолжали обращаться
к местным шаманам. При камлании («хамлании»)
шаман обязательно употреблял неочищенную молочную водку – араку – и поил ею присутствующих. «В связи с этим распитие водки является неизменным обычаем при совершении всех скольконибудь выдающихся обстоятельств в жизни инородцев. …Без преувеличения можно сказать, что
половина жизни инородца проходит в чаду похмелья. Алкоголизм стал врождённым пороком инородческого населения», – с горечью отмечал священник [4. С. 2]. «Для борьбы с этой “верой”, –
указывал он, – нужно было открыть горизонты
иной веры, которая давала бы человеку утешение
и усладу не в пьянстве, а в трезвости и воздержании».
Аскызское общество трезвости прошло несколько этапов развития. Первый, или начальный – это первые месяцы 1905 г., когда в Аскызе
при
храме
были
открыты
религиознонравственные чтения, учреждено само общество,
начата запись в него с приёмом обетов (торжественных обещаний) трезвости. Чтения начались в
январе 1905 г. и проводились каждый праздничный день. «В скором времени наиболее усердные
посетители чтений сорганизовались в приходское
общество трезвости имени препод[обного] Серафима Саровского», – вспоминал В. Кузьмин [4. С.
2–3]. Очевидно, Аскызское (Серафимовское) общество трезвости было открыто в конце того же
января 1905 г., ибо брошюра, посвящённая его
пятилетию, была закончена, как уже говорилось
выше, 22 января 1910 г. То есть пять лет обществу
исполнилось в январе 1910 г. Обратим внимание
на то, что к организации общества трезвости перешли от религиозно-нравственных чтений, на
которых проповедовалась сущность христианства.
Другими словами, к работе по отрезвлению шли
от христианской сверхидеи спасения, от долга
жить по-хрис-тиански, и она же (сверхидея) лежала в основе всей деятельности общества.
На первых порах в Аскызское общество трезвости записалось 30 человек. Однако «скоро обнаружилось, – писал Кузьмин, – что некоторые из
записавшихся не соблюдают обет трезвости». После этого начался второй этап в жизни общества –
весна 1905 – конец 1908 г. В это время стали при-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
А.Л. Афанасьев
меняться более разнообразные и действенные
формы духовно-нравственного просвещения при
активном участии рядовых членов общества и
прихожан. В чтения ввели общее, народное пение
молитв и церковных песнопений, показ картин
«волшебного фонаря» (проектора), «обмен мыслями и впечатлениями всех присутствующих». То
есть к чтениям стали присоединять обсуждение и
беседы, проходившие в доме священника обычно
с 6 часов вечера и нередко затягивающиеся до 10–
11 часов вечера. «В 1907 г., – указывал Кузьмин, –
был приобретён граммофон с пьесами церковного
характера, которые прослушивались в антрактах
между чтением и пением». Стали выписываться
журналы петербургского церковного АлександроНевского общества трезвости «Трезвая жизнь» и
«Воскресный благовест», петербургский светский
журнал «Вестник трезвости», книжки и брошюры
вроде серии «От Божьего ока не укроешься» [4.
С. 3]. (Из источника не ясно, выписывались ли
указанные издания только для публичных чтений
или же ещё и выдавались на дом прихожанам.)
Всех чтений в году было до 40, летом они не
проводились. Число слушателей дошло до 100 человек. Это говорит, что они чрезвычайно нравились людям, ведь в селе, напомним, было всего 70
дворов! Таким образом, чтения с картинами и пением, граммофоном, беседами проводились в
среднем каждую неделю с осени по весну и представляли собой своего рода привлекательный православный трезвый досуг с участием значительной
части односельчан. (Позднее выступление Кузьмина по поводу значения трезвого веселья излагалось в журналах Московского съезда 1912 г. следующим образом: «Что касается увеселений, то
значение их в проповеди трезвости нельзя отрицать. Церковь во всё должна вносить евангельский
дух, так как евангелие есть та закваска, которая
должна заквасить всё тесто. Веселие есть необходимый элемент земного существования. И руководители обществ трезвости могут утилизировать
этот элемент в интересах своего дела. Оратор ссылается на личный опыт утилизации народных гуляний, в целях христианской трезвости» [3. С. 13].
С 1907 г. были заведены ежедневные утренние
и вечерние молитвы в храме, причём вечерние молитвы сопровождались проповедью или чтением
Библии с пояснениями. Затем были открыты воскресные занятия для взрослых, где обучали чтению, письму и молитвам. Число учащихся доходило иногда до 20, но постоянно посещали занятия человек десять [4. С. 3]. По всей вероятности,
занятия проводил сам священник В. Кузьмин с
помощниками. Работа, проводимая в течение че-
тырёх лет, изменила настроения крестьян-хакасов
в сторону необходимости отрезвления и понимания необходимости активно участвовать в улучшении всей жизни сельского общества. «Идеи
трезвости дали свои ростки и пустили корни, –
отмечал В. Кузьмин. – Польза трезвости, в широком смысле этого слова, стала более широко сознаваться населением. Народилась потребность
более разумной жизни, жажда света. Послышались заявления от самих инородцев о необходимости что-нибудь предпринять для уменьшения
пьянства, разгула молодёжи и корчемничества,
свившего… в с. Аскызском очень тёплое гнездо»
[4. С. 3–4]. (Корчемство – незаконная тайная продажа алкогольных изделий частными лицами.) Так
был подготовлен третий этап в истории общества
трезвости (январь 1909 – январь 1910 гг.), когда
при активном участии самих крестьян получили
развитие местное самоуправление, взаимопомощь
и благотворительность. 1 января 1909 г. состоялся
сход жителей с. Аскыз, на котором было решено
«обновить строй приходской жизни». Был избран
церковно–приходский совет из 12 хакасов. Это
были верующие и, по-видимому, наиболее уважаемые и ответственные люди в приходе. С
9 февраля 1909 по январь 1910 г. совет провёл
18 заседаний и принял 73 постановления по различным сторонам приходской жизни. Из них наиболее важными являлись: о борьбе с языческим
обычаями умыкания невест и женитьбы малолетних; об учреждении церковно-приходского кредитного товарищества; о ремонте храма; о борьбе
с пьянством и корчемством.
Например, в постановлении совета от 24 июля
1909 г. был намечен ряд мер в связи с определением Святейшего Синода «О борьбе с пьянством в
народе» (июнь 1909 г.). В частности, в нём говорилось: «…1) Для борьбы с тайной виноторговлей
и самокуркой вина [т.е. самогоноварением] в
с. Аскызском… а) замеченным в сем преступлении лицам делать увещание на заседаниях совета;
увещание это, в случае надобности, должно быть
повторено до трёх раз… 2) В целях уменьшения
поводов для тайной виноторговли и, в особенности, для увеличения влияния совета на население,
все члены совета обязуются не устраивать помочей с угощением помочан вином и стараться и
других прихожан склонять к тому же обязательству» [4. С. 5–6]. (Помочь – «работа миром, за угощенье» [8. Т. 3. Стб. 710–711]).
В. Кузьмин с удовлетворением сделал вывод,
что деятельность церковно-приходского совета
оказала доброе влияние на население «в смысле
уменьшения в нём пьянства и корчемничества.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Опыт Аскызского сельского общества трезвости Минусинского уезда Енисейской губернии в 1905–1910 гг.
Многие из жителей, прежде усердно занимавшиеся шинкарством, дело это оставили совершенно и
лишь немногие упорные, несмотря на увещания
совета, продолжают свою вредную для общества
виноторговлю. Точно так же нередко достигали
своей цели увещания, делаемые на заседаниях совета и лицам, предающимся разгулу и буйству.
Молодёжь сельская в общем остепенилась, и ночные гульбища с безобразным оранием и драками с
учреждением совета значительно сократились».
Значительное внимание совет обратил на благотворительность. Она выразилась «во-первых, в
безвозвратной ссуде деньгами и вещами нуждающимся прихожанам, и, во-вторых, в беспроцентной заимообразной ссуде как деньгами, так и хлебом». В 1909 г. было роздано «заимообразно» (т.е.
с условием возврата) на посев малосостоятельным
прихожанам около 200 пудов пшеницы [4. С. 6].
Кузьмин указывал, что для «более широкого развития этого рода благотворительности и вообще
для поднятия экономического состояния населения путём освобождения его от кабалы разных
эксплуататоров и насаждением взаимопомощи
советом решено было учредить кредитное товарищество с крупной субсидией от Госуд[арственного] банка». Было намечено открыть деятельность товарищества с 1910 г. [4. С. 6–7]. В заключение брошюры Кузьмин делал важный вывод
о том, что «дело отрезвления народа в Аскызском
приходе нельзя считать законченным. Нет, оно
только начинается. Но его инициаторы убедились
из опыта, что лучшим средством в борьбе с народным пьянством в приходе является правильная
организация церковно-приходской жизни и поднятие всех сторон народного существования» [4.
С. 7].
Таким образом, можно сделать заключение о
том, что работа общества трезвости дала хорошие
результаты, потому что она опиралась: 1) на развитие деятельности церковного прихода – православной церковной общины во главе с уважаемым,
доступным, ищущим новые формы работы священником; 2) на развитие всех сторон жизни сельской общины: самоуправление, взаимопомощь,
кредитное товарищество, благотворительность,
сокращение самогоноварения и нарушений правопорядка. Люди видели, что благодаря обществу
трезвости жизнь в селе на глазах меняется, становится более осмысленной, обеспеченной, безопасной, и поэтому сами начинали принимать участие
в этой работе.
Разносторонняя трезвенная работа продолжалась в Аскызском приходе, вероятно, и после января 1910 г., – в течение 1910–1912 гг. Как уже
89
отмечалось, священник Владимир Кузьмин был
деятельным участником Всероссийского съезда
практических деятелей по борьбе с алкоголизмом,
состоявшегося в Москве 6–12 августа 1912 г. На
заседаниях I секции он дважды выступил в прениях и сделал доклад, в котором рассказал, что в
1911 г. в Минусинском уезде было организовано
уездное «Братство молитвы и трезвости во имя св.
первоверховных апостолов Петра и Павла», куда
за год вступило более 1,5 тыс. человек [6. С. 264–
265]. Отметим, что Братство можно было создать
и развивать только при поддержке, по благословению правящего архиерея – епископа Красноярского Евфимия (Счастнева). Так, о. Владимир (Кузьмин) отмечал, что руководитель Братства «ежегодно представляет отчёт о состоянии Б[ратст]ва
епарх[иальному] архиерею» [6. С. 264]. Судя по
тексту источника, руководителем Братства был
сам докладчик – В. Кузьмин. Братство объединяло
группы борцов за трезвость (прихожан и священников) из разных церковных приходов уезда и позволяло более успешно, чем прежде, при разрозненных силах, вести работу на местах. Устав его
требовал «не пить совершенно никаких спиртных
напитков, не угощать ими никого, не курить табаку, не играть в карты, посещать братские собрания
и исполнять церковный устав относительно поста,
богослужения и говения» [6. С. 265]. Деятельность
обществ трезвости в Сибири, как и во всей России,
стала менее активной с началом Первой мировой
войны и прекратилась после начала революции
1917 г.
Однако дело трезвости не осталось только в
прошлом. Отвечая на вызовы времени, трезвенное
движение начало возрождаться на богатой культурными традициями хакасской земле с 1984 г. [9.
С. 16–17]. В столице Хакасии – Абакане – вот уже
около 20 лет издаётся несколько общероссийских
и хакасских республиканских трезвенных газет:
«Оптималист», «Трезвая Хакасия», «Трезвый
Абакан», «Голос верующего» (редактор Е.Г. Батраков); «Соратник», «Мы – молодые», «Подспорье», информационный бюллетень «Здравствуйте,
люди» (редактор Г.И. Тарханов); «Трезвение» (редактор З.А. Павина). Эти издания, как верно заключает современный деятель трезвости Е.Г. Батраков, «являются информационным подспорьем
всего трезвеннического движения России» [10].
Таким образом, Абакан является одним из важных
энергетических, информационных центров трезвенного движения для всей России и шире – стран
СНГ – Евразии. В старинном хакасском селе Аскиз трезвенная работа возродилась в 1994 г. Просвещение в печати, учебных заведениях и на кур-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Л. Афанасьев
90
сах по избавлению от зависимостей ведут аскизцы
Александр Михайлович Смышляев, Евгений Григорьевич Кайгородцев, В.Н. Тутатчиков и другие
[9. С. 86, 191–192; 11]. Пусть поможет всем нашим
современникам – борцам за народную трезвость
замечательный опыт первого в Хакасии православного Аскызского общества трезвости.
ЛИТЕРАТУРА
1. Челышов М.Д. Пощадите Россию!: Правда о кабаке,
высказанная самим народом по поводу закона о мерах борьбы
с пьянством / М.Д. Челышов. Самара: Изд. М.Д. Челышова,
1911. 232 с.
2. Афанасьев А.Л. Опыт социальной деятельности Аскызского общества трезвости Минусинского уезда Енисейской
губернии в 1905–1910 гг. // Социальная работа в России: образование и практика : сб. науч. тр. / под ред. Н.А. Грика. Томск:
Изд-во Том. ун-та систем упр. и радиоэлектроники, 2010.
Вып. 2. С. 7–15.
3. Журналы заседаний Всероссийского съезда по борьбе с
алкоголизмом. (Москва, 6–12 августа 1912 г.) // В борьбе за
трезвость: журнал Московского епархиального общества
борьбы с народным пьянством. М. 1912. Август–сентябрь.
№ 8–9. Приложение. С. 1–24.
4. Кузьмин В. Опыт борьбы с великим злом. Казань: Типо–литография Императорского ун-та. 1910. 7 с.
5. Российский государственный исторический архив.
(РГИА). Ф. 797. Канцелярия обер-прокурора Святейшего Синода. Оп. 80. 2 отдел. 3 стол. Д. 141. Ч. 2. Л. 242, 243.
6. Кузьмин В. Об объединении борцов за трезвость из духовенства и народа // Тр. / Всероссийский съезд практических
деятелей по борьбе с алкоголизмом, состоявшийся в Москве
6–12 августа 1912 г.: бесплатное прил. к журналу «Родная
жизнь» за 1915 г. Пг.: Тип. Об-ва религиозно-нравственного
просвещения, 1915. Т. 2. С. 260–267.
7. Алексеев И.Е. О Николае Фёдоровиче Катанове [Электронный ресурс] / И.Е. Алексеев // Русская линия: православное информационное агентство. – Электрон. дан. – 17.01.2008.
– URL: http://rusk.ru/st.php?idar=105114 (дата обращения:
14.12.2010).
8. Даль В.И. Словарь живого великорусского языка: Т. 1–4.
М.: Издательская гр. Прогресс; Универс, 1994. (Репринтное изд.)
9. Словарь Международной независимой ассоциации
трезвости / ред. и отв. сост. В.М. Ловчев. 5-е изд. Казань: Хэтер, 2007. 254 с.
10. Батраков Е.Г. Братство «Белых Ворон» [Электронный
ресурс] // Трезвость – норма жизни. / Сайт Самсоновых. –
Электрон. дан. – URL: http://samsonov.name/ trezv/biblioteka/
bratstvo-belyx-voron (дата обращения: 14.12.2010).
11. Кайгородцев Е. Татарстан – Хакасия: нас объединяет
благодарная память о великом человеке [Электронный ресурс] / Е. Кайгородцев, А. Смышляев // Актуальное национально-культурное обозрение. 2007. №12 / Ассамблея народов
Татарстана – Электрон. дан. – URL:http://www.an-tat.ru/?
id=944 (дата обращения: 14.12.2010).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94(470)«19»
Т.В. Сарычева
ФОРМИРОВАНИЕ УПРАВЛЕНЧЕСКИХ И ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫХ СТРУКТУР В СФЕРЕ
ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ В ТОМСКОЙ ГУБЕРНИИ (1920-е гг.)
Рассматривается генезис губернского и уездного советов по физической культуре, Томского института физической
культуры и Сибирской военной школы инструкторов физического образования. Раскрывается существенная роль в процессе
становления и развития физической культуры в Сибири общественного деятеля г. Томска В.С. Пирусского. Приводятся
сведения о расширении форм привлечения граждан губернии к физической культуре, формировании материальной базы.
Вводятся в оборот документальные данные о первых крупных соревнованиях с участием томских спортсменов.
Ключевые слова: физическая культура, спортивные соревнования, институт физической культуры, Всевобуч, советы
физической культуры.
Революция, Первая мировая и Гражданская
войны выдвинули перед правительством Российского государства на первый план задачу военной
подготовки населения. Для четкой организации
процесса военного обучения и физического воспитания в стране 22 апреля 1918 г. Всероссийский
Центральный Исполнительный Комитет Совета
рабочих, солдатских и крестьянских депутатов
издал декрет «Об обязательном обучении военному искусству» [1], возложив на органы Всевобуча
роль организатора и координатора военной подготовки и физического воспитания трудящихся. Несмотря на то, что данная организация имела явную
военную направленность, привлечение к физической культуре в рамках ее деятельности носило
массовый характер, чего ранее никогда в России
не было.
Аппарат Всевобуча Сибири был создан на
полтора года позже, чем в Центральной России. С
установлением советской власти в Томской губернии в январе 1920 г. при территориальном полковом округе Томским губвоенкомом был создан
аппарат Губвсевобуча и районные центры допризывной подготовки и спорта. Первым начальником этой организации, по требованиям того времени, стал губвоенком Рассоленко [2].
В целях обеспечения стабильной работы
управленческий аппарат организации Всевобуч в
Томской губернии был четко структурирован.
Губерния представляла собой единый территориальный округ, который был разделен на пять
батальонов, поделенных, в свою очередь, на
взводы и т.д. К концу обучения курсанты
прикреплялись к определенным военным частям
[3]. Каждый гражданин страны в возрасте от 18 до
40 лет должен был пройти курс военного
обучения, рассчитанный на 96 часов (по 2 часа в
сутки). Обучение осуществлялось без отрыва от
производства, исключение составляли четырехнедельные сборы. Допризывная подготовка
молодежи с 8 до 18 лет подразделялась на три
периода: с 8–12 лет, с 12–15 лет, с 15–18 лет. В
программу входили: начальные сведения по
военному искусству, игры и спортивные
дисциплины [3].
Для реализации программы спортивной
подготовки томичей органы Всевобуча совместно
со Спортклубом стали инициаторами оборудования стадиона [4]. Торжественное открытие
«Первого сибирского спортивного стадиона»,
построенного «по образцу лучших русских и
заграничных стадионов», состоялось в июне
1920 г. в Лагерном саду (площадь старых
лагерей – традиционное место проведения всех
спортивных состязаний) и было приурочено к
годовщине
(двухлетию)
Всевобуча
[5].
Праздничная про-грамма соревнований включила
спортивные и народные состязания, вызвав
большой интерес у населения города [6]. Введение
в эксплуатацию стадиона обозначило появление в
Томске материальной базы физической культуры
и послужило одной из предпосылок дальнейшего
развития данной сферы жизнедеятельности.
Спортклуб Всевобуча уже в июле 1920 г. объявил
об открытии бесплатных секций по тяжелой и
легкой атлетике, греко-римской борьбе и футболу
для всех желающих [7]. Занятия проходили под
руководством инструкторов аппарата Всевобуча.
Была сделана попытка медицинского сопровождения тренировочного процесса: занятия
курировал врач [8]. Подобная организация
процесса позволила органам Всевобуча усилить
спортивную агитацию, привлечь к занятиям
спортом заинтересованных граждан и организовать спортивные состязания местного, а в
дальнейшем – сибирского уровня. «Памятуя, что
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
92
Т.В. Сарычева
только в здоровом теле здоровый дух, Всевобуч
следит за тем, чтобы повсюду процветал спорт, под
которым подразумеваются различные полезные для
тела и души игры и упражнения» [9].
Аппарат Всевобуча являлся инициатором проведения Первой сибирской олимпиады, которая
состоялась 25 июля 1920 г. в Омске. В программу
олимпиады вошли 7 видов спорта: легкая и тяжелая атлетика, гимнастика, плавание, борьба, велосипедные гонки и футбол. Архивные источники
свидетельствуют, что в преддверии спортивного
праздника была проведена большая подготовительная работа. Активная позиция томского Губотдела Всевобуча обнаруживалась на всех этапах
подготовки к олимпиаде, в процессе которой в
городе были созданы новые спортивные кружки и
клубы, гимнастическая школа. Скомплектованная
по итогам предварительных отборочных соревнований сборная команда города систематически
вовлекалась в тренировочный процесс. Значимость мероприятия подчеркивает факт участия в
олимпиаде всех городов Сибири. По результатам
состязаний спортсмены г. Томска вошли в тройку
лидеров. Олимпиада имела огромное агитационное значение в привлечении граждан к физической культуре и спорту. Демонстрация физических возможностей человека, красоты и здоровья
тела должна была обозначить приоритеты социально полезного проведения досуга граждан советского государства [10, 11, 12].
Немаловажное значение для популяризации
физической культуры имели праздники, проводимые в честь годовщин Всевобуча. Атмосфера
торжественности привлекала горожан. Праздники
сопровождались массовыми шествиями красноармейских частей, рабочих организаций и учащихся,
гуляниями, митингами, военными играми и спортивно-гимнастическими выступлениями. К 1921 г.
в распоряжении органов Всевобуча было 16
спортклубов и 23 площадки, а также библиотека
изданий физкультурно-спортивной тематики. В
мае 1922 г. вышел первый номер научнопопулярного журнала «Физическая культура», органа Главного управления Всевобуча, посвященный вопросам допризывной подготовки, спорта и
физической культуры [13].
Аппарат Всевобуча занимал активную позицию по отношению к детской аудитории, принимая, наряду с наробразом и здравотделом, участие
в организации детских площадок. После комплектования групп дети проходили курс физического
воспитания под руководством инструкторов Всевобуча и строгим наблюдением врачей. Очевидно,
что первая военно-спортивная организация, соз-
данная в стране после Октябрьской социалистической революции, имела очень широкий спектр
деятельности. В ее компетенции находилась работа по подготовке резервов Красной армии, организация и работа спортивных секций и кружков,
подготовка инструкторских кадров и т.д. На том
этапе развития государства организация Всевобуч
выполнила свою историческую задачу, создав за
короткий срок мобильный резерв армии. Несмотря
на то, что развитие спорта не являлось ее первоочередной задачей, сформированная материальная база,
подготовленные кадры инструкторов и организованная система соревнований способствовали дальнейшему развитию сферы физической культуры.
