close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

603.Ярославский педагогический вестник №3. Культурология 2015

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Министерство образования и науки Российской Федерации
ФГБОУ ВПО «ЯРОСЛАВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ
ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ им. К. Д. УШИНСКОГО»
ЯРОСЛАВСКИЙ
ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ВЕСТНИК
YAROSLAVL
PEDAGOGICAL BULLETIN
Научный журнал
Издается с 1994 года
2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Ярославль
2015
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УЧРЕДИТЕЛИ:
ФГБОУ ВПО «Ярославский государственный педагогический университет
им. К. Д. Ушинского»
Департамент образования Ярославской области
Ярославский педагогический вестник. Культурология = Yaroslavl pedagogical bulletin : научный
журнал. – Ярославль : РИО ЯГПУ, 2015. – № 2. – Том I (Культурология). – 263 с. – ISSN 1813–145Х.
2015, № 2. – 500 экз.
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
В. В. Афанасьев, доктор педагогических наук, профессор, ректор Ярославского государственного педагогического
университета им. К. Д. Ушинского (главный редактор); М. В. Новиков, доктор исторических наук, профессор, первый проректор
Ярославского государственного педагогического университета им. К. Д. Ушинского, заслуженный деятель науки РФ (зам.
главного редактора); Т. С. Злотникова, доктор искусствоведения, профессор кафедры культурологии Ярославского
государственного педагогического университета им. К. Д. Ушинского, заслуженный деятель науки РФ (зам. главного
редактора); А. В. Азов, доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой философии Ярославского государственного
педагогического университета им. К. Д. Ушинского; С. А. Бабуркин, доктор политических наук, профессор, Уполномоченный по
правам человека в Ярославской области; Т. Байер, профессор русского языка, Миддлбери колледж, США; С. Боскович,
преподаватель русского языка, Университет г. Пуатье, Франция; Е. Я. Бурлина, доктор философских наук, профессор,
заведующая кафедрой философии и культурологии Самарского медицинского университета; Н. И. Воронина, доктор
философских наук, профессор, заведующая кафедрой культурологии и этнокультуры Мордовского государственного
университета им. Н. П. Огарева, заслуженный деятель науки РФ; В. З. Демьянков, доктор филологических наук, профессор,
заместитель директора Института языкознания РАН; Т. И. Ерохина, доктор культурологии, профессор, проректор
Ярославского государственного театрального института; Л. А. Закс, доктор философских наук, профессор, ректор
Гуманитарного университета, Екатеринбург; И. В. Кондаков, доктор философских наук, профессор кафедры истории и теории
культуры Российского государственного гуманитарного университета, заместитель председателя Научного совета «История
мировой культуры»; З. Крушевский, профессор, ректор Высшей школы им. П. Владковицы, г. Плоцк, Польша; Н. Н. Летина,
доктор культурологии, доцент кафедры культурологии Ярославского государственного педагогического университета им.
К. Д. Ушинского; О. В. Лукин, доктор филологических наук, доцент, заведующий кафедрой теории языка Ярославского
государственного педагогического университета им. К. Д. Ушинского; И. Ю. Лученецкая-Бурдина, доктор филологических наук,
профессор, заведующая кафедрой русской литературы Ярославского государственного педагогического университета им.
К. Д. Ушинского; Ш. Мерль, профессор истории, Билефельдский университет, Германия; А. Б. Пермиловская, доктор
культурологии, главный научный сотрудник Института экологических проблем Севера УрО РАН; К. Э. Разлогов, доктор
искусствоведения, профессор Всероссийского государственного университета кинематографии им. С. А. Герасимова,
заслуженный деятель искусств РФ; М. И. Рожков, доктор педагогических наук, профессор, главный научный сотрудник
Института психолого-педагогических проблем детства РАО, заслуженный деятель науки РФ; Р. Смит, профессор
университета Ланкастера, Великобритания; А. Б. Соколов, доктор исторических наук, профессор, декан исторического
факультета Ярославского государственного педагогического университета им. К. Д. Ушинского; А. Ю. Тихонова, доктор
культурологии, заведующая кафедрой культурологи и музееведения Ульяновского государственного педагогического
университета им. И. Н. Ульянова; В. П. Федюк, доктор исторических наук, профессор, декан исторического факультета
Ярославского государственного университета им. П. Г. Демидова; Н. А. Хренов, доктор философских наук, профессор, главный
научный сотрудник Государственного института искусствознания, г. Москва; Т. В. Юрьева, доктор культурологии, профессор
кафедры журналистики Ярославского государственного педагогического университета им. К. Д. Ушинского.
Журнал входит в перечень ведущих рецензируемых научных журналов и изданий, в которых публикуются
основные научные результаты диссертаций на соискание ученой степени доктора и кандидата наук.
В томе I представлены научные статьи по отрасли науки 24.00.00 – Культурология
Публикуемые в журнале материалы рецензируются членами редакционной коллегии.
Адрес редакции:
150000, г. Ярославль, Республиканская ул., 108
Тел.: (4852) 72–64–05, 32–98–69 (издательство)
Адреса в интернете: http: // yspu.org/; http: // vestnik.yspu.org/
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
(Министерство Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций)
ПИ № 77–15549 от 26 мая 2003 г.
Индекс в общероссийском каталоге «Пресса России» 83586
© ФГБОУ ВПО «Ярославский государственный
педагогический университет им. К. Д. Ушинского», 2015
© Авторы статей, 2015
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЯРОСЛАВСКИЙ
ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ВЕСТНИК
Научный журнал
Издается с 1994 года
Том I (Культурология)
№ 2–2015
СОДЕРЖАНИЕ
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ КУЛЬТУРНЫХ ПРОЦЕССОВ
Багновская Н. М. Толерантность как объективный фактор и условие сосуществования
мультикультурных групп ____________________________________________________________ 7
Барбой Ю. М. Художественная форма и художественный язык спектакля _____________________ 11
Белова И. С. «Мир-музей» негативной герменевтики Джанни Ваттимо:
от образцов к образам и экспонатам___________________________________________________ 18
Болдырева Е. М. Стратегия дискретного воспоминания
в романе И. А. Бунина «Жизнь Арсеньева»_____________________________________________ 24
Гаврилина Л. М. Эпоха поворотов: эпистемологические поиски и социокультурные реалии ______ 31
Ерохина Т. И. Текст – код массовой культуры _____________________________________________ 37
Злотникова Т. С. Образование в системе кодов массовой культуры __________________________ 46
Летина Н. Н. Имидж в культурологическом дискурсе ______________________________________ 52
Пефтиев В. И. Жан-Поль Сартр как теоретик литературы: эссе 1945 г. ________________________ 58
Пичко Н. С. Духовность человека как философская проблема________________________________ 62
Покидченко И. М. Шопенгауэр – философ «темного романтизма» ____________________________ 68
Степанов В. Н. ‘Kraft’ (‘сила’) и ‘Geist’ (‘дух’) как концепты актуализации личностного
и сверхличностного в философии Вильгельма фон Гумбольдта____________________________ 74
Хренов Н. А. Творческая личность как публичная личность:
искусство как способ институционализации лиминальности ______________________________ 82
ИСТОРИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ КУЛЬТУРНЫХ ПРОЦЕССОВ
Архипова Л. М. О крутизне «мемориальных» поворотов в современной историографии __________ 92
Ермолин Е. А. Русское историческое краеведение
как инстанция культурной памяти: история и миф_______________________________________ 98
Лях Е. Е. Проблема выбора веры в массовой раннехристианской литературе (I–V вв.) __________ 108
Лебедева Е. Г. Женское искусство царского дома: Екатерина Великая – талантливая дилетантка _ 114
Выскочков Л. В. Российский императорский двор конца ХVIII – первой половины ХIХ в.
как социокультурный институт: итоги и проблемы изучения _____________________________ 119
Пивоварова Ю. И. Роль женщины в литературном салоне
(на материале русской культуры начала XIX в.) ________________________________________ 127
Пугачева К. А. «Сценарий власти» и церемониальная культура Петергофа в эпоху Николая I ____ 131
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Летуновский Е. А. Архитектура стран Западной Европы первой половины XIX в.
в оценке русских путешественников _________________________________________________ 137
Никифорова Н. В. Технологические новинки при императорском дворе:
электричество в практиках репрезентации власти ______________________________________ 145
Новиков М. В., Перфилова Т. Б. Университеты России на рубеже XIX–XX вв.:
эксперимент с «чиновниками от просвещения» (Н. П. Боголепов, Г. Э. Зенгер) _____________ 151
Ковалева И. Ф. Е. Н. Опочинин – творческая личность «второго плана»
в культуре рубежа XIX–XX вв. ______________________________________________________ 166
Наседкина Е. В. Андрей Белый: трансформация образа в восприятии современников
(портреты, шаржи, пародии) ________________________________________________________ 171
Быков К. А. Провинциальный город как субъект и среда межкультурного взаимодействия:
Вологда в революционных событиях 1918 г. __________________________________________ 178
Малясова Г. В. Противостояние старого и нового:
костромские государственные свободные художественные мастерские (1920–1921 гг.)_______ 182
Азеева И. В. Театральная школа Юозаса Мильтиниса: судьба феномена ______________________ 187
Густякова Д. Ю. Принципы присвоения русской классики в зарубежной массовой культуре ____ 194
Якушева Л. А. Творчество режиссера А. В. Эфроса: театральные постановки за рубежом________ 201
КУЛЬТУРОСООБРАЗНЫЕ ПРАКТИКИ
Кочеляева Н. А. Стратегическое планирование в сфере культуры:
российский опыт региональной культурной политики __________________________________ 206
Сандакова М. В. Своеобразие картины мира Василия Аксенова:
взгляд сквозь призму субстантивной метонимии _______________________________________ 212
Воронина Н. И., Догорова Н. А. Антропоэстетический «экран» танцевальной пластики мордвы __ 219
Мишенькина Е. В. Трансформация национальной лингвоцветовой картины мира
при переводе литературного произведения (А. С. Пушкин, Дж. Г. Байрон) _________________ 225
Букарева Н. Ю. Рассказ Д. Рубиной «Двойная фамилия»
в режиме обсуждения на «круглом столе» ____________________________________________ 230
Малеина Е. А. Никита «Бесогон» Михалков – поступок и образ
в российском интернет-пространстве ________________________________________________ 236
Малышева Н. Л. Шаманизм как основа перформанса: метод Марины Абрамович ______________ 242
Петрова М. В., Пинус М. М. Социокультурный контент «Общественного телевидения России» _ 246
ХРОНИКА И ИНФОРМАЦИЯ
Старшова А. П. Об итогах конференции «Творческая личность – 2014: поступок и образ» ______ 253
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ __________________________________________________________ 255
Условия публикации статьи в научном журнале «Ярославский педагогический вестник»
и требования к оформлению рукописей _______________________________________________ 262
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
YAROSLAVL
PEDAGOGICAL BULLETIN
Scientific Magazine
Published since 1994
Volume I (Culturology)
№ 2–2015
THE CONTENT
THEORETICAL ASPECTS TO STUDY CULTURAL PROCESSES
Bagnovskaya N. M. Tolerance as an Objective Factor and Provision
of Multicultural Groups Coexistence _____________________________________________________ 7
Barboi Ju. M. Art Form and Art Language of the Performance __________________________________ 11
Belova I. S. "World-Museum" of Negative Hermeneutics of Gianni Vattimo:
from Samples to the Images and Artifacts ________________________________________________ 18
Boldyreva E. M. Strategy of Discrete Reminiscence in I. A. Bunin's Novel "Arseniev's Life" __________ 24
Gavrilina L. M. The Epoch of Turns: Epistemological Searches and Sociocultural Realities ___________ 31
Erokhina T. I. Text – the Code of Mass Culture ______________________________________________ 37
Zlotnikova T. S. Education in the System of Popular Culture Codes ______________________________ 46
Liotina N. N. Image in the Culturological Discourse __________________________________________ 52
Peftiev V. I. Jean Paul Sartre as a Theorist of Literature: Essay of 1945 ____________________________ 58
Pichko N. S. Spirituality of the Human Being as a Philosophical Problem __________________________ 62
Pokidchenko I. M. Schopenhauer – a Philosopher of "Dark Romanticism" _________________________ 68
Stepanov V. N. ‘Kraft’ ('Force') and ‘Geist’ ('Spirit') as Concepts of Updating Personal
and Superpersonal Things in Wilhelm von Humboldt’s Philosophy ____________________________ 74
Khrenov N. A. A Creative Person as a Public Personality:
Art as a Way of Liminality Institutionalization ____________________________________________ 82
HISTORICAL ASPECTS TO STUDY CULTURAL PROCESSES
Arkhipova L. M. About Steepness of "Memorial" Turns in Modern Historiography __________________ 92
Ermolin E. A. Russian Local History as an Instance of Cultural Memory: History and Myth ___________ 98
Lyakh E. E. Faith Choice Problem in Mass Early Christian Literature (I–V centuries) _______________ 108
Lebedeva E. G. Female Art of the Imperial House: Catherine the Great – a Talented Laywoman _______ 114
Vyskochkov L. V. The Russian Imperial Court at the end of the XVIII – the first half of the XIX
as Sociocultural Institute: Results and Problems of Study ___________________________________ 119
Pivovarova Ju. I. A Role of the Woman in a Literary Salon
(based on Russian culture in the beginning of the 19th century) ______________________________ 127
Pugachiova K. А. "The Scenario of Power" and the Ceremonial Culture of Peterhof
in the Time of Nicholas I ____________________________________________________________ 131
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Letunovsky E. A. Architecture of the Western European Countries
in the first half of the XIX century from the Point of View of Russian Travellers’ Estimation ______ 137
Nikiforova N. V. Technological Novelties at the Imperial Court:
Electricity in Practices of Power Representation __________________________________________ 145
Novikov M. V., Perfilova T. B. Universities of Russia at the Turn of the XIX–XX centuries:
Experiment with "Education Officials" (N. P. Bogolepov, G. E. Zenger) _______________________ 151
Kovaliova I. F. E. N. Opochinin – a Creative Person of "the Second Plan"
in Culture at the Turn of the XIX–XX centuries __________________________________________ 166
Nasedkina E. V. Andrew Bely: Transformation of the Image in His Contemporaries’ Eyes
(portraits, caricatures, parodies) _______________________________________________________ 171
Bykov K. А. A Provincial Town as a Subject and Environment of Intercultural Cooperation:
Vologda in Revolution Events of 1918 _________________________________________________ 178
Malyasova G. V. Opposition of Old and New Art: Kostroma State Free Art Workshops (1920–1921) ___ 182
Azeeva I. V. Theatre School of Juozas Miltinis: Destiny of the Phenomenon _______________________ 187
Gustyakova D. Ju. Principles of Appropriation of Russian Classical Opera in Foreign Mass Culture ____ 194
Yakusheva L. A. The Creative Work of Theatre Director A. Efros: Theater Productions Abroad _______ 201
CULTURE CONFORMABLE PRACTICES
Kochelyaeva N. A. Strategic Planning in the Sphere of Culture:
Russian Experience of Regional Cultural Policy __________________________________________ 206
Sandakova M. V. Originality of Vasily Aksionov's Picture of the World: a View through the Prism of
Substantive Metonymy ______________________________________________________________ 212
Voronina N. I., Dogorova N. A. An Anthropoaesthetic "Screen" of Mordva Dancing Plasticity ________ 219
Mishenkina E. V. Transformation of the National Linguocolour Picture
of the World in Interpretation of Literary Works (A. S. Pushkin, J. G. Byron) ___________________ 225
Bukareva N. Yu. The Story by D. Rubina "Double Last Name"
in the Mode of Discussion at "the Round Table" __________________________________________ 230
Maleina Е. А. Nikita "Besogon" Mikhalkov – Act and Image in the Russian Internet Space __________ 236
Malysheva N. L. Shamanism as a Performance Basis: Marina Abramović's Method _________________ 242
Petrova M. V., Pinus M. M. Sociocultural Content of "Public Television of Russia" ________________ 246
CHRONICLE AND INFORMATION
Starshova A. P. About Conference Results "A Creative Person – 2014: Act and Image" _____________ 253
INFORMATION ABOUT THE AUTHORS ______________________________________________ 259
Conditions for the Publishing Article in the Scientific Magazine "Yaroslavl Pedagogical Bulletin"
and Requirements to Typography of Manuscripts _________________________________________ 263
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ КУЛЬТУРНЫХ ПРОЦЕССОВ
УДК 008.009:39
Н. М. Багновская
Толерантность как объективный фактор и условие сосуществования мультикультурных групп
В статье рассматриваются обострившиеся в последние десятилетия проблемы сосуществования в
современных обществах различных по социокультурной и этнокультурной принадлежности групп.
Усиливающиеся в последнее время миграционные процессы и межкультурные связи неизбежно приводят к
возникновению новых социальных, политических, религиозных, экономических, образовательных проблем.
Непонимание порождает неприятие иной культуры и, как следствие, отчужденность и взаимную нетерпимость.
Поэтому в современном сообществе проблема взаимопонимания как ведущей нормы межкультурной
коммуникaции выдвигается на первый план, а изучение всего многообразия существующих культур, понимание
их значимости в мультикультурном мире – важная задача образовательного процесса. Знание способствует
формированию толерантного отношения к представителям иных культур, а толерантность может
рассматриваться, с одной стороны, как объективный фактор и необходимое условие сосуществования и
взаимодействия различных групп (этнических, социальных, конфессиональных, возрастных), с другой – как
условие сохранения и передачи культурного потенциала.
Ключевые слова: мультикультурность, мультикультурализм, мультикультурные общества, толерантность,
инкультурация, процессы познания и межкультурной коммуникации.
THEORETICAL ASPECTS TO STUDY CULTURAL PROCESSES
N. M. Bagnovskaya
Tolerance as an Objective Factor and Provision of Multicultural Groups Coexistence
The article discusses the problem of coexistence in modern societies with different social, cultural and ethnic factors
groups which has been escalated in recent decades. In recent time increasing migration and intercultural communication
will inevitably lead to the emergence of new social, political, religious, economic and educational problems.
Misunderstanding breeds rejection of other cultures and, as a consequence, estrangement and mutual intolerance.
Therefore, in the modern community, the problem of understanding as leading standards of the intercultural
communication comes to the foreground, and the study of the diversity of cultures, understanding of their importance in
the multicultural world is an important task of the educational process. Knowledge contributes to the formation of a
tolerant attitude to representatives of other cultures, and tolerance can be considered, on the one hand, as an objective
factor and a necessary condition for the coexistence and interaction of different groups (ethnic, social, religious, age),
on the other hand, as a condition of preservation and transmission of the cultural potential.
Keywords: multicultureness, multiculturalism, multicultural society, tolerance, inculturation, processes of learning
and intercultural communication.
Напряженность и конфликты, то и дело возникающие в разных регионах мира (в том числе
и в России) между социальными, этническими,
религиозными группами, расширили миграционные потоки, которые, наряду с порождением
противоречивых и сложных коллизий, привели к
дальнейшему развитию мультикультурности.
Мировое сообщество столкнулось с тем, что взаимопониманию, основанному на взаимодействии
и взаимопроникновении культур, надо учить.
____________________________________________
© Багновская Н. М., 2015
Толерантность как объективный фактор и условие сосуществования мультикультурных групп
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Взаимная нетерпимость и так называемый
«субкультурный эгоизм» негативно влияют на
людей как акторов социокультурной деятельности. Непонимание порождает настороженность: в
своих оценках индивидуумы и группы зачастую
руководствуются ранее сформированными интолерантными стереотипами и отрицательными
схемами. Усиливающиеся в последнее время миграционные процессы и межкультурные связи
неизбежно приводят к возникновению новых
социальных, политических, религиозных, экономических, образовательных проблем.
Поскольку культура современного мира может носить диссипативный (динамично рассеянный) характер, в ней имеются предпосылки для
коммуникации и условия для актуализации традиционных культурных ценностей в их взаимодействии с современными. Таким образом, изучение всего многообразия существующих культур, понимание их значимости в мультикультурном мире – важная задача образовательного процесса.
«Мультикультурный»,
«мультикультурализм», «мультикультурные общества», «мультикультурность» – сравнительно недавно сложившиеся термины, но обозначаемый ими феномен
известен с глубокой древности. Общества, которые сейчас называются мультикультурными,
раньше именовались «мультинациональными»,
«мультиэтничными»,
«мультирелигиозными»,
«мультирасовыми», «сегментарными». Они рассматривались как проявления «культурного
плюрализма», «культурных различий» и «метисизации» (Латинская Америка). Впервые термин «мультикультурализм» возник в Канаде в
1960-е гг. в ходе поисков путей разрешения ситуации и управления в то время бикультурной
(англо-французской) страной. В Австралии это
понятие стало употребляться с 1970-х гг. Официальное политическое признание термин получил
в 1971 г. [1].
Понятия «мультикультурность» и «мультикультурализм» употребляются обычно в трех
контекстах:
− политическом, в рамках которого приводятся аргументы «за» или «против» политики
мультикультурализма и соответствующего способа управления. Именно в данном контексте в
Канаде в 1960-е гг. и зародилось это понятие.
− аналитическом: он имеет место в научных
трудах и в общественных дебатах, затрагивающих различные проявления культурной неодно8
родности общества, и наиболее тесно связан с
появлением «мультикультурных обществ»;
− социальном: относится к вопросам социального и политического порядка и прав человека в условиях неоднородности культуры того
или иного общества [1, 5].
Нынешний интерес к проблеме мультикультурализма связан с тем, что культурные различия
в обществе, организованном в форме государства, не только не исчезают или не сглаживаются, но, напротив, проявляют явные тенденции к
нарастанию.
Исторически сложилось четыре основных типа мультикультурных обществ: досовременные
империи (Китайская Поднебесная Империя, Империя Великих Моголов, Персидские империи,
Османская империя, империя Габсбургов, Российская империя и др.), поселения Нового Света
(США, Канада, Аргентина и др.), бывшая колониальная зона (от Западной Африки через Индийский субконтинент и архипелаг ЮгоВосточной Азии к Папуа Новая Гвинея) и постнациональная мультикультурность1 [5]. У каждого из них свое историческое происхождение и
своя динамика.
Постнациональная мультикультурность возникла после успешного создания наций и разворачивается в границах современных национальных государств. Современный мультикультурализм возник во второй половине XX в. благодаря
новому всплеску неоднородной по своему составу иммиграции, росту процессов самоутверждения и самосознания коренных народов бывших
европейских колоний, а также в результате массового распространения высшего образования и
новых форм массовой культуры. Канада и Австралия приняли мультикультурную политику и
соответствующие институты открыто и безоговорочно, а США и Западная Европа лишь неявно
и частично [3, 4]. Мультикультурализм и его эквиваленты всегда были и остаются политически
противоречивыми и часто порождают направленные против них движения, ставящие своей
целью защиту единой культуры.
В современном сообществе проблема взаимопонимания как ведущей нормы межкультурной
коммуникaции выдвигается на первый план, а
среди всех видов сотрудничества: политического, экономического, научного – особую роль
приобретает полилог культур, базирующийся на
приоритете общечеловеческих духовных, в частности культурных, ценностей и направленный на
Н. М. Багновская
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
развитие поликультурного и мультикультурного
мировоззрения.
Толерантность (от латинского toleratia –
‘терпение, терпимость, снисходительность к кому- или чему-либо’)2 может рассматриваться, с
одной стороны, как объективный фактор и необходимое условие сосуществования и взаимодействия различных групп (этнических, социальных,
конфессиональных, возрастных), с другой – как
условие сохранения и передачи культурного потенциала, при этом сама толерантность эффективно развивается при сочетании процессов познания, творчества, коммуникации.
Формирование толерантности – это формирование таких моральных качеств личности, которые предполагают терпимое отношение к представителям иной культурной принадлежности. А
для этого, прежде всего, необходимо знать и понимать сущность иных культур. Одновременно
толерантность – это активная позиция, направленная на позитивное взаимодействие между
культурами, обогащение социокультурного и
образовательного опыта, распространение элементов собственной культуры в различные слои
общества (этнические, социальные, возрастные),
восприятие других субкультур и расширение
кругозора.
Говоря о необходимости формирования толерантного отношения к представителям иной
культуры, важно понимать, что процесс должен
быть двусторонним. Так, иностранцы, приезжая
на постоянное место жительства в страну другой
культуры, должны признавать ее конституционные и культурные принципы и уметь изъясняться
на государственном языке, поскольку в противном случае станут невозможны коммуникация и
интеграция в общество и экономику. И если ктото, например, мусульманин-фундаменталист, не
признает равноправие женщин и свободу вероисповедания, то ему нечего делать в демократической стране. Культурная свобода не означает
условности ценностей. В мультикультурном обществе не должно быть терпимости к нетерпимым.
Таким образом, изучение и познание разных
культур становится эффективной основой формирования толерантности. На основе активной
познавательной деятельности по освоению культурных ценностей развивается потребность в саморазвитии, самосовершенствовании, реализуясь
в коммуникативном процессе творческой деятельностью.
Знание о возникновении, развитии культур
является основанием таких взаимообусловленных процессов, как
− социализация и инкультурация акторов индивидуального и коллективного жизнетворчества, направленного на формирование толерантного мировоззрения и духовных качеств нынешних поколений, на устранение возможных конфликтов между субкультурами, восприятие, сохранение и передачу традиционных культурных
ценностей;
− аккультурация, включающая позитивное
отношение к элементам других культур и субкультур, обмен культурными ценностями и добровольное введение их в свою культуру.
Если социализация – сложный многоуровневый процесс вхождения человека в социум, то
инкультурация и аккультурация содействуют
расширению сотрудничества, формированию
эмоционально-положительного отношения к
процессам познания, коммуникации и творчества, ведущим к развитию толерантности и
мультикультуризации в процессе социокультурных контактов в поликультурном обществе.
Характер функционирования феномена толерантности в социокультурном пространстве
можно представить в виде модели, основанной
на триаде познание – коммуникация – творчество, при этом следует учитывать, что все связи
в этом процессе являются как прямыми, так и
обратными.
В косвенном общении усваивается общественное мнение или формируются знания посредством восприятия литературы, произведений
искусства, средств массовой коммуникации.