В целях обеспечения органов Всевобуча
квалифицированными кадрами в стране к 1922 г.
был создан ряд учебных заведений. В распоряжении аппарата Всевобуча было одно высшее
учебное заведение физкультуры человека –
«Главная военная школа физического образования
трудящихся» в Москве. Организация установила
тесный контакт с институтами физической
культуры Наркомздрава по вопросам теоретической разработки вопросов физической культуры. Наряду с ними активную работу проводили
полтора десятка школ второй ступени (военные
школы инструкторов физического образования) и
целый ряд школ первой ступени (губернские
военные школы физобразования, студии, секции и
т.д.) [14].
В сибирском регионе формирование военной
школы – первого учебного заведения аппарата
Сибвсевобуча, в ведении которого она находилась, началось в апреле 1920 г. в Омске.
Открытие школы, полное название которой
«Курсы инструкторов спорта и допризывной
подготовки
Западно-Сибирского
военного
округа», состоялось 20 мая. Подобная школа
второй ступени была единственной в Сибири. В
ней готовили инструкторов физического воспитания органов Всевобуча для проведения практических занятий по физической культуре и
военной подготовке [14]. Первым начальником
школы был назначен Л.Х. Лоренц, комиссаром –
один
из
лучших
томских
спортсменов
Б.А. Верниковский. Кадровую основу школы
составили квалифицированные томские спортсмены: Н.К. Журавлев, Ю.К. Замятин, Ф.В. Сергиев, Н. Чудинов, В. Моргачев, В. Ляпунов,
Н. Зима [15].
В декабре 1920 г. школу перевели в Томск и
разместили в полуразрушенном и сыром здании
бывшего реального училища (ул. Р. Люксембург).
«Дровяной кризис» (дрова для отопления помеще-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Формирование управленческих и образовательных структур в сфере физической культуры
ний отсутствовали) начала 1920-х гг. существенно
затруднил процесс обучения в школе. Из-за сильного холода в здании школы учебный процесс
осуществлялся в спальнях, а не классах. Униформой учащихся на занятиях по спортивным дисциплинам в гимнастическом зале были шубы и валенки. Администрация школы приложила колоссальные усилия для поддержания стабильности
учебного процесса. Через год школа была размещена в отвечающем требованиям того времени
здании: бывший Гоголевский дом на набережной
реки Ушайки, 20 [14].
Перед Сибирской военной школой инструкторов физического образования (полное название
школы после ее перевода в Томск) стояли задачи
подготовки инструкторских кадров для работы по
физическому воспитанию и подготовке населения
к службе в рядах Красной Армии и обучение командирского состава Красной армии. Командиры,
получившие звания инструкторов физического
воспитания, проводили в своих частях строевую
подготовку и занятия по гимнастике и спорту [16].
Программа обучения в школе была рассчитана на
два года и предусматривала следующие блоки
дисциплин: политобразование; общее образование
(русский язык, арифметика, история и география);
санитарно-антропологическое образование (биология, анатомия, физиология, гигиена общая и физических упражнений и т. д.); физическое и практическое образование (история физической культуры, методика физического образования, спорт,
гимнастика, трудовые процессы и т.п.); военное
образование (военные уставы, окопное дело, топография и т. д.) [14, 17]. Школа имела гимнастическое здание, где были организованы вечерние занятия по гимнастике, спорту, пению, музыке, сценическому искусству. Летом занятия школы переносились в лагеря. Насыщенным был календарь
спортивных мероприятий, способствующих пропаганде физической культуры и привлечению к
ней горожан [14].
В школе насчитывалось около 40 преподавателей. Летом 1921 г. был проведен первый выпуск
курсантов основного отделения (6 месяцев – 46
человек) и выпуск краткосрочных курсов по
подготовке преподавателей физического образования для единой трудовой школы [14]. Первые
два года упорной работы дали возможность хотя
бы отчасти пополнить кадры инструкторов
местных органов Всевобуча. В 1922 г. более 100
выпускников школы работали по городам, селам и
фабрично-промышленным поселкам Сибири, где
наряду с подготовкой нового пополнения для
Красной Армии инструкторы были организаторами и
93
руководителями спортивных кружков в рабочих
районах [16].
Публицистические источники свидетельствуют, что Сибирская военная школа инструкторов физического образования являлась организационным
центром спортивной работы. Этому способствовало наличие определенной материальной базы –
стадиона и лыжной станции. В 1922 г. силами
школы был открыт каток (площадка для катания и
беговая дорожка 320 м), ставший местом учебнотренировочной и соревновательной деятельности.
В целях стабилизации учебно-тренировочного и
соревновательного процессов в 1922 г. при Сибвоеншколе физобразования были учреждена постоянная организационно-судейская комиссия. В ее
обязанности входили составление календаря тренировок и соревнований, их организация и проведение, учет работы путем «создания летописи
спорта» [18]. Представители школы активно участвовали в работе Губернского совета физической
культуры, Томского районного военного спортцентра и т.д. [14].
Деятельность этой школы имела огромное значение для подготовки физкультурных кадров, которые в
Сибири до этого времени практически отсутствовали.
Однако для территории Томской губернии, занимавшей в то время значительную часть Западной Сибири,
школа не могла решить даже части кадровых проблем. Активную работу в данном направлении вел
врач, общественный деятель В.С. Пирусский, обосновавший необходимость и возможность открытия в
г. Томске высшего учебного заведения физической
культуры. Созданию института предшествовала организация соответствующих курсов под руководством В.С. Пирусского. Открытие курсов физической культуры состоялось 1 июня 1920 г. в «Доме физической культуры» (ул. Красноармейская, 14). На
открытии выступали доктор В.С. Пирусский, пояснивший цели, задачи курсов и значение физического
воспитания, а также профессор Кулябко – с приветственным словом и лекцией. На курсах было три отделения: спорта-гимнастики, школьной санитарии, ручного труда [19]. Между тем губернии было необходимо высшее учебное заведение, способное удовлетворить социальный заказ общества на подготовку
квалифицированных специалистов в области физической культуры.
После Октябрьской революции в 1919–20 гг. в
стране к работе приступили Институт физического образования им. П.Ф. Лесгафта в Петрограде
и Центральный государственный институт
физической культуры в Москве, затем – «Военная
школа физического образования» и «Отделение
физического воспитания» при Военно-педа-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
94
Т.В. Сарычева
гогической академии. Таким образом, созданные в
стране высшие учебные заведения физической
культуры были сконцентрированы в центральной
ее части [20].
Первый институт физической культуры за
Уралом был открыт в г. Томске благодаря усилиям
известного общественного деятеля В.С. Пирусского.
Постановление Сибревкома об организации физкультурного высшего учебного заведения в Томске
было принято 6 октября 1920 г., а в октябре 1921 г.
утверждено Наркомздравом РСФСР. Институт был
призван
разрабатывать
«научные
вопросы
физической культуры человека» и готовить высококвалифицированных
работников
физической
культуры [21. С. 200, 201]. Создавался вуз в
условиях царившей по всей стране разрухи, и
приобретение предметов хозяйственного назначения представляло не меньшую трудность, чем
поиск необходимых для работы помещений.
Организационная работа в 1921–1922 гг., в
большей своей части, протекала в квартире
Пирусского, где до 1922 г. помещалась канцелярия, а до апреля 1922 г. проходили заседания
совета научных секций. Учебные занятия в
Томском институте физической культуры, третьем в
стране после Москвы и Петрограда, начались
15 февраля 1922 г. Первый набор слушателей
состоял из 32 человек, из которых после отсева
осталось 23 [22].
Институт располагался в 3-этажном здании
бывшей Михайловской детской больницы (пр.
Ленина, 51, 1-я поликлиника). Там были устроены
кабинеты антропологии, анатомии с музейным
отделом, физиологии, химическая лаборатория,
анатомическая препаровочная, гимнастический
зал, зал трудовых процессов, общая канцелярия,
аудитория. При институте была скомплектована
библиотека (до 500 названий книг), в основу которой
был положен библиотечный фонд Общества
содействия физическому развитию. Профильная
научная литература была частично приобретена в
Москве, частично пожертвована В.С. Пирусским.
При библиотеке был организован читальный зал
[22]. Обеспеченность института необходимым
инвентарем и принадлежностями для мастерских
ручного
труда
была
крайне
неудовлетворительной. Сравнительно богатое имущество
Общества содействия физического развития
(организовано В.С. Пирусским в 1895 г.) было
бесконтрольно разобрано различными учреждениями [20]. Учебный план института предусматривал изучение анатомии, физиологии,
биологии, психологии, педагогики, математики,
физики, химии, механики. Помимо общеобра-
зовательных предметов, изучались трудовые
процессы, игры, гимнастика и спорт [23]. Первый
триместр слушатели обучались в Томске, во
втором – их деятельность осуществлялась в
Басандайской агро-трудшколе (продолжительность
3 мес) [22].
Центральный совет физической культуры в
апреле 1922 г. признал работу Томского института
физкультуры в особой резолюции. Он предложил
своим членам – представителям ведомств –
принять все меры к его поддержанию. Но
кредитование института Наркомздравом в 1922 г.
оказалось невозможным по причине отсутствия
денежных ресурсов. Таким образом, финансирование ТИФК полностью перешло на местный
уровень и в значительной мере обусловливалось
поддержкой, которую ему могли оказать
областные и губернские учреждения и организации [22].
Сибздрав начал оказывать систематическую
поддержку подведомственному институту с
первого декабря 1921 г. отпуском необходимого
числа пайков и частичным денежным финансированием. Губернский исполком предоставил для
института помещение и единовременную инвестицию в 20 000 рублей. Преподавательский состав
ТИФК был сформирован из профессоров
университета и технологического института. Кроме
того, эти вузы согласились помочь институту
физической
культуры
некоторыми
учебновспомогательными подразделениями [22, 23, 24]. В
институте было создано три отделения: трудовых
процессов, подвижности, медико-педагогическое
[24. Л. 123]. Институт, созданный по инициативе и
при активном участии В.С. Пирусского, возглавлявшего его в 1921–1923 гг., выполнял свои
задачи применительно к краевым особенностям
Сибири, поддерживал тесную связь с областными
и
губернскими
отделениями
Наркомпроса
(Народный комиссариат просвещения), Наркомздрава (Народный комиссариат здравоохранения),
Всевобуча и Сибвоеншколой физобразования [23].
Институт просуществовал всего около трех
лет и был закрыт из-за трудностей, вызванных
разрухой и недостатком средств. Несмотря на
столь короткий срок существования, институт заложил теоретический и практический фундамент
для последующего развития физической культуры
в Сибири.
Таким образом, к началу 1920-х гг. в г. Томске
существовало два учебных заведения, пропагандировавших физическую культуру и готовивших соответствующие кадры: Институт физической культуры, находящийся в ведении Сибздрава, и средняя
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Формирование управленческих и образовательных структур в сфере физической культуры
Сибирская военная школа инструкторов физического образования, курируемая аппаратом Сибвсевобуча. Конечно, их деятельность не позволила даже частично решить кадровую проблему, их роль можно
сегодня оценить как реализованную модель профессионального учебного заведения, так как подобных
заведений не только в Сибири, но и в стране того
периода практически не было. Этот факт свидетельствует о большом интеллектуальном потенциале
города, позволившем в годы разрухи и политикоэкономической нестабильности не только уделить
внимание, но и сделать весомый практический вклад
в научное обоснование сферы физической культуры.
Еще одним позитивным моментом данного
этапа развития физкультурного движения как в
стране, так и в Томской губернии было создание
физкультурных комитетов. В 1923 г. при Всероссийском центральном исполнительном комитете
(ВЦИК) был образован Высший Совет физической
культуры. Постановление о его создании вышло
27 июня 1923 г. [25. С. 137] и обозначило централизацию государственного управления в области
физической культуры. Это позволило постепенно
объединить деятельность различных ведомств и
общественных организаций в вопросах подготовки кадров, научных исследований и методов обучения. Руководящими органами на местах стали
губсоветы (губернские советы) физической культуры, образованные при исполкомах. К началу
1924 г. губернские советы физической культуры
были созданы в 34 губерниях и 9 краевых и областных центрах [26. Л. 18]. Непосредственная физкультурная работа должна была осуществляться
ячейками, кружками, секциями физкультуры при
фабриках, заводах, учебных заведениях и профсоюзах [27]. В основе создания такой структуры
спортивных объединений лежал территориальный
принцип. Созданные ранее общественные союзы и
лиги, которые, по мнению представителей советской власти, могли быть местом сборищ различных контрреволюционных элементов, были распущены.
Томский губернский совет физической культуры был образован 2 ноября 1923 г. Его председателем был назначен председатель губернского
исполкома – Корнев, а в качестве его заместителя – врач В.С. Пирусский. Архивная документация
дает основание предположить, что именно В.С.
Пирусскому принадлежала основная роль в создании томского губернского совета, однако по требованиям того времени представитель дореволюционной интеллигенции не мог занять пост председателя. На первом совещании совета, состоявшемся 22 ноября, был заслушан доклад
95
В.С. Пирусского о возможностях проведения физкультурной работы в пределах Томского уезда [26.
Л. 1–3, 8]. В задачи совета входило согласование и
объединение научной, учебной и организационной
деятельности различных ведомств по развитию
физкультуры; организация и проведение физкультурных праздников и соревнований, а также руководство агитационной и пропагандистской работой в губернии. Создание губсовета активизировало деятельность профсоюзов, которые стали интенсивно проводить агитационную кампанию с
целью привлечения народных масс к физической
культуре [28].
Акцент на развитие физической культуры в те
годы имел обоснование: наряду с экономической
нестабильностью страна столкнулась с серьезными политическими и социальными проблемами.
Единственное в мире социалистическое государство нуждалось в сильных защитниках, а разрушенное в период войн и революции народное хозяйство – в здоровых тружениках. Ситуация в
Томской губернии была типичной для всего государства. В 1923 г. Томск захлестнула эпидемия
туберкулеза, население губернии, в большей своей
массе, недоедало, значительно выросла в послевоенный период численность инвалидов, а пьянство
в рабочей среде стало принимать повсеместный
характер. Таким образом, физическая культура на
тот период должна была решать не только политические и оздоровительные, но и социальные задачи.
Очевидно, что томскому губернскому совету
физической культуры было сложно справляться с
огромным объемом возложенной на него работы
(Томская губерния в тот период времени занимала
значительную часть территории Западной Сибири). В помощь ему в промышленных уездах при
исполкомах стали создаваться уездные советы физической культуры. В Томске уездный совет физкультуры, находившийся в ведении уездного исполкома, был создан в апреле 1924 г. и руководствовался в своей работе распоряжениями Томского губернского совета физкультуры. Совет
физкультуры занимался организацией физкультурного движения, устраивал физкультурные
праздники, спортивные соревнования, содействовал деятельности различных ведомств и организаций по физическому развитию трудящихся, руководил агитацией и пропагандой физкультуры в
рамках Томского уезда. Председателем совета
физкультуры являлся председатель уездного исполкома, членами совета – представители уездных
комитетов РКП(б) и РКСМ, уездных отделов народного образования, здравоохранения, губерн-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
Т.В. Сарычева
ского военкомата, ГПУ и отдела труда губисполкома [26. Л. 2, 3, 5].
Деятельность уездного совета началась с организации и проведения 22 июня 1924 г. в г. Томске
праздника физической культуры – предварительного смотра физкультурных сил перед финальными стартами в Москве (первый аналогичный
праздник всесоюзного масштаба прошел в Москве
в 1923 г., после чего было принято решение о проведении в столице только финальных соревнований, предварительные должны были проходить в
губерниях). В рамках подготовки к данному мероприятию в июне 1924 г. уездный совет стал организатором «трехдневника» физической культуры:
была проведена агитация в прессе, прочитаны
доклады на предприятиях и учреждениях о пользе
физической культуры, тезисы к которым составил
В.С. Пирусский, изготовлены плакаты. В этот день
прошли праздничные шествия по городу всех
кружков физической культуры, массовые гимнастические выступления и соревнования. Несомненно, данная акция имела большое агитационное значение и привлекла внимание широких слоев населения города.
С появлением уездного совета наблюдался
всплеск физкультурной активности. По сводке
губсовета физической культуры, только за 3 месяца в Томске было зарегистрировано 82 кружка физической культуры, где работали 93 инструктора и
руководителя. Кроме деятельности в городе, совет
имел ряд опорных пунктов в селах Поломошное,
Вороное, Ишим, Самусьский Затон, Болотное и
др., в городе Тайга и в Басандайской колонии им.
Н.К. Крупской [29]. Самостоятельно томский
уездный совет просуществовал до февраля 1925 г.
и был объединен с губернским советом физкультуры. Несмотря на столь короткий срок существования – менее года, – томский уездный совет внес
определенную лепту в развитие физической культуры не только в городе, но и в уезде [30]. На том
этапе становления физической культуры в губернии планомерности в работе советов не наблюдалось, однако их деятельность позволила, в определенной степени, скоординировать работу физкультурных кружков и повысить привлекательность занятий физической культурой. Нестабильность функционирования советов объяснялась отсутствием соответствующего опыта, квалифицированных кадров и финансовых возможностей.
Между тем образование управленческих структур
в губернии способствовало консолидации сил для
дальнейших преобразований в области физической культуры. Организация первых за Уралом
профильных учебных заведений в г. Томске придала этой деятельности научную основу и расширила кадровый состав сферы квалифицированными специалистами.
Таким образом, наличие в губернии энтузиастов-спортсменов и прогрессивная деятельность
доктора В.С. Пирусского, а также высокий интеллектуальный потенциал города способствовали
формированию в Томске в начале 1920-х гг.
управленческих и образовательных структур, что
позволило активизировать физкультурную деятельность и создать базис для ее дальнейшего развития.
ЛИТЕРАТУРА
1. Знамя революции. 1920. 19 мая.
2. Абакумов А. Всевобуч в Томске // Знамя революции.
1921. 30 янв.
3. По Томску. Всевобуч // Знамя революции. 1920. 10 июля.
4. Военная готовность // Знамя революции. 1920. 12 июня.
5. Мурфи Т. Спорт в Томске // Знамя революции. 1920.
13 июня.
6. Праздник Всевобуча // Знамя революции. 1920. 15 июня.
7. Знамя революции. 1920. 25 июля.
8. По Томску. Спорт // Знамя революции. 1920. 19 июня.
9. Всевобуч // Знамя революции. 1920. 13 июня.
10. Знамя революции. 1920. 23 июня.
11. Знамя революции. 1920. 11 июля.
12. Знамя революции. 1920. 15 июля.
13. Журнал «Физическая культура» // Красное знамя.
1922. 15 мая.
14. Военно-спортивно-учебные заведения г. Томска.
Сибшкола физобразования // Красное знамя. 1922. 20 мая.
15. Знамя революции. 1920. 5 мая.
16. Демидович В. Октябрь и Всевобуч // Красное знамя.
1922. 9 нояб.
17. Сибшкола физобразования // Красное знамя. 1922.
13 апр.
18. Спорт и допризывная подготовка // Красное знамя.
1922. 22 апр.
19. Знамя революции. 1920. 8 июня.
20. Глебов. Физическая культура // Знамя революции.
1921. 4 окт.
21. Иконников С.К. Доктор Пирусский. Томск, 2005. 372 с.
22. Сотрудник. Томский институт физической культуры
// Красное знамя. 1922. 20 мая.
23. Институт физической культуры в Томске // Красное знамя. 1922. 21 февр.
24. Центр документации новейшей истории Томской
области (ЦДНИ ТО). Ф. 1. Оп. 1. Д. 520. Л. 122, 123.
25. Столбов В.В. История физической культуры: Учебник
для студентов пединститутов. М.: Просвещение, 1989. 288 с.
26. Государственный архив Томской области (ГАТО).
Ф. Р-445. Оп. 1. Д. 1. Л. 1, 2, 3, 5, 8,18.
27. Ближайшие перспективы физической культуры //
Знамя революции. 1923. 19 мая.
28. Красное знамя. 1923. 30 нояб.
29. Красное знамя. 1924. 26 июля.
30. ГАТО. Ф. Р-445. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94(470.5)
С.А. Дианов
ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ ПАРТИЙНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ СВЕРДЛОВСКОГО ОБЛЛИТА
В 1930-е гг.
На основе впервые вводимых в научный оборот архивных документов рассмотрены практики из повседневной жизни
партийной организации Свердловского обллита. Проанализированы социально-бытовые условия жизни уральских цензоров, их потребности и ожидания от власти. Автор утверждает, что не прекращавшееся обновление кадрового состава
цензурного ведомства во второй половине 1930-х гг. можно объяснить так называемым человеческим фактором.
Ключевые слова: Урал, Свердловский обллит, политическая цензура, цензоры, парторганизация.
Устойчивый интерес к изучению феномена советской цензуры на профессиональном уровне наблюдается с начала 1990-х гг. В наше время уже
«классикой» становятся первые труды А.В. Блюма, Д.Л. Бабиченко, Т.М. Горяевой [1–3]. В начале
2000-х гг. были опубликованы докторские диссертации Т.М. Горяевой и М.В. Зеленова, большую
популярность в среде специалистов получила книга Г.В. Жиркова [4–6]. Их труды стимулировали
пробуждение интереса к исследованию истории
органов Главлита. В диссертационных исследованиях А.В. Сурова, В.И. Демина, Н.Н. Клепикова,
Е.В. Кочетовой и А.М. Подлужной раскрываются
принципы организационного строительства, механизмы и направления деятельности аппаратов местных органов Главлита на территории Архангельской, Ярославской, Курской и Пензенской областей [7–11]. Последней крупной работой в этом
ряду стало исследование питерского историка
Ф.К. Ярмолича. В работе нашли освещение вопросы формирования кадровой структуры органов
цензуры на Северо-Западе СССР [12].
Публикаций, посвященных непосредственно
истории советской цензурной политики на Урале,
не так много. В первую очередь следует отметить
статьи А. Бакановой, Г.И. Степановой, Е.Н. Ефремовой [13–15]. В них впервые была предпринята
попытка анализа сохранившейся источниковой
базы по истории органов уральской цензуры. В
основном изучению подверглась часть документов, содержащихся в фондах архивов Свердловской области. Вместе с тем практически не изученным остался вопрос о статусе партийных организаций работников Главлита. Нет сомнений в
том, что материалы собраний парторганизаций
цензоров представляют собой уникальный исторический источник.
Первые партийные организации работников
цензуры появились в уральском регионе не ранее
конца 1933 г. 19 ноября 1933 г. при Уральском
областном управлении по делам литературы и издательства [Уралобллит] была организована партийная ячейка ВКП (б). Первое организационное
заседание бюро ячейки состоялось 2 декабря
1933 г., где решался вопрос о распределении обязанностей между ее членами. 4 января 1934 г. в
связи с упразднением Уралобллита его партячейка
была реорганизована в первичную парторганизацию Свердловского обллита при Сталинском районном комитете ВКП (б) г. Свердловска [16. Д. 2.
Л. 3]. Заметим, что правовой статус работника
цензурного органа отнюдь не ограничивался простым набором его профессиональных прав и обязанностей. Стимулировать качество исполнения
этой трудовой функции была призвана система
государственных гарантий. Люди, приходившие в
цензурный аппарат, часто не представляли себе
объемы работы, ее специфику. Получив направление от партийных структур, они не сомневались в
том, что это новое занятие принесет им хорошие
дивиденды. Вполне естественным казалось, что
принадлежность к цензуре может открыть им многие двери, завести нужные знакомства, приблизить перспективу продвижения далее по служебной лестнице. «С кадрами у нас всегда дело обстоит остро, дают работников и говорят они хорошие, – признавал начальник Свердлобллита
С.И. Тубанов в июне 1937 г. – В.Н. Захарову, например, выдвинул т. Самохвалов из Главлита, Попову рекомендовал Белоглазов, Цветкову дал Отдел печати. Юматова дали решением бюро обкома… Ивановскую направил культпроп горкома»
[7. Д. 5. Л. 48об.]. Совершенно очевидно, что «выдвиженцы» рассчитывали на нечто большее, чем
просто выполнение цензорских обязанностей.
Поэтому не случайно в парторганизации
Свердлобллита вопросам социально-бытового обслуживания работников уделялось самое при-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
С.А. Дианов
стальное внимание. Уже 4 марта 1934 г. на партийном собрании обсуждался вопрос о деятельности месткома при обллите. Члены парторганизации тогда много говорили о проблемах, ждущих
немедленного разрешения. Спустя три месяца,
4 июня 1934 г. на партийном собрании был заслушан доклад Р. Касимова, руководителя месткома.
По существу он признал бессилие месткома без
поддержки «авторитетных» органов решать вопросы бытового обслуживания членов парторганизации. Его тезисы поддержал С.И. Тубанов, в
свою очередь, констатируя факты: «Насчет медобслуживания у нас обстоит дело плохо, нам в медобслуживании отказали, и я должен буду ставить в обкоме партии этот вопрос… Что же касается мест на
курорты, то нам не дано» [16. Д. 2. Л. 27]. Возмущенные таким состоянием дел члены парторганизации приняли постановление: «Добиться прикрепления сотрудников к медобслуживанию, заняться заготовкой дров, оживить работу добровольных обществ
МОПРа и ОСО» [16. Д. 2. Л. 27об.].
Отсутствие желаемых благ считалось в парторганизации временным явлением. Цензоры полагали, что вышестоящие партийные инстанции
просто не знают об их проблемах. У них не было
ни малейших сомнений, что все недоразумения,
возникшие на первых порах, будут изжиты в самое ближайшее время. Эта уверенность поддерживалась порой причудливыми притязаниями на
право считать себя носителем власти, причислять
свою организацию к властным структурам. Причем любые суждения, свидетельствующие об обратном, немедленно отвергались. «Мы не второстепенная организация!» – этот лозунг был озвучен А.Н. Ивановской на партийном собрании
16 сентября 1934 г. «Этого не может быть, с этим
мы смириться не можем», – говорила она своим
коллегам [16. Д. 1. Л. 1об.]. Подобный психологический настрой не менялся довольно длительное
время. Выработанные внутри самой парторганизации стереотипы мешали ее членам выбрать верную тактику поведения в практиках взаимодействия с советскими учреждениями и организациями.
Требования о предоставлении социальных услуг
продолжали периодически закрепляться в постановлениях партсобраний. 3 марта 1935 г. парторганизация, в частности, постановила: «<…>6. Поручить т. Шпак договориться с РК ВКП(б) о прикреплении в порядке культдоговора организации
Обллит к какому-либо предприятию или ближайшему колхозу. 7. Поручить т. Тубанову поставить
вопрос в облисполкоме перед тов. Головиным о
необходимости выделения трех квартир для работников Обллит, не имеющих квартиры. 10. В
целях оказания лечебной помощи в период отпусков работникам Обллит просить т. Тубанова изыскать средства идущим в отпуск на приобретение
четырех курортных мест, всего в сумме до
5500 рублей, и поставить вопрос перед издательствами о выделении лечебных средств для уполномоченных при издательствах» [16. Д. 3. Л. 3].
Начальнику обллита и парторгу поручалось
довести до сведения властных структур нужды
цензурного органа. В тексте постановления обнаруживается конкретность требований, называются
адресаты их исполнения, предлагаются варианты
изыскания финансовых средств для удовлетворения этих потребностей. Каких-либо сомнений в
правомочии своих предложений членами парторганизации высказано не было. Вместе с тем немедленной реакции со стороны партийных и советских организаций не последовало. Предложения цензоров оставались на бумаге. Облисполком
не спешил принимать решения о предоставлении
жилых помещений Свердлобллиту. В Сталинском
райкоме ВКП(б) обращение парторганизации обллита на заседаниях бюро не рассматривалось. Попытки начальника обллита С.И. Тубанова вынести
свой доклад «О работе Обллита» на пленум бюро
обкома ВКП(б) также не увенчались успехом [16.
Д. 3. Л. 24]. При этом бытовые проблемы в цензурном органе нарастали как снежный ком.
9 апреля 1935 г. в повестку партийного собрания был включен вопрос о ситуации с Н.И. Юматовым, заместителем начальника обллита. В течение трех дней он не выходил на работу по причине
приступа «острой неврастении». «У товарища
Юматова особенно тяжелое положение сейчас,
более года он живет в Свердловске без семьи и не
может получить квартиры, – говорила секретарь
собрания Е.Н. Козлова. – Жена сейчас имеет открытый процесс туберкулеза, надо немедленно
отправить ее на курорт, Юматов не может достать
ей путевку» [16. Д. 3. Л. 9]. Обсудив тяжелое положение своего коллеги, члены парторганизации
приняли решение об оказании ему «срочной» помощи. В адрес Сталинского райкома ВКП(б) были
направлены следующие предложения: о содействии в предоставлении Н.И. Юматову квартиры в
городе, а также путевки на лечение его супруге.
По линии обллита ему гарантировался льготный
график работы, освобождение от дополнительных
нагрузок. Несколько дней спустя Н.И. Юматов
вновь приступил к исполнению своих обязанностей, однако квартира его семье впоследствии так
и не была предоставлена.
Через месяц после истории с Н.И. Юматовым
парторганизация обллита выразила бурное недо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Повседневная жизнь партийной организации Свердловского обллита в 1930-е гг.
вольство усугубившейся ситуацией с социальным
обеспечением работников цензуры. В прениях на
партсобрании 16 мая 1935 г. С.И. Тубанов, в частности, говорил: «В отношении прикрепления к
столовым вопрос ставился, но ничего не добились.
Я поставлю еще раз вопрос перед партгруппой
облОНО о выделении средств на курорты, в литпайках облОНО отказало» [16. Д. 3. Л. 12]. В свою
очередь, И.А. Шляпин в своем выступлении призвал коллег вернуться к идее двухмесячной давности: «В отношении получения курортов для уполномоченных при издательствах нужно поставить
вопрос перед издательствами». Кстати, это предложение было вновь единогласно поддержано.
Другие члены парторганизации также делились
своими мыслями по поводу обсуждаемых проблем. Критика «бездушного» отношения чиновников к проблемам цензурного органа с этого времени начинает набирать обороты. Меняется трактовка объяснения причин кризисных явлений.
«Забота о человеке – не личное дело, а государственное, так как лучше устроенный человек
больше приносит пользы государству своей работой», – это высказывание принадлежит парторгу
М.И. Земскову. На партсобрании 16 ноября 1935 г.
он и его коллеги снова обсуждали «жилищную»
проблему. Руководитель парторганизации обллита
столкнулся на личном примере с «бездушнобюрократическим» отношением советских чиновников. «Квартирный вопрос со мной: ведь обошел
все организации и везде встретил только бездушие, нет внимания, и меня это уже истрепало, –
говорил М.И. Земсков. – Уже указываю на квартиру, и все-таки начинают увертываться. Тов.
Стрихнин, как самый ярый бюрократ в этом отношении, квартиры распределяет по знакомству»
[16. Д. 3. Л. 30]. «Бюрократ» Стрихнин занимал
должность заместителя начальника управления
Горжилсоюза г. Свердловска. Семья М.И. Земскова насчитывала пять человек, двое из которых были детьми. Цензор не смог найти общий язык с
чиновниками Горжилсоюза. Ему не помогало даже покровительство секретаря свердловского горкома ВКП(б) М.В. Кузнецова, который еще в сентябре 1935 г. дал указание городским властям найти для М.И. Земскова подходящий вариант. Выход
из сложившейся ситуации сам М.И. Земсков видел
в создании при Свердлобллите собственного жилищного фонда.
Сочувствие парторгу выразили его коллеги
С.Б. Бабаев, М.Н. Никитин и С.И. Тубанов. «Вопрос о квартирах у нас в Обллите стоит гораздо
серьезнее, так как нам нужны кадры, а их мы не
получим, пока у нас не будет квартир», – говорил
99
на партсобрании С.Б. Бабаев [16. Д. 3. Л. 30–31].
С.И. Тубанов пообещал вопрос о жилье заново
поставить перед облисполкомом, однако выразил
сомнение в перспективах учреждения жилфонда
при цензурном ведомстве. М.Н. Никитин подхватил мысль парторга о мздоимстве отдельных советских служащих. «Я лично нуждаюсь в курорте,
обил все пороги и все-таки только по «блату» смог
получить путевку», – признался цензор [16. Д. 3.
Л. 31]. Вместе с тем парторганизация была не в
силах выровнять ситуацию в сфере социальнобытового обслуживания своих членов. На плохие
жилищные условия цензоры жаловались и в последующие годы. Престижность профессии стремительно падала. В августе 1937 г. на очередном
партсобрании тот же С.Б. Бабаев в своей речи
подчеркивал, что приток новых кадров в органы
цензуры напрямую зависит от «квартирных» и
иных бытовых условий [16. Д. 5. Л. 59].
Поиск места своей организации в системе государственного управления нередко приводил к
курьезным случаям. Так, например, цензоры не
всегда могли решить вопрос о том, каким образом
презентовать свою организацию на торжествах
или празднествах. 16 апреля 1936 г. на партийном
собрании рассматривался вопрос «О подготовке к
проведению 1 Мая». Вопрос начальника обллита
С.И. Тубанова «С кем лучше пойти в колонне демонстрации?» повис в воздухе. Избегая прямого
ответа, М.В. Шпак и М.И. Земсков предложили
вообще отказаться от участия в первомайской демонстрации. «Практика показала, что участие в
демонстрации наших работников не удается, все
мы обычно болтаемся по городу», – говорил, в частности, М.И. Земсков. Е.Н. Козлова внесла предложение выйти на улицы города ранним утром с
целью «обследования украшений и лозунгов». После обсуждения других второстепенных моментов,
лишь С.М. Потапов отважился заявить: «В демонстрации мы должны безусловно участвовать, идти
хотя бы с Союзом издательств» [16. Д. 4. Л. 15].
Правда, эта идея была сразу отвергнута. После
продолжительных дебатов парторганизация решила все же принять участие в шествии, но отдельной группой под известным лозунгом «Жить стало
лучше, товарищи! Жить стало веселее!» [16. Д. 4.
Л. 16].
Перевод органов цензуры с 1 января 1938 г. на
государственное бюджетное финансирование фактически не вызвал кардинальных изменений в
сфере бытового обслуживания. В докладе «О состоянии кадров Обллита на 15 августа 1938 г.»
начальник Свердлобллита А.П. Горских отмечала,
что «надлежащие материально-бытовые условия»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
С.А. Дианов
для работников цензуры так и не были созданы.
«Ни один работник не получил квартиры, работая
в Обллите, – говорила А.П. Горских. – Те, кто
раньше, до работы в Обллите имел квартиры, так
те счастливы, те же, кто не имел квартиры, – так
нет и надежды получить вообще пока они работают в системе Обллита» [16. Д. 6. Л. 46]. 16 августа
1938 г. парторганизация обллита приняла резолюцию, в которой признавалось, что «ввиду плохих
материальных условий многие работники стараются уйти на другую работу». В своем обращении
в Свердловский обком ВКП(б) парторганизация
настойчиво просила «создать материальные условия» для работников аппарата обллита и райлитов
посредством их «обеспечения квартирами» [16.
Д. 6. Л. 47]. Данное обращение цензоров, как и
прежние, осталось без внимания. До конца 1938 г.
Свердлобллит не получил ни одной квартиры для
своих работников.
В 1939 г. переход цензоров на другую работу
по причине отсутствия жилья приобрел массовый
характер. В первом полугодии Свердлобллит покинули уполномоченный при газете «Уральский
рабочий» И.М. Юсупов и политредактор
В.И. Карпушев [16. Д. 7. Л. 49]. Оба цензора проработали в обллите около двух лет. Размер должностного оклада у первого составлял 700 руб., у
второго – 600 руб. 7 августа 1939 г. заявление об
уходе из парторганизации подал уполномоченный
обллита при газетах «Восходы Коммуны», «Колхозный путь», «Смена» П.Ф. Треногин. В заявлении он открыто обозначил мотив своего решения:
«ввиду не имения квартиры». Присутствующие на
партсобрании коллеги П.Ф. Треногина не пытались его отговорить, воззвать к его большевистской
совести, подчеркнуть важность его работы для коллектива и обллита в целом. Заявление П.Ф. Треногина было удовлетворено и вновь продекларировано:
«Поставить вопрос перед Обкомом ВКП(б) и Главлитом, что ввиду отсутствия квартир у ряда работников Обллита, они вынуждены уходить с нашей
работы» [16. Д. 7. Л. 49]. Отток кадров из аппарата
Свердлобллита продолжался.
Спустя месяц после увольнения П.Ф. Треногина Свердлобллит покинула политредактор Л. Хренова. В цензуре она проработала менее одного года. Проживая в съемной квартире на окраине г.
Свердловска политредактор неоднократно жаловалась коллегам на неудовлетворительные условия бытового снабжения. «Дров мне не привезли,
а зима проходит, – говорила Л. Хренова на партсобрании 16 января 1939 г. – Приходишь и вместо
того, чтобы отдохнуть, в квартире холодно. Я работаю четвертый месяц и в таком положении ра-
ботать очень плохо – нужно заботиться о людях»
[16. Д. 7. Л. 6]. Ее терпения хватило на следующие
полгода, после чего цензурный орган потерял еще
одного работника.
Подводя итоги уходящего года на партийном
собрании 26 декабря 1939 г., цензоры с неподдельным возмущением констатировали факт развала кадровой работы в аппарате Свердлобллита.
«Люди уходят, основная причина этому – не созданы надлежащие условия», – говорил М. Турыгин. «За последнее время ушло 4 человека, нужно
закреплять кадры, – отмечала, в свою очередь,
Е. Сазонова. – Заняться бытовыми условиями, администрация обязана создать для работников требуемые условия» [16. Д. 7. Л. 66]. Кроме жилья,
цензоры продолжали требовать прикрепления
своих семей к специализированным медицинским
учреждениям, столовым и снабженческим структурам. Даже отсутствие снабжения дровами считалось унизительным явлением. Политредактор
Г. Гайфулин объяснял свои частые опоздания на
работу причиной простоя в очередях за дровами
[16. Д. 7. Л. 28]. «Со стороны Обкома по отношению к нам есть недооценка, так как они нам плохо
помогают, даже меня, секретаря, ни разу не вызвали поговорить о работе», – заявил парторг
В.Д. Устюгов
На втором месте после жилья неизменно стояла тема заработной платы. Оплата труда вызывала
у цензоров не меньшую озабоченность. В августе
1938 г. А.П. Горских в уже известном нам докладе
назвала существующие ставки цензоров «ненормальным явлением». Для сравнения начальник
обллита взяла оклады редакторов газет. Получалось, что при наименьшей интенсивности труда
зарплата редактора была выше, чем у работника
цензуры. «Если уполномоченный Обллита литирует несколько газет, по 3–4 и больше, несет ответственность за каждую из них, получает меньше
подчас, нежели чем редактор одной газеты, – говорила А.П. Горских. – Например, по г. Перми,
где у уполномоченного Обллита выше ставки в
650 руб. нет, а редактор газеты «Звезда» т. Ревко
получает ставку 750 руб. и дополнительно 50 руб.
как гонорар» [16. Д. 6. Л. 46]. Такую практику в
обллите признали недопустимой. В резолюции
парторганизации от 16 августа 1938 г. цензоры
заявили о необходимости повышения ставок оплаты их труда. Периодически к этому вопросу парторганизация возвращалась в 1939–1940 гг. Однако
обращения цензоров в Главлит и партийные комитеты положительного результата не дали.
Таким образом, во второй половине 1930-х гг.
парторганизация Свердлобллита в качестве меры
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Повседневная жизнь партийной организации Свердловского обллита в 1930-е гг.
воздействия на властные структуры апробировала
допустимые формы протеста. Внутренние кипящие страсти выливаются в официальные резолюции, обращения и призывы. Не получив ожидаемых, порой надуманных благ, работники один за
другим покидают Свердлобллит. На 1 января
1939 г. в аппарате обллита не осталось ни одного
уполномоченного, работавшего в 1935–1936 гг.
Начиная с осени 1938 г. протест цензоров усиливается, люди уже открыто заявляют о «ненормальностях» и уходят из обллита. Их пример заразителен, оставшиеся также начинают искать альтернативу профессиональной деятельности. С августа 1938 г. по май 1940 г. из аппарата Свердлобллита уволилось еще 13 человек [16. Д. 9.
Л. 76]. К весне 1940 г. в парторганизации осталось
только 30 % работников, числившихся в штате
обллита на 1 июня 1938 г. Имидж цензурного органа был серьезно подорван, психологический настрой в парторганизации можно охарактеризовать
как упаднический. «Нас остаются из года в год
одни и те же, потому что подготовленные работники к нам не идут, не закрепляются», – говорил
парторг В.Д. Устюгов на одном из партийных собраний [16. Д. 9. Л. 75об.]. При всем этом какихлибо открытых акций в адрес Главлита или местных властей парторганизация обллита не предпринимала.
Ситуация резко изменилась в мае 1940 г., когда терпению цензоров пришел конец, и парторганизация решилась на открытый конфликт с вышестоящими структурами. Сигналом к выступлению
послужило прискорбное событие – 6 мая умер
член парторганизации, политредактор Галанова.
Денежных средств как на организацию погребения, так и на материальную помощь семье Галановой в кассе обллита не оказалось. На следующий день парторгом В.Д. Устюговым был инициирован созыв внеочередного партсобрания, на
котором после непродолжительных дебатов было
принято решение о сборе денег на похороны с каждого члена парторганизации. Подчеркнем, что
только усилиями работников аппарата обллита
удалось урегулировать вопрос с похоронами. Помощи от других организаций не поступило. Подобное отношение глубоко возмутило цензоров.
Бытовые проблемы вновь выступили на первый
план.
16 мая 1940 г. состоялось партийное собрание,
где в адрес региональной власти и Главлита прозвучало немало критических высказываний. Эмоциональный фон подогрело заявление Е. Сазоновой, рассказавшей коллегам о проблемах начальника обллита А.П. Горских. Ее с двумя маленьки-
101
ми детьми выселяли из съемной квартиры, кроме
того, она не могла детей устроить в детский сад.
Хождения по инстанциям результатов не принесли. Присутствующая на собрании А.П. Горских
подтвердила слова коллеги. Данная история стала
последней каплей, переполнившей чашу терпения,
после чего началась жесткая критика властных
структур.
«Руководят нами действительно плохо, от нас
отмахивается райком, горком и Обком, – начал
первым В.Д. Устюгов. – Совершенно недостаточно руководит нами Главлит (Садчиков), а в районах дело обстоит еще хуже! Не можем мы дать
необходимую материальную помощь. Для того
чтобы похоронить товарища, мы вынуждены собирать средства с коммунистов!» [16. Д. 9. Л. 76].
Далее парторг говорил, что неоднократно парторганизация обращалась с официальными письмами
в Главлит, содержащими просьбы о выделении
материальных средств. «Ничем не можем и не
имеем возможности поддержать товарища в смысле отдыха, лечения», – продолжал В.Д. Устюгов. В
заключение своего выступления он предложил
написать докладную в ЦК ВКП(б), изложив в ней
все беды парторганизации обллита. Присутствующие на собрании члены парторганизации поддержали парторга. В частности М. Турыгин заявил: «Я поддерживаю предложение Устюгова о
том, чтобы написать письмо-докладную в ЦК партии о нашем положении!» [16. Д. 9. Л. 77]. Е. Сазонова, выразив свое удовлетворение этой инициативой, обратила внимание коллег на то, что изза создавшегося критического положения двое
цензоров собрались покинуть в ближайшее время
цензурный орган. «Шаламов уходит с работы изза квартиры, очередь по этим вопросам за Ольковым и др.», – говорила она. Заметим, что присутствующий на собрании представитель Сталинского райкома ВКП (б) предпринял попытку поправить выступающих цензоров, предложив вариант:
«Письмо, прежде всего, нужно написать в Обком
партии…» [16. Д. 9. Л. 77об.].