Здесь общение имеет познавательный модус и
служит обогащению всей системы отношений
личности с миром. Личный контакт обладает силой эмоционального воздействия и внушения и
предполагает непосредственный отклик на мысли, чувства, состояния и поступки других людей.
Человек вырабатывает в себе толерантность в
контакте с другими, с носителями культуры различных этнических и социальных сообществ,
поэтому дружелюбное поведение отдельного индивида – это не только продукт его собственного
развития, но и, в значительно большей мере, результат межкультурной коммуникации.
Готовность к восприятию внешних импульсов
свидетельствует о наличии интереса как стимула
познания. Творческая деятельность и коммуникативные процессы стимулируют личную инициативу и потребность в расширении знаний.
Толерантность как объективный фактор и условие сосуществования мультикультурных групп
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Большинство специалистов отмечают специфическую роль знания как механизма сдерживания
нетерпимости и распространения идей взаимодействия, развития миролюбивого образа мыслей
и чувств.
Одним из эффективных способов развития
толерантности стало знание как «своей», так и
«чужой» культуры. Программа дисциплины
«Культурология» более других из цикла социально-гуманитарных общеобразовательных дисциплин рассчитана на понимание через познание
(изучение) своей культуры и всего многообразия
существующих в мире культур. Ведь именно
знание – самый надежный путь к межкультурному взаимодействию и толерантному отношению
к представителям иной культуры.
Таким образом, взаимодействие процессов
познания, общения и творчества становится эффективным способом развития толерантности, а
совокупность изучения, сохранения и передачи
культурных ценностей является важным свидетельством проявления толерантности в прошлом
и фактором ее развития в дальнейшем.
Библиографический список
1. Терборн, Г. Мультикультурные общества
[Текст] /
Г.
Терборн //
Социологическое
обозрение. Т. 1. – 2001. – № 1.
2. Multiculturalism. A critical reader / Ed by
D. T. Goldberg. – Oxford: Blackwell, 1994.
3. Multiculturalism and the Canon of American
Culture / Ed. by H. Bak. – Amsterdam: Amsterdam
University Press, 1993.
4. Taylor C. Multiculturalism and "The politics of
recognition". – Princeton: Princeton University
Press, l994.
Bibliograficheskij spisok
1. Terborn, G. Mul'tikul'turnye obshhestva
[Tekst] / G. Terborn // Sociologicheskoe obozrenie.
T. 1. – 2001. – № 1.
2. Multiculturalism. A critical reader / Ed by
D. T. Goldberg. – Oxford: Blackwell, 1994.
3. Multiculturalism and the Canon of American
Culture / Ed. by H. Bak. – Amsterdam: Amsterdam
University Press, 1993.
4. Taylor, C. Multiculturalism and "The politics
of recognition". – Princeton: Princeton University
Press, l994.
1 www.krugosvet.ru/enc/istoriya/MULTIKULTURNOE_OB
SHCHESTVO.html
2 http://www.tolerance.ru/tolerance.php
10
Н. М. Багновская
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008.001.14
Ю. М. Барбой
Художественная форма и художественный язык спектакля
Автор развивает идею изучения теории театра как самостоятельной, хотя и малоразработанной области
гуманитарного знания. В основе статьи – гипотезы и доказательства, основанные на глубоких историкокультурных принципах понимания театра как вида искусства, с характерными для него психологическими,
социальными и эстетическими детерминантами. Автор опирается на уникальные традиции ленинградскойпетербургской театроведческой школы, в рамках которой актуализированы фундаментальные представления из
области теории драмы, теории и истории актерского и режиссерского искусства. С учетом историкотеатрального знания и традиций эстетического изучения отдельных видов искусства (Г. Гегель, Аристотель)
автор выстраивает подходы в типологизации спектакля. Центральной идеей автора является утверждение
необходимости диалектического и неотъемлемого от эмпирического знания сочетания представлений о
содержании и форме спектакля как «зерна» театрального искусства. В представления о художественном языке
театра включены ключевые фигуры драматурга, актера, режиссера и зрителя.
Ключевые слова: спектакль, типологизация, критерии, содержание, форма, актер, режиссер, зритель,
художественный язык, теория театра.
Ju. M. Barboi
Art Form and Art Language of the Performance
The author develops the idea of studying of the theater theory as an independent, but low-developed field of
humanitarian knowledge. At the heart of the article there is a hypothesis and proofs based on the deep historical and
cultural principles of understanding of the theater as an art form with psychological, social and aesthetic determinants
which are typical for it. The author relies on unique traditions of Leningrad-Petersburg theater school within its frames
fundamental representations from the field of the drama theory, the theory and history of performing and stage direction
arts are actualized. Taking into account historical and theatrical knowledge and traditions of the aesthetic study of some
certain art forms (G. Hegel, Aristotle) the author makes approaches in the performance typologisation. The central idea
of the author is the statement of need of dialectic and integral from the empirical knowledge the combination of ideas of
the contents and the form of the performance as "a grain" of the theater art. The key figures of the playwright, actor,
director and viewer are included into the ideas about the theater art language.
Keywords: a performance, typologisation, criteria, contents, a form, an actor, a director, a viewer, art language, the
theater theory.
Следующий вопрос в рамках нашей темы
можно сформулировать так: соответствуют ли, и
если да, то каким образом, типологиям структур
и содержаний спектакля (хотя бы упомянутым),
другие стороны спектакля – в области, где содержания материализуются, то есть в форме, и
где обретается вещество, из которого делается
форма, то есть в театральном языке?
Некоторые представления о художественной
форме и художественном языке не могут сегодня
не быть общими. Так, например, вряд ли кто-то
нынче станет утверждать, что в искусстве один и
тот же, по словам Достоевского, ряд поэтических
мыслей может быть оформлен хотя бы двумя
способами или выговорен на разных языках. Па-
мятная характеристика трагедия в форме романа», данная Вл. И. Немировичем-Данченко роману Достоевского, «безусловно, содержательна,
но это все же троп; в форму романа вытягиваются только романные художественные мысли, а
актер драмы или балета не может сыграть то, что
Маяковский написал словами: «слезы из опущенных глаз водосточных труб». Понятно, что
без таких общеискусствоведческих установок ни
одно конкретное искусствознание обойтись не
может, но нас сейчас, конечно, занимает возможность разобраться в типах особых, театральных форм и языков.
Мы начали с критериев, содержащихся в системе и структуре, то есть в отношениях между
____________________________________________
© Барбой Ю. М., 2015
Художественная форма и художественный язык спектакля
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
образующими эту систему частями. Уже здесь
обнаруживаются минимум два больших типа.
Когда мы обратились к содержанию, оказалось,
во-первых, что самых простых, элементарных
типологий несколько; во-вторых же, что каждая
из них описывает принципиально разные свойства объекта. Да, содержание спектакля – вещь
куда более конкретная и разнообразная, чем
структура этого же спектакля, но все же и содержание, подобно структуре, – как раз не вещь,
а абстракция. Сейчас мы вплотную приблизились к настоящему богатству театральной действительности, готовы притронуться к сфере
полной живой индивидуальности, и не требуется
большого воображения, чтобы понять: типологий на этих уровнях должно быть не просто
«больше», их должно быть на порядки больше
принципиально: чем конкретнее явление, с каким мы имеем дело, тем больше у него сторон,
связей и т. д.
По одному по этому приходится особенно четко сознавать, что весь объем формальных и языковых типологий сегодня просто не перечислить.
Начать ведь пришлось бы с того, что бросается в
глаза, и потому как всегда пропускается: тень,
кукла и, как сказали бы кукольники, «человек в
живом плане»; жанры и их разновидности; ритм и
атмосфера – это меньше минимума из области
формы. Словесная речь и жизнеподобное движение человеческого тела и лица, пение, танец, мимирование – в области языка... К некоторым из
этих до неловкости элементарных, а на деле воистину фундаментальных характеристик мы будем
вынуждены вернуться, но для сколько-нибудь
подробного разговора надо сразу выбрать предмет
по силам, и, чтоб выбор этот выглядел не вовсе
уж произвольным, резонно затронуть лишь такие
критерии для типологизации форм и языков, которые по возможности прямо ориентированы на
упомянутые выше структурные и содержательные, и таким образом хотя бы косвенно, по ходу
дела, затронуть важнейший вопрос о связи между
самими предполагаемыми теоретическими типологиями спектакля.
В науковедении не напрасно толкуют о том,
что категория структуры выросла из категории
формы. И Аристотель, может быть, не случайно
называл образующие и составляющие элементы
трагедии одним словом – «часть»: структура и
композиция, обе – строения, только в одном случае строится система, а в другом – форма. В
композицию составляются прологи, эписодии,
эксоды и хоровые части, а с ними пароды и стасимы, собираются вместе акты и сцены, явления
12
и мизансцены, и автор спектакля, сегодня режиссер, то есть театральный композитор, связывает
их между собой, памятуя об отношении каждой к
целому. Типы таких собраний больше чем похожи на типы структуры, поскольку все театральные композиции тяготеют либо к причинноследственной, либо к ассоциативной логике. И,
как в других случаях, наличие смешанных, «нечистых» вариантов этому критерию не помеха.
Прозаические композиции, сами по себе или
через тип содержания, но очевидно родственны
прозаическим же системам. Здесь есть «сквозное
действие», желательно строгое, когда все, что
после, должно следовать «из прежних событий
или по необходимости или по вероятности, – ибо
ведь большая разница, случится ли нечто вследствие чего-либо или после чего-либо» [1]. У
Станиславского, как у Ибсена или Островского,
сценический акт не пространство от антракта до
антракта, а полная смысла часть формы. И лучше
бы, чтобы антрактов не было вовсе, чтобы зрителей и артистов накрыла одна волна, чтобы все
двигалось и вибрировало без искусственных перерывов; хотения персонажей и актеров естественно вытекали из того, что случилось секундой прежде и, в свою очередь, так же спонтанно,
но неизбежно, и так же незаметно порождали
живые воления следующих секунд. Рваная беспричинная композиция для таких структур и таких содержаний не то что бы плоха, просто бессмысленна.
Композиции Мейерхольда (и реального, и того, который символизирует для нас поэтический
театр), напротив, большею частью, а в годы зрелости и расцвета, наверное, всегда, держались не
актами, а сценами или эпизодами, действие двигалось «квантами», вместо единой волны были
сгущения и разрежения, пропуски и толчки; швы
зияли не только в годы революции, и это было
всего лишь естественно. У Мейерхольда не было
технических причин строить сценические композиции так, как Шекспир строил словесные, да и
принцип, согласно которому следующая сцена
ни в каком случае не может вытекать из прежней, разумеется, не декларировался. Тем не менее, композиционная логика была та самая: составляющие части любого масштаба стягивались
ассоциацией; сходство, смежность или контраст
и были «причиной» их совместности. При этом
было не слишком важно, вышивается ли новый
смысл по канве писателя или пьеса перемонтируется. Так, литература о «Лесе» и «Ревизоре»
Мейерхольда показывает, что в «Ревизоре», где
принцип композиции был тот же, что и в «Лесе»,
Ю. М. Барбой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
перестройка пьесы куда более скромна и уж, во
всяком случае, не радикальна. Радикально другое: превращение явления в эпизод, установление связи между бывшими явлениями как между
аттракционами.
Пластические композиции Станиславского
много лет по праву вызывали восхищение; музыкальная сверхчуткость была одним из самых
сильных режиссерских дарований Мейерхольда.
И все же в буквальной (без всякого «хронотопа»)
у театра нераздельности времени и пространства
каждый из этих типов композиции имеет, должно
быть, нечто вроде онтологической доминанты:
прозаический основан на переменах во времени,
поэтический – на переходах в пространстве.
Здесь, впрочем, снова не обойтись без уточнения: куда важней, что тут просто разные времена и разные пространства. Если задать диковатый, но не бессмысленный вопрос «время чего?»,
может выясниться, что время в композиции станиславского типа, во-первых, демонстративно
однородно, оно одинаково дышит и внутри мизансцены, и на переходах от одной мизансцены к
другой; во-вторых, это потому, что и то, и другое – «время вытекания», так что даже его физическая протяженность значима и содержательна.
В композициях другого типа время внутри мизансцены и время перехода иногда выглядят различно. С одной стороны, внутри мизансцены оно
как бы недвижно, а на стыках, наоборот, катастрофически взрывается. С другой стороны, различия выглядят иерархией: господствует, как ни
грубо это звучит, время стыка, и при всей самоочевидной важности его естественных свойств, в
первую очередь протяженности, оно есть время
сравнения. Сколько длится мизансцена и каков
характер движения в ней, зависит, в конце концов, от того, сколько и какого времени нужно,
чтобы это минимальное театральное высказывание было готово к сравнению. Но на самом деле
и внутреннее время строится по тому же шаблону. Об этом постоянно напоминает вообще театральная специфика: говоря языком старого кино,
внутрикадровый монтаж на сцене не произвол и
не свойство индивидуальности или школы; какими бы кратчайшими во времени и пластически
ориентированными ни были мизансцены, чистый
межкадровый монтаж в театре означал бы просто
склейку живых картин. Но из этого следует, что
и в пределах мизансцены время есть время монтажа, сопоставления временных и пластических
импульсов. То есть на деле по-своему композиционное время здесь в себе тоже однородно,
только тут другой род.
Аналогично обстоит дело с пространством. В
развитом прозаическом театре мизансцена глядится, по красивой формуле С. М. Эйзенштейна,
как «след разумного действия, прочерченный,
как и в пространстве, кривой по хребту сценического времени» [5]. А то пространство, что вне
актера, хотя вовсе не обязано служить скромным
фоном для сюжета, разыгрываемого артистами,
фоном все же может быть. Ведь оно не просто
внутренне нейтрализовано; положение, в которое
его здесь поставили, противоречит его начальной
природе: всему, что в пространстве, надлежит
быть, а тут все оно течет.
В поэтических композициях обычно обращают внимание на демонстративную активность
сценографии. Это естественно: там, если воспользоваться метафорой Эйзенштейна, хребтом
является само пространство, и на нем время выписывает свои фигуры. Тоже по уважительным
причинам, встречая в описаниях таких построек
слово «монтаж», мы догадливо ждем рифмы
«коллаж». Бывает, что это от бедности, не больше чем модное созвучие; однако же привычка
читать подобного рода композиции как кубистический объем, разверстанный на плоскости, –
такая привычка диктуется именно поэтическим
типом формы. Тут пространство сопоставления,
и эта его природа действительна не только на
уровне композиции целого, но и на уровне составляющих ее частей. То, что справа, с тем, что
слева, сравнивается; смонтированные эпизоды,
правое и левое, верх и низ и т. д. программно одновременны, как одновременны братья Карамазовы, хоть и не близнецы.
Вс. Э. Мейерхольд, пытаясь осмыслить природу излюбленного им театрального гротеска,
разными словами говорил о смене планов или об
игре планами [4]. Естественно, что обнаруженный им принцип он тут же, как и положено режиссеру, перевел на технологический язык (отчего принцип, конечно, стал вдвойне убедительней). Но Мейерхольд, в связи с тогдашними своими потребностями, явно акцентировал одну область, где открытый им закон господствует, –
область выразительных средств. Сегодня, век
спустя, нельзя не видеть, что уже тогда речь шла
о логике, с помощью которой описывается не
только язык, но и форма. В частности, для композиции спектакля поэтического типа это, по
крайней мере, наиболее органичный закон. Мало
того, что поэтический театр пренебрег советом
Аристотеля строить на основании «потому что»,
а вместо этого использует давно известный в литературе монтаж («а в это время...»); планы тол-
Художественная форма и художественный язык спектакля
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
кают и сбивают друг дружку по видимости прихотливо, чаще всего неожиданно, а все же не одной игры ради: сама игра обнаруживает тайный
ассоциаторский умысел.
Но Мейерхольд в начале прошлого века вглядывался не только в себя (хотя стилистические
ключи открывают его индивидуальность, наверное, самым щадящим образом); он разглядывал
законы театрального искусства на новой стадии
развития, когда, в частности, индивидуальная
стилистическая активность режиссера стала не
просто непреложным фактом, но едва ли не лакмусовой бумажкой для определения художества
у режиссеров самых разных направлений и школ.
Безъязыкого театра не бывает. Но только на
развитой стадии становится очевидна содержательная дифференциация языка, причем, как во
всех других случаях, по разным признакам. Не
театральная семиология, а сам театр заставляет
думать о языке. Язык прозаического спектакля
синкретичен. Это не тот исторический синкретизм языка, который отличает античную трагедию, когда еще не выделились, не отделились
один от другого пение и говорение, речитатив и
танцевание, и который столетия спустя синтетически стилизовали Таиров или мюзикл. Язык
прозаического театра любой эпохи – это, так сказать, онтологический синкретизм: здесь без автономии существуют временные и пространственные знаки, время не дублирует и не иллюстрирует пространство, также и наоборот – они
одно. В таком спектакле артист, исповедующий
мхатовскую веру, может нагружать свое действие так называемым подтекстом, но этот самый подтекст, как его ни трактуй, будет выражен
и временными и пластическими средствами вместе. В несколько пародийном, но зато ясном виде
это может выглядеть так: артист говорит партнерше, что он ее любит, а на самом деле терпеть
не может; лицо его в эту минуту свирепо или
тоскливо, явно не соответствует словам, тавтологии нет. Но и слова, и интонация, и лицо вместе
говорят об одном: произнося слова любви, этот
человек ее не любит. Художественным это может стать тогда, когда актер скажет свой текст не
фальшиво, но, с другой стороны, исполненными
искренней любви слова его также не могут
быть – и из интонации зритель должен вычитать
то же, что из выражения лица: не любит. Если
понятие о жизнеподобии лишить оценочности (а
это на самом деле не оценка, а определение типа), здесь самое место сказать: язык прозаического театра жизнеподобен в самом глубоком и
14
строгом смысле – в жизни наше поведение всегда синкретично.
Язык поэтического театра и на практике и в
теоретическом пределе синтетичен. Возьмем
пример, технически похожий на смоделированный выше, но на этот раз исторический: в упомянутом «Лесе» Мейерхольда Е. А. Тяпкина – Гурмыжская, словами по-своему варьируя мотив «все
высокое и прекрасное», недвусмысленно вертела
при этом нижним бюстом. Теоретически не имеет
значения, искренно говорила Гурмыжская о своем
благородстве или немилосердно фальшивила, то
есть выражала голосом то же, что телом. В этом
втором случае на двух языках, интонации и пластики, в отличие от нашего искусственного примера, который в этом отношении куда более
изыскан, демонстративно выговаривается, кажется, одно (если позабыть, что и обе половины тела
тоже между собою контрастно монтируются). И
все-таки тут как раз синкретизма нет, а есть, на
онтологическом уровне, именно синтезированный
язык. Причем монтаж заведомо более радикален,
чем постулировал сам Мейерхольд в начале века:
языковые планы не меняются, а буквально одновременны, естественный симбиоз пластики и интонации в самой интимной для театра сфере, в
актере, художник разодрал, чтоб затем «отдельные» движения тела и словесной речи произвольно спаять. Вопрос, стало быть, не в том, однородны по значению интонация и пластика или нет, а в
самой установке: два слоя языка не просто одновременны, но параллельны, соединить их вынужден зритель, и здесь неизбежно именно то, что
Эйзенштейн сформулировал как закон ассоциативного монтажа: один плюс один больше, чем
два; налицо своего рода «языковая композиция»,
разумеется, более чем аналогичная строению
формы.
Другое проявление раздвоения (или разбегания?) театрального языка, может быть, еще заметней. Речь, снова не на уровне индивидуальных пристрастий, о неприязни прозаического и
тяготении поэтического спектакля к тропам. В
прозе значение естественно «держится своего
знака», в поэзии значение с этого знака если не
сорвано, так сдвинуто, что и дает метафору, метонимию и т. п. Работа с разными планами языка
здесь вещественна: знак насильно соединен с
чужим – противоположным ли, сходным ли,
смежным, но всегда не своим – значением. Само
собой, рассуждая об этом предмете, надо быть
внимательным, в первую очередь, к виду театра:
значение и знак, которые в драматическом театре
выглядят как сдвинутые одно с другого, в театре
Ю. М. Барбой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
пантомимы, допустим, никакого тропа собой могут не представлять: там эта связь натуральна, о
чем со зрителями условились с самых первых
движений спектакля.
Наконец, этот же закон неумолимо торжествует не только в фактуре языка, но и в его прямо содержательной ипостаси: ведь, судя по всему, именно он диктует стилистический выбор, о
котором предметно и толковал в свое время
Мейерхольд, когда утверждал, что гротеск строго синтетичен. Сегодня это уже не теоретическое
прозрение, а исторический факт: смена планов
языка, зовущая к их сопоставлению, и есть природная техника любых стилистических «причуд», в том числе и в первую очередь полноценного гротеска. От более мягких вариантов гротеск в этом смысле отличается «лишь» заведомым, программным переходом через границу
жизнеподобия. Если, встретив на улице знакомого, я с ним поздороваюсь, я сделаю то, что делают в жизни вежливые люди и чему сознательно
подражают актеры прозаического театра; если,
чтоб дать своему знакомцу дорогу, я, невзирая на
просторы тротуара, отбегу на мостовую и там
разыграю сюиту поклонов, мое поведение назовут, вероятно, эксцентричным; но этих знаков
мне может не хватить, и восторг от встречи я сумею выразить, только сорвав с себя шляпу вместе с головой. Это, наверное, и будет гротеск.
По-видимому, гротеск (если его не трактовать
слишком расширительно, что для научных
надобностей никогда не полезно) от того же эксцентризма отличается по-разному в разных отношениях. В отношении жизнеподобия, во всяком случае, куда более радикально, чем перед
лицом синтетизма. Но обе характеристики, несомненно, одной группы крови, потому что обе
они – характеристики стиля.
В самом деле, понятие о жизнеподобии нередко кажется размытым и недостаточно «терминологичным», потому что связано не с одним
языком, но и с типом конструкции, то есть с
формой спектакля. Но этот неоспоримый факт, в
конце концов, свидетельствует только и именно
о том, насколько естественна корреляция между
этими двумя областями или, другими словами,
насколько стиль «шире» языка [3]. Поэтические
и прозаические структуры по-своему одинаково
отстоят от нехудожественной действительности,
одинаково правдиво и условно ей подражают, но
причинно-следственные сценические композиции на формы жизни прямо ориентированы, а
ассоциативно-монтажные – нет. Эффект «как в
жизни», когда его добиваются в искусстве, –
глубоко художественный эффект, драгоценное
умение театра разбудить простодушие зрителя и
заставить его испытать то, что В. Б. Шкловский
назвал когда-то мерцающей иллюзией. Для строительства таких форм вещество синтетического
языка решительно непригодно. С другой стороны, полноценная ассоциация в сфере формы вообще вряд ли читается без поддержки особого
языка, без сдвинутых значений. Словом, мало
сказать, что язык, как и форма, глубоко содержателен. Для каждого содержания и для каждого
типа содержания, для каждой конкретной формы
и для всякой группы форм этот набор средств
языка и этот «тип набора» единствен.
По-видимому, стиль потому так много и значит, что как бы узаконивает союз языка и формы.
Только так и можно перевести языковую ситуацию в новое и, надо ясно сказать, высшее качество – не в последнюю очередь потому, что
«сквозь» форму и через ее голову именно стиль
прямо, непосредственно указывает на тип содержания. Можно устоять против строгого предупреждения П. П. Громова: «Понятие стиля –
наиболее существенное определение искусства
театра». Но надо понять, насколько и чем оправдано такое возвышение стиля: «Когда мы подходим к вопросу о стиле, мы подходим тем самым
к качественной определенности данного спектакля. Роман Толстого отличается от романа Достоевского не наличием или отсутствием единства тона, то есть «ансамбля» (ведь и тут и там
есть единство тона), а определенностью различного содержания. Качественная определенность
содержания и есть стиль» [2].
Может быть, и даже наверное, стиль нельзя
однозначно «погрузить», как делают это филологи или как делал это, например, М. М. Бахтин, в
язык. С другой стороны, дефиницию стиля не
стоит сводить к понятию «качественная определенность содержания»; но что качественную
определенность содержания, отличающую это
содержание от содержаний другого рода, мы
улавливаем только с помощью стиля, в стиле –
это-то, важнейшее, кажется несомненным. Мизансцена Станиславского или Эфроса нередко
бывала сделана из такого вещества и построена
так, что мы, зрители, не догадывались – знали, за
чем именно нам велят следить: конечно, за жизнью человеческой души, ее движениями.
В интересующем нас аспекте стиль приходится понимать как нечто из сферы художественного языка не просто вытекающее, но строгим
пальцем указывающее на содержание. Не на это
содержание, а на содержание этого рода. Здесь
Художественная форма и художественный язык спектакля
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
мимо формы не пройти никак. И стилистический
«шаблон», как бы поднимаясь из стихии языка,
захватывает форму, так что и жизнеподобие –
нежизнеподобие, и синтетизм – аналитичность,
именно потому что они призваны указать на род
содержания, всякий раз по-своему диктуют, какой быть форме, а композиции, думается, в
первую очередь. И наоборот. Связь здесь двусторонняя. Точнее, трехсторонняя: третий не
лишний – содержание.
Бывает, говорят о психологическом гротеске
(так сравнительно недавно характеризовали,
например, знаменитую «Историю лошади» в
Большом драматическом театре), но тут проще
всего видеть своего рода комплимент, оценивающий особую остроту выражения. Между тем,
психологический гротеск, скорее всего, нонсенс.
Душевные противоречия, когда они становятся
предметом художественного исследования и составляют содержание спектакля, психологически
ориентируют всю стилистическую сферу. Но
психологизм и в тесном и даже, как сейчас в
обычае, нестрогом понимании требует протяженного и непрерывного времени; каким бы физически коротким ни был его отрезок, в этом отрезке, как минимум, одно душевное движение
должно «набежать» на другое и явиться третье,
результат противоречивого соединения первых
двух. Это элементарная, неделимая «частица»
психологизма. Она действительна повсюду, где
психика не мотив поступка, где она важней, чем
самый поступок. Так у Толстого в трилогии про
Николеньку Иртенева, так в тургеневских спектаклях Станиславского. Психологизм в этом
фундаментальном смысле аналитичен и, по
крайней мере, в театре выговаривается только на
синкретичном языке. В этом сочетании нет ничего парадоксального, потому что синкретичны
сами первоначальные импульсы, на которые расчленяется поток анализируемого сознания.