По окончании дебатов парторганизация обллита приняла решение о формировании рабочей
группы для составления проекта письма в
ЦК ВКП(б) и Главлит РСФСР. В состав рабочей
группы были избраны: парторг В.Д. Устюгов, начальник обллита А.П. Горских, политредакторы
А.А. Кротких и Е. Сазонова. Несколько дней спустя появился документ – резолюция собрания парторганизации Свердлобллита от 16 мая 1940 г. «О
положении дел с кадрами Свердловского обллита»
[16. Д. 9. Л. 76]. Подчеркнем, что письмо в
ЦК ВКП(б) так и не было составлено. Партийная
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
С.А. Дианов
дисциплина все же возобладала над эмоциями.
Адресатами резолюции стали Главлит и Свердловский обком ВКП(б).
В этом документе нашли отражение несколько
проблемных тем. Во-первых, парторганизация
констатировала факт потери целого ряда квалифицированных работников, связав это с невозможностью предоставления им жилья. «Сейчас некоторые работники находятся в таком же положении,
живут в плохих квартирных условиях или в квартирах других организаций, которые предлагают
освободить квартиры», – отмечалось в резолюции.
Во-вторых, парторганизация признала свое бессилие воздействовать на местные властные структуры. «Все попытки просить у местных организаций
о закреплении нескольких квартир за Обллитом,
ни к чему не привели», – говорилось далее в документе. В-третьих, парторганизация выразила
неудовлетворение деятельностью Главлита как
руководящей структуры.
Претензии к Главлиту можно также разбить на
несколько групп: а. Выделение Свердлобллиту
недостаточного количества денежных средств. В
1940 г. на «социально-бытовые нужды» Свердлобллит получил всего три тысячи рублей. «Из
этих средств представляется возможным помочь
3–4 чел., в то время как большое количество товарищей нуждается в неотложной помощи, курорты
и другие виды», – говорилось в резолюции. Подобная ограниченность в средствах порой, по
мнению цензоров, приводила к «возмутительным»
фактам. В качестве примера был описан случай с
похоронами политредактора Галановой. б. Отсутствие стимулирующих выплат, премирования работников Свердлобллита за 1939–1940 гг. «На
премирование не было выделено ни копейки, несмотря на ранее вынесенное нашей парторганизацией решение, которое было послано т. Садчикову, последний не счел даже нужным ответить на
наше решение», – подчеркивалось в документе.
в. Недостатком работы Главлита парторганизация
назвала и «слабое» руководство процессом повышения квалификации, подготовки и переподготовки
цензоров. «Все работники нашего обллита решили
задачи (1–2 серии) слабо, – отмечалось в резолюции. – Главлит не поинтересовался, почему такое
положение? Или состав работников Свердловского
обллита очень плохой или какие другие причины».
Далее следовал призыв к Главлиту руководить «учебой по существу» [16. Д. 9. Л. 76об.].
Изложив свои проблемы, парторганизация
сформулировала пять требований: 1) предоставить
Свердлобллиту не менее 3 квартир; 2) выделить
Свердлобллиту дополнительные денежные сред-
ства на «социально-бытовые» нужды; 3) провести
процедуру прикрепления работников обллита к
поликлинике «спецназначения», а также к «спецстоловым»; 4) периодически премировать лучших
работников обллита; 5) своевременно утверждать
в должностях вновь назначенных уполномоченных Свердлобллита. Выполнение Свердловским
обкомом ВКП (б) и Главлитом этих требований,
по мнению парторганизации, будет способствовать созданию условий для «выращивания» и закрепления кадров в уральском цензурном ведомстве. Резолюция парторганизации Свердлобллита
дошла до адресатов. К сожалению, мы не располагаем ответом Свердловского обкома ВКП(б). Вместе с тем в наших руках имеется циркулярное
письмо Главлита РСФСР от 22 июля 1940 г. на имя
парторга В.Д. Устюгова. Ответ был подготовлен заместителем начальника Главлита П.Н. Прониным и
начальником отдела местных органов ОВЦ А. Тарарухиным. Заметим только, что в резолюции парторганизации несколько раз упоминалась фамилия начальника Главлита Н.Г. Садчикова. Вполне очевидно, что уральские цензоры желали получить ответы
на свои вопросы непосредственно из первых рук.
Однако этого не случилось.
Ответ Главлита был построен на основе
контраргументов и претензий. С первых же слов
чиновники постарались охладить пыл своих
уральских коллег. «Решение вопроса о квартирах
для цензоров зависит исключительно от местных
организаций гор. Свердловска, – говорилось в
циркуляре. – В данном случае начальнику Обллита т. Горских необходимо быть более активным, а
Вы помогите ему, информируйте Горком и райком
партии о положении» [16. Д. 9. Л. 92]. Все дальнейшее содержание циркуляра было выстроено в
этом же духе. Отметим частое употребление таких
оборотов, как: «Вы не сумели правильно решить
вопрос…», «Свердловский обллит почему-то не
использовал эту возможность…», «парторганизация должна помочь начальнику обллита в деле…»
и т.д. Главлит высказал конкретные претензии к
начальнику обллита А.П. Горских и его заместителю, как то: перерасход денег по фонду зарплаты
в 1939 г., необоснованное уплотнение рабочего
дня цензоров, учреждение «лишних» штатов, неправильное распределение ставок окладов для
районных уполномоченных и т.д. По вопросу выделения дополнительных средств на «социальнобытовые» нужды обллита Главлит отвечал категорическим отказом. «Не существует положения,
чтобы каждому работнику за счет государства
предоставлять курортную путевку!», – писали
П.Н. Пронин и его коллега.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Повседневная жизнь партийной организации Свердловского обллита в 1930-е гг.
При всем этом чиновники Главлита позволили
себе сделать выпад и в отношении парторганизации Свердлобллита, а именно: «В постановлении
партийного собрания не видно роли партийного
бюро и его секретаря в деле укрепления цензуры в
Свердловской области» [16. Д. 9. Л. 92об.]. Этот
намек на несостоятельность имел цель предупредить очередную порцию критических замечаний
уральских коммунистов в адрес Главлита. К тому
же в заключение циркуляра Главлит указал парторганизации обллита на удел ее деятельности:
«активно помогать обллиту в работе, поддерживать единоначалие, укреплять дисциплину среди
работников». Такое вольное обращение с партийным органом могло быть вызвано в целом неопределенным статусом партийных объединений работников цензуры. Обратись в Главлит партийная
организация другого советского учреждения, ответ наверняка был бы более учтивым и содержательным. С парторганизациями своих местных
органов Главлит, как мы убедились, не очень то
считался. Его руководители заняли позицию игнорирования подобных обращений, писем и резолюций. Итак, парторганизация Свердлобллита не добилась выполнения своих требований. Как следствие этого кадровый аппарат обллита продолжал
терять работников. За вторую половину 1940 г.
уволилось еще несколько коммунистов: Шаламов,
Е. Сазонова, М. Турыгин. Ушли как раз те, кто
активно призывал коллег отстаивать свои права.
Их место занимали новые люди, не имевшие порой даже партийного стажа. Так, на 1 января
1941 г. в парторганизации обллита насчитывалось
14 человек, двое из которых являлись всего лишь
кандидатами в члены ВКП(б) [16. Д. 10. Л. 47].
Проблемы бытового характера обсуждались на
партийных собраниях и накануне Великой Отечественной войны. Так, на собрании парторганизации 5 июня 1941 г. заместитель начальника
Свердлобллита А.Н. Чернов заявил об отказе отдать целиком свою месячную зарплату на кампанию, посвященную государственному займу
им. 3-й пятилетки. Его поддержал уполномоченный обллита при областной газете «Уральский
рабочий» М.Ф. Мусихин, согласившись пожертвовать 550 руб. при окладе в 700 руб. [16. Д. 10. Л.
50]. Оба цензора подверглись нападкам со стороны коллег. «Эти товарищи не поняли важности
проводимой кампании, они плетутся в «хвосте»»!», – с возмущением говорил политредактор
А.А. Кротких. «В отношении Чернова: учился на
советские деньги, является руководителем Обллита, – говорила профорг Т.А. Тюкалева. – А подписываться на месячный оклад не хочет. Плохи те
103
коммунисты, которые проваливают решения партсобраний!» [16. Д. 10. Л. 51]. В свою очередь,
А.Н. Чернов объяснял свое решение материальными трудностями, с которыми боролась его семья. «Некоторые товарищи не знают, как Чернов
живет, – отвечал цензор. – Нужда, которая меня
заедает, началась еще со студенческих лет. Моей
зарплаты не хватает, жена не имеет обуви, ходит в
галошах. У меня не было ботинок, пришлось в
кассе взаимопомощи брать 60 руб. Для меня и
10 руб. – это важная сумма для жизни!». В свою
очередь, М.Ф. Мусихин просил обратить внимание коллег на его проблемы: «У меня дочь больна,
каждый рубль имеет для меня значение. Я подписался сколько мог, у меня ребенок больной!» [16.
Д. 10. Л. 52]. Несмотря на эти призывы, большинством голосов парторганизация приняла постановление, в котором отмечалось: «Тов. Чернов и
Мусихин не показали передовой роди большевика-коммуниста, свои личные интересы они поставили выше государственных». Кроме того, объявлялось о решении лишить обоих цензоров занимаемых ими должностей: Мусихина снять с должности председателя «Комсода», а Чернова – с
должности заместителя начальника обллита. К
тому же о непартийном поведении коммунистов
предлагалось довести до сведения обкома ВКП(б).
В итоге под таким мощным давлением А.Н. Чернов и М.Ф. Мусихин написали заявления о своем
согласии отдать месячный оклад в размере соответственно 700 и 720 руб. на государственный заем [16. Д. 10. Л. 53].
Рассмотренные выше практики из повседневной жизни парторганизации Свердлобллита дают
возможность констатировать следующее. Психологический климат в коллективе был неустойчив,
во многом раздираемый бытовыми неудобствами.
Длительный путь в профессии цензора проходили
единицы, люди с устойчивой психикой и верой в
свои силы. Подавляющее большинство людей,
попадавших в цензурный аппарат, быстро ломались и уходили, унося с собой непонимание и
обиды. Тезис «о лучше устроенном человеке»
М.И. Земскова находил себе множество сочувствующих. Невнимание властей к нуждам цензоров
коробило последних, оскорбляло их чувства, а
главное надежды на приобщение к благам привилегированного слоя общества. Не получая морального удовлетворения от статуса профессии,
испытывая материальную нужду, спустя некоторое время человек, до этого будучи уверенным в
том, что он наконец нашел свое призвание, уходил
из цензуры. Таким образом, не прекращавшееся
обновление кадрового состава аппаратов обллитов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С.А. Дианов
104
во второй половине 1930-х – нач. 1940-х гг. можно
объяснить не столько уже известными событиями
(например, репрессии), сколько так называемым
человеческим фактором. Удовлетворение повседневных потребностей было важнее, нежели профессиональные интересы.
ЛИТЕРАТУРА
1. Блюм А.В. За кулисами «Министерства правды». Тайная история советской цензуры. 1917–1929. СПб., 1994.
2. «Литературный фронт». История политической цензуры. 1932–1946 гг.: сб. документов / сост. Д.Л. Бабиченко.
М., 1994.
3. Горяева Т.М. Исключить всякие упоминания о цензуре…: Очерки истории советской цензуры. Минск, 1995.
4. Горяева Т.М. Политическая цензура в СССР. 1917–
1991 гг. М., 2002.
5. Зеленов М.В. Аппарат ЦК РКП(б) – ВКП(б), цензура и
историческая наука в 1920-е годы: монография. Нижний Новгород, 2000.
6. Жирков Г.В. История цензуры в России XIX–XX вв.:
учеб. пособие. М., 2001.
7. Суров А.В. Цензурная политика Советского государства
в 1917 – нач. 1930-х гг.: дис. … канд. ист. наук. Ярославль,
2002.
8. Демин В.И. Борьба партийно-государственных органов
с инакомыслием в советской провинции: 1917–1945 гг. (На
материалах Курского края): дис. … канд. ист. наук. Курск,
2005.
9. Клепиков Н.Н. Политическая цензура на Европейском
Севере РСФСР/СССР в 1920–1930-е гг.: дис. … канд. ист.
наук. Архангельск, 2005.
10. Подлужная А.М. Политическая цензура в Пензенском
регионе в 1920–1930-е гг.: дис. … канд. ист. наук. Пенза, 2007.
11. Кочетова Е.В. Средства массовой информации и цензура в послевоенные годы: 1945–1953 гг. (на материалах Пензенской области): дис. … канд. ист. наук. Пенза, 2006.
12. Ярмолич Ф.К. Цензура на Северо-Западе СССР. 1922–
1964 гг.: дис. … канд. ист. наук. СПб., 2010.
13. Баканова А. Из истории цензуры на Урале (обзор источников) // Цензура в России: матер. Междунар. науч. конференции. Екатеринбург, 1996. С. 53–60.
14. Степанова Г.И. Деятельность органов цензуры в документах Центра документации общественных организаций
Свердловской области (1918–1991 гг.) // Цензура в России:
матер. Междунар. науч. конференции. Екатеринбург, 1996.
С. 30–34
15. Степанова Г.И. Политический контроль за печатным
словом // Толерантность и власть: судьбы российской интеллигенции. Пермь, Чусовой. Пермь, 2002. С. 140–143.
16. Центр документации общественных организаций
Свердловской области (ЦДООСО). Ф. 4284. Оп. 1.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 947
А.Н. Молощенков
ПОЛИТИКА СОВЕТСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА И ПЕРЕСЕЛЕНИЕ УКРАИНЦЕВ
НА ЮЖНЫЙ УРАЛ В 30-х гг. ХХ ВЕКА
Раскрывается влияние политики советского правительства на переселение украинцев на Южный Урал в 30-х гг. XX в.
Дается характеристика плановой политики переселения, сформировавшейся в 20-е гг. XX в. Характеризуется влияние
коллективизации и раскулачивания на движение населения из Украины. Раскрываются тенденции переселенческой политики накануне Второй мировой войны.
Ключевые слова: украинцы, плановое и самовольное переселение, коллективизация.
После окончательного установления советской
власти по окончании Гражданской войны на всей
территории Советского государства произошли
значительные перемены в общественной и политической жизни. Большевистское правительство
иначе оценивало все общественное устройство и
по-новому подходило к определению дальнейших
путей развития государства. Старые методы по
формированию населения в тех или иных районах,
а также перераспределению этого населения не
могли использоваться в новых условиях, поэтому
власти искали другие механизмы.
Переселение в рамках нового подхода к организации сельского хозяйства, а именно коллективизации, представлялось как один из важных факторов. При этом эффект от его реализации рассматривался в двух направлениях. С одной стороны, устройство переселенцев в необжитых и слабообжитых районах давало возможность ввести в
хозяйственный оборот миллионы гектаров земли,
с другой, позволяло уменьшить напряженность в
аграрно перенаселенных регионах. Переселенческое дело предполагалось вести на основе плановых начал и коллективизации по отношению к переселяющимся хозяйствам [1. Л. 1]. В условиях
плановой экономики существовала необходимость
планового подхода и к переселенческому делу.
Главной задачей политики переселения являлось
освоение малонаселенных районов СССР, имевших большое хозяйственное или политическое
значение. Был выделен ряд территорий, которые
предполагалось заселить, – это Дальний Восток,
Сибирь, Урал, Черноморье и часть Крыма, а также
районы Закавказья [2. Л. 2].
Плановое переселение было впервые введено в
Поволжье в 1924–1925 гг. Первым документом,
устанавливавшим цели и задачи советского переселения, было Постановление Совета Труда и
Обороны от 17 октября 1924 года. В этом поста-
новлении основной задачей признавалось вовлечение в хозяйственный оборот необжитых земель
с целью увеличения сельскохозяйственной и промышленной продукции страны путем рационального расселения и эксплуатации естественных богатств колонизируемых районов [3. Л. 2–2об.].
Переселенческие организации в советское
время были созданы после появления стихийного
миграционного движения с территорий Украины,
Белоруссии и средних губерний РСФСР. Районные Переселенческие управления сформировались
в 1926 г. Они начали свою деятельность в крайне
тяжелых условиях и были поставлены перед необходимостью производить одновременно работы по
подготовке земельных фондов для переселенцев и
по устройству уже прибывших в районы заселения
ходоков и переселенцев [3. Л. 2об.]. Усиление
плановых начал в процессе регулирования передвижения населения и налаживание деятельности
сопутствующих структур способствовали снижению числа самовольных движений. К примеру, в
1925–1926 гг. число самовольных переселенцев ко
всем переселенцам составляло 54 %, в 1926–1927
гг. – 36 %, а в 1927–1928 гг. снизилось до 33 % [3.
Л. 3]. Следовательно, государство постепенно устанавливало контроль над этим процессом.
Среди самовольных переселенцев в большей
степени наблюдались домохозяйства, наиболее
нуждавшиеся в переселении. Украинцы покидали
самовольно свои земли по причине отсутствия нарядов на переселение со стороны властей [4.
Л. 51]. Поскольку существовало самовольное передвижение, то полностью власти регулировать
его не могли. Так, несмотря на существовавший
запрет на переселение в Казахстан, в его пределы
в этот период шла усиленная миграция, составлявшая примерно 10 тыс. человек в год, из УССР,
РСФСР и других районов Союза [3. Л. 3]. Это
происходило потому, что внутриреспубликанский
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
А.Н. Молощенков
земельный фонд, в частности на Украине, к тому
моменту был использован почти полностью. Попрежнему серьезной проблемой для правительства
оставалось обратное движение переселенцев, обусловленное как плохой подготовкой фонда для
переселенцев, происходившее из-за недостаточности финансирования этих мероприятий, так и слабой обеспеченности самих переселенцев [3. Л. 7].
Семьи, готовые переезжать на новые места
жительства, предполагалось наделять лучшими
землями по природным условиям – почвенным,
растительным, водообеспеченности, поскольку
ожидалось, что заселяемые районы решат задачу
быстрого развертывания крупного товарного сельского хозяйства [5. Л. 89]. Кроме того, важной установкой в деле коллективизации переселенческих
хозяйств являлось формирование колхозов, которые не только удовлетворяли требованиям развития крупного товарного хозяйства, но и создавали
условия для приживаемости переселенцев на новых местах [5. Л. 64]. Вместе с тем для них предусматривались и ссуды, преследующие цели успешного переезда и обустройства. При этом переселяющимся на Урал и Поволжье для индивидуальных хозяйств ссуды составляли 330, а для коллективных – 400 рублей [3. Л. 25].
Правительство ориентировалось, прежде всего, на беднейшие слои населения, надеясь, что
бедняцкие и батрацкие элементы будут заинтересованы в объединении в коммуны и артели, как
будущей основы сельского хозяйства СССР, а не в
товарищества совместной обработки земли [5.
Л. 63–64]. В процентном соотношении распределение между социальными слоями, участвовавшими в переселении, выражалось следующим образом: 60 % – бедняки, 30 % – середняки и не более 10 % – состоятельные хозяйства [3. Л. 85].
Можно предположить, что для украинского
населения южноуральского региона процесс объединения в совместные хозяйства происходил легче, чем для других национальностей. На это указывает и В.Я. Бабенко, говоря о том, что для украинцев коллективизация в Башкирии проходила
менее болезненно, чем в других регионах страны,
объясняя данный факт присущей украинским и
башкирским земледельцам общинной формой ведения сельского хозяйства [6. С. 15]. Отчасти это
подтверждается цифрами. Например, в Украинском сельском совете Оренбуржья больший процент вступивших в колхозы в 1930 г. отмечался
именно в селах с украинским населением: 1-я Украинка – 83 % от общего числа хозяйств, 2-я Украинка – 70 %, Новопавлоград – 68 %, а в селах по
преимуществу с русскими жителями – меньшее
число: Григорьевка – 20 %, Бузулук – 30 % [7.
Л. 102]. В.П. Мотревич в своих исследованиях отмечает, что увеличение числа колхозных дворов
на Урале за годы третьей пятилетки связано со
вступлением в артели единоличников, а также с
размещением переселенцев [8. С. 38–39], среди
которых значительную часть составляли именно
украинцы.
Коллективизационные мероприятия осуществлялись совместно с процессом раскулачивания,
затронувшим значительные массы людей всей
страны. Раскулачивание по типу перемещения
людей было нескольких видов – это выселение,
вселение и расселение с территории региона. Украинцы, как и другие национальности Советского
Союза, подверглись этим перемещениям, что отражалось на жизни и самочувствии населения
края.
В первую очередь это касалось индивидуальных хозяйств, успешно осуществлявших свою
деятельность. Между тем к подобным земледельцам могли относиться не только кулацкие семьи,
но и середняки. К примеру, в Украинском сельском совете первых было около 5 %. Среднестатистическое хозяйство имело до 10 рабочих лошадей, 10–15 голов крупного рогатого скота, до
30 голов овец, от 20 до 30 га пахотный земли, до
100 га сенокосов и, зачастую, батраков для обработки земель. Середняцких хозяйств насчитывали
до 65 %, в среднем имевших по 2 лошади, 2–3 головы крупного рогатого скота, 5 – 10 голов овец и
от 7 до 10 га посевных площадей [7. Л. 88]. Поскольку под раскулачивание попадали семьи, обладавшие в среднем от 19 до 40 десятин земли, от
4 до 6 голов лошадей, от 12 до 30 голов мелкого
рогатого скота, а также имевшие сезонных рабочих [9], то под репрессии могла попасть значительная часть украинского крестьянского населения Южного Урала. На территории Украинской
ССР наблюдался массовый процесс раскулачивания, сопровождавшийся выселением населения в
малоосвоенные районы СССР. Например, в 1930 г.
на Украине заключению в концлагеря подлежало
до 15 тыс., а высылке – от 30 до 35 тыс. человек. В
свою очередь, на территорию Урала и Казахстана
предполагалось выселить по 20–25 тыс. семейств
[10. С. 72]. Безусловно, не все из них являлись украинцами, но можно предположить, что большая
часть. Возможно, некоторая доля украинцев, высланных из родных мест, оказалась на территории
Южного Урала.
Жизнь высланных людей на новых местах
складывалась тяжело. В переписке по Управлению
делами Совнаркома СССР от 1930 г. отмечалось:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политика советского правительства и переселение украинцев на Южный Урал в 30-х гг. XX в.
«Несмотря на ряд принятых соответствующими
органами решений, вопрос со снабжением кулацких переселенцев продовольствием и жизненно
необходимыми промышленными товарами практически осуществляется весьма неудовлетворительно» [11. Л. 78]. И в 1931 г. продолжалось
«безобразное использование рабочей силы спецпереселенцев и беспорядок в их содержании» [10.
С. 305], что заставляло руководство страны принимать различные меры. В конце 30-х гг. сохраняется неплановое переселение на Южный Урал.
Так, в 1939 г. около 307 хозяйств из Полтавской и
Горьковской областей прибыло в колхозы Челябинской области. Однако не все из них остались,
по разным причинам область покинуло 32 хозяйства [12. Л. 30].
В связи со сложной международной обстановкой и вероятностью начала войны из западных
районов государства началось более активное переселение населения, в том числе и неблагонадежных элементов. Например, в 1939 г. из областей Западной Украины и Западной Белоруссии, а
также Бессарабии в Челябинскую область прибыло около 4,5 тыс. человек разных национальностей, в том числе украинцы, среди которых были
офицеры бывшей польской армии, торговцы,
бывшие фабриканты и другие [13. Л. 71–72]. А в
Оренбургской области с бывших территорий
Польши и западных областей Украины и Белоруссии – около 1,5 тыс. человек, при этом ожидалось
прибытие еще около 200 семей [14. Л. 1–3]. Отметим,
что численность украинцев на Южном Урале между
переписями населения 1926 и 1939 гг. значительно
увеличилась. Так, в Башкирии – с 76710 до 92289 чел.,
Оренбуржье – с 112108 до 152146, а в Челябинской
области – с 27063 до 82846 человек [15].
Возможно, что увеличение числа украинцев
связано с голодом, который наблюдался в стране в
начале 30-х гг. и наиболее тяжело отразился на
Украине и Поволжье. Но, учитывая высокую
107
смертность и сложное положение во всем государстве, нельзя утверждать, что переселение из-за
голода является основной причиной. Напротив,
проанализированные в статье факты свидетельствуют, что плановое переселение, в том числе и принудительное, играло определяющую роль в изменении
места жительства украинцев в этот период.
Таким образом, плановая политика государства, коллективизация, раскулачивание, тяжелые
социально-экономические условия повлияли на
переселение украинцев на Южный Урал в 30-х гг.
XX в. По разным причинам и различным обстоятельствам украинцы приехали на новое место,
привнесли свой вклад в развитие региона и оставили свой след в его истории.
ЛИТЕРАТУРА
1. Российский государственный архив экономики (РГАЭ).
Ф. 5675. Оп. 1. Д. 9.
2. РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 4.
3. РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7.
4. РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 2.
5. РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 27.
6. Бабенко В.Я., Баранова Н.А. Украинские переселенцы в
Башкирии: XVII – первая четверть XX вв. (этнодемографическая характеристика) // Развитие социально-экономического
сотрудничества Башкортостана и Украины: матер. междунар.
науч.-практ. конф. Уфа, 2003. С. 6–16.
7. Центр документации новейшей истории Оренбургской
области (ЦДНИОО). Ф. 6002. Оп. 1. Д. 402.
8. Мотревич В.П. Колхозы Урала в годы Великой Отечественной войны. Свердловск, 1990. 196 с.
9. ЦДНИОО. Ф. 25. Оп. 1. Д. 173 а. Л. 4–15.
10. Политбюро и крестьянство: высылка, спецпоселение.
1930–1940: в 2 кн. Кн. 1. / отв. ред. Н.Н. Покровский. М., 2005.
912 с.
11. Государственный архив Российской Федерации
(ГАРФ). Ф. Р-5446. Оп. 17. Д. 166.
12. Объединенный государственный архив Челябинской
области (ОГАЧО). Ф. 288. Оп. 3. Д. 722.
13. ОГАЧО. Ф. 288. Оп. 3. Д. 497.
14. ЦДНИОО. Ф. 371. Оп. 4. Д. 403.
15. Всесоюзная перепись населения 1926 г.; Всесоюзная
перепись населения СССР 1939 г. Подсчет.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 94:631 (571.17)
А.Ю. Викторов
ДОХОДЫ КОЛХОЗНИКОВ КУЗБАССА ОТ ОБЩЕСТВЕННОГО ХОЗЯЙСТВА
В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ
В условиях Великой Отечественной войны колхозы Кузбасса, как и всей страны, выполняли главную задачу снабжения
фронта и тыла продуктами питания и сырьем для промышленности. Эта задача решалась за счет резкого снижения
уровня жизни сельских тружеников. Доходы колхозников от общественного хозяйства сокращались в течение всей войны. Стоимость трудодня снизилась в 2–3 раза. Основным источником жизнеобеспечения крестьян стало личное подсобное хозяйство.
Ключевые слова: Кузбасс, колхозное крестьянство, трудодни.
На территории СССР, временно оккупированной немецко-фашистскими захватчиками к ноябрю 1941 г., до войны проживало около 40 % населения страны, производилось 38 % всей валовой
продукции зерна, 84 % всего сахара, находилось
38 % всей численности крупного рогатого скота и
около 60 % всего поголовья свиней [1. С. 42]. В
связи с потерей важных сельскохозяйственных
районов возросла роль восточных территорий, в
том числе Кузбасса, в обеспечении фронта и тыла
продуктами питания и необходимым сырьем для
промышленности. Кемеровская область (Кузбасс)
была выделена из состава Новосибирской области
и обрела статус самостоятельного региона в
1943 г. Накануне войны в районах, составивших
Кемеровскую область, насчитывалось 1636 сельхозартелей, объединявших 87 447 крестьянских
дворов. В 1940 г. в колхозах Кузбасса проживало
более 367 тыс. чел. [2. Л. 3. 8].
В соответствии с официальной концепцией
социалистического развития основу жизнеобеспечения колхозников в довоенное время составляли
доходы от общественного хозяйства – деньги и
натуральные продукты, распределяемые по числу
заработанных трудодней. Согласно Уставу сельхозартели, колхозники должны были получать на
трудодни довольно широкий ассортимент продуктов, в том числе зерно, овощи, картофель, мясо,
молоко, мед. Кроме этого, полагалось выдавать
сено, солому, полову, мякину. По подсчетам исследователя Ю.В. Арутюняна, в целом по стране
общественное хозяйство удовлетворяло потребности колхозников в зерне на 90 % [3. С. 341]. Конечно, доходы колхозников и накануне войны были низкими. В 1940 г. в среднем по колхозам Кузбасса на трудодень выдавалось 1,59 кг зерна,
0,33 кг картофеля и 0,92 руб. деньгами [2. Л. 6, 8,
13]. Начавшаяся война внесла существенные коррективы в жизнь колхозной деревни. В регионе со-
кратилось число колхозов и колхозных дворов.
Значительно уменьшилось количество трудоспособного населения деревни. Особенно резко сократилось по понятным причинам мужское население сельхозартелей: с 77452 чел. в 1941 г. до
20742 чел. в конце 1944 г. [2. Л. 8, 13]. Еще в
предвоенный период с целью «более полного вовлечения взрослого населения в общественное
производство» Постановлением ЦК ВКП(б) от
27 мая 1939 г. для колхозников был установлен
обязательный минимум трудодней (в Сибири он
составлял 80 трудодней) [4. С. 310].
В апреле 1942 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б)
приняли Постановление «О повышении для колхозников обязательного минимума трудодней». В
соответствии с новым постановлением годовой
минимум трудодней повышался с 80 до 120. Годовой минимум трудодней соотносился с тремя периодами сельскохозяйственных работ (весеннеполевые работы, прополка, уборка урожая), и для
каждого устанавливалось определенное количество трудодней. Впервые нормативно был установлен обязательный минимум для подростков – членов семей колхозников в возрасте от 12 до 16 лет
(50 трудодней без разбивки по периодам). В документе указывалось, что эта мера должна «содействовать трудовому воспитанию подростков», позволяя им сочетать труд и учебу в школе, снижая
возможность совершения преступлений. Истинная
причина введения этой правовой нормы совершенно очевидна – острая нехватка рабочих рук в
деревне. В целом повышение минимума трудодней объяснялось необходимостью «обеспечить
более высокий урожай и дальнейшее развитие животноводства; а колхозникам – более высокие доходы по трудодням, а также в целях обеспечения
страны и Красной Армии достаточным количеством продовольствия».
В годы войны были существенно изменены
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Доходы колхозников Кузбасса от общественного хозяйства в годы Великой Отечественной войны
меры репрессивно-административного воздействия на членов сельхозартелей. Если трудоспособные колхозники без уважительных причин не вырабатывали обязательный минимум трудодней, их
должны были по приговору народного суда привлекать к исправительно-трудовым работам в колхозах на срок до 6 месяцев с удержанием 25 %
трудодней в пользу колхозов. Сохранялась в силе
юридическая норма о том, что колхозники, не выработавшие обязательного минимума трудодней,
исключались из сельхозартелей и лишались приусадебных участков. Руководители коллективных
хозяйств, проявлявшие «мягкотелость» по отношению к нарушителям трудовой дисциплины и
пытавшиеся скрыть факты невыполнения нормы
трудодней, подлежали судебной ответственности
[5. С. 3–4].
Во исполнение данного постановления наркомат юстиции в июне 1942 г. издал специальную
инструкцию «Порядок отбывания исправительнотрудовых работ колхозниками, осужденными за
невыполнение обязательного минимума трудодней», предварительно согласовав ее с Наркоматом земледелия и НКВД СССР. Был разработан и
отпечатан типовой бланк привлечения колхозников к принудительным работам. В бланк оставалось только внести фамилию конкретного колхозника и поставить дату. Контроль за «своевременным и правильным» исполнением приговоров народных судов правлениями колхозов возлагался
на инспекции исправительно-трудовых работ
НКВД. Вместе с тем в приказе наркомата юстиции
СССР № 55 от 4 июля 1942 г. подчеркивалось, что
суды не должны принимать к рассмотрению дела
о невыполнении обязательного минимума трудодней колхозниками старше 55 лет и подростками
до 16 лет. К этим категориям сельских тружеников
рекомендовалось применять меры воздействия,
предусмотренные в Уставе сельхозартели (предупреждение, выговор, порицание на общем собрании, штраф в размере до 5 трудодней и др.) [6.
Л. 12–20]. Этот суровый закон военного времени
еще раз подчеркивал принудительный характер
труда в колхозах. Ужесточение трудовой дисциплины стало рассматриваться властью как решающий способ возмещения растущего дефицита рабочей силы в общественном хозяйстве.
Архивные документы свидетельствуют, что
средняя годовая выработка трудодней в колхозах
Кузбасса выросла с 270 в 1940 г. до 300 в 1944 г.
Мужчины в сельхозартелях региона перед войной
вырабатывали в среднем 343 трудодня, а в
1944 г. – 403. Если до войны женщины-колхозницы в среднем имели по 202 трудодня, то в
109
1944 г. – 274. Удельный вес трудоспособных колхозников, не участвовавших в артельном производстве, существенно снизился. Если в 1940 г. в
Кузбассе он составлял 7,5 % от общего количества
колхозников, то в 1942–1943 гг. всего лишь 0,5–
0,8 %. Уменьшилось и абсолютное количество
колхозников, не участвовавших в общественном
производстве, – с 3529 чел. в 1940 г. до 2107 в
1945 г. Однако, по сравнению с довоенным периодом, вырос удельный вес колхозников, не выполнивших установленного минимума трудодней.
Вместе с тем анализ данной категории тружеников
показывает, что основную массу колхозников, не
выработавших минимум трудодней, составляли
женщины, подростки и нетрудоспособные: в
1943 г. – 83 %, в 1944 г. – 87,5 %, в 1945 г. –
88,4 %. Трудоспособные мужчины составляли в
этой категории 1,6 % в 1943 г., 2,1 % в 1944 г.,
3,4 % – в 1945 г. [7. Л. 31–35].
Из этого следует, что увеличение удельного
веса колхозников, не выработавших норму трудодней, было вызвано не ростом действительного
количества таких тружеников, а общим снижением численности трудоспособного крестьянского
населения, в первую очередь трудоспособных
мужчин, основная часть которых была призвана
на фронт. Сокращение количества трудоспособного населения колхозов Кемеровской области вызвало и уменьшение общего числа выработанных
трудодней. Если в 1940 г. в колхозах Кузбасса было выработано 49936136 трудодней; то в 1945 г.
только 41588304, т.е. на 17 % меньше [2. Л. 5, 12,
24, 30].
В 1943–1945 гг. из колхозов Кемеровской области было исключено по разным причинам
4447 чел., в том числе 1783 чел. – за невыполнение
установленного минимума трудодней [2. Л. 5, 12,
24, 30]. В Кузбассе насчитывалось более 1,6 тыс.
сельхозартелей. В среднем по одному человеку в
колхозе подверглись карательным санкциям. Следует отметить неравномерность применения карательных санкций по колхозам. К примеру, на
1 декабря 1942 г. в колхозе «Путь новой жизни»
Мариинского района 36 колхозников (включая
подростков) не выработали годовой минимум трудодней. Ни один из них не был привлечен к судебной ответственности. Напротив, в сельхозартели им. Парижской коммуны этого же района по
итогам первого периода 20 чел. почувствовали на
себе силу закона [5. 1943. № 1–2. С. 19–20]. В подобных случаях очень много зависело от позиции
колхозного руководства.
Осужденные члены сельхозартелей продолжали работать в колхозах, не получая полной опла-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
110
А.Ю. Викторов
ты, лишались на период наказания права пользования усадьбой. Однако усадьба закреплялась (по
Уставу сельхозартели) не за отдельным колхозником, а за колхозным двором. Чтобы уберечь
усадьбу, достаточно было одному из членов семьи
сохранить на нее право. Чаще всего наказание
сводилось к удержанию 25 % заработанных трудодней. Повторное нарушение закона каралось
более строго. Исправительные работы осужденные должны были выполнять вне колхоза под
присмотром органов НКВД. Но, как правило, до
этого дело доходило редко. Первый приговор оказывался суровым предупреждением, и не только
для осужденных.
Кроме этого, анализ документов показывает,
что местные органы власти на практике считали
нецелесообразным в условиях войны производить
изъятие работников из общественного производства. Это было бы слишком расточительно по отношению к весьма ограниченным трудовым ресурсам деревни. Гораздо рациональнее и эффективнее было поставить колхозников, не выполнивших обязательного минимума трудодней, перед угрозой судебной репрессии и заставить их
«искупать вину» трудом в собственных колхозах.
Разумеется, административно-репрессивные меры
были не единственным средством укрепления порядка в колхозах. Нельзя забывать об агитационно-массовой работе в деревне, развитии социалистического соревнования, поощрении передовиков
производства и др. В годы войны результативность коммунистической пропаганды и агитации
определялась тем, что лозунг «Все для фронта, все
для победы» совпадал с исконным патриотизмом
российского крестьянства.
За пять месяцев 1942 г. (июнь – октябрь) народными судами РСФСР было рассмотрено 151092 дела
о колхозниках, не выработавших минимума трудодней. Из них по 34123 делам (22,6%) уголовное преследование было возбуждено неправильно. Опираясь
на эти сведения, исследователи М.А. Вылцан и В.В.
Кондрашин пришли к выводу: «Приведенные факты
ставят под сомнение распространенные в литературе
клише и штампы о «массовом трудовом героизме
крестьян», «жертвенном подвиге деревни» в годы
войны. Да, многие тысячи, десятки тысяч крестьян
трудились, не жалея сил для обеспечения фронта
всем необходимым, но зачем было вводить обязательный минимум трудодней? Крестьяне, безусловно, осознавали неизбежность тягот и лишений, вызванных войной, но, пожалуй, в большей степени в
их отношении к труду действовал страх наказания за
невыполнение своего «долга», приказа центрального
и местного начальства» [8. С. 54]. Этот вывод вызы-
вает серьезные возражения. Исследователям не могли не знать, что большинство трудоспособных колхозников выполняли и перевыполняли нормы выработки трудодней. В 1942 г. в Сибири, например, по
разным причинам не выполнили минимума трудодней 6,2 % колхозников [9. С. 101]. Случаев откровенного уклонения от труда было мало, подобные
факты сурово осуждались, прежде всего, самими
колхозниками и пресекались органами власти.
Большинство трудоспособных колхозников (64 %)
вырабатывали по 200–300 трудодней; в том числе 20
% имели от 301 до 400 трудодней. В среднем выработка каждым трудоспособным колхозником Сибири
в 2 – 2,5 раза превышала обязательный минимум
трудодней, установленный правительством [10. С.
137–138]. За этими цифрами – боль и горечь, тяготы
и лишения колхозников, величайшее напряжение сил
и жертвенный подвиг, совершенный вовсе не из
страха перед законом и «начальством», а ради достижения общей победы над врагом.
Сюжет о выработке трудодней в колхозах
Кузбасса не будет полным, если не обратить внимание на значительное увеличение доли трудодней, начислявшихся административно-управленческому персоналу. Болезнь государственного и
хозяйственного аппарата – разбухание штатов,
бюрократизм – проникла в сельхозартели еще в
период коллективизации и организационнохозяйственного укрепления колхозов. В 1930-е гг.
на самом высоком уровне было установлено, что
административно-управленческие расходы в колхозах не должны превышать, как правило, 8 % от
общего числа выработанных трудодней. Органы
партийного и советского контроля требовали пересмотреть и сократить управленческий аппарат,
снять с оплаты за счет колхозов лиц, не имеющих
отношения к колхозному производству [11. С. 82–
84]. Несмотря на вводимые запреты, доля трудодней колхозных чиновников в сельхозартелях
Кузбасса в годы войны выросла с 4572010 в
1940 г. до 6021975 в 1945 г., т.е. с 9 до 15 % от
общего числа трудодней, заработанных колхозниками [2. Л. 5, 12, 24, 30]. Документы свидетельствуют, что в 1943 г. только 264 колхоза Кузбасса
начисляли управленцам менее 8 % от общего числа трудодней. В 1299 колхозах допустимая норма
была значительно превышена [12. Д. 272. Л. 8].
Итак, рост общего числа трудодней, заработанных
в годы войны каждым колхозником, сомнения не
вызывает. Однако повышение трудовой активности отнюдь не сопровождалось «более высокими
доходами по трудодням», как это декларировалось
в партийных документах.
Печально известная «первая заповедь» колхозников, навязанная труженикам деревни еще в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Доходы колхозников Кузбасса от общественного хозяйства в годы Великой Отечественной войны
1930-е гг., гласила, что хлеб и другую сельскохозяйственную продукцию колхозы должны сдавать
государству беспрекословно, в первую очередь и
строго по планам, составленным, разумеется, самими властными структурами. Кроме того, колхозы должны были оплатить натуральными продуктами работу государственных машинно-тракторных станций, в обязательном порядке засыпать
семенные, страховые и иные фонды. Планы хлебозаготовок и натуроплаты составлялись на основе так называемой «видовой» оценки урожая (на
корню) и изначально были на 20–25 % выше фактического сбора зерна. ЦК ВКП(б) и правительство разрешали сельхозартелям до полного расчета с
государством выдавать колхозникам авансом на
трудодни не более 15 % от сданного хлеба. Часто
аванс становился и окончательным расчетом с
колхозниками за их труд в течение сельскохозяйственного года, так как 85 % урожая уходило на
государственные хлебозаготовки, натуроплату за
работу МТС и др. Все, что оставалось после обязательных и необходимых отчислений, распределялось между колхозниками по количеству заработанных трудодней.
Средний размер оплаты трудодня в колхозах региона в годы войны сократился по всем показателям.
Так, зерновое содержание трудодня в колхозах Кузбасса сократилось с 1,59 кг накануне войны до 0,48
кг в 1945 г., то есть до одной трети довоенного уровня. В 1943 г. 62,8 % колхозов Кузбасса, а в 1945 г. –
58,9 % выдавали своим труженикам менее 0,5 кг
зерна на трудодень, а 6 колхозов области вообще не
распределяли зерно на трудодни [13. С. 399–400].
Выдача зерна на трудодень в колхозах региона была
ниже, чем в целом по стране (в 1945 г. средняя оплата трудодня по колхозам СССР составляла 0,7 кг
зерна). Кроме того, необходимо учитывать (и согласиться с мнением исследователя Ю.В. Арутюняна),
что статистические данные относятся к продукции,
«определенной к выдаче», а не выданной фактически. Реально колхозники получали только около 80
% «определенного к выдаче» зерна [3. С. 339].
В отдельных районах ситуация с хлебом была
крайне тяжелой. Например, в докладной записке
заведующего Тисульским районным земельным
отделом от 20 февраля 1945 г. на имя руководителей Кемеровской области сообщалось о критическом положении в снабжении хлебом ряда сельхозартелей района. Колхозы «Заря», «Седьмое Ноября», «Вперед», «Красный орден», «Красная заря», «им. Кирова», «Красный путиловец», «Гигант», «Революция», «им. Ворошилова», «им. Буденного», «Красный луг», «Красный победитель»
не имели никаких запасов зерна, кроме семенных
111
фондов. Эти колхозы были обеспечены семенами
на 37–48 %. На трудодни распределялось всего от
60 до 250 г. Этого хватило в большинстве колхозов выдать заработок трактористам. В колхозе
«Заря», например, на 100 хозяйств (389 чел.) было
выдано 5–6 ноября 1944 г. всего 7 центнеров зерна, и с того времени хлеб не выдавался. Крестьяне
питались исключительно картошкой и молоком из
личного подсобного хозяйства [7. Оп. 1. Д. 304.
Л. 20].