Между тем, любой синтетический стиль, и
гротеск в первую очередь, и в форме и в выразительных средствах, с помощью которых он добирается до содержания, а содержание – до нас,
всегда норовит не проанализировать физическое
время, присвоив ему душевное содержание, а
напротив, свернуть его в точку: сценическая
«фраза» синтетического стиля держится вспышкой сдвига. Следующая молния может наложиться на прежний гром, но это уже проблема
насыщенности или интенсивности фактуры.
Мы взяли одну только ветвь элементарных
теоретических критериев, с помощью которых
можно различать спектакли. Но и она глядит в
16
разные стороны. С одной стороны, ее отростки
схожи. Есть глубокое смысловое родство между
разными уровнями спектакля (не стоит и оговаривать, что в театре, как во всяком искусстве,
никакого почетного верха и закабаленного низа
нет, как нет заветной «глубины» и поверхности,
которой можно пренебречь) – родство, основанное всякий раз на своем способе художественного мышления в театре. Но, с другой стороны, сочти мы такую логику правдоподобной и полезной, все равно ее не стоит рассматривать не
только как «самую фундаментальную», но даже
и как решающую. Потому что принципиально
возможны и другие комбинации тех же самых
свойств и характеристик системы, структуры и
элементов, содержания, формы и языка спектакля. То, что по традиции принято именовать видом театра, и есть одна из таких совокупностей
(само собой, об этом стоит вести речь лишь постольку, поскольку виды стали театральной реальностью, то есть – в Европе – примерно с эпохи Возрождения). В самом деле, давно ясно, что
привычное деление театра на драматический,
оперный, балетный, театр кукол и театр пантомимы имеет бытовой, но не научный смысл. В
театре Р. Габриадзе куклы пели, у С. Образцова
танцевали и т. д. – одного этого достаточно, чтобы понять: составленный нами ряд не имеет общего основания. Выйти из этого неловкого положения можно и нужно, стоит только предположить, что вид театра никаким одним генеральным признаком не определяется.
Начать можно с любого из многих концов.
Спектакли различаются в зависимости от того,
какой язык используется или, по крайней мере,
является отличительным. В так называемом драматическом театре, и только в нем, артисты говорят, в опере поют, в балете танцуют, а в театре
пантомимы мимируют. Четыре господствующих
языка, причем в языки насильно превращены ни
в чем не повинные самостоятельные искусства.
Четыре языка и, значит, четыре типа? По виду
языка – да. Но одновременно в театре кукол актер предстает в виде куклы, в театре теней в виде
тени, а в так называемом живом плане – в собственном, живом виде. Это другая плоскость
различения, три формальных типа театра. В
оперном и в балетном спектакле актер играет то,
что извлек из музыки, в «драматическом» – из
словесности, в театре пантомимы – из изобразительных искусств. Об этом мы уже напоминали:
все, что изображают в драме, «человекоподобно», то есть моделью своей, внутренним образцом, своего рода видовым архетипом драматичеЮ. М. Барбой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ская роль имеет человека, в музыкальном театре – не человека, а чувство, а в театре пантомимы – вещь.
Последнее утверждение, очевидно, требует
самого обширного комментария; ограничимся,
однако, напоминанием о том, что тут речь о самых простых, то есть заведомо грубых определениях. Из искусств-соседей, которые театр призывает в помощь, когда формирует свои поэтические мысли, одна литература в состоянии изобразить человека «в целом»; музыка, при всех ее
возможностях, своим содержанием имеет внутренний мир – по крайней мере никто, включая
словесную лирику, с таким правом и совершенством не заведует душой, как она. Наконец, в
драматическом театре можно изобразить человека «со свойствами» вещи или поглощенного чувствами, но это всегда человек. В драме нельзя
сыграть роль любви, зато любовь можно спеть в
опере и протанцевать в балете. И только в театре
пантомимы артист может изобразить вещь как
таковую.
Родство между танцующей балериной и танцующей куклой безусловно. Так же как родство
«живой» танцующей артистки балета и не кукольного драматического актера, так же как органическая близость между танцующим и поющим, если они танцуют и поют музыку. Три разных родства, и все несомненны.
Как в таком случае выглядит характеристика
вида? Заведомо как интегральная: три группы
признаков – языковую, формальную и содержательную – приходится, так сказать, перемножить.
В результате то, что мы называем драматическим
театром, мы будем вынуждены определять как
театр, в котором актер «в живом плане» непременно с помощью говорения слов играет роль
человека. Но и этого окажется недостаточно. Потому что язык в этой системе понятий не просто
и не вообще один из театральных языков, это
один из языков актера; содержание, как правило,
опирается на содержание особого рода роли, а
форма характеризует «связку» актера и роли. Вот
в этом только случае есть надежда нащупать,
нет, не типологию, но хотя бы элементарную систематизацию видов на основании сколько-то
внятных признаков, точнее – их неповторимых
совокупностей.
Эти же признаки в другого рода комбинациях
неизбежно лягут в основание более сложных,
исторических и национально-исторических типов спектакля. Реальность испанского спектакля
эпохи Возрождения – не в культурологическом, а
именно в искусствоведческом смысле – все рав-
но придется понять как такую, а не другую, на
этом историческом этапе развития театра возможную модификацию театральной структуры;
предпочтение или преимущество таких, а не других жанровых образований; определенные стилистические пристрастия; мирное соседство или
вражда этих, а не тех типов содержания и так
далее – а далее еще много-много чего. Как вид
театра, так и исторический тип не подменяется и
не объясняется теоретическим или, точнее, теоретическими. Просто искусствоведчески расшифровывается. Не культурологически, а искусствоведчески называется.
Надо бы сказать: назовется. Это и вправду
еще впереди. Судя по всему, пока мы не освоили
еще первый этап, то есть именно этап простейшей систематизации. И вот уж тогда, даст Бог,
всерьез примемся за типологии.
Библиографический список
1. Аристотель
и
античная
литература
[Текст]. – М.: 1978. – С. 128.
2. Громов Павел. Герой и время [Текст]. – Л.,
1961. – С. 268.
3. Мальцева, О. Н. Ритм как объект
исследования в теории художественной культуры
[Текст] / О. Н. Мальцева // Методология и
методы исследования культуры. – Л., 1984.
4. Мейерхольд, В. Э. Балаган [Текст] /
В. Э. Мейерхольд // Мейерхольд В. Э. Статьи,
письма, речи, беседы : в 2 ч. – Ч. 1. – М.: 1968.
5. Эйзенштейн, С. М. Избр. произв. [Текст] : в
6 т. / С. М. Эйзенштейн. – М., 1966. – Т. 4. –
С. 409.
Bibliograficheskij spisok
1. Aristotel' i antichnaja literatura [Tekst]. – M.:
1978. – S. 128.
2. Gromov Pavel. Geroj i vremja [Tekst]. – L.,
1961. – S. 268.
3. Mal'ceva, O. N. Ritm kak ob#ekt issledovanija
v teorii hudozhestvennoj kul'tury [Tekst] /
O. N. Mal'ceva // Metodologija i metody
issledovanija kul'tury. – L., 1984.
4. Mejerhol'd, V. Je. Balagan [Tekst] /
V. Je. Mejerhol'd // Mejerhol'd V. Je. Stat'i, pis'ma,
rechi, besedy : v 2 ch. – Ch. 1. – M.: 1968.
5. Jejzenshtejn, S. M. Izbr. proizv. [Tekst]: v 6 t. /
S. M. Jejzenshtejn. – M., 1966. – T. 4. – S. 409.
Художественная форма и художественный язык спектакля
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008:316.42
И. С. Белова
«Мир-музей» негативной герменевтики Джанни Ваттимо:
от образцов к образам и экспонатам
Выполнено по материалам Российской научной конференции «Творческая личность – 2014: поступок и образ»
В статье исследуется образ современной культуры, который был обозначен М. Хайдеггером как «эпоха
образов мира», анализируются тенденции взаимоотношений образцов и образов, процесс трансформации
первых во вторые и причины, приводящие к этим изменениям, прежде всего, на территории мышления,
религиозных и духовных поисков. Предпринимается попытка определить особенности модели человеческого
поведения в данной культурной ситуации, проблемы осознания своих возможностей в ней и роль ослабленного
мышления (термин Ваттимо) в процессе самосознания. Особое внимание уделяется процессам секуляризации и
эстетизации культурной реальности, которые лежат в основе «размывания» образцов, традиций, истин и
возникновения плюрализма смыслов и ценностей. Исследуются перспективы и возможности философского
осмысления итогов этой трансформации; роль философии, которая, согласно позиции Ваттимо, выступает в
современной культуре в форме «нигилистической герменевтики». Подчеркивается важность такого
«инструмента» в человеческом арсенале, как «этика абсолютного гостеприимства», позволяющая современной
личности освоить многомерность культурного пространства постмодерна, эффективно выстроить свои
отношения с ценностным миром культуры, своими социальными партнерами и собственным «Я».
Ключевые слова: нигилистическая герменевтика, секуляризация, традиция и традирование, «Богорнамент», «этика абсолютного гостеприимства», эстетический опыт, «Мир-музей», ослабленное (дебольное)
мышление.
I. S. Belova
"World-Museum" of Negative Hermeneutics of Gianni Vattimo:
from Samples to the Images and Artifacts
The article examines the image of modern culture, which was designated by Heidegger as "the era of images of the
world". It also analyzes trends of relationships between patterns and images, the process of transformation of the ones
into the others, and the reasons leading to these changes; above all, in the territory of thought, religious and spiritual
searches. The author attempts to define the features of the model of humans behaviour in a particular cultural situation,
problems of awareness of the person’s own possibilities and the role of weakened (impaired) thinking (term by Vattimo)
in the process of self-awareness. Special attention is paid to the process of secularization and aesthetization of cultural
reality, which lies in the fundament of the process of "blurring" of samples, traditions, truths and the emergence of pluralism of meanings and values of it. The author studies the prospects and possibilities of philosophical understanding of
the results of this transformation; she also studies the role of philosophy which (according to the position of Vattimo)
acts in the form of "nihilistic hermeneutics" in contemporary culture. The author emphasizes the importance of such a
"tool" in the human arsenal as "absolute ethic of hospitality", which allows the individual to master the multi-dimension
of postmodern space and effectively build own relations with the evaluative world of culture, with the person’s social
partners and with person’s own "Me".
Keywords: nihilistic hermeneutics, secularization, a tradition and "traditioning", "God-ornament", "ethic of absolute
hospitality", aesthetic experience, "World-Museum", weakened (impaired) thinking.
В некоторых предыдущих публикациях автор
статьи уже обращалась к «говорящим» метафорам итальянского философа Джанни Ваттимо,
таким как «прозрачное общество», «ослабленное
мышление» и т. п., выражающим основные ха-
рактеристики современного социума [2]. В данной работе хотелось бы прикоснуться к тому образу современной культуры, который обозначен
у Ваттимо метафорой «Мир-музей», породившей, собственно говоря, и сформулированный в
____________________________________________
© Белова И. С., 2015
18
И. С. Белова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
названии маршрут, и вопросительную интонацию при следовании этим маршрутом.
Еще в 30-е гг. прошлого века, как бы в качестве итогов философской полемики методологии
естественных и гуманитарных наук, были сформулированы и противопоставлены два образа
мира: образ, создаваемый рациональным познанием и абстрактным обобщением, и образ художественный, полный неповторимости, нюансов и
деталей. Чтобы не утомлять читателя неоднократно повторяющимися тезисами ницшеанцев,
неокантианцев и других авторов, приведу
страстное неприятие «абстрактного разума», которое «прокричал» в своих философских эссе
старший брат известного советского философа и
филолога Николай Михайлович Бахтин. «Основная функция разума: условно сводить различия к
тождеству и множественность к единству, – пишет он. – Но разум, разучившийся служить и
притязающий властвовать, заносчиво принимает
свой закон за закон самого бытия и свою меру за
меру самих вещей. Он соглашается признать
действительностью лишь то, что он в силах исчерпать и подчинить. Но мир, где все неповторимо, где ничто не может быть сведено ни к чему другому, где каждая вещь властно утверждает
свою качественную единственность, – немудрено, что этот мир оказался “не по зубам” разуму в
его стремлении во что бы то ни стало сводить
одно к другому и, в конечном счете, все к одному. Осталось заподозрить реальность мира и
подменить его другим, более податливым. И разум сам построил себе вторую, “абсолютную”
реальность, – призрачный двойник нашей, “относительной”, – новый мир, всецело подвластный его закону: мертвый, но рационально неоспоримый. Мы, живые, мы расколоты теперь
между этими двумя сферами. Соблазненные призрачным и стройным миром, мы уже усомнились
в реальности того, в котором живем, мы разучились цельно и безоговорочно любить, видеть,
осязать зримое…» [1, c. 73–74]. Этому человеческому состоянию поставил безжалостный диагноз еще Фридрих Ницше, когда определял подобное восприятие мира следующим глагольным
рядом: «Продолжать грезить, зная, что грезишь».
И рецептом Ницше стала переоценка ценности
познания, которое «убивает жизнь». Согласно же
рецепту самого Н. М. Бахтина, человеку пристало «…смотреть на себя как на крутой, трудный
путь к другому, подлинному себе» [1, с. 75]. К
вопросу о подлинности и ее возможности мы
еще вернемся ниже.
В принципе, об этой же раздвоенности и примерно в то же самое время размышлял и Андрей
Белый в своей программной работе «Символизм
как миропонимание», когда пытался определить
различие вопрошаний познания и творчества.
«Там, где познание вопрошает: “Что есть жизнь,
в чем подлинность жизни?”, творчество отвечает
решительным утверждением: “Вот подлинно переживаемое, вот – жизнь”». И далее он пишет:
«Познание есть осознаваемая связь, … творчество есть переживаемая связь…» [3, с. 334].
Опять раздвоение между двумя сложившимися
образами мира, как его воспринимал ХХ в.
В своей работе «Прозрачное общество» [6]
Джанни Ваттимо среди прочих характеристик
современного общества отсылает читателей к
заметкам Мартина Хайдеггера по этому поводу.
Давая определение современности, Хайдеггер
в «Лесных тропах» говорит об «эпохе образов
мира». Это не только и не столько метафорическое высказывание; он описывает не только одну
из черт современного комплекса науки и техники
как основания современного мышления. Напротив, Хайдеггер определяет современность как
эпоху, в которую мир сводится к образам (или,
скорее, конституируется ими). Ваттимо принимает эту характеристику эпохи и подчеркивает,
что речь здесь идет не столько о видениях мира
как о системах ценностей, субъективных перспективах или объекте возможной «психологии
образов мира», но – об «образах, созданных и
верифицированных науками, которые функционируют либо в плане экспериментальной манипуляции, либо в применении научных результатов в технике» [6, с. 23].
В связи с этим вспомнилась интересная статья
профессора Ягеллонского университета (Краков)
В. Г. Щукина «О филологическом образе мира
(философские заметки)», в которой он созидает в
рамках литературоведческого и «грамматического» контекста своеобразную версию мира, построенную на законах взаимосвязи подлежащего
и сказуемого, в ней «жанры правят миром». И,
несмотря на то, что в начале своей работы автор
задавался вопросом, возможен ли филологический образ мира, поскольку приоритет в этой
сфере, бесспорно, принадлежит философии и
естествознанию, завершает он статью довольно
убедительным выводом. «Сказанное мною, –
пишет польский профессор, – лишь один голос в
большом диалоге толкователей мира. Рядом
столь же правомерно звучат голоса математиков,
физиков, биологов, экономистов, специалистов
по эстетике, которые пришли к созданию своего
«Мир-музей» негативной герменевтики Джанни Ваттимо:
от образцов к образам и экспонатам
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
образа мира со своей стороны, как со своей стороны приходят и филологи. Оттого все больше
приходится сомневаться в том, что человечество
когда-либо хотя бы приблизится к познанию реальной, а не только воображаемой общей структуры мира всесущего, и все больше поражаешься
гениальности кантовского представления о вещи
в себе, на образ которой неизбежно накладывается отпечаток живого человеческого опыта» [8,
с. 64]. Очевидна перекличка с идеями Хайдеггера
через десятилетия и с современником Ваттимо
практически в одно и то же время! Важно отметить, что раздвоенность человеческого восприятия образов мира ХХ в. сменилась многовекторной расколотостью этого восприятия в XXI в.
Правда, XX в. в своей первой половине воспринимал расколотое, разбитое сознание как «больное», а ситуация постмодерна внесла свои коррективы в отношение к любому плюрализму,
будь то разнообразие социального и политического развития, многообразие философских и
художественных позиций и личных мнений,
предлагая столь же различные формы восприятия этого многообразия: от простого принятия до
иронической игры. Сознание и мышление этого
типа Ваттимо и его единомышленники определяют уже не как больное, а как ослабленное (дебольное) мышление.
Если до этого в логике единой истории, прогресса истории, существования единой рациональности мир конституировался человеком от
имени образцов, как правило, имеющих незыблемый характер, то современность выдвигает в
центр внимания иной опыт. Эпоха постмодерна
такова, отмечает итальянский философ, что уже
больше нельзя представлять себе реальность как
некую структуру, незыблемо покоящуюся на
едином основании, которое философии следует
постичь, а религии – боготворить. Современный,
действительно плюралистический мир более не
поддается интерпретации, стремящейся во что
бы то ни стало свести его к единству во имя
окончательной истины. Консенсус теперь возможен только как диалогический; мы не апеллируем к обладанию абсолютной истиной, а предпринимаем попытку признать, что у нас есть нечто общее, образованное общим наследием культуры, истории и даже научно-технического развития [5, с. 9–10]. Этот новый опыт общения и
интерпретации Ваттимо определяет как эстетический опыт, именно последний заставляет человека (позволяет ему) переживать другие возможные миры – так демонстрируется случайность,
относительность, незавершенность «реального»
20
мира, внутри которого он заключен. Эстетический опыт как бы улавливает эту незавершенность, транслирует ее в виде колебаний, взаимопревращений, ускользания одного единого
смысла и т. п.
В силу этого от современного человека требуется усилие, чтобы помыслить колебание как
свободу: все еще коренится в нас, замечает итальянский философ, – и в индивидах, и в обществе – тоска по замкнутым горизонтам, угрожающим и обнадеживающим (защищающим) одновременно. Сложность подобного усилия была
освоена еще экзистенциализмом в первой половине ХХ в., один из исходных тезисов которого
«существование предшествует сущности» – ставил перед человеком задачу выбора без опоры на
образец. Ж.-П. Сартр определял эту трудность
как возникновение «непсихологической эмоции»: хочется, чтобы в процессе выбора была
точка опоры, но ее нет и быть не может, почва
«под ногами» выбирающего колеблется, возникает эффект качки и реакция на нее – тошнота.
Ваттимо полагает, что современному человеку
нужна способность улавливать этот опыт колебания мира (этому учили Ницше и Хайдеггер,
Дьюи и Виттгенштейн) постмодерна, видеть в
нем шанс быть гуманными. Итальянский философ подчеркивает: уже эти учителя показали, что
бытие не обязательно совпадает со стабильным,
неизменным, постоянным (образцом), но связано
с событием, согласием, диалогом, интерпретацией [6, с. 18].
Согласно Ваттимо, сказать «современное общество» означает констатацию, как минимум,
двух важных процессов:
− «Направлением», «смыслом» развития техники является не столько машинное господство
над природой, сколько специфическое развитие
информации и конструирование мира как «образа» [6, с. 23].
− Процесс секуляризации европейского духа
эпохи современности − это не только выявление
ошибок науки и ее разоблачение, но также сохранение в различных формах и, в некотором
смысле, в форме деградировавших пережитков
самих этих ошибок. Секуляризированная культура − это не та культура, в которой религиозное
содержание традиции было просто оставлено
где-то в прошлом, но культура, в которой это
содержание продолжает переживаться как следы,
как невидимые и искаженные образцы, чье глубинное присутствие постоянно [5, с. 48]. В логике Ваттимо очень важны прилагательные невидимые и искаженные образцы, поскольку подобИ. С. Белова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ный результат как раз и является итогом «работы» ослабленного, «дебольного» мышления. Думается, не менее важно и постоянное глубинное
присутствие этих искаженных образцов, поскольку только единство обоих факторов обеспечивает диалектику самого процесса секуляризации.
В своей работе «После христианства» Ваттимо подробно и развернуто характеризует процесс
секуляризации, с которым у него связаны не
только общественные и духовные изменения в
отношении канонических форм религиозной
жизни, но и трансформации современной духовной и культурной жизни в целом. Если традиционное содержание секуляризации чаще всего истолковывалось как высвобождение той или иной
сферы культуры из-под власти и прессинга церкви и религии, то итальянский философ интерпретирует этот процесс более многомерно. Общество в его версии предстает как неразложимое
единство приобретений и утрат, модернизация
осуществляется не через расставание с традицией, но как своеобразная ее ироническая интерпретация, «искажение». В этом процессе традиция, содержавшая сакральное ядро, представляла
собой образец, но ее ослабление в эпоху постмодерна (традирование) привело к сохранению
скорее образа традиции, в котором образец присутствует в уже упомянутом искаженном виде,
сакральное ядро уже не действует со свойственной традиции силой и постоянством [5, с. 49].
В послесловии к книге «После христианства»
ее переводчик Д. Новиков отмечает, что здесь
представлена «…религиозность “нашего времени”, та, что доступна нам и не вступает в противоречие с нашим сегодняшним миром, нашими
убеждениями и знаниями, − эта религиозность
дается как участие в процессе секуляризации, то
есть − как последовательное раскрытие содержания веры» [5, с. 164]. У Ваттимо для исследования и описания этого процесса используется метафора «Бог-орнамент».
Мы остановимся на трех важных моментах,
содержащихся в этой метафоре.
«Бог-орнамент». Одним из последствий процесса секуляризации, на которые указывает итальянский философ, является то, что культура
осуществляется только как фрагмент в ситуации
«невозможного отныне общего горизонта». Эти
фрагменты – не что иное, как неизжитая религиозность, теологические остатки, или остаток
процесса секуляризации, тот «материал», из которого причудливым образом складываются едва
уловимые идентичности в постоянно меняющих-
ся суб- и групповых культурах современного
постиндустриального общества. Они суть ничто,
осколки бывших трансценденций, ставшие
нашим миром, и их невозможно «объективно»
описать, присвоить. Единственный способ их
обрести, пережить, если угодно, изжить – это
секуляризировать это вездесущее божество, дать
ему должное место, прочесть символическую
сетку культуры, облегчая ее, эстетизируя, высвобождая ее фантастическую сущность в «цветах»,
«запахах» и «звуках», как некий бесконечный
орнамент.
«Бог-орнамент» – эта странная формула божественного «бытия» после «смерти Бога», вызывающая в памяти, скорее, некие кабалистические ассоциации, уже не принадлежит, конечно,
ни классической, ни современной теологии. И
это отнюдь не формула современного атеизма.
Более того, отсюда вытекает, что самые интенсивные сферы религиозного опыта – это как раз
те области, которые традиционная церковь рассматривает как наиболее удаленные от церковной традиции, те самые области массовой культуры, где процесс секуляризации зашел далее
всего и в которых эстетическое как раз и является формой наиболее глубокого раскрытия религиозного как опыта «совместного». Само «совместное» или «общее» открывается как место
фантазий, игры, «свободного блуждания», в котором можно участвовать, лишь выявляя его
фрагментарность, несводимость, множественность. При этом в процессе секуляризацииэстетизации искусство отнюдь не становится ни
«подлинной религией», ни «новой идеологией»,
приходящей на смену старой, о чем в ХХ в. говорили многие (Лукач – в частности), ибо мы
имеем дело не с попыткой трансформировать
искусство в религию, то есть совершить движение, обратное секуляризации, а напротив, секуляризировать само эстетическое, демонстрируя
тем самым его сокрытое сакральное ядро.
«Бог-орнамент» – это формула не только рассеянной религиозности. Ваттимо подчеркивает:
«Каждый из нас знает, о чем я говорю, ибо более
или менее подобный опыт есть у каждого из
нас», – хотя у этой религиозности нет догматов,
институтов и четко очерченных границ. Опыт
самого Ваттимо разворачивается в его гипотетической формуле: «Верю, что я верю». Но для
итальянского философа важно, что формула
«Бог-орнамент» – это также и формула обретения идентичности в мире, где невозможен общий
культурный горизонт, откуда бы понималась и
строилась идентичность. Поэтому способ про-
«Мир-музей» негативной герменевтики Джанни Ваттимо:
от образцов к образам и экспонатам
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
живания этого Нового Вавилона, способ существования в этом плюрализме культур тоже
иной: это эстетическое «присвоение» ценностей
иных, чужих, «чуждых», в том числе «некогда
иных культур и народов» – в процессе их эстетической трансформации, секуляризации, высвобождения [5, с. 165]. Кавычки, в которые взято
слово «присвоение», не случайный знак препинания (их случайных, практически, нет у Ваттимо); ими он подчеркивает специфичность этого
эстетического присвоения.
Собственно, именно для раскрытия сути этого
процесса» у Ваттимо формула «Бог-орнамент»
соседствует и связана со следующей метафорой – «Мир-музей».
В начале статьи уже отмечалась значимость,
как секуляризации, так и эстетизации, когда речь
идет об исследовании нового плюрализма оснований, смыслов, образцов и ценностей. Это важные
аспекты человеческого самоопределения в этом
новом мире и поиска оснований для его принятия,
отношения к этому множеству ослабленных образцов, образов, которые, следуя позиции Ваттимо, превращаются в воображаемые экспонаты
воображаемого музея. В этом процессе происходит, говоря обобщенно, смена исторических герменевтических моделей. Эстетическое преобразование мира, его непрекращающаяся интерпретация, превращение идей, культур, мировоззрений,
религий в экспонаты огромного всеобъемлющего
музея, в котором мы лишь посетители, – идея сама по себе, безусловно, не новая и ставшая даже в
некотором смысле идеей-фикс в последние десятилетия. Эта трансформация не просто уравнивает
культуры в их «постметафизических правах», но и
открывает возможность понимания, то есть высвобождения содержания в соответствии со «свободной игрой воображения», как сказал бы Кант
[5, с. 66, 165–166].
Однако, в отличие от Канта с его просветительской моделью универсальности, эстетизация
совершается не по всеобщим правилам рациональности, но, напротив, все в ней происходит
как исчезновение образца – всегда, в сущности,
сакрального; как раскрытие бесконечного ряда
форм, лишенных образца; как фрагментов узорамузея (так у Ваттимо соединяются обе метафоры
«орнамент» и «музей»). Понимание в подобном
мире постмодерна теперь представляется как высвобождение воображаемого, где способом его
обретения становится музей, представляющий
саму логику взаимодействия воображаемого с
воображаемым. При этом, если логика мышления эпохи постмодерна выстраивается вокруг
22
модели музея, то это еще не значит, согласно
Ваттимо, что эстетическое является, в конечном
счете, определяющим, что красота – это «последний критерий». Здесь-то и начинается рассмотрение проблем сообщества в свете секуляризированного – «ослабленного мышления», отнюдь не означающего, как мы видим, «слабости
или бессилия разума», который покорно принимает постулат веры. Ибо музей выступает в качестве «места всеобщего» или «совместного» лишь
потому, что он оказывается реализацией «этики
абсолютного гостеприимства», когда понимание
становится возможно только на основе готовности полного приятия «Другого», ослабления того
истинностного каркаса мира, который связан с
моим «Я». Но, как уже отмечалось, точно таким
же образом, следуя той же этике гостеприимства,
ослаблению подвергается и «Другой», лишающийся своей метафизичности, трансцендентности.
Мир эпохи постмодерна, где произошло
ослабление «сильных структур бытия», делает
зримой другую сторону «реальности», которая
слагается не из универсальных и вечных истин,
но становится видно, что сами истины основываются на симпатии, уважении (предпочтении),
понимании, которое, в свою очередь, основывается лишь на любви. Подобная эстетическая
трансформация мира и есть его «божественное
раскрытие», основанное на допущении правоты
другого, на «равноправии» экспонатов в музее,
претендующих на равное внимание со стороны
посетителя, на уже упомянутой «этике абсолютного гостеприимства». С точки зрения итальянского философа, это восприятие мира, по большому счету, основано на любви, и оно представляет собой парадоксальное осуществление самой
христианской веры, реализацию заповедей Евангелия. Конечно, в ослабленном варианте: если
классическая заповедь повелевает «возлюбить
ближнего» и выступает как образец, то этика абсолютного гостеприимства – скорее, секуляризованный образ, в котором уже не опознается
непосредственно присутствие божественного, но
угадывается его «след». Итальянский философ в
самых разных своих работах высказывает мысль
о том, что именно на основании любви (или этики абсолютного гостеприимства) у нас есть шанс
остаться или стать гуманными; на этом же основании возможно и возрождение религии «после
христианства». В этом утверждении я вижу глубокое и сильное чувство «ностальгии» по человеческому достоинству, подлинной толерантности, нравственности и свободе. Но здесь же, на
И. С. Белова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
мой взгляд, коренится и скрытый за иронией и
эстетизацией утопизм подобной надежды. Это
особенно проявляется и в связи с современным
состоянием межрелигиозных отношений в мировой культуре, и в несовершенстве, а иногда – в
откровенных фиаско многочисленных мультикультурных проектов.
Ницшеанский «европеец», который бродит по
истории как по музею, примеряя на себя, словно
костюмы, различные эпохи, вдруг превращается
в «последнего» или даже в «первого» христианина, поскольку – и мы не должны об этом забывать – пространство музея есть также и пространство храма. Проживание этих двух пространств в их совместности, то есть не только в
эстетическом раскрытии сакрального, но и в сакральном прочтении эстетического, и есть способ существования и понимания в эпоху постмодерна, благодаря возвращению сакрального, его
секуляризации, превращению в «храм-музей».
Ибо если светское пространство и разум являются результатом истории секуляризации, если они
возникли путем трансформации и интерпретации
сакрального, то сакральное в таком случае еще
лишь предстоит понять, как то, что не противостоит разуму, но с ним неразрывно связано и не
является при этом всего лишь его преодоленной
прошлой историей. Оно «живо» и представляет
собой его составную непонятую часть, обретение
которой требует «изменения видения себя», если
воспользоваться психоаналитической метафорой
[5, с. 166–167].
На мой взгляд, контур поведенческой модели
человека в этой ситуации может быть «замкнут»
на том духовном усилии, о котором упоминалось
в связи с работой Н. М. Бахтина: «человеку пристало смотреть на себя, как на крутой и трудный
путь к себе другому, подлинному». Правда,
«подлинному» в контексте данных поисков прозвучало бы тоже с вопросительной интонацией…
Библиографический список
1. Бахтин, Н. М. Из жизни идей. Статьи, эссе,
диалоги [Текст] / Н. М. Бахтин. – М.: Лабиринт,
1995. – 152 с.
2. Белова, И. С. Возможности личности в
«прозрачном обществе»: взгляд очевидца
(Джанни Ваттимо) [Текст] / И. С. Белова //
Ярославский педагогический вестник. – 2014. –
№ 1. – Том I (Гуманитарные науки). – С. 234–238.
3. Белый, А. Символизм как миропонимание
[Текст] / А. Белый. – М.: Республика, 1994. –
528 с.
4. Ваттимо, Дж. Призвание и ответственность
философа [Текст] / Дж. Ваттимо // Итальянская и
испанская философия на рубеже ХХ–ХХI вв.: сб.
обзоров и рефератов / РАН ИНИОН. Центр
гуманит.
и
науч.-информ.
исслед.
отд.
философии. – М., 2005. – С. 105–111.
5. Ваттимо, Дж. После христианства [Текст] /
Дж. Ваттимо. – М.: Три квадрата, 2007. – 175 с.
6. Ваттимо, Дж. Прозрачное общество
[Текст] / Дж. Ваттимо. – М.: Логос, 2002. – 128 с.
7. Ваттимо, Дж. Техника и существование
[Текст] / Дж. Ваттимо. – М.: Канон-плюс, 2013. –
207 с.
8. Щукин, В. Г. О филологическом образе
мира
(философские
заметки)
[Текст] /
В. Г. Щукин // Вопросы философии. – 2004. –
№ 10. – С. 51–57.
Bibliograficheskij spisok
1. Bahtin, N. M. Iz zhizni idej. Stat'i, jesse,
dialogi [Tekst] / N. M. Bahtin. – M.: Labirint,
1995. – 152 s.
2. Belova, I. S. Vozmozhnosti lichnosti v
«prozrachnom obshhestve»: vzgljad ochevidca
(Dzhanni Vattimo) [Tekst] / I. S. Belova //
Jaroslavskij pedagogicheskij vestnik. – 2014. –
№ 1. – Tom I (Gumanitarnye nauki). – S. 234–238.
3. Belyj, A. Simvolizm kak miroponimanie
[Tekst] / A. Belyj. – M.: Respublika, 1994. – 528 s.
4. Vattimo, Dzh. Prizvanie i otvetstvennost'
filosofa [Tekst] / Dzh. Vattimo // Ital'janskaja i
ispanskaja filosofija na rubezhe HH–HHI vv.: sb.
obzorov i referatov / RAN INION. Centr gumanit. i
nauch.-inform. issled. otd. filosofii. – M., 2005. –
S. 105–111.
5. Vattimo, Dzh. Posle hristianstva [Tekst] /
Dzh. Vattimo. – M.: Tri kvadrata, 2007. – 175 s.
6. Vattimo, Dzh. Prozrachnoe obshhestvo
[Tekst] / Dzh. Vattimo. – M.: Logos, 2002. – 128 s.
7. Vattimo, Dzh. Tehnika i sushhestvovanie
[Tekst] / Dzh. Vattimo. – M.: Kanon-pljus, 2013. –
207 s.
8. Shhukin, V. G. O filologicheskom obraze mira
(filosofskie zametki) [Tekst] /
V. G. Shhukin // Voprosy filosofii. – 2004. –
№ 10. – S. 51–57.
«Мир-музей» негативной герменевтики Джанни Ваттимо:
от образцов к образам и экспонатам
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008:316.42
Е. М. Болдырева
Стратегия дискретного воспоминания в романе И. А. Бунина «Жизнь Арсеньева»
В статье рассматривается специфика мемориальных монад автобиографического дискурса И. А. Бунина в
аспекте их терминологического соотнесения с известной «Монадологией» Лейбница и с концепцией «складки»
Ж. Делеза. Мемориальные монады анализируются как структурный элемент автобиографического орнамента,
представляющий собой яркий чувственный образ, закрепляющий в памяти автобиографического субъекта
определенный фрагмент его жизни или духовное переживание и являющийся уникальным единичным знаком
мира, концентрирующим в себе и сущность универсума, и экзистенцию Homo memor, задающим особое
соотношение «мир – память – автобиографический субъект», при котором субъект и воспринимаемые им
микросубстанции являются выражением одной и той же сущности мира, когда в процессе мемориальной
деятельности происходит совпадение интенций субъекта, стремящегося зафиксировать, удержать в памяти, а
впоследствии воскресить миг собственного бытия, и монады, раскрытой навстречу субъекту. В статье
анализируются функции и свойства мемориальных монад в романе И. Бунина: дифференциал
автобиографического сюжета, сохранение в себе материи мира, единичность и уникальность, отсутствие
иерархии главного и второстепенного, центра и периферии, сцепление разновременных пластов, демонстрация
бесконечного разнообразия мира и одновременно обеспечение его цельности в соответствии с верностью
универсальному космическому единству, бесцельность и бесполезность как единственные гаранты
возникновения le plaisir de souvenir, удовольствия от памяти, достигающегося «в форме чистой
материальности».
Ключевые
слова:
автобиографический
дискурс,
мемориальные
монады,
дифференциал
автобиографического сюжета, le plaisir de souvenir (удовольствие от воспоминания), автобиографический
субъект, «фетишизм мелочей», феноменология тела, автобиографический универсум, мемориальный
палимпсест, «складка».
E. M. Boldyreva
Strategy of Discrete Reminiscence in I. A. Bunin's Novel "Arseniev's Life"
In the article specificity of memorial monads of the autobiographical discourse of I. A. Bunin in the aspect of their
terminological correlation with famous "Monadology" by Leibniz and with the concept of "fold" of Zh. Delez are
considered. The memorial monads are analyzed as a structural element of the autobiographical ornament representing a
bright sensual image which fixes a certain fragment of his life or spiritual experience in the memory of the
autobiographical subject and is a unique single sign of the world which concentrates in itself both the essence of the
universum, and Homo memor existence, setting a special ratio " world – memory – autobiographical subject" where the
subject and the microsubstances perceived by it are expression of the same essence of the world when in the course of
the memorial activity there is a coincidence of intensions of the subject seeking to record, keep in memory, and
subsequently to revive a moment of his own life, and the monads opened towards the subject. In the article functions
and properties of the memorial monads in I. Bunin's novel are analyzed: differential of the autobiographical plot,
preservation of the world substance in itself, singularity and uniqueness, absence of hierarchy of the main and minor
things, the center and the periphery, coupling of different time layers, demonstration of the infinite variety of the world
and at the same time ensuring its integrity according to fidelity to the universal space unity, aimlessness and uselessness
as the only guarantors of the emergence of le plaisir de souvenir, pleasure from the memory which is achieved "in the
form of the true materiality".
Keywords: autobiographical discourse, memorial monads, differential of the autobiographical plot, le plaisir de
souvenir (pleasure from reminiscence), an autobiographical subject, "fetishism of trifles", body phenomenology,
autobiographical universum, memorial palimpsest, "folds".
____________________________________________
© Болдырева Е. М., 2015
24
Е. М. Болдырева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Мемориальный орнамент как «плетение» текста памяти в автобиографическом тексте складывается не только из развития силовых линий памяти и экстремумов их контрапунктного пересечения, «узлов и закрут» памяти. Важным структурно-семантическим компонентом этого орнамента являются так называемые «мемориальные
монады», атомы мемориальной материи или чувственные знаки. Укоренившиеся в отечественном литературоведении термины «предметная
изобразительность», «внешняя изобразительность», «художественная детализация», о которых неоднократно упоминали исследователи
творчества И. Бунина как о характерной черте
бунинской поэтики, не исчерпывают того потенциала, который содержится в данном явлении.
Нас будет интересовать детализация не столько
как элемент бунинского стиля, сколько как
принцип его автобиографического письма, ее
соотношение с автобиографическим орнаментом,
ее мемориальный статус, специфика функционирования в рамках memoir involontaire [непроизвольной памяти], а также механизмы апперцепции Homo memor и принципы конституирования
«элизия памяти».
Прежде всего, представляется необходимым
обосновать используемый нами аналог понятия
«деталь» или «подробность» – категорию «мемориальной монады» или «атомов мемориальной материи». Очевидно, что он терминологически соотносится с известной «Монадологией»
Лейбница. Согласно концепции Лейбница, мир
не существует вне выражающих его монад, каждая из которых как цельная и неделимая сущность, бесконечно малый элемент включает определенную сущность в виде перцепций и
репрезентантов: «Всякая монада по-своему есть
зеркало универсума, а универсум устроен в совершенном порядке, то необходимо должен быть
также порядок и в представляющем, то есть в
восприятии души, и, следовательно, также и в
теле, сообразно которому универсум отражается
в душе [4, с. 422]. Рассматривая сущность монады, об этом же пишет Ж. Делез в работе «Складка. Лейбниц и барокко»: «Опять-таки, поскольку
вне монад мир не существует, монады суть малые перцепции без объектов, галлюцинаторные
микроперцепции. Мир существует только в своих репрезентантах – именно таких, какие включены в каждую монаду» [3, с. 146].
Оставляя в стороне разнообразные внутренние дифференциации в рамках системы монад,
осуществляемые Лейбницем1, мы определяем
свое понимание данной категории следующим
образом. Мемориальная монада (атом мемориальной материи) – структурный элемент автобиографического орнамента, представляющий
собой яркий чувственный образ, закрепляющий в
памяти автобиографического субъекта определенный фрагмент его жизни или духовное переживание и являющийся уникальным единичным
знаком мира, концентрирующим в себе и сущность универсума, и экзистенцию Homo memor.
Мемориальная монада задает особое соотношение «мир – память – автобиографический субъект». «Предустановленная гармония» этого соотношения заключается в том, что субъект и воспринимаемые им микросубстанции являются
выражением одной и той же сущности мира и в
процессе мемориальной деятельности (запоминания/воспоминания) происходит совпадение
интенций субъекта, стремящегося зафиксировать, удержать в памяти, а впоследствии воскресить миг собственного бытия, и монады, раскрытой навстречу субъекту: «Эти положения дали
мне средство объяснить естественным образом
соединение, или, скорее, согласие, души с органическим телом. Душа следует своим собственным законам, тело также своим, и они сообразуются в силу гармонии, предустановленной между
всеми субстанциями, так как они все суть выражения одного и того же универсума» [4, с. 424].
Кроме того, мемориальная монада заключает
в себе антиномию единичности / множественности: каждая монада одновременно уникальна и
неповторима, но она может содержать в себе
множество различных явлений и сущностей
(«Отсюда мы видим, что в наималейшей части
материи существует целый мир творений, живых
существ, животных, энтелехий, душ» [4, с. 423]),
и всеобщая совокупность мемориальных монад
образует «элизий памяти» – бесконечно дифференцированный и одновременно цельный, поскольку он воплощает в себе единый универсум
и экзистенцию автобиографического субъекта.
Таким образом, данное понятие оказывается достаточно релевантным для описания специфики
бунинского автобиографического дискурса,
включающего многообразные сенсибельные репрезентанты автобиографического универсума,
каждый из которых содержит в себе «столько
реальности, сколько возможно» [4, с. 418]. И
рассмотрение бунинской предметной изобразительности как мира мемориальных монад предполагает анализ различных аспектов, устанавливающих соотношение автобиографического
субъекта, чувственной «материи мира» и бесконечного пространства вечности и прапамяти.
Стратегия дискретного воспоминания в романе И. А. Бунина «Жизнь Арсеньева»
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Прежде всего, бунинские мемориальные монады выступают как дифференциал автобиографического сюжета. Многочисленные подробности, которые заполняют поле зрения повествователя, которые он пристально разглядывает и
«коллекционирует», есть не просто статичные
элементы собственной жизни: бесконечно малые
величины и бесконечно малые, невидимые простым глазом изменения – это все же величины и
изменения, важные для мироощущения героя.
Здесь очевидна аналогия с «Другими берегами»
Набокова, когда гипертрофия этих малых величин
во время болезни героя порождает у него математический бред с чудовищно разрастающимися
числами: «…извлечь корень семнадцатой степени
из такого, скажем, приятного числа, как
3529471145760275132301897342055866171392
(кажется, 212, но это неважно). От этих монстров,
откормленных на моем бреду и как бы вытеснявших меня из себя самого, невозможно было отделаться» [5, с. 148]. Набоков не раз отмечал значимость для своего творчества законов естественных и точных наук, поэтому рискнем предположить, что «воля и закон Мнемозины» аналогичен
математической концепции производной и логике
дифференциального исчисления.
Именно исследование поведения функции на
малом участке дает подлинное представление о
ее сущности, поскольку рассмотрение значительных промежутков чревато искажениями,
случайностями и отклонениями. Средняя скорость, определяемая на всем участке пути, – это
величина условная, сводящая все многообразие
беспрерывно изменяющегося движения к среднестатистическому параметру, а мгновенная скорость, определяющая движение в каждый из мигов времени, хоть и представляет собой некую
абстракцию, зато является индивидуальной, уникальной, а не усредненной моделью. Таково же,
по сути, и представление Бунина об искусстве и
памяти: чтобы выявить «тайные узоры судьбы»,
нужно исследовать ее на микроскопически малых участках, искать не явные изменения, а тонкие сдвиги и смещения, определять не среднюю
скорость движения субъекта в пространстве памяти (автобиографический инвариант), а мгновенную скорость в каждый из моментов бытия2.
Действительно, каждое душевное движение
Арсеньева закрепляется прежде всего именно в
ярких чувственных образах. Радость от первой
поездки в город материализуется в коробочке с
ваксой с упоительным спиртным запахом, сапожках с сафьянным ободком и ременной плеточке, счастливые воспоминания о летней усадь26
бе – в гудящих мохнатых шмелях и ягодах белены, от которых дивно звенит голова, восторженное упоение грозой – в облепленной синей грязью редьке, знания о колониях – в запахе корицы, обживание старого чердака – в так и не
найденной дедушкиной сабле. Для маленького
Арсеньева мир понятий оказывается абстрактным и непонятным миром, обретающим смысл
только тогда, когда он «подкрепляется», иллюстрируется вещественным предметным образом;
так, понятие о смерти, изначально существовавшее в сознании героя, никак не трогало, не задевало, не касалось его, пока он не столкнулся с
конкретной смертью – гибелью мальчика Сеньки
и смертью сестры Нади – и ее материальными
знаками: «страшными» словами «мертвое тело»
и «Надя кончается», темным дном Провала, куда
свалилась лошадь, могильным светом лампад. И
только это позволило ему по-настоящему ощутить, пережить эту «темную и тяжкую силу»:
«Не Сенька дал мне понятие о смерти. Я и до
Сеньки знал и в известной мере чувствовал ее.
Однако это благодаря ему почувствовал я ее в
первый раз в жизни по-настоящему, почувствовал ее вещественность...» [2, с. 285].
Таким образом, понятие оказывается для героя непонятным вне его материального воплощения, смерть страшна для Арсеньева именно
своей материальностью, телесностью; для него
физически невыносимо видеть не смерть души, а
смерть тела как тлен и разложение самой материи. Страх смерти – это страх лиловой черноты
тлена, а не страх гибели души, и потому герой
может думать о смерти, но видеть ее он не может, что резко перестраивает эмоциональнооценочную партитуру этих фрагментов: Арсеньев не упоминает о своем горе в связи со смертью
Нади, бабушки или Писарева – он радуется, что
родители не взяли их, детей, на похороны бабушки, в ужасе убегает в сад, столкнувшись с
темно-фиолетовой крышкой гроба Писарева, и
не может заставить себя поднять глаз «на то церковно-страшное, картинно-погребальное, что
наклонно возвышалось в гробу во всем зловещем
великолепии своего золотого покрова,... во всей
сумрачной тьме... гробового сна этого чернобородого лика с запавшими и почерневшими веками...» [2, c. 361].
Важнейшее свойство мемориальных монад –
сохранение в себе материи мира. Только они
способны уберечь оn забвения и тлена времени
«живую жизнь». Не случайно Х. Ортега-и-Гассет
в работе «Время, расстояние и форма в искусстве
Пруста» отметил это свойство вещей: «У Пруста
Е. М. Болдырева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
есть поразительные страницы, на них говорится
о трех деревьях, что растут на склоне, – за ними,
помнится, было что-то очень важное, да забылось что, выветрилось из памяти. Автор напрасно силится вспомнить и воссоединить уцелевший обрывок пейзажа с тем, что уже не существует: только трем деревьям удалось пережить
крушение памяти» [6, c. 180]. Бунин любовно
коллекционирует эти «милые мелочи», стремясь
удержать в вещах звуки бытия и понимая, что он,
«и умирая, вспомнит» лишь пронзительную синеву и сухой блеск солнца над косогором. Для
бунинского Арсеньева именно чувственно воспринимаемые предметы становятся способом
удержать живую жизнь, воплотившуюся в материальных предметах в сконцентрированном виде: так, герой скорее запомнит не социально
важное событие, а серебристый тополь перед
домом помещика или мокрую веревочку, привязанную к крышке чайника в трактире.
Важнейшим для рассмотрения специфики
функционирования мемориальных монад является вопрос о соотношении единичного и всеобщего в рамках дискретного автобиографического пространства, а также антиномии дискретность / связность. Если говорить о какойто динамике материальных чувственных знаков в
бунинском тексте, то только о беспрерывном, по
законам геометрической прогрессии разрастании мира мемориальных монад. Коробочка с
ваксой как материализация первого яркого воспоминания о событии, утраиваясь уже в этой ситуации за счет плеточки и сапожек, начинает
мультиплицироваться по ходу дальнейшего развертывания текста: с каждым «шагом» количество «мелочей» растет, каждый новый духовный
опыт, связанный с тем или иным топосом, персонажем или событием, порождает все новые и
новые чувственные подробности: охота – шелковисто блестевшее поле, сухой и звонкий бисерный шум колосьев, лапчатые орешники, теплые,
пахнущие дичью и порохом окровавленные
дрозды, повисшие, как лопухи, уши Джальмы и
ее тугой хвост; цирк братьев Труцци – резкий и
приятно вонявший цирковой запах, мучные лица
клоунов, тончайшая вогнутая спина лошади, розовые тугие ляжки наездницы, треск прорываемого бумажного щита и т. д. «Густота» письма
становится все более ощутимой, «сопротивляемость» текста быстрому чтению растет, знакомство с каждым новым персонажем превращается
в упоенное коллекционирование «милых мелочей»: мелкие шажки, маленькая ручка в черной
перчатке, тонкие женские щиколотки Нади [2,
с. 336], узкий разрез черно-ореховых глаз, грубая
смоль плоских волос, блестящие гладкой кожей
берцы и босые смуглые ноги Тоньки [2, с. 395],
нежная круглоликость насквозь светящегося жиром и кровью, трогательно маленькие ручки и
ножки красно-рыжего Богомолова, похожего на
молодого йоркшира [2, с. 473].
Работа памяти бунинского автобиографического субъекта не подчиняется логическим закономерностям: если в традиционной автобиографии
всегда четко очерчена ценностная иерархия – есть
события главные и второстепенные, значительные
и незначительные, то в бунинском романе нет
иерархии главного и второстепенного, центра
и периферии – высока ценность единичного, отдельного: для Бунина одинаково значимы семейная родословная и шуршание жестких надкрылий
жука, первая любовь и упоительный спиртной
запах черной ваксы с тусклым блеском. Однако
неверно было бы утверждать, что бунинская
фрагментарность письма влечет за собой многочисленные пустоты, «разрывы» и «зияния» между
мемориальными атомами. Дискретное воспоминание у Бунина не означает абсолютной разрозненности, это не импрессионистское «рассыпание» мира, а его бесконечное самоуглубление и самодифференциация.
Здесь возможно воспользоваться аналогией с
возникшим в недрах классической философии и
получившим многочисленные семантические
разработки в современной постмодернистской
теории понятием складки. Еще Лейбницем было
замечено, что разделение непрерывности следует
представлять себе не как рассыпание песка, но
как складывание листа бумаги, или туники, причем возможно образование бесконечного количества складок, из которых одни меньше других, – но тела никогда не распадаются на точки
или минимумы. Впоследствии, обыгрывая различные варианты словоформы pli в работе
Ж. Делеза «Складка. Лейбниц и барокко»,
В. Подорога развертывает это понятие в его бесконечной семантической многомерности, сопрягая французские обороты pliessement, plie, plisser,
ploir, depli, repli; немецкое Zwiefalt, английское
fold, обозначающие – складчатость, извилину,
сгиб, загиб, сгибание, разгибание и прочее, а
также обращенные к терминам "двойник" и сопряженным: «удвоение», «отражение», «взаимоналожение» и др. [7, с. 245]. Не углубляясь в
многочисленные философские штудии парадигмальной разработки данного термина, можно
предположить, что бунинские мемориальные
монады выступают не как точки, а как складки,
Стратегия дискретного воспоминания в романе И. А. Бунина «Жизнь Арсеньева»
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
демонстрирующие бесконечное разнообразие
мира и одновременно обеспечивающие его цельность в соответствии с верностью универсальному космическому единству как универсальному
типу связи всего живого и неживого, каждой самой мельчайшей и самой великой доли универсума, тому, что Лейбниц называл «принципом
предустановленной гармонии», а Делез – «линией инфлексии».