В годы войны в два с половиной раза уменьшилась выдача картофеля колхозникам в качестве
оплаты за труд в общественном хозяйстве. Если в
1940 г. колхозники региона в среднем получали на
трудодень 0,33 кг картофеля, то в 1943 г. – 0,28, а
в 1945 г. – только 0,128 кг [12. Д. 272. Л. 10]. Это
было меньше, чем в других районах страны ( в
1945 г. на трудодни в целом по СССР выдавалось
0,26 кг картофеля) [3. С. 339]. За этими средними
по области цифрами просматривается довольно
пестрая, в какой-то мере причудливая картина
распределения картофеля на трудодни в колхозах
Кузбасса. Дело в том, что в 1943 г. 1367 колхозов,
а в 1945 г. 1240 колхозов (в обоих случаях абсолютное большинство) вообще не распределяли
картофель на трудодни. В 1943 г. только 196 колхозов области, а в 1945 г. – 405 выдавали своим
труженикам картофеля от 0,5 до 5 кг на трудодень
[12. Д.148. Л.18, 43]. Судя по всему, статистики из
областного земельного отдела, не мудрствуя лукаво, делили эти килограммы на количество трудодней в колхозах области и выходили на средний
показатель. Как бы там ни было, сокращение выдачи картофеля на трудодни очевидно. Денежная
составляющая колхозного трудодня несколько
выросла в течение войны – с 0,92 руб. в 1940 г. до
1,04 в 1945 г. [2. Л. 5, 12, 24, 30]. Выдача денег на
трудодень в Кузбассе была выше, чем в целом по
СССР (оплата трудодня по стране составляла в
1945 г. 0,85 р.) [3. С. 339]. В реальном измерении
войны это увеличение не могло сказаться на уровне жизни колхозников из-за инфляции, дефицита и
дороговизны товаров народного потребления.
Из архивных документов следует, что 61 %
колхозов области в 1943 г. и 63 % в 1945 г. выдавали на трудодни менее 1 руб., а 119 колхозов в
1943 г. и 89 – в 1945 г. (соответственно, 7 % и 5 %)
не выдавали денег на трудодни вообще [12. Д. 272.
Л. 10; Д. 148. Л. 184]. Поскольку колхозы оплачивали трудодни после погашения задолженностей
перед государством и МТС, то порой значительные расхождения в размерах денежной оплаты
трудодня объясняются рядом причин: урожайностью, наличием или отсутствием задолженности,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
112
А.Ю. Викторов
эффективностью руководства и др. Некоторые
колхозы Кузбасса, исходя из собственных ресурсов и возможностей, распределяли на трудодни и
другую продукцию сельского хозяйства. Обращает на себя внимание значительное увеличение
числа колхозов, которые стали выдавать на трудодни сено, солому, мякину, полову. Итак, в 1945 г.
среднестатистический колхозник Кузбасса получал на трудодень 1,04 руб. деньгами, 0,48 кг зерна,
0,128 кг картофеля, 0,18 кг овощей, 0,125 кг сена,
0,246 кг соломы, половы, мякины, 0,004 кг молока,
0,002 кг мяса [2. Л. 5, 12, 24, 30, 34]. Считая такое
положение ненормальным, партийные и советские
органы Кузбасса в рамках, разрешенных постановлениями Совнаркома СССР, практиковали
премирование колхозников за перевыполнение
плановых заданий. При этом устанавливалось, что
выдача дополнительной оплаты (премии) должна
производиться только после выполнения обязательных поставок государству. В 1943 г. 728 колхозов Кузбасса премировали работников молодняком скота, 279 – молоком, 14 – мясом, 68 – шерстью, 84 – медом, 24 – яйцами, 7 – деньгами [12.
Д. 272. Л. 9]. В 1945 г. премирование колхозников
молодняком скота проводили только 64 сельхозартели, молоком – 97, мясом – 3, шерстью – 18,
медом – 44 [12. Д. 148. Л. 184]. Конечно, это были
всего лишь разовые акции, которые не могли существенно повлиять на материальное положение
крестьянства.
Таким образом, общественное хозяйство в деревне в годы войны продолжало играть ведущую
роль. Степень коллективизации сельского хозяйства не уменьшилась. По-прежнему основную
часть рабочего времени колхозники отдавали труду в колхозе, а женщины больше, чем до войны,
вовлекались в общественное производство и играли в нем особенно активную роль. Колхоз (а через
него и государство) определяли весь уклад жизни
крестьянина. Общественные формы организации
труда (бригады, звенья) сохранялись. Трудовая
дисциплина в сельхозартелях основывалась на понимании колхозниками задач военного времени и
подкреплялась методами государственного принуждения. Трудовая активность колхозников Кузбасса в годы войны возросла. Однако несмотря на
очевидный рост выработки трудодней, доходы
колхозного крестьянства от общественного хозяйства снижались на протяжении всей войны. Общественное хозяйство не обеспечивало прожиточный
минимум колхозников. Основным источником
самоснабжения крестьян продуктами питания стало личное подсобное хозяйство.
ЛИТЕРАТУРА
1. Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период
Великой Отечественной войны. М., 1947.
2. ГАКО (Государственный архив Кемеровской области).
Ф. Р-782. Оп. 1.Д. 20.
3. Арутюнян Ю.В. Советское крестьянство в годы Великой Отечественной войны. М., 1970.
4. Важнейшие решения по сельскому хозяйству за 1938–
1946 гг. М., 1948.
5. Социалистическое сельское хозяйство. 1942. № 5.
6. ГАНО (Государственный архив Новосибирской области). Ф. 4. Оп. 6. Д. 234.
7. ГАКО. Ф. 75. Оп. 2. Д. 105.
8. Вылцан М.А., Кондрашин В.В. Патриотизм крестьянства /
Война и общество. М., 2004. Кн.2.
9. Подвиг земли богатырской: Сибирь в годы Великой
Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1970.
10. Анисков В.Т. Колхозное крестьянство Сибири и Дальнего
Востока – фронту. 1941–1945 гг. Барнаул, 1966.
11. Справочник партийного работника. М., 1934. Вып. 8.
12. РГАЭ (Российский государственный архив экономики).
Ф. 7486. Оп. 7. Д. 272.
13. Викторов А.Ю. Документы Государственного архива Кемеровской области (ГАКО) как источник изучения личного подсобного хозяйства крестьянства Кузбасса в годы Великой Отечественной войны // Документ в системе социальных коммуникаций: Сборник материалов III Всероссийской научно-практической
конференции с международным участием. Томск, 2008.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 328.34; 323.213
Б.А. Мальцев
КАКИМ БЫТЬ ЗАКОНОДАТЕЛЬНОМУ СОБРАНИЮ В «СИБИРСКИХ АФИНАХ»
(РЕГИОНАЛЬНОЕ СВОЕОБРАЗИЕ ПАРЛАМЕНТСКОЙ КУЛЬТУРЫ)
Ставится проблема роли парламентской культуры в регионе как основы взаимоотношений представительной власти и
населения. Особое внимание уделяется историко-культурному контексту развития парламентаризма в Томской области.
Ключевые слова: парламентаризм, политическая культура, региональное своеобразие.
С той поры, как князь Константин Вяземский
назвал Томск «Сибирскими Афинами», этот бренд
в течение уже ста двадцати лет не только служит
городу и области, но и сам влияет на формирование жизненного уклада и общественнополитических отношений. Бесспорно, уникальность научно-образовательного центра Сибири и в
целом восточной части страны оказывала Томску
немало экономических и политических услуг системного характера. Достаточно сослаться на тот
факт, что возрождение Томской области как субъекта связано с обращением томских ученых к
председателю Совета Министров РСФСР А.Н. Косыгину по поводу несоответствия потенциала и
задач, стоящих перед томской наукой, и фактически уездным положением региона. Быстрое решение советским правительством данного вопроса
показывает, насколько убедительным аргументом
может быть сила научно-образовательных традиций. Сегодня, решая проблемы развития области
на основе стратегии инноваций, мы не должны
забывать в своей законотворческой деятельности
того политико-культурного контекста, в котором
принимаются подчас судьбоносные решения. К
числу таких прорывов можно отнести Закон «Об
инновационной деятельности» № 13-ОЗ от 2 июня
1999 года, создавший правовые условия, которые
позволили сегодня Томску конкурировать со
Сколково, и само название «Сибирское Сколково»
следует рассматривать как ребрендинг «Сибирских Афин» в XXI в. «Российская газета», выделяя
в рейтинге инновационных территорий Подмосковье и Томскую область как бессменных лидеров,
пишет: «Если в Подмосковье основным драйвером
стало "Сколково" – проект, продолжающий генерировать вокруг себя значительные ожидания, то в
Томской области ситуация уникальна. В отличие
от многих территорий здесь инновационная активность не монополизирована каким-либо "локомотивом", источником новостей выступают раз-
личные вузы, компании, научные институты»
[1–2].
Сам факт того, что для Государственной (ныне
Законодательной) думы Томской области потребовалось всего пять лет после образования регионального парламента, чтобы принять решение, к
которому большинство субъектов Российской Федерации еще пока идут, подтверждает тезис о том,
что историко-культурное своеобразие регионов
является тем фактором, который должны учитывать парламентарии в субъектах Федерации. И не
случайно, что в нашей Думе значительную долю
занимали не просто люди с научными степенями и
званиями, а вся палитра от ректоров двух томских
вузов, проректоров до профессоров, аспирантов и
даже студента. Это не политическая декорация,
однако без стратегических инициатив губернатора
и представительного органа вряд ли в современных условиях можно рассчитывать на успешный
лоббизм научно-образовательного сегмента депутатского корпуса. Все же вместе взятое, взрощенное в особой культурной среде университетской
столицы Сибири, приносит свои плоды: идет ли
речь о законодательных актах локального регулирования или о совместной работе с исполнительной властью над стратегией развития области.
Единомыслие в стратегических вопросах, основанное не на соглашательстве или авторитарном
подавлении альтернативных точек зрения, зиждется на особой региональной парламентской культуре. Эта проблема пока еще недостаточно изучена,
и, как нам видится, причин данному факту существует несколько. Во-первых, нет единого подхода
к базовому понятию «политическая культура».
Здесь наряду с классическим ориентационным
подходом Г. Алмонда, С. Вербы, Л. Пая существует и интерпретационный, связанный с выявлением
смыслов, подход, а помимо этого, продолжают
выходить работы, где в донаучной парадигме политическая культура трактуется как «политиче-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
Б.А. Мальцев
ская культурность». Во-вторых, весьма ограничен
круг исследований по региональной политической
культуре [3]. Еще меньше работ по проблеме парламентской культуры. Исследования же региональной парламентской культуры практически
отсутствуют. И это неоправданно, так как задолго
до унификации процедур, статусов и обычаев абстрактного универсального «парламентаризма»
существовали практики и традиции народных собраний в различных уголках земного шара, в которых складывалось то, что мы сегодня в интегрированном виде называем «парламентская культура». Если сюда добавить то, что мы предложили в
начале статьи как региональную уникальность, мы
получим плюралистические основания для исследования данной проблемы.
«В узком смысле слова под «парламентской
культурой» можно понимать публичное поведение
депутатов в парламенте, регламентируемое и регулируемое парламентским регламентом, традициями поведения в законодательном органе, комиссией по парламентской этике, если таковая
предусмотрена регламентом. В широком смысле
слова парламентская культура – это часть политической культуры общества в целом. То есть речь в
этом случае идет о системе взглядов, убеждений,
ценностных ориентаций личности, группы или
общества в целом на политику. В данном случае
практика подтверждает известное наблюдение,
что демократия зависит не только от структур и
институтов, она основывается на ценностях» [4.
С. 29]. Добавим от себя, что в данном определении, сужая его завершающую часть, речь пойдет
об ориентациях, учитывающих парламентаризм
как государственный принцип управления и даже
стиль культуры. Вместе с тем для молодых демократий, к которым относится и российская, особо
важным принципом является конструирование
парламентаризма как непременного атрибута политической жизни общества и, соответственно,
конструирование политической культуры.
В этой связи мы выходим за рамки, ограниченные собственно функциями парламента, распространяя парламентскую культуру на все общество и в различных сферах: от традиционного законотворчества и работы депутата на округе до
создания эффективных механизмов взаимодействия представительной власти и общества. Отметим, что сделать это на региональном уровне более подручно, нежели на федеральном. Начнем с
главного, парламентская культура выражается в
законных основаниях власти. И первое, что сделала областная дума, она приняла Устав Томской
области – закон, по которому мы живем без соци-
альных и политических потрясений уже второе
десятилетие. Губернатор Томской области
В.М. Кресс по этому поводу заметил: «Главный
закон жизни – Устав Томской области – по общему признанию считается лучшим региональным
Уставом в России. Защитники народа делают не
политику, а историю» [5. С. 5].
Если следовать традиционному делению политической культуры, сформулированному Алмондом и Вербой, то информированность о законах
можно рассматривать как условие для перехода к
культуре участия. Сегодня Законодательная дума
Томской области является практически единственным региональным парламентом, который
публикует все принятые законы на своем сайте
[6]. И это не случайно, поскольку наша область по
числу пользователей Интернет бьет все российские рекорды, а сайт Думы, входящий в Топ-20,
неоднократно награждался как один из лучших
сайтов региональных парламентов. Отличительной его особенностью является не только максимально полная информированность жителей области о парламентских событиях и решениях, но и
диалогичность. «Депутат на форуме» позволяет
задать вопрос любому члену парламентской команды, а проект «43-й депутат» уже в течение ряда лет по самым острым вопросам дает возможность сорока двум томским депутатам прислушаться к мнению экспертного сообщества.
Дума помнит свои корни, осознавая, что отправляет властные полномочия в историческом и
культурном центре Сибири. К 100-летию российского парламентаризма был реализован совместный проект с Томской областной универсальной
научной библиотекой им. А.С. Пушкина «Томск и
томичи в истории российского парламентаризма»,
который позволил представить томичам депутатов
от Томской губернии в дореволюционной Государственной Думе всех четырех созывов, от простых крестьян до профессоров и адвокатов. Межрегиональными конференциями, проведенными
Думой вместе с Томским государственным университетом, отмечены 100-й и 105-й юбилеи российского парламентаризма и 65-я годовщина Победы в Великой Отечественной войне [6]. Тем не
менее предстоит еще большая работа по восстановлению «связи времен», когда речь заходит о
200-летии Бородинского сражения, в котором
Томский пехотный полк, защищавший батарею
Раевского, покрыл себя славой. Знаменитый 4-й
бастион при обороне Севастополя защищали также «томцы», 160-летие с начала Крымской войны
является поводом для включение этой даты в серию юбилейных просветительных мероприятий.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Каким быть Законодательному Собранию в «Сибирских Афинах»
На 2012 г. приходится 70-летие обороны Сталинграда, где Мамаев курган защищала сформированная в Томске и прославленная в Сталинграде
284-я стрелковая, которая впоследствии стала
именоваться 79-й гвардейской Краснознаменной
стрелковой дивизией. Не говоря уже о более дальних временах, связанных с казаками-первопроходцами Петлиным и Москвиным. И историю,
и политическую культуру объединяет то, что они
создают консервативное основание общества,
фактически структурируя общество в его основных образцах и идеалах. Без такой миссии общество вынуждено было бы каждый раз начинать все
сызнова, а власть была бы озабочена только своей
легитимностью. С другой стороны, парламент,
ориентированный только в прошлое, не принимающий актуальных законов, не отвечает своему
предназначению. Поэтому традиции и инновации
диалектически сочетаются в парламентской культуре. И в данном случае инновации вовсе не модное слово. Природа парламентаризма требует,
чтобы принимались новые законы, вносились поправки и изменения в старые. И здесь важно стратегическое чутье парламентариев, умение не только выделить главные цели, но и сконструировать
главные ценности, которыми будет жить регион.
Томскую область можно назвать регионом
транзитной молодежной культуры, а в областном
центре каждый пятый житель – студент. Свыше
50 % студентов приезжают из других регионов,
соседних и отдаленных стран, и, как показывают
исследования, 45 % старшекурсников готовы выехать после окончания за пределы области в поисках работы. И это не гипотеза, выехать собираются наиболее талантливые. Здесь у областной власти конкретный выбор: либо оставаться «фабрикой по интеллектуальному обогащению» исходного материала, либо создать стимулы («томские
нобилевки») для закрепления элиты научной молодежи, показывать образцы научной классики, к
115
которым надо стремиться. В последнем случае
задача более простая – фамилии Менделеева, Бурденко, Сатпаева, Камова и сотни других звездных
имен – наша общая слава. Но слава может прийти
и в молодом возрасте. Так, традиционным стал
проводимый Думой конкурс молодых ученых и
юных дарований, где в упорной борьбе за право
быть лучшим в номинациях «Естественные науки», «Технические науки», «Гуманитарные науки»
и «Юные дарования» приходит не только слава, но
и смысл научного служения. Сегодня, по данным
социсследований, лишь 1 % молодых людей связывает свое будущее с наукой, и это не тот ресурс,
который необходим для инновационного развития.
За время существования нашего конкурса свыше
двухсот его участников защитили кандидатские и
докторские диссертации. И в этом также мы видим предназначение парламентской культуры с ее
сложившимися ритуалами и символикой в городе
науки и образования.
Внося свой вклад в возвращение истории томичам, прокладывая дорогу в будущее, Законодательная дума Томской области может по праву
считаться достойной звания народного собрания
«Сибирских Афин».
ЛИТЕРАТУРА
1. Причеши мысль. В Томске стартует XIV Инновационный форум // Российская газета. 2011. 20 июня.
2 Морозова Е.В. Региональная политическая культура: автореф. дис. … д-ра философ. наук. М., 1998. 40 с.
3. Морозова Е.В. Современная политическая культура
Юга России // ПОЛИС. Политические исследования. 1998.
№6. С. 113–131.
4. Щербинин А.И. Парламентская культура // Парламентаризм в России: исторический опыт, проблемы и перспективы: Курс лекций. Томск: dart, 2007. С. 29–39.
5. Кресс В. Защитники народа делают не политику, а историю // Томский парламент. 10 лет областной законодательной власти. Томск: Гала-пресс, 2004. С. 5–6.
6. Сайт Законодательной думы Томской области. www.
duma.tomsk.ru
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
III. ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИОГРАФИИ И ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ
УДК 930
В.М. Соловьев
АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ КУЛЬТУРЫ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ:
ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ АКТИВ
Дан обзор историографии культуры Русского зарубежья и отражено состояние изучения этого сегмента отечественной исторической науки. Наряду с обзором основного ресурса источников и литературы по теме уточняется предметное поле изучения культуры Русского зарубежья, заостряется внимание на эпистемологической стороне проблемы, которая соединяет в себе историко-культурную реальность и ее репрезентацию.
Ключевые слова: культура Русского зарубежья, историография культуры, источниковедение культуры, самоидентификация культуры, историографический дискурс, культурологический дискурс, историософия, психоистория.
Русское зарубежье – явление сложное, многосоставное, представляющее собой, по сути, целый
русский мир вне России. Естественно, что как
объект изучения оно тоже отличается повышенной
сложностью и особой спецификой. Ведь в нем переплелись воедино политика, идеология, экономика, религия, наука, литература, искусство и т.д. –
все сферы человеческой деятельности, которые
тесно связаны между собой и влияют друг на друга, поэтому даже чисто науковедчески трудно выделить в качестве доминанты этого изучения
только историю и исторические аспекты, поскольку в одной связке с историей находятся география,
политология, социология, психология, культурология. Исследование Русского зарубежья на современном этапе в идеале должно носить междисциплинарный характер и осуществляться в симбиозе разных наук.
Та же специфика относится и к культуре Русского зарубежья, причем независимо от толкования самого понятия «культура», тем более что историография в сегодняшнем понимании не ограничивается лишь рассмотрением исторической
литературы по какому-то вопросу, проблеме, периоду, а давно вышла за эти традиционные в прошлом рамки. Особенность историографии как
науки обусловлена тем, что она сформировалась и
развивается на стыке исторического сознания и
исторического познания с целым рядом других,
причем не только смежных наук. Основное функциональное предназначение историографии –
идентификация историей самой себя. В известном
смысле историография – это сложившаяся научная
система самооценок, без которой невозможно развитие исторической науки как таковой [1. С. 11].
Л.П. Репина пишет: «Современная историографическая ситуация создала условия для появ-
ления нового исследовательского поля, связанного
с изучением исторического сознания, исторической памяти и исторической культуры. Это направление исследований опирается на анализ явлений интеллектуальной сферы в широком контексте социального опыта, исторической ментальности и общих процессов духовной жизни общества, включая и теоретическое, и идеологическое,
и обыденное сознание. Именно в таком ракурсе
изучаются ментальные стереотипы, исторические
мифы, механизмы формирования, преобразования
и передачи обращенной в будущее исторической
памяти поколений – совокупность привычных
восприятий, представлений, суждений и мнений
относительно событий, выдающихся личностей и
явлений исторического прошлого, а также способов рационализации последнего в «ученой культуре». Причем историческая память рассматривается не только как один из главных каналов передачи опыта и сведений о прошлом, но и как важнейшая составляющая самоидентификации индивида, группы и общества в целом. Зафиксированные коллективной памятью образы событий в
форме различных культурных стереотипов, символов, мифов выступают как интерпретационные
модели, позволяющие индивиду и социальной
группе ориентироваться в мире и в конкретных
ситуациях» [2. С. 4]. Таковы отправные методологические соображения и теоретические позиции
при подходе к историографии как Русского зарубежья в целом, так и культуры Русского зарубежья
в частности.
Посвященная культуре Русского зарубежья
литература составляет сейчас внушительный массив, но при этом создалась ситуация, когда отсутствует специальное историографическое исследование по этой проблематике и опубликован лишь
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Актуальные вопросы изучения культуры Русского зарубежья: историографический актив
ряд статей и обзоров, фиксирующих, как продвигалось и продвигается изучение культурной жизни
русских диаспор и землячеств в разных странах
мира. Отдельная линия историографии культуры
Русского зарубежья практически только начала
намечаться [3–5], и вплоть до настоящего времени
в чистом виде она отсутствует, входя в историографические труды, посвященные истории Русского зарубежья в целом или тем или иным аспектам, тематическим блокам, проблемам и вопросам
его прошлого и настоящего. При этом в сферу
внимания попадает круг научной литературы, отражающей культуру Русского зарубежья с 1917 г.