Каждая из бунинских мемориальных монад
закрепляет в себе сущность мира и экзистенцию Homo memor в данный миг вечного настоящего. Повествователь отказывается выстраивать вещи памяти в устойчивые смысловые конфигурации – именно принцип дискретного восприятия/запоминания/воспоминания обеспечивает абсолютное чувство подлинной полноты бытия. Органичность целого невозможна без цельности, самодостаточности и совершенства каждой единицы материи мира. У Бунина мир не
разлагается на монады-атомы, а изначально воспринимается в своей дискретной целостности.
Бунинские чувственные образы принципиально
неинтерпретируемы, они сосредотачивают в
себе сущность мира, они неделимы, обладают
абсолютной плотностью и не отсылают ни к
каким иным смыслам. Именно поэтому их онтологическое свойство – бесцельность и бесполезность. У вспоминающего субъекта нет какихлибо экстрадискурсивных задач – именно бесцельное пребывание в мире вещей вызывает
наслаждение и восторг. Автобиографический
повествователь не пытается найти смысл жизни,
осознавая бессмысленность этого процесса. Бесцельность и бесполезность – единственные
гаранты возникновения le plaisir de souvenir
(«Не напоминает ли всякое великое произведение-удовольствие [например, роман Пруста] своей бесполезностью египетские пирамиды»)
[1, с. 480].
«Цель» Бунина – во всей полноте ощутить
именно «божественную бесцельность» бытия: не
случайно подлинное наслаждение он получает от
«бессмысленно-божественных» звуков музыки,
от «непонятно-хмельной ворожбы» пушкинских
строк или от «бессмысленно-счастливого жития»
в Орле с Ликой. Осознание и понимание убивают
полноту и силу восприятия и наслаждения, и потому самыми привлекательными для Арсеньева
становятся именно те явления, смысла которых
он не может понять: «Если б нашлась эта сказочная сабля!.. А меж тем на что она мне была? Откуда взялась моя страстная и бесцельная любовь
к ней?» [2, с. 291], «Прямо подо мной, в солнеч28
ном свете, разнообразно круглились серозеленые и темно-зеленые верхушки сада... а я
глядел и думал: для чего это? Должно быть, для
того только, что это очень хорошо» [2, с. 291–
292]. Le plaisir de souvenir, как и le plaisir du texte
достигается «в форме чистой материальности»
[1, с. 466], в избыточной точности детализации.
Бунинская деталь принципиально нефункциональна, она не подчинена общей художественной
задаче, а доставляет удовольствие именно своей
«фактурностью», чувственной ощутимостью:
так, например, еда воспринимается бунинским
Арсеньевым постольку, поскольку она есть средство ощутить телесность, вещественность,
«плотскость» живой жизни: «стрелки лука с серыми зернистыми махорчиками на остриях»,
«маленькие шершавые и бугристые огурчики»,
«подсоленная корка черного хлеба». Вкусна даже синяя грязь, облепившая редьку, ибо она есть
материализация этой желанной для героя стихии
жизни, инстинктивное упоение которой смещает
все общепринятые акценты даже в чувственном
восприятии мира: так, не вполне эстетичные, с
точки зрения нормального восприятия, вещи
оказываются для Арсеньева желанными и привлекательными, если они заставляют его органы
чувств затрепетать от блаженного восторга:
«Мало было в моей жизни мгновений, равных
тому, когда я летел туда по облитым водой бурьянам и, выдернув редьку, жадно куснул ее хвост
вместе с синей густой грязью, облепившей его...»
[2, с. 276].
Эта связующая роль мемориальных монад реализуется по принципу синхронности, взаимоналожения, одновременного соприсутствия, а
не темпорального перехода. Старинная дедовская сабля, о которой мечтает герой, не воскрешает прошлое, а изначально предстает в своей
политемпоральной данности. Таким же мемориальным палимпсестом оказываются, например,
череп Моцарта и его узенькие клавикорды, о которых рассказывает Арсеньеву Ганский, видевший их в Зальцбурге в доме Моцарта, и которые
благодаря моментально возникшему страстному
желанию проспективной памяти порождают
встречу героя с ними: «Много лет спустя я осуществил эту мечту, всегда жившую во мне с тех
пор среди множества прочих, давних и заветных:
видел и Зальцбург, и череп, и клавикорды» [2, с.
425]. Мемориальная монада как мемориальный
палимпсест может включать воспоминания свои
и чужие (Севастополь – свой и отцовской молодости), более ранние и более поздние («Неужели
это солнце, что так ослепительно блещет сейчас
Е. М. Болдырева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
и погружает вон те солнечно-мглистые горы в
равнодушно-счастливые сны о всех временах и
народах, некогда виденные ими, ужели это то же
самое солнце, что светило нам с ним некогда?»
[2, с. 439]), собственную память и прапамять.
Наконец, рассмотрение специфики бунинского мира «вещей памяти» невозможно без анализа
соотношения вещи – тела – сознания Homo
memory. «Тело, вышедшее из себя, вновь становится обиталищем вещей», – писал В. Подорога в
«Феноменологии тела» [8, 7]. Для того чтобы
чувственная реалия стала компонентом элизия
памяти, недостаточно простого восприятия субъекта. Мемориальное закрепление и вещное осознание самоидентичности возможны только при
условии размывания / расширения телесных
границ автобиографического субъекта, возникновении определенной «зоны» интерференции вещи и героя. Синэстетический характер
бунинской предметной изобразительности – это
всего лишь предел потенциальной интенциональности субъекта, активизирующего все возможные каналы восприятия, но далеко не предел
телесно-вещного контакта. В «Жизни Арсеньева» не раз встречаются фрагменты размыкания
телесных границ и взаимопроникновения тела
повествователя и чувственной реалии. Яркий
пример тому – «освоение» юным Арсеньевым
пространства батуринского сада, когда он получает подлинное наслаждение от максимального
телесного погружения во внешнюю реальность,
запуская руки в золу на старом чердаке [2, с.
291], «бегая белыми босыми ножками… по этой
зеленой кудрявой мураве, сверху от солнца горячей, а ниже прохладной» [2, с. 275], позволяя
внешним звукам проникнуть в себя до «дивного
звона в голове» и доводя вкусовые восприятия –
наелись ягодами белены – до ощущения собственного тела как чего-то чуждого («а в душе и
теле было не только желанье, но и чувство полной возможности подняться на воздух и полететь
куда угодно» [2, с. 275]). Этот контактвхождение, интерференция материального мира
и субъекта может даже сопрягаться с болью, но
именно тогда герой замирает от сладострастного
упоения вещью и чувственным ощущением: ему
сладка преступная дружба с «необыкновенно
интересным» мальчиком-подпаском, у которого
губы были вечно разъедены «до настоящих язв»
кислыми ржаными корками или козельчиками [2,
с. 275], он с радостью обжигается горячими щами [2, с. 414], чувствует свою «горячую, потную
грудь, разъеденную ржаным сором» [2, с. 387], а
отцовский старый кинжал он хочет не просто
«поцеловать, прижать к сердцу», но и «во чтонибудь вонзить, всадить по рукоятку» [2, с. 290],
ощутив сладострастный восторг и от экстатичности этого действия, и от расширения своих телесных границ и особой остроты осязательных
ощущений в зоне контакта с другими телами.
Подобная самоидентификация субъекта
посредством чувственного ощущения от вещи
образует в «Жизни Арсеньева» особые отношения героя и мира чувственных реалий: связанные
единой системой «кровеносных сосудов», они
взаимодействуют одновременно в двух направлениях: герой воспринимает одну и ту же вещь
по-разному в зависимости от своего душевного
состояния (так, при окончательном отъезде из
Батурина даже снег кажется ему совершенно
другим, а после печальных событий, связанных
со смертью Писарева, собственный дом воспринимается как маленький и тесный) и, напротив,
вещь и сильное чувственное ощущение в связи с
ней может изменять состояние героя и являться
катализатором его поступков: его «влюбленности» начинаются именно с точечного восприятия – холодная ручка Анхен, блестящие берцы
Тоньки или туфелька Лики, – а собственная вещная оболочка – одежда – может скрасить даже
нерадостное начало гимназической жизни:
«Кроме того, как нарядны мы были! Все с иголочки, все прочно, ловко, все радует: расчищенные сапожки, светло-серое сукно панталон, синие мундирчики с серебряными пуговицами, синие блестящие картузики на чистых стриженых
головках» [2, с. 320].
По сути, автобиографический субъект понастоящему осознает себя во внесубъектной
форме, в виде внешних объектов. Не случайно в
связи с этим замечание героя о том, «что такое
Лермонтов», когда в конечном итоге он приходит к тому, что Лермонтов – это «снежная вершина Казбека, Дарьяльское ущелье…, струи
Арагвы и Куры, облачная ночь и хижина в Тамани… и молодая ярко-зеленая чинара» [2, с. 409–
410], то есть только в вещах – мемориальных
монадах субъект сохраняет себя во времени и
обретает подлинную сущность. Если же чувственные восприятия блокируются, окружающий
мир не предоставляет возможности самоидентификации посредством «жизненной материи», то
в результате подобной сенсорной депривации
герой испытывает чувство острого дискомфорта и атрофию всех собственных реакций:
«бесконечная каменная улица, на которую я
смотрел из окошечка, была мертва, пуста…» [2,
315]. И для героя уже одно это было ужасно»;
Стратегия дискретного воспоминания в романе И. А. Бунина «Жизнь Арсеньева»
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
«пустое вечернее поле» и однообразное созерцание «накладывания кирпичей» на подводы заставляют Арсеньева изнемогать «от скуки и
усталости» [2, с. 378]. Снижение плотности
окружающего мира лишают героя точек опоры, а
«обилие впечатлений и встреч» [2, с. 416],
напротив, возвращает ему «повышенное чувство
жизни». В этом смысле феноменологический парадокс «невыносимой плотности бытия» вряд ли
может быть отнесен к бунинскому тексту, где
невыносимой становится не плотность, а разреженность, вызывающая у героя чувственную
анестезию.
Таким образом, бунинские мемориальные монады выступают как дифференциал автобиографического сюжета, сохраняют в себе материю
мира, «сцепляют» различные временные континуумы, они принципиально неинтерпретируемы
и неделимы, их онтологическое свойство – бесцельность и бесполезность, они размывают телесные границы автобиографического субъекта,
способствуя его самоидентификации посредством чувственного ощущения, поскольку именно тело автобиографического субъекта становится главной субстанцией для определения собственных координат в пространстве памяти и
собственного бытия.
Библиографический список
1. Барт, Р. Избранные работы: Семиотика.
Поэтика [Текст] / Р. Барт. – М., 1994.
2. Бунин, И. А. Жизнь Арсеньева [Текст] /
И. А. Бунин // Бунин И. А. Собрание сочинений :
в 4-х томах. – Том 3. – М., 1988.
3. Делез, Ж. Складка. Лейбниц и барокко
[Текст] / Ж. Делез. – М., 1997.
4. Лейбниц,
Г. В.
Монадология [Текст] /
Г. В. Лейбниц // Лейбниц Г. В. Сочинения в
четырех томах. Том 1. – М., 1982. – С. 413–429.
5. Набоков, В. В. Другие берега [Текст] /
В. В. Набоков // Набоков В. В. Собр. соч.: в 4-х
томах. – Том. 4. – М., 1990.
6. Ортега-и-Гассет, Х. Время, расстояние и
форма в искусстве Пруста [Текст] / Х. Ортега-иГассет //
Х.
Ортега-и-Гассет.
Эстетика.
Философия культуры. – М., 1991. – С. 176–184.
7. Жиль Делез и линия внешнего [Текст] /
В. А. Подорога // Делез Ж. Складка. Лейбниц и
барокко. – М., 1997. – С. 245–260.
8. Подорога, В. А. Феноменология тела
[Текст] / В. А. Подорога. – М., 1995.
30
Bibliograficheskij spisok
1. Bart, R. Izbrannye raboty: Semiotika. Pojetika
[Tekst] / R. Bart. – M., 1994.
2. Bunin, I. A. Zhizn' Arsen'eva [Tekst] /
I. A. Bunin // Bunin I. A. Sobranie sochinenij : v 4-h
tomah. – Tom 3. – M., 1988.
3. Delez, Zh. Skladka. Lejbnic i barokko [Tekst] /
Zh. Delez. – M., 1997.
4. Lejbnic, G. V. Monadologija [Tekst] /
G. V. Lejbnic // Lejbnic G. V. Sochinenija v chetyreh
tomah. Tom 1. – M., 1982. – S. 413–429.
5. Nabokov, V. V. Drugie berega [Tekst] /
V. V. Nabokov // Nabokov V. V. Sobr. soch.: v 4-h
tomah. – Tom. 4. – M., 1990.
6. Ortega-i-Gasset, H. Vremja, rasstojanie i forma
v iskusstve Prusta [Tekst] / H. Ortega-i-Gasset //
H. Ortega-i-Gasset. Jestetika. Filosofija kul'tury. –
M., 1991. – S. 176–184.
7. Zhil' Delez i linija vneshnego [Tekst] /
V. A. Podoroga // Delez Zh. Skladka. Lejbnic i
barokko. – M., 1997. – S. 245–260.
8. Podoroga, V. A. Fenomenologija tela [Tekst] /
V. A. Podoroga. – M., 1995.
1 Заметим лишь, что мемориальные монады, в нашем
понимании, близки к тому, что Лейбниц называет монадамидушами: «Если бы хотели назвать душой все, что имеет
восприятия и стремления в том общем смысле, как я только
что пояснил, то можно бы все простые субстанции, или
сотворенные монады, назвать душами; но так как чувство
есть нечто большее, нежели простое восприятие, то я согласен, что для простых субстанций, имеющих только последнее, достаточно общего названия монад и энтелехий, а что
душами можно называть только такие монады, восприятия
которых более отчетливы и сопровождаются памятью» [4, с.
415].
2 По сути, об этом же пишет Ж. Делез: «…если мы уподобляем объект, то есть мир, изначальному уравнению кривой с бесконечной линией инфлексии, то положение или
соответствующую ему точку зрения каждой монады как
изначальной силы мы получим с помощью простого правила
касательных (векторы вогнутости), а из уравнения извлечем
дифференциальные отношения между существующими в
каждой монаде малыми перцепциями, так что каждая монада будет выражать всю кривую со своей точки зрения» [3,
с. 172].
Е. М. Болдырева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008.001
Л. М. Гаврилина
Эпоха поворотов: эпистемологические поиски и социокультурные реалии
Статья посвящена анализу концепта «поворота», который стал одним из способов проблематизации
современного социально-гуманитарного знания. Анализируя природу поворотов, произошедших как в самой
социокультурной реальности, так и в способах и ракурсах ее рассмотрения, автор выявил три типа. Первый
тип – повороты, обладающие онтологическим статусом (промышленный переворот, «восстание масс», научнотехническая и информационная революции). Второй тип – повороты, обладающие как онтологическим, так и
эпистемологическим статусами (визуальный, эстетический повороты). Эти концепты фиксируют изменения,
произошедшие как в самой социокультурной реальности, так и в способах и ракурсах ее рассмотрения. Третий
тип – повороты, обладающие эпистемологическим статусом (лингвистический, онтологический,
пространственный). Эти концепты описывают изменения в интенциях мышления, фиксируют сложение новых
исследовательских парадигм.
Судя по современному социогуманитарному дискурсу, мы живем в эпоху поворотов, человечество
переживает крупнейший цивилизационный сдвиг, масштаб которого сопоставим разве что со временем
неолитической революции. При этом нужно помнить, что множество широко обсуждаемых поворотов имеют
различную природу, без понимания которой невозможен сколько-нибудь серьезный их анализ.
Ключевые слова: поворот в культуре, эпистемологический поворот, визуальный, эстетический,
пространственный, онтологический, лингвистический повороты, «новая естественность».
L. M. Gavrilina
The Epoch of Turns: Epistemological Searches and Sociocultural Realities
This article analyzes the concept of the turn, which has become one of the ways of addressing problems and issues
in modern social sciences and humanities. By approaching the nature of the turns that occurred both in the social
(cultural) reality and in methods and perspectives of its consideration (comprehension) the author identified three types
of turns. The first type is turns which have an ontological status that occurred in the real socio-cultural reality (the
industrial revolution, "the revolt of the masses", the scientific and technological revolution, information revolution). The
second type is turns which have both the ontological and epistemological status (visual, aesthetic turns). These concepts
capture changes both in the social and cultural reality, and the methods and perspectives of its consideration
(comprehension). The third type is turns which have an epistemological status (linguistic, ontological, spatial turns).
These concepts describe the changes in the intentions of thinking and fix the addition of new research paradigms.
Based on the current socio-humanitarian discourse, we live today in the era of turns, humanity is experiencing the
largest civilizational shift, scale, which is comparable with the Neolithic revolution. It should be remembered that the
set of widely discussed turns have a different nature, which need to be addressed and understood for any serious
analysis to be meaningful.
Keywords: a turn in the culture, an epistemological turn, visual, aesthetic, spatial, ontological, linguistic turns, the
"new natural".
Мир, в котором мы живем, стремительно меняется. Скорость изменений такова, что ученые
бьют тревогу по поводу возможностей психологической адаптации современного человека к
этим процессам. Поворотные моменты исторического развития, когда те или иные процессы получали мощные импульсы к ускорению или новому направлению движения, исследователями
были обозначены как революции, повороты, вол-
ны, взрывы и т. д. Все началось на заре новоевропейской истории, в эпоху формирования модерна как типа культуры (коперниканский переворот и научная революция XVII в., промышленный переворот, «восстание масс»), продолжилось в ХХ в. научно-технической революцией,
информационным взрывом, лингвистическим,
онтологическим поворотами в философии и т. д.
____________________________________________
© Гаврилина Л. М., 2015
Эпоха поворотов: эпистемологические поиски и социокультурные реалии
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Существует мнение, что «моду на словосочетания-маркеры с использованием слова “поворот” ввел Ричард Рорти в конце 60-х» [7, с. 186].
Американский философ вел речь о лингвистическом повороте (Linguistic turn), с тех пор количество фиксируемых исследователями поворотов
многократно увеличилось [1, 2, 7, 9, 15]. Концепт
поворота стал одним из способов проблематизации современного социально-гуманитарного
знания ("turn studies"?), вокруг которого формируется пространство междисциплинарного дискурса, а наша эпоха может войти в историю как
эпоха поворотов.
На уровне структур повседневности с социокультурными изменениями, происходящими в
современном мире, имеет дело каждый обыватель, в специальных исследованиях их фиксируют и анализируют ученые. Радикальные изменения условий существования человечества концептуализированы как завершение проекта модерна и переход культуры в новое качество: состояние постмодерна, связанного с развитием
постиндустриального, информационного, глобального общества, с формированием медиареальности на фоне бурного развития средств массовой коммуникации и цифровых технологий.
Мощные сдвиги совершаются как в самой социокультурной реальности (промышленный переворот, научно-техническая революция, массовизация, глобализация), так и в способах (ракурсах)
ее осмысления в социально-гуманитарном и философском знании. Таким образом, необходимо
констатировать различную природу рассматриваемых культурных поворотов: часть из них
имеет онтологический статус, другая – эпистемологический. Проведенный анализ позволил
выявить три типа поворотов.
1 тип – повороты, обладающие онтологическим статусом. В качестве таковых можно рассматривать социокультурные «сдвиги» XIX–XX
вв.: промышленный переворот, «восстание
масс», научно-техническая революция, повороты
к постиндустриальному, информационному обществу, глобализации. Все эти широкоизвестные
концепты описывают реальные социокультурные
процессы, которые активно исследуют философы, экономисты, социологи, психологи, культурологи, искусствоведы. Эти сдвиги, совершившиеся в реальной культурной практике, создали
социально-экономические, технические, технологические, культурные, психологические основания для развития поворотов второго типа.
32
2 тип – повороты, имеющие двойственный
статус: онтологический и эпистемологический. Речь идет о визуальном или иконическом
повороте, медиареволюции, эстетическом повороте. В этих концептах осмыслены как изменения, произошедшие в самой социокультурной
реальности, связанные, прежде всего, с формированием новых средств и способов коммуникации, так и формирование новых ракурсов рассмотрения социокультурных процессов, сложение новых исследовательских парадигм.
Визуальный (иконический, экранный) поворот получил широкое признание и стал темой
глубокого и разностороннего анализа [7, 9].
Вслед за В. Беньямином, М. Маклюэном и др.
эта тема была развита во множестве направлений, применительно к разным контекстам, сложилось целое направление «визуальных исследований» (Visual studies). Переход от чтения текста к картинке, от слова – к чувственно воспринимаемому образу явился следствием изменения
систем носителей информации. Визуальный поворот в современной культуре связан со вполне
конкретными техническими инновациями, но
при этом он оказывает существенное влияние на
процессы антропологической, психологической,
ментальной адаптации человека к окружающей
реальности. Поговорка о том, что «лучше один
раз увидеть, чем сто раз услышать», отражает
кредо современной культуры. «Благодаря растущей визуальной составляющей культуры, мы не
только по-другому видим вещи, предметы, людей, но меняется сам принцип конструирования
образа, меняется характер видения в целом,
трансформируются повседневные практики видения» [9, с. 146]. Концепт визуального поворота
описывает изменения как в социокультурной
действительности (онтологический ракурс), так и
в способах познании этой действительности
(эпистемологический ракурс). В первом случае
благодаря изменившимся средствам коммуникации мы стали получать большое количество информации через картинку (переход от чтения
текста к зрительно воспринимаемому образу), во
втором – это исследования особенностей такого
рода коммуникаций, использование возможностей визуального анализа (визуальная антропология, визуальная социология и т. д.).
С визуальным поворотом тесно связан эстетический поворот. Это понятие фиксирует
важнейшие сдвиги в современной культуре, выразившиеся в эстетизации действительности
(спорта, рекламы, политики и т. д.), усилении
Л. М. Гаврилина
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
чувственного, телесного, игрового, внепонятийного начала [3, 4, 11]. «Активно вытесняемый из
сферы
высокого,
или
элитарноконвенционального для ХХ в. искусства эстетический опыт не без помощи наследников тех
авангардистов, которые еще в начале столетия
ушли “в жизнь”, “в производство”, достаточно
интенсивно и на новом, высокотехнологичном,
уровне охватил почти все сферы обыденной
жизни людей высокоразвитых стран мира. Объединенными усилиями архитекторов, дизайнеров, художников, конструкторов и прикладников
всех уровней и во всех сферах производства быт
человека второй половины ХХ в. существенно
эстетизировался. Этому способствовали новейшие технологии, современные средства полиграфии и репродуцирования всего и вся от шедевров и записей музыкальных произведений до
создания голографических копий любого уникального объекта, средства массовой коммуникации и информации, интернет» [3, с. 727]. Искусство перестало быть «изящным искусством»
и растворилось в мире, быте, став искусством
дизайна, «мейл-артом», «нейл-артом», «милкартом» и т. д. Об эстетическом повороте исследователи говорят как о формировании особой
ориентации мысли, отражающей большее внимание к чувственности, предметности, очевидности, событийности, обнаруживающей склонность
к «чувственно-телесному интуированию», которое может быть «прививкой против «виртуальной шизофрении» и спасением от возникшей в
культуре XX в. (после лингвистического поворота?) «лингвостерии» [4].
Эстетический поворот, предполагая большее
внимание к чувственно воспринимаемому, непонятийному, субъективному, хорошо коррелирует
с представлениями о наступлении в культуре
«новой естественности», «новой чувственности», «новой» или «второй архаики» [12, 16, 17].
В этом повороте к новой естественности исследователи видят стремление к восстановлению
целостности человека и бытия, желание уйти от
одностороннего рационализма современной западной цивилизации. А. А. Пелипенко концептуализирует этот переход как кризис логоцентрической модели культуры и рождение новой
постлогоцентрической парадигмы. В рамках
созданного им смыслогенетического подхода к
культуре, исходя из макродинамики психофизиологических и ментальных структур, он выделил три больших периода в истории человечества: мифоритуальный, логоцентрический и
постлогоцентрический. В основе этих изменений
он видит изменения межполушарной функциональной асимметрии мозга, меняющие когнитивные стратегии человечества: «Закономерным
образом в конце XX – начале XXI в. становятся
заметны проявления “правополушарного реванша”… <…> На смену “людям Слова” приходят
“люди Цифры” – носители новой естественности – ментальной конституции, основанной на
“восстановленном в правах” правополушарном
доминировании» [13, c. 589–590].
Все эти концепты описывают изменения в социокультурной реальности и одновременно –
новые формы отношения к миру, его восприятия
и исследования, в них соединяются онтологический и эпистемологический статусы.
3 тип – повороты, обладающие эпистемологическим статусом. Речь может идти о концептах лингвистического, онтологического, пространственного поворотов, которые описывают
изменения в интенциях мышления, новые ракурсы и способы рассмотрения реальности. Такого
рода повороты в исследовательских парадигмах
хорошо знакомы европейской философии: коперниканский (антропологический) поворот
Канта, диалектический поворот Гегеля, марксистский материалистический, фрейдистский
психоаналитический, лингвистический поворот в
философии. Обратимся к некоторым из них.
Онтологический поворот исследователи
связывают с именами немецких философов
Н. Гартмана и М. Хайдеггера и рассматривают
как своего рода реакцию на продолжительное по
времени господство в европейской философии
гносеологической парадигмы [15]. Несмотря на
название, онтологический поворот имеет выраженный эпистемологический статус. Если визуальный поворот прежде всего фиксирует изменившиеся условия существования человечества
(господство новых средств массовой коммуникации), то онтологический поворот отразил
именно формирование нового взгляда на мир.
М. Хайдеггер совершил онтологический поворот
в философии, обратившись к Бытию как присутствию, понимающему и говорящему, человеческому «тут-бытию». Для осмысления по-новому
понятой реальности немецкому мыслителю пришлось отказаться от прежних понятий классической философии и разрабатывать новый философский язык. Придав особое значение поэтическому языку, художественному творению как
«просвету истины бытия», Хайдеггер способ-
Эпоха поворотов: эпистемологические поиски и социокультурные реалии
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ствовал формированию эстетического поворота в
его эпистемологической составляющей.
Лингвистический поворот также стал следствием изменения исследовательской парадигмы
и ее развития от лингвистической философии
Л. Витгенштейна, феноменологии Э. Гуссерля до
теоретических построений структуралистов. Магистральной идеей стало обращение к языку как
к единственной реальности, на основе которой
может быть познан человек. Бытие стало рассматриваться сквозь призму и структуры языка.
Весь мир культуры был понят как текст, написанный на разных языках, которые необходимо
изучать, дабы прочитать и понять текст.
Пространственный поворот (spatial turn).
Термин утвердился с недавнего времени как обозначение поворота от основополагающей категории времени – к пространству. Пространство и
время являются фундаментальными характеристиками бытия, их смысловое единство в рамках
художественного произведения М. М. Бахтин
определил как хронотоп. Крупные исторические
эпохи и цивилизации базируются на собственных хронотопических конструкциях. Культура
проявляет в хронотопе свою аксиоматику и создает неповторимую комбинацию взаимодействия этих двух констант. Принято говорить о
специфике античного хронотопа, средневекового
христианского и т. д. Бахтин, который сформулировал это понятие на материале средневековой
европейской культуры, подчеркивал ведущее
начало времени в ее хронотопе. Христианская
культура, как средневековая, так и новоевропейская, действительно была в большей степени
сориентирована на время, чем на пространство.
Это восходит, вероятно, к библейским идеям,
которые осмыслил и концептуализировал в свое
время Августин Блаженный.
В хронотопе современной культуры, похоже,
наметилось большее, чем прежде, внимание к
пространству. Одним из первых об этом повороте к пространству написал М. Фуко еще в
1967 г.: «Великой навязчивой идеей, неотступно
преследовавшей XIX в., как известно, была история: темы развития и остановки, темы кризиса и
цикла, темы накопления прошлого...<…> Сегодняшнюю же эпоху можно, скорее, назвать эпохой пространства» [19]. В последние двадцать
лет интерес к теме пространства в гуманитарных
науках проявился со всей очевидностью, многие
авторы стремятся потеснить время, чтобы дать
место пространству. К проблеме пространства
обратились философы, языковеды, филологи,
34
искусствоведы и другие представители гуманитарного знания. Так, Ж. Делез и Ф. Гваттари пишут о «геофилософии» и топологии мысли, основанной на силе воображения [5], В. Подорога
анализирует «ландшафтные миры философии»
[14]. География, в свою очередь, сделала шаг
навстречу гуманитаристике, обратившись к проблеме культурного освоения пространства: на
стыке гуманитарного и естественно-научного
знания стала формироваться культурная или гуманитарная география, антропогеография, метагеография (имажинальная география) [6].
Успешно развиваются такие направления, как
исследование культурных ландшафтов [8], социология пространства [18], семиотика пространства. Сложился новый ракурс рассмотрения
реальности. По мнению одного из исследователей, «речь идет не больше не меньше как о всемирно-историческом реванше пространства над
временем и, как следствие, географии над историей и географа над историком» [10].
В основе эпистемологических поворотов лежит изменение эпистемы (термин М. Фуко
[20]) – способа представления, видения мира.
Это может быть следствием изменений либо самой социокультурной реальности, либо способов
ее познания, трансформации познавательной парадигмы.
Судя по современному социогуманитарному
дискурсу, человечество переживает сегодня
крупнейший цивилизационный сдвиг, масштаб
которого сопоставим разве что с эпохой неолитической революции. Множество широко обсуждаемых культурных поворотов при этом имеют
различную природу, без понимания которой невозможен сколько-нибудь серьезный их анализ.
Библиографический список
1. Бахман-Медик, Д. Культурный поворот по
следам
«антропологического»:
некоторые
замечания [Электронный ресурс] / Д. БахманМедик // НЛО. – 2013. – № 4(122). – Режим
доступа: URL.: http://www.nlobooks.ru/node/3762
(дата обращения 25.11.13)
2. Безуглова, Н. П. Культурный поворот:
смена парадигм? [Электронный ресурс] / Н. П.
Безуглова // Полигнозис. – 2011. – № 1(40). –
Режим доступа:
URL.:http://www.polygnozis.ru/default.asp?num=6
&num2=540 (дата обращения 25.11.13)
3. Бычков, В. В. Эстетическая аура бытия.
Современная эстетика как наука и философия
Л. М. Гаврилина
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
искусства [Текст] / В. В. Бычков. – М.: Изд-во
МБА, 2010. – 784 c.
4. Грякалов,
А. А.
Эстетическое
и
политическое в контексте постсовременности:
топос Homo Aestheticus [Текст] / А. А. Грякалов //
ВФ. – 2013. – № 1. – С. 49–57.
5. Делез, Ж, Гваттари, Ф. Что такое
философия? [Текст] / Ж. Делез, Ф. Гваттари. –
М.: Академический проект, 2009. – 261 с.
6. Замятин, Д. Н. Культура и пространство.
Моделирование географических образов [Текст] /
Д. Н. Замятин. – М.: Знак, 2006. – 488 с.
7. Инишев, И. «Иконический поворот» в
теориях культуры и общества [Текст] /
И. Инишев //
Логос. –
2012. –
№ 1(85). –
С. 184–211.
8. Каганский, В. Культурный ландшафт и
советское обитаемое пространство [Текст] /
В. Каганский. – М.: НЛО, 2011. – 576 с.
9. Колодий, Н. А., Колодий, В. В. Визуальный
поворот и его влияние на социальное познание
[Текст] / Н. А. Колодий, В. В. Колодий //
Известия
Томского
политехнического
университета. – 2010. – Т. 316. – С. 146–152.
10. Маяцкий, М. Место – пространству! Этот
очень special "spatial turn" [Электронный
ресурс] / М. Маяцкий. – Режим доступа: URL.:
http://www.russ.ru/pushkin/Mesto-prostranstvu!
(Дата обращения 10.05.14)
11. Никонова,
С. Б.
Эстетизация
как
парадигма
современности.
Философскоэстетический
анализ
трансформационных
процессов в современной культуре [Текст] :
автореф. дис. ... д-ра философских наук:
09.00.04 / С. Б. Никонова. – СПб., 2013. – 43 с.
12. Пелипенко,
А. А.
Дуалистическая
революция и смыслогенез в истории [Текст] /
А. А.
Пелипенко. –
М.:
Книжный
дом
«ЛИБРОКОМ», 2010. – 379 с.
13. Пелипенко, А. А. Постижение культуры
[Текст] : в 2 ч. Ч. 1: Культура и смысл /
А. А. Пелипенко. – М.: РОССПЭН, 2012. – 24 с.
14. Подорога, В. А. Выражение и смысл.
Ландшафтные миры философии [Текст] /
В. А. Подорога. – М.: Ad Marginem, 1995. – 426 с.
15. Савчук, В. Что такое повороты в
философии? [Электронный ресурс] / В. Савчук. –
Режим
доступа:
URL:
http:
rhga.ru/cjnferences/rusm/stenogramms/savchuk/php
(дата обращения 10.05.2014)
16. Хачатурян,
В. М.
«Вторая
жизнь»
архаики:
архаизирующие
тенденции
в
цивилизационном
процессе
[Текст] /
В. М. Хачатурян. – М.: Academia, 2009. – 292 с.
17. Чучин-Русов, А. Е. Новый культурный
ландшафт:
постмодернипзм
или
неоархаика? [Текст] /
А. Е.
Чучин-Русов //
Вопросы философии. – 1999. – № 4.
18. Филиппов,
А. Ф.
Социология
пространства [Текст] / А. Ф. Филиппов. – СПб.:
Изд-во ГУ-ВШК, 2008. – 284 с.
19. Фуко, М. Другие пространства [Текст] //
Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные
политические статьи, выступления, интервью /
М. Фуко. – М.: Праксис, 2006. – Ч. 3. – 320 с.
20. Фуко, М. Слова и вещи: археология
гуманитарных наук [Текст] / М. Фуко. – М.:
Прогресс, 1997. – 488 с.
Bibliograficheskij spisok
1. Bahman-Medik, D. Kul'turnyj povorot po
sledam
«antropologicheskogo»:
nekotorye
zamechanija [Jelektronnyj resurs] / D. BahmanMedik // NLO. – 2013. – № 4(122). – Rezhim
dostupa: URL.: http://www.nlobooks.ru/node/3762
(data obrashhenija 25.11.13)
2. Bezuglova, N. P. Kul'turnyj povorot: smena
paradigm? [Jelektronnyj resurs] / N. P. Bezuglova //
Polignozis. – 2011. – № 1(40). – Rezhim dostupa:
URL.:
http://www.polygnozis.ru/default.asp?num=6&num2
=540 (data obrashhenija 25.11.13)
3. Bychkov, V. V. Jesteticheskaja aura bytija.
Sovremennaja jestetika kak nauka i filosofija
iskusstva [Tekst] / V. V. Bychkov. – M.: Izd-vo
MBA, 2010. – 784 c.
4. Grjakalov, A. A. Jesteticheskoe i politicheskoe
v kontekste postsovremennosti: topos Homo
Aestheticus [Tekst] / A. A. Grjakalov // VF. –
2013. – № 1. – S. 49–57.
5. Delez, Zh, Gvattari, F. Chto takoe filosofija?
[Tekst] /
Zh.
Delez,
F. Gvattari. – M.:
Akademicheskij proekt, 2009. – 261 s.
6. Zamjatin, D. N. Kul'tura i prostranstvo.
Modelirovanie geograficheskih obrazov [Tekst] /
D. N. Zamjatin. – M.: Znak, 2006. – 488 s.
7. Inishev, I. «Ikonicheskij povorot» v teorijah
kul'tury i obshhestva [Tekst] / I. Inishev // Logos. –
2012. – № 1(85). – S. 184–211.
8. Kaganskij, V. Kul'turnyj landshaft i sovetskoe
obitaemoe prostranstvo [Tekst] / V. Kaganskij. – M.:
NLO, 2011. – 576 s.
9. Kolodij, N. A., Kolodij, V. V. Vizual'nyj
povorot i ego vlijanie na social'noe poznanie
Эпоха поворотов: эпистемологические поиски и социокультурные реалии
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
[Tekst] / N. A. Kolodij, V. V. Kolodij // Izvestija
Tomskogo politehnicheskogo universiteta. – 2010. –
T. 316. – S. 146–152.
10. Majackij, M. Mesto – prostranstvu! Jetot
ochen' special "spatial turn" [Jelektronnyj resurs] /
M.
Majackij. –
Rezhim
dostupa:
URL.:
http://www.russ.ru/pushkin/Mesto-prostranstvu!
(Data obrashhenija 10.05.14)
11. Nikonova, S. B. Jestetizacija kak paradigma
sovremennosti. Filosofsko-jesteticheskij
analiz
transformacionnyh processov v sovremennoj kul'ture
[Tekst] : avtoref. dis. ... d-ra filosofskih nauk:
09.00.04 / S. B. Nikonova. – SPb., 2013. – 43 s.
12. Pelipenko, A. A. Dualisticheskaja revoljucija
i smyslogenez v istorii [Tekst] /, A. A. Pelipenko. –
M.: Knizhnyj dom «LIBROKOM», 2010. – 379 s.
13. Pelipenko, A. A. Postizhenie kul'tury
[Tekst] : v 2 ch. Ch. 1: Kul'tura i smysl /
A. A. Pelipenko. – M.: ROSSPJeN, 2012. – 24 s.
14. Podoroga, V. A. Vyrazhenie i smysl.
Landshaftnye
miry
filosofii
[Tekst] /
V. A. Podoroga. – M.: Ad Marginem, 1995. – 426 s.
15. Savchuk, V. Chto takoe povoroty v filosofii?
[Jelektronnyj resurs] / V. Savchuk. – Rezhim
dostupa:
URL:
http:
rhga.ru/cjnferences/rusm/stenogramms/savchuk/php
(data obrashhenija 10.05.2014)
16. Hachaturjan, V. M. «Vtoraja zhizn'» arhaiki:
arhaizirujushhie tendencii v civilizacionnom
processe [Tekst] / V. M. Hachaturjan. – M.:
Academia, 2009. – 292 s.
17. Chuchin-Rusov, A. E. Novyj kul'turnyj
landshaft: postmodernipzm ili neoarhaika? [Tekst] /
A. E. Chuchin-Rusov // Voprosy filosofii. – 1999. –
№ 4.
18. Filippov, A. F. Sociologija prostranstva
[Tekst] / A. F. Filippov. – SPb.: Izd-vo GU-VShK,
2008. – 284 s.
19. Fuko, M. Drugie prostranstva [Tekst] //
Fuko M. Intellektualy i vlast': Izbrannye
politicheskie
stat'i,
vystuplenija,
interv'ju /
M. Fuko. – M.: Praksis, 2006. – Ch. 3. – 320 s.
20. Fuko, M. Slova i veshhi: arheologija
gumanitarnyh nauk [Tekst] / M. Fuko. – M.:
Progress, 1997. – 488 s.
36
Л. М. Гаврилина
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008:316.33/.35
Т. И. Ерохина
Текст – код массовой культуры
Выполнено по гранту Российского научного фонда № 14–18–01833
Осмысление текста как кода массовой культуры представлено в статье в двух ракурсах: анализ дефиниции
текста в семиотическом дискурсе, актуализирующем понимание текста как кода культуры; определение
онтологической значимости текста в аспекте осмыслений явлений и процессов массовой культуры. Обозначены
семиотические конструкции текста как кода культуры, в которых выделяется многосмысловое и многоуровневое
понимание текста. Текст определен как базовый концепт, характеризующий коммуникативные потенции
культуры, которые позволяют выявить наличие универсальных и специфических знаковых систем в творческих и
повседневных практиках личности, в том числе – в контексте массовой культуры. Обозначены функциональные
аспекты текста как коммуникативного процесса и коммуникативного кода. Массовая культура представлена как
метасемиотическое образование, в котором текст-код обладает специфическими характеристиками: отсутствием
текстов-оригиналов, одновременным продуцированием и существованием текста в различных модусах,
наличием семантической установки на интерпретацию текста, которая оказывается симуляцией или имитацией
интерпретации, специфическим (иллюстративным) заимствованием классических текстов. Обозначена
бинарная оппозиция осмысления массовой культуры как текста и контекста современной отечественной
культуры.
Ключевые слова: текст, код, массовая культура, элитарная культура, семиотика, подтекст, контекст,
коммуникация, интерпретация, имитация.
T. I. Erokhina
Text – the Code of Mass Culture
The interpretation of a text as a code of mass culture is presented in the article in two aspects: the analysis of the
definition of the text in semiotic discourse actualized understanding of the text as a cultural code; the definition of the
ontological significance of the text in terms of conceptualizations of mass culture phenomena and processes. It marks a
semiotic construction of the text as a cultural code, in which it shows many-valued and multi-level understanding of the
text. The text is defined as a basic concept characterizing the communicative potency of culture. It can detect the
presence of universal and specific sign systems in creative and everyday practices of the person, including the context
of mass culture. It marks functional aspects of the text as a communicative process and a communicative code. The
popular culture is represented as meta-semiotic formation, where the text code has specific characteristics: absence of
text originals, production and the existence of different modes of text at the same time, presence of the semantic aim of
the text interpretation, which can be simulation or imitation of interpretation, a specific (illustrative) borrowing of
classical texts. The binary opposition of understanding popular culture as text and context of contemporary Russian
culture is specified.
Keywords: text, code, mass culture, elite culture, semiotics, subtext, context, communication, interpretation,
imitation.
Коды культуры традиционно рассматриваются в гуманитарном знании в семиотическом аспекте как «ключ» к пониманию конкретного типа культуры и как совокупность знаков (символов), смыслов (и их комбинаций), которые заключены в любом предмете материальной и духовной деятельности человека.
В культурологии именно второе из вышеназванных значений кода культуры становится
наиболее актуальным и востребованным, поскольку на первый план выдвигается содержание
и понимание культурных текстов. Функционирование кода культуры возможно при условии его
самодостаточности (для производства, трансляции и сохранения человеческой памяти), откры-
____________________________________________
© Ерохина Т. И., 2015
Текст – код массовой культуры
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
тости, универсальности. Именно благодаря этим
характеристикам код культуры становится онтологическим основанием существования «диалога
культур».
В семиотической парадигме код культуры,
прежде всего, коррелирует с категорией «текст»,
поскольку семиотическая модель культуры ориентирована на понимание любого культурного
объекта или процесса как системы знаков. Принимая во внимание, что восприятие текста обусловлено культурными стереотипами (национальными, идеологическими, гендерными и
т. д.), текст становится кодом массовой культуры, которая, в свою очередь, ориентирована на
моделирование и тиражирование стереотипов и
шаблонов восприятия, поведения, бытования явлений и процессов культуры.
Рассмотрение текста как кода массовой культуры в данной статье предполагает наличие двух
векторов.
Первый – анализ дефиниции «текст» в семиотическом дискурсе, предлагающем понимание
текста как кода культуры.
Второй – определение онтологической значимости текста как кода в аспекте осмысления
массовой культуры.
Кроме того, задачей статьи стало создание
определенного «глоссария», в котором внимание
сконцентрировано на осмыслении и интерпретации дефиниции «текст» в современных гуманитарных исследованиях.
Обратимся к первому вектору. Дефиниция
«текст» как концептуальное основание изучения
массовой культуры генетически связана с семиотическим подходом, выработанноым в культурологии.
Несмотря на обширное поле семиотических
исследований, верификация дефиниции «текст»
представляется проблематичной. Изучение текста в общем плане (как семиотического дискурса
культуры) и локально (как системы и коммуникативного кода) представлено в работах Р. Барта,
К. Леви-Стросса, Ю. Лотмана, З. Минц, Г. Моймира, И. Паперного, Ч. Пирса, Г. Почепцова,
Ф. де Соссюра, У. Эко и др. Однако анализ категории текста имеет различные интенции в литературоведении и искусствоведении (Р. Барт,
Ю. Лотман, З. Минц, Г. Моймир, У. Эко), мифокритике (Р. Барт, К. Леви-Стросс), социологии
культуры (П. Бурдье, М. Мосс), языкознании и
теории речевой коммуникации (Ж. Деррида,
Ю. Степанов, Ф. де Соссюр, У. Эко). В рамках
названных тенденций текст трактуется как арте38
факт (Г. Моймир) и как «генератор смыслов»
(Ю. Лотман), содержащихся, в том числе, в невербальных источниках (М. Бахтин, Г. Крейдлин,
Ю. Лотман).
Текст в семиотике культуры понимается как
многосмысленное образование. Трансформация
понятия «текст» определена в работах
Ю. М. Лотмана, который выделял
− первичное понимание текста: «Подчеркивавшие его единую сигнальную природу, или
нерасчленимое единство его функций в некоем
культурном контексте, или какие-либо иные качества, имплицитно или эксплицитно подразумевали, что текст есть высказывание на каком-либо
одном языке» [13, с. 129–132];
− и семиотическое понимание текста, принципиальным отличием которого становилась
«двойная кодировка» сообщения: «для того чтобы данное сообщение могло быть определено
как “текст”, оно должно быть как минимум дважды закодировано» [13, с. 129–132].
Следующий шаг – появление и интерпретация
текстов «второго порядка», которые изначально
были ориентированы на наличие подтекста и перекодировки: «Особый структурный смысл получали такие случаи, когда соединялись тексты
на принципиально различных языках, например,
словесная формула и ритуальный жест. Получающийся в результате текст второго порядка
включал расположенные на одном иерархическом уровне подтексты на разных и взаимно не
выводимых друг из друга языках. Возникновение
текстов типа “ритуал”, “обряд”, “действо” приводило к совмещению принципиально различных типов семиозиса и – в результате – к возникновению сложных проблем перекодировки,
эквивалентности, сдвигов в точках зрения, совмещения различных “голосов” в едином текстовом целом» [13, с. 129–132].
В дальнейшем трансформация текста приводит к появлению художественных текстов:
«Многоголосый материал получает дополнительное единство, пересказываясь на языке данного искусства. Так, превращение ритуала в балет сопровождается переводом всех разноструктурных подтекстов на язык танца. Языком танца
передаются жесты, действия, слова и крики и
самые танцы, которые при этом семиотически
“удваиваются”. Многоструктурность сохраняется, однако она как бы упакована в моноструктурную оболочку сообщения на языке данного
искусства» [13, с. 129–132].
Т. И. Ерохина
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Текст становится базовым концептом, характеризующим коммуникативные потенции культуры, позволяющие выявить наличие универсальных и специфических знаковых систем в творческих и повседневных практиках личности, в том
числе в контексте массовой культуры.
Массовая культура (как часть культуры) может быть рассмотрена как метасемиотическое
образование, включающее не только тексты, но и
метатексты («тексты о текстах» [11, с. 13]). Опираясь на методологическую базу семиотики, мы
понимаем под текстом не только сообщение, но
и «объекты культуры, несущие целостный смысловой комплекс» [14, с. 17], текст предстает как
система, «генератор смыслов» [11, с. 189].
Семиотический анализ культуры актуализирует функциональные аспекты текста. Обозначим наиболее востребованные функции текста:
− Коммуникативная функция, которая изначально заложена в любом тексте, поскольку
предполагает наличие адресата.
− Смыслообразующая, «творческая» функция. Она не только определяет значение той или
иной информации, содержащейся в тексте, но и
формирует текст в качестве «генератора смыслов» (Ю. Лотман). Творческая функция текста
определяется также «приращением смысла» [11,
с. 189], поскольку процесс понимания текста не
только связан с необходимостью дешифровки
(реконструкции кодов по тексту), но и предполагает овладение новым языком. Таким образом,
смысл текста «подвергается в ходе культурного
функционирования текста сложным переработкам и трансформациям» [11, с. 189], появляется
новая концепция «содержания», «означающее
“ищет” свое означаемое» [14, с. 8–9].
− Функция манифестации языка. Принимая
во внимание, что текст «принципиально гетерогенен и гетероструктурен» [11, с. 190], текст в
культуре претендует на создание «нового языка». Диалогичность текста, а также внесение
«игровых» отношений между уровнями текста,
текстом и автором, текстом и читателем способствует манифестации нескольких языков, созданию «полиглотизма».
− В числе значимых функций текста необходимо обозначить функцию «восстановления памяти», обусловленную тем, что тексты образуют
«свернутые мнемотические программы» [11,
с. 190].
Ю. Лотман выделяет два подхода к взаимодействию понятий «текст» и «культура»: первый
Текст – код массовой культуры
подход предполагает рассмотрение культуры как
совокупности текстов, и в таком случае функция
выступает по отношению к текстам как метатекст; второй подход определяет культуру как
совокупность функций, обозначая текст как производную от функции и предполагая, таким образом, исследование текста и функции как одноуровневых объектов. Функциональность (и полифункциональность) текста задана наличием
инварианта текстов.
Таким образом, обоснованная Ю. Лотманом
концепция семиотики культуры, определяющая
принципы типологического изучения культуры
как системы кодов, метаязыка культурных текстов, культуры и языка в целом, не только расширяет границы понятия текста, но и задает
принципиально новый подход к осмыслению явлений культуры в аспекте семиотического механизма культуры.
Необходимо также разграничить понятия
«текст» и «знак», учитывая сложившуюся
научную традицию рассмотрения в контексте
семиологии сходства этих дефиниций.
Основу нашего разграничения составляют,
прежде всего, содержательные параметры. Понятие «знак» в современном гуманитарном знании
представлено не только как изображение, обозначение чего-либо или единица языка, но и как
феномен культуры, подразумевает, что «все явления культуры суть системы знаков» [18,
с. 257]. При этом в научной сфере возникает дискуссия, которая условно может быть сведена к
двум противоположным точкам зрения. Первая
представлена, в частности, в теории Р. Барта,
утверждавшего, что знак включает три типа отношений (символическое, парадигматическое и
синтагматическое) [1, с. 246–247] и выбор одного типа отношения в качестве доминирующего
предполагает определенную идеологию. Исходя
из собственных научных предпочтений, Р. Барт
определяет структурализм как переход от символического сознания к парадигматическому, подчеркивая «устаревание» слова символ и «терминологический сдвиг» в пользу знака.
Вторая точка зрения наиболее последовательно выражена в теории А. Лосева, для которого
термины «знак» и «символ» являются «прямыми
конкурентами» [10, с. 106], и в этом контексте
знак становится «зародышем» символа, «неразвернутым символом».
Рассматривая текст как систему, мы определяем знак элементом этой системы. Создание
нового текста как системы происходит за счет
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
изменения (или исчезновения) традиционного
значения знака, то есть во многом благодаря
трансформации знака в символ.
Процесс перехода знака в символ осуществляется вследствие нескольких процедур.
Во-первых, происходит наполнение знака новым содержанием (создание новой концепции
знака). Эта процедура может быть обозначена
как «обновление первичной системы выражения» [14, с. 7]. Смысл художественного произведения не сводится к определенной идее, он связан с процессом коммуникации (как «кодифицированной формой» коммуникации, так и «аффективным инструментом приобщения» [1, с. 248]),
поэтому для нового символического знака важнее означаемое, а не означающее (происходит
процесс «приращения смысла»). Тексту присуща
множественность смыслов, о которой Р. Барт
говорил как о множественности не просто допустимой, а «неустранимой».
Во-вторых, трансформация знака происходит
за счет создания «нового языка», который также
вписан в бинарную систему «текст/знак» и формирует новый коммуникативный акт, меняя механизмы коммуникации: «слову-объекту стали
намеренно приписывать множественные смыслы, умножая их до бесконечности и не останавливаясь ни на одном фиксированном означаемом» [1, с. 248].
Принципиальным становится также разграничение понятий «текст» и «произведение», предложенное Р. Бартом, анализирующим в первую
очередь специфику постмодернистского текста.
К специфическим чертам текста относятся парадоксальность; принципиальная «разомкнутость»
(«Произведение замкнуто, сводится к определенному означаемому. <…> В Тексте, напротив,
означаемое бесконечно откладывается на будущее» [1, с. 416]); символичность («произведение,
понятое, воспринятое и принятое во всей полноте своей символической природы,  это и есть
текст» [1, с. 417]); присущая тексту «неустранимая» (а не допустимая) множественность
смыслов («всякий текст есть между-текст по отношению к какому-то другому тексту»
[1, с. 418]).