по современность и не включающей предшествующие периоды, что объясняется пока сравнительно малым и редким обращением отечественной историографии к ранней истории Русского
зарубежья и сосредоточением ее внимания главным образом на XX столетии.
Емкость термина «историография» и многозначность его толкования требуют уточнить, что
здесь не оспаривается вполне представительная
как в количественном, так и качественном отношениях разработка обширного спектра тем, связанных с культурой Русского зарубежья. Это уже
отмечено в литературе, и нет необходимости еще
раз возвращаться к сказанному [6; 7. С. 84].
Культура Русского зарубежья занимает в интеллектуальном пространстве не только России,
но и всего мира заметное место. Ей принадлежит
видная роль в иерархии ценностей современной
культуры. Это предъявляет и соответствующие
требования к историографии культуры Русского
зарубежья. Логично, что она выстраивается симметрично важному домену и равноценной составной части отечественной культуры, которая стала
реальностью вне России. Таким образом, историография культуры Русского зарубежья – это целое
направление исследований, которое опирается на
анализ явлений интеллектуальной сферы в широком контексте философии, историософии, социальной психологии. Представляя собой научную
целину, новое исследовательское поле, проблема
историографии культуры Русского зарубежья
предполагает решение целого комплекса задач от
исследования собственно конкретных трудов и
публикаций до изучения общественной мысли,
социального опыта, психоистории, исторической
ментальности, а также отдельных артефактов и
общих процессов духовной жизни Русского зарубежья, включая и такую важную составляющую,
как теоретическое, идеологическое и обыденное
сознание. В рамках указанной проблемы большой
интерес представляет предметное рассмотрение
117
ментальных и культурных стереотипов, символов,
мифов, а в перспективе – феномена исторического
сознания Русского зарубежья, которое, безусловно, является уникальным.
Источниковой основой по историографии
культуры Русского зарубежья стал целый комплекс литературы, который включает по меньшей
мере свыше 200 названий и распределяется по
следующим группам: материалы личного происхождения (письма, записки, мемуары, дневники);
материалы эмигрантских общественных организаций, сообществ, программные документы политических партий объединений и союзов в изгнании,
сочинения (включая политические работы и научные труды) представителей российской эмиграции; материалы эмигрантской периодики и нерегулярных изданий, библиографии; справочноэнциклопедическая литература; научная литература (монографии, диссертации, материалы научных
форумов и конференций, статьи, рецензии и т.д.);
учебная, популярная, познавательная, пропагандистская и т.п. литература; художественные и публицистические произведения; прочие материалы (рисунки, живопись, графика, фотографии,
фильмы).
Круг историографических источников по
культуре Русского зарубежья не исчерпывается
перечисленными. В ряде случаев несомненный
интерес могут представлять статистические материалы. Так, в специальных справках, сводках, обзорах Земгора зафиксированы, например, не только данные о количестве русских школ и учащихся
в тот или иной период в той или иной стране, но и
сведения об общей атмосфере в русской диаспоре,
о возникающих проблемах, противоречиях, конфликтах. Земгор – Земско-городской комитет помощи российским гражданам – общественная организация русских эмигрантов за рубежом, осуществлявшая культурно-просветительную работу в
разных странах и субсидировавшая целую сеть
русских средних и высших учебных заведений и
культурных учреждений. Не заслуживает пренебрежительно-скептического отношения заключительная группа источников, обобщенно поименованная выше как прочие. Всё, что наглядно сохранено и зафиксировано из русской жизни в зарубежье в картинах и набросках художников, фотоили экранном (документальное и игровое кино)
ряду, в музыке, театральном искусстве, образцах
творчества мастеров русской моды за границей,
тоже имеет несомненную историографическую ценность. Каждая из перечисленных групп представлена
впечатляющим массивом объемных (нередко многотомных) книг. Так, например, обширный класс спра-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
118
В.М. Соловьев
вочно-энциклопедической литературы достаточно
проиллюстрировать фундаментальным справочником «Русское зарубежье: Хроника научной, культурной и общественной жизни: Франция» [8, 9].
Письменные и печатные источники по Русскому зарубежью относятся к разряду, известному
в источниковедении как исторические традиции.
Они включают: исторические труды, описания с
мест событий, воспоминания, записки очевидцев,
письма, материалы периодической печати, литературные произведения. Они разновелики по объему, неравноценны в плане содержащейся в них
информации, неодинаковы в ее освещении и подаче. Источники данного вида принято подразделять
на собственно исторические источники и исторические исследования. Отнюдь не смешивая их,
автор, однако, считает, что они весьма близки, поскольку даже такие классические из них, как
письма и мемуары, это не просто носители исторической информации в чистом виде, но и памятники человеческой мысли, которые, как и научные
исследования, позволяют судить об уровне развития не только исторических, но самых разных знаний. В то же время некоторые исследования в отдельных своих фрагментах выполняют роль первоисточников, так как основаны на пережитом,
испытанном, увиденном самими авторами или вобрали в себя данные, заимствованные из первых
рук у сведущих и компетентных лиц.
Важная часть источников – архивные документы: рукописи частного порядка, неопубликованные научные труды, рабочие наброски, отзывы, тексты выступлений, лекций, тезисы для дискуссий, но в большинстве своем – письма. И
обычно во всем этом содержатся различные умозаключения, наблюдения, оценки, представляющие безусловный интерес. Яркая и примечательная разновидность источников – памятники устного народного творчества, которые также рассматриваются как существенный элемент исторических знаний. Фольклорные произведения резко
отличны от всех прочих источников своей образностью, точностью, демократичностью. Будучи по
преимуществу интеллигентским, эмигрантский
фольклор зачастую лишен привычной пронародной социальной ориентации. Однако он пока еще
толком не собран, не сгруппирован и не изучен.
Репрезентативность и разнообразие обозначенного круга источников являются гарантом отражения всей полноты научной картины развития
историографии Русского зарубежья. При этом каждый тип источника, бесспорно, требует своего
подхода, избирательной методики и высокой профессиональной культуры работы с ним.
В задачу автора не входит характеристика обширного свода разного рода работ, многочисленных сборников, антологий, хрестоматий, словарей,
энциклопедий, которыми располагает современная
историография культуры Русского зарубежья. В
начале настоящей статьи уже было отмечено, что
изучение этого феномена подпадает под расширительное толкование историографии.
Обычно источники и историография Русского
зарубежья ассоциируются с исходом из России
после Октябрьской 1917 г. революции огромной
массы соотечественников. Но история Русского
зарубежья началась не в начале XX в., а гораздо
раньше. Первые летописцы Русского зарубежья –
это люди, решившие изложить известные им факты и события, связанные с собственным долгосрочным или постоянным пребыванием за пределами России. Как правило, в их записках, дневниках, воспоминаниях получала отражение и разного
рода культурная информация, впечатления об
увиденных достопримечательностях, памятниках,
людях науки, литературы и искусства. Их сочинения, часть которых носит повествовательный, другая – эпистолярный характер, не назовешь ни чисто историческими, ни философскими, ни публицистическими, однако именно ими отреагировали
оказавшиеся в силу разных причин и обстоятельств за рубежом известные и анонимные (не
установленные) авторы на жизнь вне родины.
Определить, где проходит грань, отделяющая
исторический источник от историографического,
не всегда просто, поскольку порой один и тот же
памятник выступает в обоих качествах. Хорошо
известны такие сочинения, как хожения, или хождения – путевые заметки. Они появились еще в X–
XI вв. в Древней Руси и уже тогда как особый
жанр литературы пользовались большой популярностью. Знаменитому «Хожению за три моря»
Афанасия Никитина предшествовали «Хожение
игумена Даниила» (вторая половина XI – начало
XII в.) и «Паломник» Добрыни Ядрейковича (самое начало XIII в.). Первый памятник представляет собой нечто вроде путеводителя по святым местам Палестины, второй – посвящен православным
достопримечательностям Константинополя. Авторы названных записок, конечно, не эмигранты, а
паломники, однако путешествия, жизнь на чужбине открыли им другие страны, народы, нравы, что
отложилось в памяти, оказало влияние на взгляды
этих людей, расширило их кругозор, стало достоянием тех, кто прочел эти книги, подготовило
почву для новых дальних странствий. Даниил
провел в Палестине 16 месяцев и очень точно воспроизвел многое из того, что увидел. В сообщен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Актуальные вопросы изучения культуры Русского зарубежья: историографический актив
ных им сведениях значительная доля принадлежит
культурной информации, степень доверия к которой, как и к прочим данным, весьма высока. Автор
твердо придерживался собственного правила:
«Писать надо о том, что видел и слышал сам: не
хитро, но просто». Эту группу источников продолжают памятники более позднего времени, среди которых для примера достаточно назвать
«Прения» и «Проскинитарий, или Поклонник» келаря Троице-Сергиева монастыря Арсения Суханова
(в миру Антона), который с 1649 по 1654 г. совершил четыре путешествия к христианским святыням
на Афон, в Константинополь, на греческие средиземноморские острова, в Египет и Иерусалим. Из
паломничества на Святую землю он вывез по поручению Никона большую модель иерусалимского
храма Гроба Господня, послужившую позднее наглядным образцом при возведении храма Воскресения Христова в Новом Иерусалиме под Москвой.
Историческим и историографическим источником являются записки россиян, предпринявших
заграничные поездки в XVIII–XIX вв. Их большую серию открывают «Письма русского путешественника» 23-летнего Н.М. Карамзина (1793 г.) и
«Записки первого путешествия» (известны также
под названием «Письма из Франции») Д.И. Фонвизина (выборочно публиковались с 1798 по
1817 г.). 10 писем Д.И. Фонвизина, отправленные
им другу П.И. Панину и другим адресатам, не ограничиваются только рассказом о пребывании в
Монпелье и Париже, но и содержат также впечатления об Аахене, Баден-Бадене, Дрездене, Вене,
Риме, Милане, Варшаве. Тот и другой свидетельствуют о том, что соотечественники, долго или
коротко пребывающие за рубежом, чувствуют себя там свободно, уверенно и непринужденно, без
затруднения изъясняются на разных иностранных
языках, но при этом сохраняют определенную
культурную автономию и при случае всячески
подчеркивают свою гражданскую принадлежность, не пытаясь выдавать себя за европейцев.
Напротив, хорошо прослеживаются национальная
солидарность и земляческий дух. «Русских здесь
(во Франции) множество, – пишет Д.И. Фонвизин, – но все живут, как одна семья…». Оба названных писателя делятся не только впечатлениями о тех или иных странах, их природных и культурных достопримечательностях, нравах и обычаях местного населения, но обращают внимание и
на то, как себя ведут и проявляют за границей
компатриоты, каков их образ жизни, привычки,
интересы, увлечения, круг связей, настроение, мироощущение, состояние умов, моральное самочувствие, насколько они вписываются в западную
119
жизнь
и насколько
выпадают
из
нее.
Н.М. Карамзин еще в начале своего сочинения
оспаривает распространенную тогда среди западноевропейских авторов путеводителей обязательную манеру «говорить с осторожною разборчивостью какого-нибудь придворного, окруженного
такими же придворными, или профессора в шпанском парике, сидящего на больших, ученых креслах. – А кто, – полемически заостряет он свою позицию, – в описании путешествий ищет одних статистических и географических сведений, тому,
вместо сих «Писем», советую читать Бишингову
«Географию». Антон Фридрих Бишинг (более
точно – Бюшинг), которого имеет в виду Карамзин, – гамбургский географ (1724–1793), с 1760 г.
живший и работавший в России. Ему принадлежат
получившие широкую известность (были переведены и на русский) труды «Руководство к познанию
географического и политического состояния европейских государств и республик», «Сокращенная
география» (обе 1766 г.), десятитомные историкогеографические очерки, посвященные странам Европы и Азии, и другие работы. Эти и подобные книги не устраивают Карамзина сухостью, усредненностью и скованностью изложения, наукообразным
подходом, обилием ненужных подробностей, перегруженностью цифрами, вычислениями, математическими выкладками.
После Карамзина и Фонвизина жанр литературных путешествий нашел продолжение в произведениях публициста, издателя, мемуариста
Н.И. Греча «28 дней за границей, или Действительная поездка в Германию, 1835» (1837 г.), «Путевые письма из Англии, Германии и Франции»
(1839 г.), «Письма с дороги по Германии, Швейцарии и Италии» (1843 г.), «Парижские письма с
заметками о Дании, Германии, Голландии и Бельгии» (1847 г.) и в очерках писателя, переводчика,
литературного критика В.П. Боткина «Письма об
Испании» (1847–1849, 1851, 1857 гг.). Перемещаясь по городам и странам, они предлагали разделить с ними их заинтересованный и пристальный
взгляд на мир, который и похож и не похож на
наш, российский, заставляли задуматься и найти
ответы на вопрос, в чем немцы, англичане, французы, итальянцы, испанцы не такие, как русские,
характером, поведением, вкусами, пристрастиями
и чем русские, оказавшись в заграничной обстановке в иных, чем дома, обстоятельствах, выделяются и не сливаются с местными жителями.
Как общеисторический и историографический
источник путеводители по тем или иным странам
составляют большой и интересный комплекс, который лишь частично и поверхностно исследован,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
120
В.М. Соловьев
а по тематике, касающейся истории и культуры
Русского зарубежья, в том числе в историографическом аспекте, пока почти не затронут и ждет
своего часа. Сегодня нет сомнения в том, что любые артефакты – полноправный исторический и
историографический источник [7. С. 87]. Вполне
очевидно, что огромный парк артефактов культуры Русского зарубежья тоже входит в историографический актив. Как известно, в любом памятнике
культуры закодировано гуманитарное содержание,
представляющее историографический интерес.
Естественно, что такого рода памятники все
больше и больше привлекаются в качестве источников. Траектории источниковедения культуры и
источниковедения истории в последнее время
многообещающе сблизились [7. С. 87].
При исследовании историографии культуры
Русского зарубежья правомерно выделить такую
группу источников, как духовные конструкты,
оперирование которыми утвердилось в современной науке. Мало того, несмотря на то, что источниковедение культуры – сравнительно новая специальная дисциплина, которая развивается на
стыке исторической феноменологии и культурологии и характеризуется повышенным вниманием
к фактам реального сознания той или иной исторической эпохи, она уже опирается на духовные
конструкты как на базовые единицы, равноценные
по своей источниковой емкости нарративным или
вещественным памятникам [10]. Под духовным
конструктом понимаются тексты культуры как
социально значимые носители, сохранившие для
нас факты и явления реального сознания. То есть
это такие источники, которые стимулируют культурную идентификацию в разных ее видах и проявлениях (самосознание и самоидентификация,
национальное самосознание, пробуждение рефлексии и т.п.). При этом при исследовании духовных конструктов приоритетны не гипотезы, домыслы, интуитивно-чувственные ощущения и
прочая эмпирика, а опыт непосредственного наблюдения источниковой реальности.
Ведущее место применительно к историографии культуры Русского зарубежья, особенно послеоктябрьского периода, по-прежнему сохраняется за публицистическим и философско-религиозным наследием русской эмиграции, которое в
последнее время пополняется новыми находками
и публикациями [11]. В золотой фонд культуры
Русского зарубежья вошли произведения многих
отечественных писателей и мыслителей в изгнании. На их страницах аккумулировано время, события, люди, драматизм пережитых испытаний.
Достаточно назвать речь И.А. Бунина, произне-
сенную им в Париже 16 февраля 1924 г., или книгу
И.А. Ильина «Путь духовного обновления»
(1935 г.).
История русской эмиграции и Русского зарубежья постепенно выстроилась в сплошную линию. Работы В.М. Кабузана, Н.Л. Пушкаревой,
В.Я. Гросула устранили зияющий зазор между заграничными колониями и поселениями русских до
и после 1917 г. [12–14] Если учесть, что в советское время послеоктябрьской российской эмиграции приписывалась сугубо отрицательная роль как
деструктивной силе, объявившей войну большевистскому режиму, то сейчас ее созидательная
роль в отечественной науке не только не оспаривается, но и предметно исследуется и широко освещается. Выявление новых фактов и уточнение
неизвестных или малоизвестных сторон культурной жизни Русского зарубежья набрали в современной историографии обнадеживающие обороты, причем сопровождается это критическим выявлением различных воззрений, оценок и суждений по тем или иным вопросам, отличается смелым расширением спектра методов и приемов исследования, оперированием оригинальными, не
примелькавшимися эстетическими и идеологическими критериями. Интересно, что среди авторов
работ такого рода, как правило, задают тон не
столько историки, сколько литературоведы, социологи, лингвисты, философы. Достаточно показательны в этом отношении монография
Т.В. Марченко «Русские писатели и Нобелевская
премия (1901–1955)» или социально-историческое
исследование Т.И. Ульянкиной «"Дикая историческая полоса…" Судьбы российской научной эмиграции в Европе (1940–1950)» [15, 16]. Историографический взнос филологов, искусствоведов и
других ученых гуманитарных специальностей в
изучение культуры Русского зарубежья не менее
значим, чем работы собственно историков.
Междисциплинарность при изучении культуры Русского зарубежья уже приобрела признаки
исследовательской парадигмы. И в дальнейшем
синтезирование гуманитарного знания, практика
заимствования историками, филологами, культурологами, психологами друг у друга исследовательского инвентаря обещают утвердиться как
норма. Транс- и полидисциплинарность – не показатель утраты той или иной наукой своего места и
размывания профессионального статуса, границ
предметности. Напротив, интеграция и конструктивный диалог смежных или даже на первый
взгляд далеко отстоящих друг от друга, но ситуативно (при решении сходных конкретных задач и
реализации общей цели) однонаправленных наук
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Актуальные вопросы изучения культуры Русского зарубежья: историографический актив
представляются в высшей степени целесообразными, ибо изоляция историка, социолога или политолога только в узкоотраслевых рамках, конечно, ограничивает аналитическое мастерство ученого, замыкая его в традиционном локальном пространстве, не выводя саму технику и культуру исследования на перекрестки интеллектуальных полей и, стало быть, на качественно новые уровни.
Образцом современного гуманитарного подхода к
проблемам истории и культуры Русского зарубежья
вполне может служить монография В.Е. Колупаева
«Русские в Магрибе» [17]. Автор указанной книги
«работает» и историком, и географом, и психологом,
и культурологом, и религиоведом, и это лишь повышает уровень его труда. То же самое можно сказать об упомянутых выше работах А.В. Квакина, в
которых он демонстрирует высокую квалификацию
не только как историк, но и как специалист по психоистории, историософии, культурологии.
В эпистемологическом аспекте, т.е. с точки
зрения теории познания, накопленный при изучении культуры Русского зарубежья историографический опыт представляет интерес оптимальным
сочетанием реконструкции и осмысления историко-культурной реальности и ее репрезентации. И
самоидентификация культуры в данном случае
органично дополняет самоидентификацию истории, придавая отдельно взятой историографии даже не стерео-, а квадроэффект, поскольку историографический дискурс сопровождается еще и
культурологическим и межкультурным. Другими
словами, историография культуры Русского зарубежья не дистанцируется от исторических и философских концепций, от комплексных выражений
мысли и слова, скрытых связей между идеями,
обычаями, традициями, объединяющими личность
и общество, а включает в себя изучение социально
обусловленной системы речи, действия, образов,
отраженной в культуре [18. С. 60, 118]. При этом
артефакты выступают в качестве своеобразных
маркеров, метящих изучаемый мир как знаковые
памятки и в этом смысле берущих на себя роль
исторических и историографических источников.
Являясь составной частью отечественной историографии, историография истории и культуры
Русского зарубежья имеет свою специфику. И одна из существенных ее особенностей заключается
в том, что она представляет собой открытое пространство, не замутненное стереотипами, шаблонными подходами и клишированными моделями и
благоприятное для инновационных интерпретаций
и плюрализма взглядов. Отсутствие прецедентности в данной области освобождает исследовательское сознание от давления уже сложившейся ис-
121
ториографической традиции, от груза отживших,
морально устаревших концепций, навязывания
апробированных авторитетных мнений.
Другая важная особенность историографии
культуры Русского зарубежья видится в тенденции исследовать материал с позиций эпистемологии, или знания как такового, его, если можно так
выразиться, морфологии, анатомии и развития.
Притом объектом специального аналитического
интереса является сам исследователь как носитель
определенного объема знаний, профессиональных
умений, навыков, типа и культуры мышления,
рассматривающий под тем или иным углом исходный материал. Справедливости ради необходимо отметить, что подобная историографическая
основа изучения профессиональных судеб ученых-эмигрантов была заложена представителями
русского научного зарубежья еще в 1920-е гг. [19],
а в наши дни нашла продолжение и развитие. Одним из первых в новейшей российской историографии попытку такого подхода при создании серии научных биографий (всего 90 чел.) осуществил В.Т. Пашуто [20. С. 45–54], а из современных
научных работ в числе прочих свежим историографическим осмыслением выделяются три монографии М.Г. Вандалковской [21–23]. Прогрессирующее историографическое мастерство автора
этих работ проявляется в привлечении личных
архивных фондов изучаемых историков, материалов периодической печати, воспоминаний третьих
лиц, откликов современников, во внимании к окружающим интересующих персоналий мелочам,
вплоть до мира вещей. И вся эта богатая историографическая палитра помогает исследователю
крупным планом показать личность в контексте истории, на фоне своей эпохи, конкретных примет
времени, создать бесспорно яркие научные портреты
и биографии, отображающие внутренний мир человека, его эмоциональную жизнь, искания ума, сердца, духа, поведение в кругу семьи и вне дома, взаимоотношения с друзьями, коллегами и т.п.