Обращение к семиотической концепции культуры акцентирует внимание на коммуникативной функции текста, в котором информационное
значение перестает быть доминирующим.
Коммуникативный акт, создателем и участником которого становится текст, включает сложный процесс кодирования и раскодирования со40
общения, поскольку, как отмечает Ю. Лотман,
коммуникативный акт представляет «перевод,
перекодировку сообщения» [11, с. 64], где даже
информация, передающаяся от адресата к адресанту, уже предполагает присвоение текста, то
есть перевод на свой «язык».
Процесс перекодирования имеет онтологическое, моделирующее значение в культуре: «культура в своем внутреннем движении постоянно и
целенаправленно умножает механизмы, затрудняющие процесс передачи сообщений» [11, с. 64].
Коммуникативность как важнейшее свойство
культуры подчеркнута в концепции диалогичности текстов М. Бахтина. Определяя текст как
«первичную данность (реальность)», исследователь отмечает, что «событие жизни текста, то
есть его подлинная сущность, всегда развивается
на рубеже двух сознаний, двух субъектов»
[2, с. 285]. Соответственно, понимание текста
диалогично и предполагает как минимум овладение определенной знаковой системой. Но
текст, по мнению М. Бахтина, никогда не может
быть «переведен до конца, ибо нет потенциального единого текста текстов» [2, с. 285]. Принципиальная непереводимость текстов объясняется не просто диалогичностью, а полифоничностью культуры, в которой звучат «голоса иногда
бесконечно далекие, безыменные, почти безличные <…>, почти неуловимые, и голоса близко,
одновременно звучащие» [2, с. 303].
Для нас важным становится утверждение исследователя, что диалогичные (полифоничные)
отношения, моделирующиеся в культуре, характерны для любого текста, ибо «слово хочет быть
услышанным, понятым, отвеченным и снова отвечать на ответ, и так ad infinitum. Оно вступает
в диалог, который не имеет смыслового конца»
[2, с. 306].
Очевидно, что культурное пространство, создающееся текстами, предполагает принципиальную бесконечность диалога.
Бесконечность диалога определяется ориентированностью текстов (как и личности) «на
Другого» (П. Рикер). Не останавливаясь подробно на онтологическом значении языковых конструктов, которые приводят к символизации
языка и языковой личности, отметим лишь, что
суть символической функции языковой личности, по П. Рикеру, заключается в ее двойственности: смысл символа отсылает к экзистенциальному опыту, а обращение к Другому сопровождается скрытыми коннотациями. Таким образом,
акт высказывания всегда выходит за собственТ. И. Ерохина
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ные пределы, становится метафорой, поиском
интерпретаций смыслов [16].
Понимание коммуникации как символической
сферы встречаем и у М. Мосса, обозначившего
распознавание направленности Другого на Меня,
символизацию обмена, «о-значивание» любого
проявления моего отношения к Другому [15].
Ю. Лотманом была предложена семиотическая схема коммуникативного акта, в которой
продемонстрированы кодирующие и раскодирующие процедуры коммуникации.
Участники диалога (адресант и адресат) пользуются не одним общим, а «двумя различными,
но в определенной степени пересекающимися
кодами» [11, с. 64]. Структура текста усложняется, поскольку текст «обнаруживает свойства интеллектуального устройства: он не только передает вложенную в него извне информацию, но и
трансформирует сообщения и вырабатывает новые» [11, с. 161].
Среди наиболее значимых вариантов процессов коммуникации обозначим следующие:
− Первый процесс  общение между адресантом и адресатом. Несмотря на символичность (и сознательную символизацию) текста, он
изначально выполняет информационную функцию, связанную с содержательным аспектом текста.
− Второй процесс коммуникации – функция
общения между адресатом и культурной традицией. В теории Ю. Лотмана данная функция
текста осмыслена в аспекте «коллективной культурной памяти» [11, с. 161], где текст обнаруживает способность к пополнению и актуализации
(или забыванию) аспектов вложенной в него информации.
− Третий процесс – общение читателя с самим собой. Исходя из каноничности текстов,
Ю.Лотман обращает внимание на актуализацию
определенных сторон личности адресата, где
текст становится своего рода медиатором, способствующим «перестройке личности читателя,
изменению ее структурной самоориентации и
степени ее связи с метакультурными конструкциями» [11, с. 162].
− Четвертым процессом является общение
читателя с текстом: текст становится «равноправным собеседником, обладающим высокой
степенью автономности. И для автора (адресанта), и для читателя (адресата) он может выступать как самостоятельное интеллектуальное образование, играющее активную и независимую
роль в диалоге» [11, с. 161]. Текст выходит за
Текст – код массовой культуры
рамки медиативной функции и может сам выступать в качестве адресанта.
− Пятый процесс определен в теории
Ю. Лотмана как общение между текстом и
культурным контекстом, то есть способность
текста в новой коммуникативной ситуации актуализировать «скрытые аспекты своей кодирующей системы» [11, с. 161].
Таким образом, дефиниция «текст» является
базовым кодом бытования, функционирования и
интерпретации культуры.
Второй вектор осмысления текста – выявление семиотического кода массовой культуры.
Онтологическая значимость текста для изучения массовой культуры подчеркивается в работах современных исследователей.
Понимание текста как кода массовой культуры представлено в работах Н. И. Киященко, который обращает внимание на то, что массовая
культура может быть рассмотрена как а) комплекс социокультурных ценностей, соответствующих уровню потребностей и вкусу массового
потребителя, и б) тексты художественной
культуры, ставшие доступными массовой аудитории при помощи технологий массового производства, медиатизации и т. д. [8].
Отличительной
особенностью
текстов
популярной культуры является их практически
одновременное
продуцирование
и
существование
в
различных
модусах,
обусловленных многообразием типов медиации.
Так, текст может существовать одновременно
как роман, фильм, телесериал, комикс, его
элементы
входят
в
различные
виды
видеокультуры, в рекламу, что, в свою очередь,
ведет к продуцированию новых текстов и т. д.
«Популярный
вкус»,
по
мнению
Н. И. Киященко, не имеет ничего общего с
представлениями об оригинальности и новизне
явлений культуры, напротив, он ориентирован на
внутреннюю
устойчивость,
«узнаваемость»
моделей, на отклик «вечных» чувств, страхов и
надежд в душе потребителя, на созвучность
используемых ими архетипов и мифологем
жизненным интересам каждого потенциального
читателя/зрителя [8]. Поэтому в массовой
культуре практически утрачивается понятие
текста-оригинала. Это происходит прежде всего
потому, что тексты-«оригиналы» массовой
культуры не представляют собой «новаторских»
или собственно «оригинальных» текстов,
характерных для модернизма или «элитарного»
искусства. Кроме того, текст, созданный на
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
основе «первичного» текста (являющегося
репродукцией, симуляцией), текст в другом
пространстве культуры вовсе не cтремится точно
воспроизводить «смысл» и даже структуру
текста-оригинала, а скорее, берет из него
нарративные структуры, которые наиболее
подходят для его собственных производящих
механизмов. Таким образом, тексты массовой
культуры
становятся
хранилищем
потенциальных значений, которые могут
меняться в зависимости от их прочтения той или
иной группой.
Другой важной особенностью текстов массовой культуры является то, что они должны отвечать одновременно вкусам наибольшего числа
потребителей, чтобы войти в популярную культуру и иметь коммерческий успех. Таким образом, по мнению Н. И. Киященко, среда потребления продуктов и текстов массовой культуры
является весьма разнородной, и для обеспечения
успеха эти тексты должны быть полисемантичны, дабы соответствовать вкусам и потребностям различных групп и индивидов, придающих им разные смыслы, а также быть релевантными для непосредственного бытия этих групп и
индивидов [8].
Е. Кожемякин выделяет бинарные оппозиции
анализа текстов массовой культуры: «элитарное»/«массовое» и «уникальное» («творческое»)/«массовое» («шаблонное») [9].
Первая дихотомия «элитарное»/«массовое»
вполне традиционна для культурологических
теорий и имеет определенное социальноэкономическое основание, в соответствии с которым «элитарное» мыслится как принадлежащее к привилегированным социальным группам,
разделяющим особую, герметичную систему
вкусов, норм и традиций, а «массовое» – как
свойственное широким, недифференцированным
слоям общественности с «усредненными» вкусами, нормами и традициями.
Вторая дихотомия основана на идее о ценности культурного текста, которая тем выше, чем
более «авторским», неповторимым является произведение, и тем ниже, чем более клишированным и серийным оно представляется. Очевидно,
эта идея носит оценочный характер и предполагает обращение к личному эстетическому опыту
и принятым в конкретном сообществе образцам
«высокого искусства» [9].
В дискурсе взаимодействия элитарной и массовой культуры обращается к текстам
Т. С. Злотникова, акцентируя внимание на ими42
тационном характере текстов массовой культуры: «Мотивы, коды, мифологемы, пришедшие из
русской классики, в масскультовском тексте
<…> учитывают опыт и неопытность читателей,
части которых автор словно подмигивает: ”Вот
мы какие с вами элитарные”, думаем и шутим,
печалимся и восхищаемся по одним и тем же поводам» [7, c. 204].
У. Эко, предлагая рассматривать массовую
культуру в контексте семиотического подхода,
определяет ее не столько как систему знаков,
сколько как среду, в которой функционирует
«нечто как знак». Он отмечает, что «семиологов
в меньшей степени интересуют проблемы сосуществования массового и немассового, эстетической оценки явлений массовой культуры, а скорее – устроение самого коммуникативного поля,
в котором нечто функционирует и распознается
как текст массовой культуры. Иными словами,
массовая культура трактуется здесь как коммуникационная система, условием возможности
которой выступают знаковые системы. Это основание позволяет рассматривать тексты массовой
культуры не как комплексы уже устоявшихся
знаков, при изучении которых исследователю
необходимо обнаружить явные и неявные значения закрепленными за ними «объективно», а как
процесс семиозиса, в ходе которого реципиент
обнаруживает в некоторых объектах знаковые
функции и интерпретирует их в соответствии с
определенной системой правил – кодом, принятым в системе массовой культуры. С этим связана семиотическая установка на описание правил,
по которым объекты массовой культуры интерпретируются широкой аудиторией» [17].
С. Зенкин, определяя массовую культуру как
специфическую субкультуру, отмечает, что массовая культура обостряет момент игры в тексте:
с позиций другого способа кодирования текст
приобретает черты повышенной условности,
подчеркивается его игровой характер (иронический, пародийный, театрализованный и т. д.
смысл). Одновременно подчеркивается роль границ текста, как внешних, отделяющих его от внетекста, так и внутренних, разделяющих участки
различной кодированности [6].
Игровые дискурсы текстов как кодов массовой культуры представлены в исследованиях
Д. Ю. Густяковой, которая, обращаясь к современным постановкам классической оперы, акцентирует внимание на полилингвизме массовой
культуры и прямолинейности иллюстративных
приемов, «которые позволяют перевести классиТ. И. Ерохина
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ческий текст русской художественной культуры
на более понятный универсальный код» (курсив
мой. – Т. Е.) [4, с. 259].
Кроме рассмотренных выше особенностей
текста как кода массовой культуры, исследователи отмечают специфику ее подтекста и контекста.
Так, И. Дацкевич пишет о подтексте произведений массовой культуры, отмечая, впрочем,
что подтекст текстов массовой культуры всегда
прозрачен: «Идеальный герой боевика или приключенческого фильма – это одновременно и сам
зритель, и “духовный наставник” зрителя» [5].
Подтекст иллюзорен, он создается искусственно,
подобно тому как симулируется особая интимность, своего рода «подмигивание», выявленное
выше: «массовая культура также симулирует и
интимный контакт с человеком. Интимные проблемы активно обсуждаются в передачах, в том
числе и в тех, что представляют собой некое
шоу, интимные проблемы становятся основой
сериалов и фильмов, целевой аудиторией которых являются подростки (молодежные сериалы,
молодежные комедии), снимаются специальные
подростковые телешоу, снимаются порнофильмы, эротика вкрапляется во многие фильмы, сюжетная основа которых любовь, а также подтекстуально присутствует во многих рекламных роликах и на рекламных плакатах. Везде есть симуляция интима, но нет настоящей сакральной
интимности» [5]. Подтекст не предполагает психологизма или появления дополнительных, неявных смысловых коннотаций, напротив, подтекст имитирует глубину и сложность смысла,
позволяя, таким образом, актуализировать «элитарное» в «массовом».
Особую роль в текстовом дискурсе массовой
культуры занимает дефиниция контекста, которая может быть рассмотрена как минимум в двух
ракурсах:
− тексты культуры, которые становятся контекстом формирования массовой культуры;
− массовая культура, выступающая в качестве контекста, формирующего тексты культуры.
В современных исследованиях наиболее часто
встречается вторая трактовка контекста, в которой массовая культура определяется в качестве
доминирующего текста, моделирующего последующие тексты культуры.
Подобной точки зрения придерживается, в
частности, П. Бычков: «Массовая культура – это
не столько культурные тексты, сколько доминирующий компонент современной культуры» [3].
Текст – код массовой культуры
В основе противопоставления массовой культуры текстам находится, по мнению исследователя,
переход от текстовой культуры к культуре
экранной.
«Последствием перехода от текстовой культуры к экранной стала трансформация абстрактного мышления, то есть логичного и
связного, в оперировании дискретными стереотипными понятиями, символами, которые с трудом обеспечивают целостность хаотичным мозаичным образам. К примеру, если за восприятием
текста литературного произведения стоят абстрактные понятия, которые невидимы глазу, как
например, художественные значения и смыслы,
то звуковые и зрительные образы, предлагаемые
экранной культурой, самодостаточны и не нуждаются в дополнительном декодировании, их
значение скрыты в них самих. Образцы и нормы
человеческого поведения, межличностной коммуникации, деятельности и взаимодействия людей с различными компонентами окружающей
социокультурной действительности создаются
самими людьми. Это становится возможным
благодаря процессу коммуникации, в форме создания и интерпретации текстов – в данной
текстовой деятельности. Текст, понимаемый
как единица коммуникации, представляет собой
иерархическую структуру коммуникативнопознавательных программ, закладываемых в индивидуальное сознание посредством общей концепции или замысла (коммуникативной интенции) общества, социальной группы или общности, а текстовая деятельность становится ключевым механизмом социокультурного регулирования, обеспечивающего (через включение в диалог «субъектности», то есть сознания и интеллекта, воли и эмоций, а также интенции субъекта
общения) возможность обмена между людьми
самой деятельностью и ее продуктами» [3].
Таким образом, можно утверждать, что в
культурологическом знании сложились определенные традиции осмысления текста как кода
массовой культуры. Опираясь на семиотические
конструкции текста как кода культуры, в которых выделяется многосмысленное и многоуровневое понимание текста, определение коммуникативных функций текста как коммуникативного
процесса и коммуникативного кода, современные исследователи акцентируют внимание на
осмыслении массовой культуры как текста и текста как кода массовой культуры. К специфическим характеристикам «текста-кода» массовой
культуры
относятся
отсутствие
текстов43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
оригиналов, одновременное продуцирование и
существование текста в различных модусах,
наличие семантической установки на интерпретацию текста, которая оказывается симуляцией
или имитацией интерпретации, специфическое
(иллюстративное) заимствование классических
текстов, а также наличие бинарной оппозиции
осмысления массовой культуры как текста и
контекста современной отечественной культуры.
Библиографический список
1. Барт, Р. Избранные работы: Семиотика.
Поэтика [Текст] / Р. Барт. – М.: Изд. группа
«Прогресс», «Универс», 1994. – 616 с.
2. Бахтин, М. М.
Эстетика
словесного
творчества [Текст] / М. М. Бахтин. – М.:
Искусство, 1979. – 424 с.
3. Бычков, П. Г. Социально-интеграционный
потенциал
массовой
культуры
постиндустриального
общества
[Текст] /
П. Г. Бычков : автореф. дис. … канд. культурол. :
спец. 24.00.01 «Теория и история культуры». –
СПб., 2014. – 25 с.
4. Густякова, Д. Ю. Письмо как текст и
«письмо» как деятельность: Татьяна и Онегин в
современных постановках классической оперы
[Текст] / Д. Ю. Густякова // Филология и
культура. Philology And Culture. – 2014. – № 4
(38). – С. 255–260.
5. Дацкевич, И. Феномен массовой культуры
[Электронный ресурс] / И. Дацкевич. – Режим
доступа:
http://polutona.ru/books/datskevichfenomen-p1.pdf
6. Зенкин, С. Массовая культура – материал
для художественного творчества: к проблеме
текста в тексте [Электронный ресурс] /
С.
Зенкин. –
Режим
доступа:
http://viperson.ru/wind.php?ID=597536&soch=1
7. Злотникова,
Т. С.
Имитация
«документального»
и
симуляция
«художественного» в современной массовой
культуре [Текст] / Т. С. Злотникова // Филология
и культура. Philology And Culture. – 2014. – № 3
(37). – С. 201–206.
8. Киященко, Н. И. Современные концепции
эстетического
воспитания
[Электронный
ресурс] / Н. И. Киященко. – Режим доступа:
http://sbiblio.com/BIBLIO/archive/kijashenko_sovre
mennie/02.aspx
9. Кожемякин,
Е.
Семиозис
массовой
культуры: общая модель и частные дескрипции
[Электронный
ресурс] /
Е.
Кожемякин //
Современный дискурс-анализ. Семиозис в
44
массовой культуре – Электронный журнал. –
2013. –
Выпуск
7. –
Режим
доступа:
www.discourseanalysis.org.ili.
10. Лосев, А. Ф. Проблема символа и
реалистическое
искусство
[Текст] /
А. Ф. Лосев. – М.: Искусство, 1995. – 320 с.
11. Лотман, Ю. М. История и типология
русской культуры [Текст] / Ю. М. Лотман. –
СПб.: Искусство-СПБ, 2002. – 768 с.
12. Лотман, Ю. М. Семиосфера [Текст] /
Ю. М. Лотман. – СПб.: Искусство-СПБ, 2000. –
704 с.
13. Лотман, Ю. М. Семиотика культуры и
понятие текста [Текст] / Ю. М. Лотман //
Избранные статьи : в 3-х тт. Т. 1. – Таллинн:
Александрия, 1992. – С. 129–132.
14. Моймир, Г. Знакотворчество: Семиотика
русского авангарда [Текст] / Г. Моймир. – СПб.:
Академический проект, Изд-во ДНК, 2007. –
519 с.
15. Мосс, М. Общества. Обмен. Личность:
труды по социальной антропологии [Текст] /
М. Мосс. – М.: ИФ «Восточной литературы»
РАН, 1996. – 359 с.
16. Рикер, П. Я-сам как другой [Текст] /
П. Я. Рикер. –
М.:
Изд-во
гуманитарной
литературы, 2008. – 419 с.
17. Эко, У. Инновация и повторение. Между
эстетикой модерна и постмодерна [Электронный
ресурс] /
У.
Эко. –
Режим
доступа:
http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Eko/
Inn_Povt.php
18. Эко, У. Отсутствующая структура.
Введение в семиологию [Текст] / У. Эко. – СПб.:
Симпозиум, 2006. – 544 с.
Bibliograficheskij spisok
1. Bart, R. Izbrannye raboty: Semiotika. Pojetika
[Tekst] / R. Bart. – M.: Izd. gruppa «Progress»,
«Univers», 1994. – 616 s.
2. Bahtin, M. M. Jestetika slovesnogo
tvorchestva [Tekst] / M. M. Bahtin. – M.: Iskusstvo,
1979. – 424 s.
3. Bychkov, P. G. Social'no-integracionnyj
potencial massovoj kul'tury postindustrial'nogo
obshhestva [Tekst] / P. G. Bychkov // Avtoreferat
dissertacii na soiskanie uchenoj stepeni kandidata
kul'turologii : spec. 24.00.01 «Teorija i istorija
kul'tury». – SPb., 2014. – 25 s.
4. Gustjakova, D. Ju. Pis'mo kak tekst i «pis'mo»
kak dejatel'nost': Tat'jana i Onegin v sovremennyh
postanovkah
klassicheskoj
opery
[Tekst] /
Т. И. Ерохина
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
D. Ju. Gustjakova // Filologija i kul'tura. Philology
And Culture. – 2014. – № 4 (38). – S. 255–260.
5. Dackevich, I. Fenomen massovoj kul'tury
[Jelektronnyj resurs] / I. Dackevich. – Rezhim
dostupa:
http://polutona.ru/books/datskevichfenomen-p1.pdf
6. Zenkin, S. Massovaja kul'tura – material dlja
hudozhestvennogo tvorchestva: k probleme teksta v
tekste [Jelektronnyj resurs] / S. Zenkin. – Rezhim
dostupa:
http://viperson.ru/wind.php?ID=597536&soch=1
7. Zlotnikova, T. S. Imitacija «dokumental'nogo»
i simuljacija «hudozhestvennogo» v sovremennoj
massovoj kul'ture [Tekst] / T. S. Zlotnikova //
Filologija i kul'tura. Philology And Culture. –
2014. – № 3 (37). – S. 201–206.
8. Kijashhenko, N. I. Sovremennye koncepcii
jesteticheskogo vospitanija [Jelektronnyj resurs] /
N.
I.
Kijashhenko. –
Rezhim
dostupa:
http://sbiblio.com/BIBLIO/archive/kijashenko_sovre
mennie/02.aspx
9. Kozhemjakin, E. Semiozis massovoj kul'tury:
obshhaja model' i chastnye deskripcii [Jelektronnyj
resurs] / E. Kozhemjakin // Sovremennyj diskursanaliz. Semiozis v massovoj kul'ture – Jelektronnyj
zhurnal. – 2013. – Vypusk 7. – Rezhim dostupa:
www.discourseanalysis.org.ili.
10. Losev, A. F. Problema simvola i
realisticheskoe iskusstvo [Tekst] / A. F. Losev. – M.:
Iskusstvo, 1995. – 320 s.
11. Lotman, Ju. M. Istorija i tipologija russkoj
kul'tury [Tekst] / Ju. M. Lotman. – SPb.: IskusstvoSPB, 2002. – 768 s.
12. Lotman, Ju. M. Semiosfera [Tekst] /
Ju. M. Lotman. – SPb.: Iskusstvo-SPB, 2000. –
704 s.
13. Lotman, Ju. M. Semiotika kul'tury i ponjatie
teksta [Tekst] / Ju. M. Lotman // Izbrannye stat'i : v
3-h tt. T. 1. – Tallinn: Aleksandrija, 1992. –
S. 129–132.
14. Mojmir, G. Znakotvorchestvo: Semiotika
russkogo avangarda [Tekst] / G. Mojmir. – SPb.:
Akademicheskij proekt, Izd-vo DNK, 2007. – 519 s.
15. Moss, M. Obshhestva. Obmen. Lichnost':
trudy po social'noj antropologii [Tekst] / M. Moss. –
M.: IF «Vostochnoj literatury» RAN, 1996. – 359 s.
16. Riker, P. Ja-sam kak drugoj [Tekst] /
P. Ja. Riker. – M.: Izd-vo gumanitarnoj literatury,
2008. – 419 s.
17. Jeko, U. Innovacija i povtorenie. Mezhdu
jestetikoj moderna i postmoderna [Jelektronnyj
resurs] /
U.
Jeko. –
Rezhim
dostupa:
Текст – код массовой культуры
http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Eko/
Inn_Povt.php
18. Jeko, U. Otsutstvujushhaja struktura.
Vvedenie v semiologiju [Tekst] / U. Jeko. – SPb.:
Simpozium, 2006. – 544 s.
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008:316.33/.35
Т. С. Злотникова
Образование в системе кодов массовой культуры
Выполнено по гранту Российского научного фонда № 14–18–01833
В статье представлена концепция, позволяющая определить образование как один из кодов массовой
культуры. Внимание уделяется переносному (расширительному) пониманию образования не как процесса
получения одними и презентации другими субъектами комплекса знаний, а как процедуры формирования
личности. Различаются процессы образования (включая его содержательное и педагогико-технологическое
обеспечение) и учреждения образования. Особое значение имеет социокультурная интерпретация образования
как значимой сферы социума. Для отечественных представлений об образовании важным является внимание к
его социопсихологическим и социально-нравственным аспектам, что позволяет соотнести образование с
массовой культурой в достаточно широком спектре существующих тенденций. Показано, что нравственный
императив всегда был важен для русского гимназиста, школьника, студента, учителя, профессора. Подчеркнуто,
что культурологическая парадигма, как показывает мировой опыт с древнейших времен и до наших дней, может
быть положена в основу любой образовательной деятельности. С другой стороны, очевидно: образовательный
процесс оказывается перед необходимостью учитывать опыт массовой культуры со всем ее принципиальным
простодушием и откровенной апелляцией к элементарности коллективного бессознательного.
Ключевые слова: массовая культура, код, образование, знание, воспитание, школа, университет, социум,
нравственный императив, диалог, призвание, профессия.
T. S. Zlotnikova
Education in the System of Popular Culture Codes
The article presents the concept allowing defining education as one of the codes of popular culture. Special attention
is paid to a portable understanding of education as the process of obtaining one, and presentations by other subjects of
complex knowledge, but as the procedure of formation of the personality. The process of education and educational
institutions vary. Socio-cultural interpretation of education as a significant sector of society has a particular importance.
For Russian views about the education the attention is important towards socio-psychological and socio-moral aspects
of education. This allows correlating education with popular culture in a broad enough range of significant trends. It is
shown that the moral imperative has always been important for a Russian gymnasium student, schoolboy, student,
teacher, and professor. It is emphasized that the cultural paradigm, as international experience shows from ancient times
to the present day, can be the basis for any educational activity. On the other hand, it is obvious: the educational process
should take into account the experience of popular culture with all its fundamental simplicity and a blatant appeal to the
simplicity of the collective unconscious.
Keywords: popular culture, code, education, knowledge, parenting, school, university, society, moral imperative,
dialogue, vocation, profession.