Наметилась и еще одна конструктивная линия
изучения культуры Русского зарубежья. Это преломление отечественной культуры через артефакты страны пребывания. Рассеяние по миру эмиграции из России, как известно, приняло всеохватный характер и распространилось на все обитаемые части планеты. Реакция изгнанников на инокультуру была самой разной от постепенной ассимиляции или пассивного сосуществования с ней
при нейтральном неприятии до культурошока, активного отрицания и нарушения обыденной коммуникации. Представление об этой историографической линии дает цикл статей И.О. Ермаченко,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В.М. Соловьев
122
посвященных проблеме погружения отлученных
от родины русских в чужую, незнакомую им культурную среду, образам зарубежья и инокультурным рецепциям в русской культуре [24–27]. К
числу наиболее историографически значимых научных работ последних лет относится монография
Е.И. Пивовара «Российское зарубежье: социальноисторический феномен, роль и место в культурноисторическом наследии» [28] с отдельной главой,
в которой исследуется культурное пространство и
культурный потенциал всей совокупности русских
диаспор и социально-культурных групп за границей [28. С. 408–444].
С учетом представленных доминирующих
тенденций перспективы развития историографии
культуры Русского зарубежья видятся, во-первых,
через ее осмысление и изучение современниками
и потомками с акцентом на когнитивный аспект
(феномен человеческих желаний и устремлений и
степень их воздействия на общество); во-вторых,
через включение в поле исследования многообразных историко-культурных источников, представленных широким кругом артефактов; и, втретьих, через ее включение в историографию мировой культуры, поскольку она вместе с самой
русской культурой преодолела локальный формат
и начала встраиваться в глобальную сетевую
структуру общечеловеческой культуры. В то же
время автор понимает, что при общем снижении в
современной России культурных запросов и интереса к культуре внимание к Русскому зарубежью,
к сожалению, преходяще и имеет скорее символическое значение, чем серьезные теоретические и
практические последствия.
ЛИТЕРАТУРА
1. Соловьев В.М. Этюды по русской историографии. М.:
Университет истории культур, 1998.
2. Репина Л.П. Историческое сознание в пространстве культуры: проблемы и перспективы исследования // Время – История
– Память: историческое сознание в пространстве культуры / Под
ред. Л.П.Репиной. М.: ИВИ РАН, 2007.
3. Квакин А.В. Изучение истории российской интеллигенции
рассеяния: современные проблемы // Актуальные проблемы историографии отечественной интеллигенции: межвуз. респ. сб. научн. тр. / Отв. ред. В.С. Меметов. Иваново: Изд-во ИвГУ, 1996. С.
61–71.
4. Квакин А.В. Исход российской интеллигенции: проблемы
изучения // Интеллигенция России: уроки истории и современность: межвуз. сб. научн. тр. / Отв. ред. В.С. Меметов. Иваново:
Изд-во ИвГУ, 1996. С. 32–39.
5. Квакин А.В. Культурная миссия российской интеллигенции: некоторые проблемы изучения // Российская интеллигенция
на историческом переломе (первая треть XX века): тез. докл. и
сообщ. науч. конф. Санкт-Петербург, 19–20 марта 1996 г. СПб.:
Изд-во СПбГУ, 1996. С. 9–13.
6. Пронин А.А. Историография российской эмиграции. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000.
7. Соловьев В.М. Культурология и история: диалог учебных
дисциплин // Вестник Московского государственного лингвистического университета. Вып. 569. Философия и культурология.
8. Русское зарубежье: Хроника научной, культурной и общественной жизни: 1920–1940. Франция / под общ. ред. Л.А. Мнухина. Т. 1–4. М.; Paris: ЭКСМО;YMCA-Press, 1995–1997.
9. Русское зарубежье: Хроника научной, культурной и общественной жизни: 1940–1975. Франция / под общ. ред.
Л.А. Мнухина. Т. 1–4 (5–8). М.; Paris: Русский путь; YMCA-Press,
2000–2002.
10. Источниковедение культуры / отв. ред. А.Л. Юрганов.
Вып. 1. М.: РГГУ, 2007. 383 с.
11. Ежегодник Дома русского зарубежья им. Александра
Солженицына / отв. ред. Н.Ф. Гриценко. М.: Дом русского зарубежья им. Александра Солженицына, 2010. 624 с.
12. Кабузан В.М. Эмиграция и реэмиграция в России в XVIII
– начале XX века. М.: Наука, 1998. 270 с.
13. Пушкарева Н.Л. Возникновение и формирование российской диаспоры за рубежом // Отечественная история. 1996. № 1.
С. 53–69.
14.Гросул В.Я. Русское зарубежье в первой половине
XIX века. М.: РОССПЭН, 2008. 703 с.
15. Марченко Т. Русские писатели и Нобелевская премия
(1901–1955). Bohelau Verlag Koln Weimar Wien, 2007. 626 с.
16. Ульянкина Т.И. «Дикая историческая полоса…» Судьбы
российской научной эмиграции в Европе (1940–1950). М.: РОССПЭН, 2010. 640 с.
17. Колупаев В.Е. Русские в Магрибе. История русских общин в Африке в XX веке. М.: Пашков дом, 2009. 416 с.
18. Соловьев В.М. Культурология: учебное пособие для вузов.
М.: Академический проект, 2006.
19. Петров Е.В. Научно-педагогическая деятельность русских историков-эмигрантов в США: автореф. дис. … д-ра ист.
наук. СПб.: Санкт-Петербургский государственный университет,
2002.
20. Пашуто В.Т. Русские историки-эмигранты в Европе //
Славяноведение. 1993. № 4.
21. Вандалковская М.Г. П.Н. Милюков и А.А. Кизеветтер: история и политика. М.: Наука, 1992. 285 с.
22. Вандалковская М.Г. Историческая наука российской
эмиграции: «евразийский соблазн». М.: Памятники исторической
мысли, 1997. 350 с.
23. Вандалковская М.Г. Историческая мысль русской эмиграции. 20–30-е гг. XX в. М.: Русский путь, Библиотека фонд «Русское зарубежье», 2009. 430 с.
24. Ермаченко И.О. Япония и Китай в русской прессе 1904–
1905 гг.: динамика образов в контексте общественной самооценки
// Межкультурный диалог на евразийском пространстве: Материалы международной научной конференции. Уфа, 2002. С. 145–
149.
25. Ермаченко И.О. От «врага на Востоке» до «врага на Западе». Китайские стратагемы русского постмодерна: исторический
контекст // Неприкосновенный запас: Дебаты о политике и культуре. 2003. № 3(29).
26. Ермаченко И.О. Деньги, война и мораль: вид с сопок
Маньчжурии. («Свои» и «чужие» в оценке русской прессы 1904–
1905 гг.) // Экономика и право в зеркале культуры (Россия и Запад): Материалы международной научной конференции. СПб.,
2003.
27. Ермаченко И.О. Интеллектуальная история и мир вещей:
китайская и японская предметная среда в русских корреспонденциях из Маньчжурии (1904–1905 гг.) // Мир Клио: Сборник статей
в честь Лорины Петровны Репиной / под общ. ред. А.Г. Суприянович. Т. 1. М.: ИВИ РАН, 2007. С. 310–333.
28. Пивовар Е.И. Российское зарубежье: социально-исторический феномен, роль и место в культурно-историческом наследии. М.: РГГУ, 2008. 546 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2011
История
№3(15)
УДК 323.329 (47+57)
Г.С. Криницкая
ЕЩЕ РАЗ О «НОВОМ» СИНТЕЗЕ В ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКЕ
Рассматривается гендерная историография как одно из направлений постмодернизма, приведшего к созданию «новой
парадигмы» в исторической науке. Главное внимание уделяется анализу гендерного метода исследования и «комплектующим» полидисциплинарного синтеза, которые манифестируются создателями данной парадигмы как «прорыв» в
исторической науке.
Ключевые слова: гендерная история, верификация, полидисциплинарный синтез, новая парадигма.
Автору статьи уже приходилось обращаться к
проблеме синтеза и верификации в современной
отечественной историографии [1. С. 80–93]. Однако раз уж они возникли, то, не встречая жестких
преград на пути своего распространения, не остановят своего упорного наступления на все области
исторического знания, порождая все новые «творения», не имеющие ничего общего ни с исторической практикой, ни с исторической истиной, но
при этом позиционируя себя как «прорыв» в постмодернистском направлении развития отечественной мысли.
Отличительной чертой постмодернистского
направления в отечественной историографии с его
так называемыми дискурсными практиками выступает подмена поиска научной истины идеологически заданными «смыслами» и отказ от метафизики. В изобретаемые приверженцами дискурсов «исследовательские стратегии» совершенно
произвольно в теоретико-познавательное пространство исторической науки вводится сомнительный с научной точки зрения социологической
и психоаналитической инструментарий («иноинструментарий»), выбор которого мотивируется
необходимостью решения задач «исторического
синтеза», игнорируя при этом само содержание,
логику и законы развития человечества.
Прямым следствием такого рода «смыслов»,
«дискурсов» и «синтезов» становится не только
изгнание из исторической науки ее собственного
исследовательского инструментария и превращение исторических фактов в обслуживающий ту
или иную социопсихоаналитическую теорию материал, но и прямое извращение самих фактов, не
«вписывающихся», согласно этих стратегий, в
«комплиментарные» друг другу концепции, либо
объявление их «мифологемами», поскольку при
подобных подходах допускаются «замещения»,
«вытеснения», «гипотезы» и др. процедуры, которые выработала психоаналитическая традиция.
Таким образом, вместо исторической науки
как полидисциплинарного знания о развитии человеческого сообщества в его государственных
формах мы получаем реактуализацию теории рефлексологии В.М. Бехтерева, где личность – не разумно-нравственное существо, наделенное свободной волей, а совокупность психологических
установок бессознательного; соответственно, народ – не свободный субъект исторического творчества, а «агент», приводимый в движение бессознательной харизмой вождя, поскольку, с точки
зрения авторов новых исследовательских стратегий, представления классической науки о сугубо
рациональном поведении как самого человека,
так и его сознания, давно утратили научный кредит. А это означает, что постмодернисты отказывают сегодня исторической науке быть венцом
знания о человеческом обществе, «верховной наукой о духе» и высшим выражением универсализма, каковой она являлась в России до конца ХХ
века. Исторический процесс в постмодернистском
синтезе превращается в игру слепых, бессознательных, темных сил и становится следствием
«меняющегося алгоритма сексуального поведения
вождя» [2. С. 26], как правило, патологического
характера, природа которого коренится в «мутациях архаического гендерного кода», включающего в себя «оргиистический промискуитет» и «гомосексуальные практики». Последовательно снимая псевдоисторические покровы («сексуальные
матрицы»), наброшенные изобретателями «полидисциплинарного синтеза» на современную историческую науку, и развенчивая их псевдоновизну, известные отечественные политологи А. Багатуров и
Н. Радаев прямо указывают, что «новые синтетические конструкции» есть не что иное, как «эклектические построения», носящие «механический характер
заимствования зарубежных концептов и методов»,
которые, претендуя на вселенскость, существуют,
«как правило, автономно от материала», то есть от
действительной истории [3. С. 195–198; 4].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
124
Г.С. Криницкая
Полностью разделяя точку зрения названных
авторов, усмотревших несостоятельность новых
псевдосинтезов в современной отечественной историографии, отметим в то же время, что опасность подобного рода «синтезов» состоит не только в том, что они дают ложное представление об
историческом процессе, вводя в анализ его психиатрическое понятие большого времени («кроссанализ»), которое появляется только в измененном
состоянии сознания человека, но и в том, что созданные ими искусственные конструкты есть результат длительной политико-идеологической
экспансии Запада в российское образовательное
пространство под видом универсализации образовательных стандартов и унификации методологических подходов в виде «дискурсов». Поэтому не
случайно А. Рохас ликует: «Сегодня мы переживаем момент полицентризма в рождении историографических и культурных новаций… никакой
историографической гегемонии больше не существует, и школа итальянской микроистории столь
же важна, как и деятельность четвертого поколения школы «Анналов», британская социальная
история, критическая перспектива «миросистемного анализа», российская историческая антропология, латиноамериканская региональная история
или немецкая социальная история и др.» [5. С. 28].
Это и есть эклектика, или «дискурс», с позиции
которого объективной истины нет, она «несимпатична» и для ее существования необходимо создание «новой реальности», что сделать невозможно.
Что касается роли «российской исторической
антропологии», на заслуги которой в рождении
«историографических и культурных новаций»
ссылается А. Рохас, то мы специально остановимся на ней далее, в процессе раскрытия научной
несостоятельности «методологических опор» и
«установок» «новой парадигмы истории». Сейчас
хотелось бы заострить внимание на политикоидеологической составляющей этой парадигмы,
поскольку главная ее опасность состоит в неверной постановке и столь же неверном решении
проблемы идентичности относительно России,
включенной сегодня в процесс глобализации.
Известно, что Россия изначально формировалась как евразийское государство, несводимое ни
к Западу, ни к Востоку цивилизационное образование, и что ее евразийство есть «не только географическая данность, но и ментально-культурная
реальность». Следовательно, и осмысливать Россию, ее историю и дальнейшую судьбу необходимо только с учетом уникальности русского мира,
где расселение народов являлось делом истории и
свободного их оседания, результатом чего и за-
вершением которого стала специфика истории
России. Но «современная глобализация, в рамках
которой сталкивается и осмысливается проблема
идентичности, – верно указывает К.Х. Делокаров, – продукт западной социальной мысли. По
сути, она представляет собою попытку универсализации тех моделей цивилизационного развития,
которые сделали индустриально развитые страны
Запада лидирующими в современном мире. В более узком смысле глобализация выступает как
стремление к унификации мира на основе капиталистических отношений, желательно американского типа» [6. С. 189].
Именно такого рода «идентификации» в рамках унификации мира и подвергается Россия в
«новой парадигме», где она (Россия) теряет всякую свою специфику, свою уникальность, свою,
если хотите, русскую стать, превратившись в жалкий продуцент истории вследствие действия властного сексуально-патологического «гендерного
кода» (впрочем, как и история других стран), поскольку для нового «полидисциплинарного синтеза» вовсе не важно, где, когда, в каком «царствегосударстве» и в результате действия каких политических, социально-экономических, духовнонравственных или иных факторов разворачивался
исторический процесс. Для нового псевдосинтеза,
который, по сути, есть методологический сверхмонизм, важно одно, а именно: всеобъединяющий
«методологический императив» или такая стратегия исследования, «которая соответствовала бы
интегральному характеру самого исторического
процесса», то есть глобализации, в условиях которой личность перестает быть homo sapiens, а становится (по И.Ю. Николаевой) «homo politicus»,
«homo economicys», но главное «homo secsualis».
По этой причине, повинуясь не разумному началу в сознании (мысли), а бессознательным «садомозахистским установкам» «архаичных матриц
гендерного кода», и встали в гендерной истории в
один безликий, внеисторический ряд Хлодвиг,
Людвиг ХI, Эдуард IV, И. Грозный, А. Гитлер,
И. Сталин, В. Путин, «насильственно» удерживающий Ходорковского за решеткой, а также
множество других государственных мужей, тотально и беспрестанно «насилуя» садистски всех,
кого им угодно – поистине горизонтальное насилие историей ее «агентами», то есть вождями,
вершащими судьбы всех стран и народов. Поэтому и сам исторический процесс у гендернистов
есть «меняющийся алгоритм сексуального поведения вождя» [2. С. 26].
Но что есть алгоритм? Алгоритм есть производное от сознательного начала, а не продукт
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Еще раз о «новом» синтезе в исторической науке
«бессознательного», который не алгоритмизируется, следовательно, уже в самом определении сущности и логики исторического процесса гендернистами закладываются ошибки и логические противоречия со всеми вытекающими отсюда последствиями. Если же учесть, что представители данного
направления в историографии допускают в доказательной базе своих «концептов» различного рода «замещения», «упрощения», «спрямления»,
«гипотезы», «конвергенцию» взаимоисключающих подходов (синтез), глобальную архаизацию
(сексуализацию) человеческой жизнедеятельности, отказ от «конкретного исторического материала» в силу якобы утраты им своей «непреложности», включение «дискурса», отрицающего объективность истины, но, главное, использование
ими в качестве безусловного доказательства исторической достоверности выводы психопатологии,
то на выходе мы получаем не «новую парадигму»,
а некую химерическую конструкцию и явный абсурд, весьма опасный не только для собственно
исторической науки, но и для современного политического руководства, поскольку политика, подобно истории, имеет в виду исследование всей
совокупности явлений человеческой жизни, а
фактическим основанием политической науки
является именно история.
Убедительным свидетельством справедливости наших выводов относительно сущности «новой парадигмы» может служить один из подобного рода «концептов», представленных в монографическом исследовании. Автор монографии, отметив, что «проблема полидисциплинарного синтеза и верификации в истории являются областью
напряженной рефлексии западных и российских
историков», заявляет, что в нынешней историографической ситуации «карты сдаются заново»,
так как «время произвольно создаваемых междисциплинарных подходов прошло», а потому авторской задачей будет «конструирование полидисциплинарной технологии», то есть синтеза как нового метода исторического познания. «Фокусом»
этого метода объявляется «бессознательное», поскольку, утверждает автор, «бессознательное является той сферой, без анализа которой исследование социальной природы ментальности человека, равно как и движение в направлении к историческому синтезу, по определению невозможно» [7.
С. 360]. В качестве «комплектующих» нового синтеза в историческом познании автор называет:
коллективное и индивидуальное бессознательное,
психологию и историческую антропологию. Способом проверки результатов выбирается принцип
верификации – основное понятие локковского ло-
125
гического позитивизма, давно отвергнуто обществоведческой наукой. Реализация верификации в
монографии осуществляется «посредством сопоставления микроанализа с имеющимися макротеориями» [7. С. 363–366].
Как видим, ничего нового, а тем более революционного, в заявленной автором претензии не
просматривается: аналогичная попытка синтеза
микроанализа с макротеориями (Фрейд, Хорни,
Фромм др.) в исторической науке уже имела место
в 60–70-х годах ХХ в. и закончилась, как известно,
полными провалом: мировое историческое сообщество признало выводы и итоги психоистории
«несостоятельными». Однако, исходя из ложного
посыла, состоящего в том, что «новейшее знание»
в условиях глобализации «утратило «в качестве
форсидеи идею Творца», и воспользовавшись
действительно некоторой растерянностью профессионального сообщества в связи с кризисом прежних методологических принципов, приверженцы
гендерного подхода попытались вновь реанимировать давно умершее детище фрейдистов – бессознательное, – придав ему силу Творца основного закона всемирной истории.
На самом деле, Творец-то, дающий основной
закон всемирной истории, согласно гендернистам,
умер! Следовательно, образовалось вакантное место в глобальной истории. А кто теперь даст ей
закон, коль скоро новейшее знание «столкнулось с
большими методологическими и историкофилософскими трудностями в определении закона»? [11. С. 57]. Кто, подобно Богу, скажет: «Не
иди далее». А ведь гендерная история уже приготовилась идти далее, поскольку автор данной монографии так и пишет: «Медико-биологические,
демографостатистические и другие дисциплинарные планы… составляют перспективу системного
анализа в истории [7. С. 363]. Вот так и объявился
новый «творец» истории – великое «бессознательное», которое в «новой парадигме» гендернистов
не имеет границ и изъято из изменяющихся условий пространства и времени, одним словом, – Бог.
Таким образом, и у современных гендернистов
бессознательное становится основным законом
истории, диктуя им выбор «эпистомологических
ориентиров», и у психиатра Фрейда оно (бессознательное) является причиной истории человечества,
его морали, науки, искусства, государства, права,
войны и т.д.
Как видим, ничего действительно нового изобретатели «новой парадигмы» исторической науке
не представили. С точки зрения здравой исторической мысли это всего лишь одна из неудавшихся
спекуляций, тщательно закомуфлированная в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
126
Г.С. Криницкая
«инодисциплинарный» инструментарий понятий
другой научной сферы, причем понятий, которые
могут «браться напрокат» для решения исследовательских задач, минуя сложную систему методолого-теоретических допусков. Благо, психолог
В.А. Шкуратов этот прием допускает [12. С. 109],
сам запутавшись в плотно расставленных сетях
для ловли историков безобидной, с первого взгляда, современной российской антропологии, предметом изучения которой изначально являлось
племенное подсознание народов, то есть то же самое торжествующее «бессознательное».
Но, пожалуй, самое любопытное, что автору
данной статьи удалось обнаружить, развенчивая
псевдоновизну «новой парадигмы», состоит в том,
что сам З. Фрейд, проводивший свои эксперименты в психиатрической клинике всего над пятью (!)
психобольными, отказался в последующем от своей теории и всячески протестовал против философского ее обобщения. Однако философы превратили-таки его показания в целое философское
направление, которое во второй половине ХХ века
благополучно перекочевало в историческую науку, а в начале ХХI века превратилась уже в «базу»
для сторонников гендерного в методологии истории. Таким образом, в основе широко провозглашенной Т.С. Хаймером «масштабной революции»
в историографии [10. С. 14], приведшей якобы к
созданию «новой парадигмы», в действительности
лежат ничтожные по своим масштабам экспериментальные данные, полученные психиатром
З. Фрейдом при обследовании пятерых психбольных. Поэтому ни на какую «вселенскую» новизну
она претендовать не может, равно как и гендерная
«революция» в историографии не может представлять собою «глобальное как в содержательном, так и во временном планах явление» [7. С. 9].
В действительности – это весьма опасная метаморфоза, давно, но безуспешно пытавшаяся закрепиться в качестве универсальной и в зарубежной, и в отечественной историографии.
Но, возможно, парадигмальная новизна гендерного метода возникает в результате полидисциплинарного синтеза его «комплектующих»?
Однако и здесь, стоит только задаться естественным, логическим вопросом, никакой новизны мы
не обнаружим, зато встретим логический абсурд,
выдаваемый авторами полидисциплинарного синтеза за революцию.
Начнем с первого их «комплектующего» – индивидуального бессознательного. Бессознательное
входит в структуру сознания и является составной
частью единого целого – сознания. Следовательно,
«синтезироваться» с чем-либо это бессознательное
может (способно) только вкупе с сознательным
началом – другой составной частью единого целого. Самостоятельно существовать, игнорируя сознание, а тем более действовать в истории бессознательное не может, за исключением случаев
кратковременного аффекта или безумия, что происходит в человеческом роде чрезвычайно редко.
А для общей логики развития истории, которая
есть развитие человеческой мысли (то есть сознательного начала), и вовсе его «действие» остается
незамеченным, в худшем случае – печальным эпизодом. Но, если же признать, что бессознате