Слово и понятие «образование» в русском
языке и в отечественной культурной, научной,
психолого-педагогической традициях настолько
многозначно, разнообразно и противоречиво, что
его рассмотрение локализуется в соответствии с
проблемой исследования – текстом и контекстом
массовой культуры в ее российском дискурсе.
На основе изысканий, проведенных прежде
всего участниками данного проекта и некоторыми их коллегами (аспирантами и докторантами,
не принимающими участия в настоящей работе),
разводятся уровни и сферы образования с учетом
его присутствия в массовой культуре как отчетливо идентифицируемого кода.
Уровнями, в соответствии с традицией, определяются общее (традиционно понимаемое как
школьное) и высшее (традиционно понимаемое
как университетское). Сферой, которая акцентируется специально, является сфера образования,
имеющего культуросообразную парадигму.
____________________________________________
© Злотникова Т. С., 2015
46
Т. С. Злотникова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Особое внимание уделяется переносному
(расширительному) пониманию образования не
как процесса получения одними и презентации
другими субъектами комплекса знаний, а как
процедуры формирования личности; в связи с
этим обращается внимание на историкокультурный аспект представлений о понятии.
Традиционно, в соответствии с массовыми и
обыденными представлениями, разводятся и сопоставляются понятия «образование», «обучение», «воспитание», «преподавание», «изучение». От Г. Песталоцци идет традиция разделения видов деятельности на (говоря языком отечественных исследователей рубежа ХХ и ХХI
вв.) физическое воспитание, трудовое воспитание, нравственное воспитание, умственное образование. Доминирующим в мире, начиная с
XVIII в. (с эпохи Просвещения) было понятие
«образование» как инвариант «просвещения»,
что экстраполировалось на названия государственных учреждений и научных трудов: Комитет народного образования (Франция, 1791), Министерство народного просвещения (Россия,
1802) и другие, аналогичные.
В традиции словарной интерпретации понятия «образование» особенно примечательным
следует считать рассуждение Вл. Даля. Отметим
особо: собирая плоды деятельности массового
сознания, Даль в своем словаре такого слова как
самостоятельной словарной единицы не помещает. Понятия «образованье», «образованность» и
«образованный» вписаны в словарную статью
«Ображать», «образить» (что трактуется как
«придавать чему образ, обделывать, выделывать
вещь, образ чего из сырья, отесывая или обихаживая припас иным способом»). Как видно из
описания и примеров, приведенных Далем, и о
процессе, и о факте идет речь в связи с трансформациями, претерпеваемыми неким объектом.
К современному, естественно, присутствующему
в массовом сознании, пониманию термина
наиболее близок такой вариант: «Образованье
также степень или состояние кого в сем деле,
или образованность, состоянье образованного,
просвещенье или внешний лоск» [1, с. 613–614].
Слово «образованный» имеет у Даля несколько
толкований, главным из которых, очевидно, следует считать такое: «…человек, получивший образованье, научившийся общим сведениям, познаниям… научно развитой, воспитанный, приличный в обществе, знающий светские обычаи».
Просветительский модус толкования понятия
Далем сконцентрирован в реплике: «первое, ум-
ственное образованье; второе, внешнее; для
нравственного – нет слова» [1, с. 613–614].
Обобщенным и неспецифическим определением понятия является характеристика, приведенная в словарной статье второй половины
ХХ в.: «процесс и результат усвоения систематизированных знаний, умений и навыков» [8,
с. 907].
Различаются процесс образования (включая
его
содержательное
и
педагогикотехнологическое обеспечение) и учреждения образования. Особое значение имеет социокультурная интерпретация образования как значимой
сферы социума.
Институциональные характеристики образования включают характеристику соответствующих учреждений, которые отмечаем применительно к отечественной культурной традиции.
Образование в системе кодов массовой культуры
47
Школа как образовательное учреждение
Характеристика деятельности образовательного учреждения, в том числе и общеобразовательной школы, может осуществляться с разных
позиций. Можно рассматривать школу как социальную организацию, исследуя ее структурные
компоненты, их иерархию и т. д. Можно исследовать школу в организационном и процессуальном аспектах.
Современные исследователи, в том числе
А. Ходырев [4, с. 139–146], настаивают на том,
что исследование вопросов образования в контексте исторической эпохи не может быть замкнуто в
сфере истории, социологии, культурологии и педагогики. Оно имеет шансы на успех лишь при
условии синтетического подхода. Справедливо
считается, что образование и образовательные
учреждения можно рассматривать сквозь призму
социальных отношений в данном обществе, изучая социальную структуру и влияние различных
социальных институтов. Все это придает образованию статус массового и востребованного именно массовыми практиками явления.
Социальный институт, называемый школой
(напомним, что русское значение этого слова
чрезвычайно далеко от греческого – ибо погречески «схоли» – это ‘досуг’, ‘праздность’),
выступает обычно как исторически сложившаяся, устойчивая форма организации совместной
деятельности людей. В то же время социумом
признано, что образование является не только
социальным институтом, но и носителем культуры. Школа в стандартном понимании, зафиксированном в массовом сознании, является посред-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ником в передаче культуры от старшего поколения подрастающему, соединяя неизбежность
знаниевой парадигмы и потребность в реализации парадигмы воспитательной. Это, в соответствии со смыслополаганием русской культуры, и
можно называть «образованием». Воспитание
через коллективную деятельность (отметим, что
здесь просматривается внимание к массовому
сознанию, лишь называемому по-иному) основывалось, например, на таких ценностях советской школы 1950–1960-х гг., как коллективизм и
связанные с ним понятия дружбы и товарищества;
особое значение этому придавал
В. А. Сухомлинский, призывавший готовить детей к последующему коммунистическому бытию
(«задаче возвышения человека я всегда стремился подчинить жизнь детского коллектива»)
[9, с. 137].
Высшие учебные заведения, чья работа существенно влияла на массовое сознание в стране, в
российской традиции были сосредоточены в
крупнейших городах и имели как общие для мировой практики, так и специфически российские
традиции деятельности. К числу таких учебных
заведений, прежде всего, относились университеты: Московский университет, основанный в
1755 г., и Санкт-Петербургский университет, открытый в 1819 г. Казанский университет, учрежденный в 1804 г., был единственным высшим
светским учебным заведением на всю обширную
территорию Казанского учебного округа (от
Урала до Астрахани); в свою очередь, Харьковский университет, основанный в 1805 г., был
средоточием культурной жизни в учебном округе, куда входили Слободская Украина, Орловская, Воронежская, Курская, Полтавская, Николаевская губернии, область Войска Донского,
Причерноморье. Киевский университет имени
Святого Владимира ведет историю с 1833 г. (был
открыт после разгрома польского восстания
1830–1831 гг. и закрытия в связи с этим Виленского и Варшавского университетов) [см.: 10].
На российской территории существовали не связанные непосредственно с отечественной культурной традицией Дерптский университет, образованный в 1802 г., и университет в Гельсингфорсе (основан в 1827 г.).
Деятельность университетов регламентировалась Уставом, согласно которому символом власти ректора была университетская печать, которую ему надлежало «хранить» [См.: 7]. Социально-демографические характеристики профессоров и, особенно, студентов по мере развития
48
университетской жизни вбирали интенции массового сознания и все больше влияли на тенденции в сфере массовой культуры.
Особого внимания заслуживает специфика
организации образования в российских регионах.
Применительно к Ярославской губернии/области
известны и легенды, дискуссии (Ярославское
высших наук училище, указ от 1802 г., Демидовский лицей, университет), известны и конкретные факты (открытие в 1908 г. Учительского института, позднее – педагогического институтауниверситета, медицинского и политехнического/технического
институтов-университетов).
Сложилась определенная и последовательная
кадровая политика, сформировались научные
школы естественно-научного и гуманитарного
профилей [См.: 6, с. 8–24].
Для отечественных представлений об образовании важным является внимание к социопсихологическим и социально-нравственным аспектам образования, что позволяет соотнести образование с массовой культурой в достаточно широком спектре существенных тенденций.
В традициях русской образовательной системы можно отметить два заметно различающихся
подхода, как их воспринимали реальные участники процесса. Первый подход – это своего рода
договор о ненападении между равнодушными
или даже враждебными субъектами. Второй –
это отношение к учению как к радости.
Атмосфера сотрудничества – это атмосфера
«питомника»; «питомниками» в России были
Царскосельский лицей, Тенишевское училище,
гимназия К. И. Мая. Вспоминая о последней, великий «мирискусник» А. Бенуа отмечал, что
нашел там «известный уют, … особенно … полюбившуюся атмосферу», в которой были «умеренная свобода, умеренная теплота… и какое-то
несомненное уважение к моей личности». Таким
образом, можно считать, что характерная для
массового сознания тяга современных подростков в мифотворчеству чужого писателя, сочинившего историю о прекрасной и страшноватой
школе в уединенном месте, куда можно доехать
только с платформы-миража (романы Дж. Роллинг о Гарри Поттере), – это результат компенсаторных бессознательных интенций подростков, лишенных теплоты и уюта в их повседневной школьной жизни.
Нравственный императив всегда был важен
для русского гимназиста, школьника, студента,
учителя, профессора. История российского образования знает множество примеров того, как
Т. С. Злотникова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
личность обучающего повлияла на личность
обучаемого. В связи с этим следует упомянуть и
о царскосельском профессоре Галиче, о ненавязчиво учившем географии К. И. Мае и учителесловеснике его же гимназии Мальхине, о критически настроенном историке, университетском
приват-доценте В. И. Семевском. Характерной
стала едва ли массовая тенденция: не столько
или не только учиться наукам, но – уважать и
любить своего Учителя.
Идеалом для старинного «школяра» в России
всегда был странный, рассеянный, обаятельный
и непримиримый профессор-учитель. Так воспринимал В. Шкловский лингвиста Бодуэна де
Куртенэ, а наши современники Г. Почепцов или
Б. Егоров – Ю. Лотмана. С другой стороны, ученики надолго и недобро запоминают учителя,
который, как заметил писатель и педагог Н. Вагнер, смотрел «на всех волком». Великие в иной
сфере люди, работая как педагоги, могли угнетать детей своей нелюбовью к ним и страхом перед ними (В. Первов рассказал о такой истории
применительно к В. Розанову и его ученику
М. Пришвину) [См.: 2].
Особо отмеченной должна быть культурологическая парадигма образования.
В российской традиции культурологически
обеспеченное образование опирается на опыт
образовательной деятельности в таких научных
направлениях, как философия, искусствоведение,
история, филология, социология. Может рассматриваться в 2 значениях: как обучение научным дисциплинам гуманитарного цикла, в
первую очередь – культурологии, теории культуры, истории культуры, и как механизм педагогической деятельности, основанной на принципе
культуросообразности [См.: 3, с. 289–297].
При обращении к проблеме культурологически детерминированного образования невозможно не учитывать общие проблемы образования. В
то же время термин «образование» и в этом, конкретном случае (как это было показано выше, в
связи с этимологическими аспектами понятия) не
толкуется однозначно. В социологии оно понимается как специфический социальный институт.
В философии (И. Г. Гердер) устанавливается
непосредственная связь между культурой и образованием, которое предлагается заменить более
широким понятием «просвещение». Подчеркнем
особо: в культурологии (В. Библер) разводятся
понятия «человек образованный» и «человек
культуры». Образование интерпретируется как
важнейшая культурная ценность, оно рассматри-
вается как системная целостность, включающая синхронные и диахронные процессы цивилизационного характера. В качестве субъектнообъектного центра учебных курсов выдвигается
личность в многозначности ее психологических,
философских, культурологических, исторических, педагогических характеристик.
Культурологическая парадигма, как показывает мировой опыт с древнейших времен и до
наших дней, может быть положена в основу любой образовательной деятельности. Это значит,
что культура является специальным объектом
изучения и одновременно выступает в интегрирующем, педагогически значимом качестве: как
источник и модель общечеловеческого (сакрального, этического, научного, эстетического) опыта; как участник диалога (межличностного диалога и диалога культур); как сфера реализации
духовной свободы личности.
Массовое сознание не различает специфику
парадигм, повлиявших на отечественное образование, однако очевидно: русская образовательная
традиция включает европейскую парадигму (со
времени Петра I – немецкую) и парадигму американскую, находящую отражение в системе
среднего и высшего образования. Высшая школа
балансирует между традиционными для русской
ментальности гуманитарными приоритетами и
приоритетами негуманитарными, прагматическими,
актуализирующими
социальноэкономические реалии. В этом случае особенно
явственным становится несовпадение понятий
«гуманитарий» (которого не было даже в эпоху
средневековых университетов) и «гуманист».
Приобретая инструментально полезные, востребуемые знания в конкретной, специальной области, будь то юриспруденция или лингвистика,
современный студент не является гуманистом.
Для него владение иностранным языком или
правовыми нормами – это не средство межличностного (то есть культуросообразного) диалога,
но средство социальной и экономической адаптации.
Однако необходимо подчеркнуть, что персоналистская парадигма в методологии культуросообразного образования в России все же имеет
место и предполагает следующие основания изучения, прежде всего, собственно культуры: выведение в центр культурно-исторического изучения культурно-антропологической проблематики
в экзистенциальном аспекте; утверждение онтологической ценности и значимости культуры;
особое внимание к изучению духовных основ
Образование в системе кодов массовой культуры
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
культуры, культурного сознания и самосознания;
акцентирование диалогического характера культурной динамики, в том числе процесса личностной самореализации.
Необходимо отметить, что значимый для отечественной образовательной традиции диалогизм
культуросообразно осуществляемого образования может рассматриваться и как составляющая
методологии, и как один из аспектов содержания, и как фундамент методики. В основе культурологически детерминированного образования
находится идея творческой деятельности личности, когда на высоком уровне развития цивилизации рождается общение (диалог). Диалогу
придается не случайно-бытовой и не официально-формализованный характер – «панибратство с
вековыми святынями» (А. Лосев).
Процесс актуализации культурных ценностей
и традиций в ходе образовательной деятельности
придает образованию культуросообразный характер. Отсюда формируется реальная почва как
статической адаптации (в виде появления отдельных признаков обучаемой личности – на основании познания конкретных культурных ценностей), так и адаптации динамической (в виде
радикального изменения личности – на основании «вчувствования» в систему диалога культур).
В содержательном плане диалогизм актуализирует характеристики процесса, протекающего
в пространстве идей и ценностей культуры.
Можно различать уровни культурного диалога:
межличностные отношения в их культурологическом аспекте; отношения между культурными
силами (государство – социальные страты – субкультурные образования); отношения между
сферами культуры (религия, мораль, искусство,
наука); между культурными институциями,
национальными и историко-культурными традициями.
Специфика бытия личности в парадигме
«образование – массовая культура»
Обсуждая специфику науки как важнейшей
сферы культуры, видя в науке «призвание» и
«профессию», М. Вебер уже в социальноисторической парадигме противопоставил формальные и содержательные характеристики знания. «Возрастающая интеллектуализация и рационализация, – писал он, – не означает роста знаний относительно жизненных условий, в которых приходится существовать». Условия жизни
(по М. Веберу) или окружение, которое «воспитывает» и «пропитывает» человека (по А. Мо50
лю), заставляют создателя социокультурной картины мира ХХ в. констатировать разлад «между
школой и жизнью… в наш технический век».
Американский социолог впервые – жестко и откровенно – констатировал (подчеркнем: не сам
противопоставил) противостояние понятий эрудит и творческая личность. Для эрудита, по
мысли А. Моля, характерно «простое увеличение
объема поля культуры, … рост числа элементов – слов, форм, знаков». Творческой личности
свойственна глубина, которая определяется
«толщиной ткани ассоциаций, устанавливаемых
в процессе мышления». Обширная культура,
констатирует А. Моль, «отнюдь не обязательно
предполагает интенсивную творческую работу
мысли» [См.: 5].
Ученые конца ХIХ в. и первой половины
ХХ в. приступили к фундаментальному осмыслению еще только развивавшейся системы, которую мир сегодня знает как массовую культуру.
Но уже тогда они ощутили противостояние личностного начала как воплощения творческого
потенциала – и массового как рутинного и косного, как динамики и статики. Тем не менее,
фундамент массовой культуры – массовое сознание – был отрефлексирован раньше и в нескольких научных парадигмах.
Н. Бердяев, сетуя на превращение современной ему культуры в цивилизацию, упрекал эту
культуру в дешевизне, комфортабельности,
плоскостности, сниженности и отсутствии стиля.
Но среди этих упреков особо следует выделить
«доступность».
Соотношение стереотипов мышления, восприятия, деятельности человека рубежа ХХ–ХIХ
вв. с вековыми традициями человечества трансформируется, а сами эти традиции актуализируются редуцированно. Образование становится
той сферой, которая транслирует и закрепляет
стереотипы, причем не только на познавательном, но и на психологическом, этическом, эстетическом уровнях. Это связано с тем, что образование оказалось невольно, но прочно вписанным в систему массовой культуры. Отсюда:
успех деятельности в этой сфере связан с учетом
функционирования массового сознания (начиная
с формирования контингента студентов и профессиональной пропедевтики и кончая системой
организации учебного материала, прежде всего
по гуманитарным дисциплинам).
Образовательный процесс оказывается перед
необходимостью учитывать опыт массовой культуры со всем ее принципиальным простодушием
Т. С. Злотникова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
и откровенной апелляцией к элементарности
коллективного бессознательного.
Современные культурные практики позволяют обнаружить высокую степень иждивенчества
и внушаемости, проявляемую людьми разного
возраста и опыта – от школьников до профессоров, в образовательном пространстве.
Если школьник или студент обязан принять
«на веру» данные, приводимые преподавателем
или почерпнутые из учебника, в противном случае его академическая оценка будет ниже желаемой, то «потребитель» массовой культуры осуществляет выбор только на уровне переключения
телеканалов или обращения к той или иной поисковой системе в интернете. «Единственность»
предлагаемого продукта в обоих случаях лишает
«потребителя» реальной возможности выбора.
Именно на этих основаниях происходят частные трансформации личности, тяготеющей к
массовой культуре как основному горизонту и
парадигмальной альтернативе образования.
Библиографический список
1. Даль, Вл. И. Толковый словарь живого
великорусского языка [Текст] / Вл. И. Даль. – М.:
Государственное издательство иностранных и
национальных словарей, 1955. – Т. II. –
С. 613–614.
2. Злотникова,
Т. С.
Гуманистические
тенденции системы образования в России
[Текст] /
Т. С. Злотникова //
Ярославский
педагогический вестник. – 1998. – № 1–2.
3. Злотникова, Т. С. Человек. Хронотоп.
Культура [Текст] / Т. С. Злотникова. – Ярославль:
Изд-во ЯГПУ, 2011. – С. 289–297.
4. Модель культуры русской провинции в
аутентичном,
историко-типологическом
и
глобализационном
дискурсах
[Текст]
:
коллективная монография – Ярославль: Изд-во
ЯГПУ, 2013. – С. 139–146.
5. Моль, А. Социодинамика культуры [Текст] /
Абрам Моль ; пер. с франц. – М.: Прогресс, 1973.
6. Новиков, М. В. Динамика образовательной
среды
города
Ярославля [Текст] /
М. В. Новиков // Образы города в горизонте
российской динамики. – Ярославль : Изд-во
ЯГПУ, 2010. – С. 8–24.
7. Новиков,
М. В.,
Перфилова,
Т. Б. Университетский устав 1863 года: пределы
академического
самоуправления [Текст] /
М. В. Новиков, Т. Б. Перфилова // Ярославский
педагогический вестник. – 2013. – № 4.
Образование в системе кодов массовой культуры
8. Советский энциклопедический словарь
[Текст] / главный редактор А. М. Прохоров. –
Изд-е третье. – М.: Советская энциклопедия,
1985. – С. 907.
9. Сухомлинский,
В. А.
О
воспитании
[Текст] / В. А. Сухомлинский. – М.: Политиздат,
1975. – C. 137.
10. Эймонтова, Р. Г. Русские университеты на
грани двух эпох. От России крепостной к России
капиталистической [Текст] / Р. Г. Эймонтова. –
М.: Наука, 1985.
Bibliograficheskij spisok
1. Dal', Vl. I. Tolkovyj slovar' zhivogo
velikorusskogo jazyka [Tekst] / Vl. I. Dal'. – M.:
Gosudarstvennoe
izdatel'stvo
inostrannyh
i
nacional'nyh slovarej, 1955. – T. II. – S. 613–614.
2. Zlotnikova, T. S. Gumanisticheskie tendencii
sistemy
obrazovanija
v
Rossii
[Tekst] /
T. S. Zlotnikova // Jaroslavskij pedagogicheskij
vestnik. – 1998. – № 1–2.
3. Zlotnikova, T. S. Chelovek. Hronotop. Kul'tura
[Tekst] / T. S. Zlotnikova. – Jaroslavl': Izd-vo
JaGPU, 2011. – S. 289–297.
4. Model'
kul'tury russkoj
provincii
v
autentichnom,
istoriko-tipologicheskom
i
globalizacionnom diskursah [Tekst] : kollektivnaja
monografija – Jaroslavl': Izd-vo JaGPU, 2013. –
S. 139–146.
5. Mol', A. Sociodinamika kul'tury [Tekst] /
Abram Mol' ; per. s franc. – M.: Progress, 1973.
6. Novikov, M. V. Dinamika obrazovatel'noj
sredy goroda Jaroslavlja [Tekst] / M. V. Novikov //
Obrazy goroda v gorizonte rossijskoj dinamiki. –
Jaroslavl' : Izd-vo JaGPU, 2010. – S. 8–24.
7. Novikov, M. V., Perfilova, T. B. Universitetskij
ustav 1863 goda: predely akademicheskogo
samoupravlenija [Tekst] / M. V. Novikov,
T. B. Perfilova // Jaroslavskij pedagogicheskij
vestnik. – 2013. – № 4.
8. Sovetskij jenciklopedicheskij slovar' [Tekst] /
glavnyj redaktor A. M. Prohorov. – Izd-e tret'e. – M.:
Sovetskaja jenciklopedija, 1985. – S. 907.
9. Suhomlinskij, V. A. O vospitanii [Tekst] /
V. A. Suhomlinskij. – M.: Politizdat, 1975. – C. 137.
10. Jejmontova, R. G. Russkie universitety na
grani dvuh jepoh. Ot Rossii krepostnoj k Rossii
kapitalisticheskoj [Tekst] / R. G. Jejmontova. – M.:
Nauka, 1985.
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008:316.33/.35
Н. Н. Летина
Имидж в культурологическом дискурсе
Выполнено по гранту Российского научного фонда № 14–18–01833
В статье на основании систематизации семантических характеристик слова «имидж», особенностей
интерпретации феномена имиджа и понятия «имидж» в научном дискурсе (социологическом, психологическом,
педагогическом, политологическом, имиджелогии), теоретико-методологических оснований выявления его
специфики, типологизации, принципов структуризации осуществлена дефиниция понятия «имидж» с
культурологических позиций. Верифицированы укорененность процессов имиджирования в истории мировой
культуры и экстраполяция категории имиджа в теоретико-методологическую базу культурологии, являющаяся
симптомом реабилитации массовой культуры в качестве объекта научного исследования и развития
интегративного культурологического знания. Установлена система смысловых корреляций понятий «имидж» с
традиционным культурологическим тезаурусом: категориями образа, архетипа (К. Г. Юнг, Ю. Кристева,
М. Элиаде, Д. Л. Хендерсон), символа – имени – мифа (Э. Кассирер, А. Ф. Лосев, И. Якоби, Ф. Яффе), маски
(социальная маска, игровая маска, интериоризация маски К. Леви-Стросс), игры (Й. Хейзинга, Э. Берн), знака –
текста – контекста (Ю. М. Лотман), массовой культуры и творческой личности (Т. С. Злотникова, Н. А. Хренов)
и предложена авторская версия культурологической интерпретации данного понятия.
Ключевые слова: имидж,
культурологический подход.
семантика,
интерпретации
в
научном
дискурсе,
имиджелогия,
N. N. Liotina
Image in the Culturological Discourse
In the article on the basis of systematization of semantic characteristics of the word "image", features of
interpretation of the phenomenon of image and the concept "image" in the scientific discourse (sociological,
psychological, pedagogical, politological, image study), the theoretical and methodological bases to detect its
specificity, typologisation, the principles of structuring the definition of the concept "image" from the culturological
positions is carried out. And here is verified rootedness of the processes of image studies in the history of world culture
and the extrapolation of the category of image into the theoretical and methodological base of Culturology which is a
symptom of rehabilitation of popular culture as an object of the scientific research and development of integrative
culturological knowledge. The system of semantic correlations of the concept "image" with the traditional
culturological thesaurus is determined: categories of the image, archetype (K. G. Jung, Yu. Kristev, M. Eliade,
D. L. Henderson), a symbol – a name – a myth (E. Kassirer, A. F. Losev, I. Jacobi, F. Jaffe), a mask (a social mask, a
game mask, mask interiorization by K. Lévi-Strauss), games (Y. Heyzinga, E. Burn), a sign – a text – a context
(Yu. M. Lotman), popular culture and a creative person (T. S. Zlotnikova, N. A. Khrenov), the author's version of the
culturological interpretation of this concept is presented.
Keywords: image, semantics, interpretations in the scientific discourse, image studies, a culturological approach.
«Имидж» – одна из значимых остро актуальных доминант массовой культуры современной
России, имеющая социокультурное, духовнонравственное, психологическое и коммуникативно-технологическое измерение. «Имидж» –
понятие, фиксирующее стереотипические схемы
продуцирования, сохранения, трансляции, репрезентации как продуктов современной массовой
культуры России, так и ее культурного наследия.
В современном массовом виртуальном дискурсе отечественного рунета, как и в научном
гуманитарном тезаурусе, употребление слова
«имидж» является релевантным. При запросе
поиска лексемы «имидж» на http://yandex.ru было
получено всего 4 миллиона ответов, что не является существенным масштабом употребления.
При запросе поиска лексемы – этимологического
прототипа "image" на www.google.com было по-
____________________________________________
© Летина Н. Н., 2015
52
Н. Н. Летина
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
лучено 853 миллионов ответов, что, наоборот,
говорит о высокой степени освоенности слова в
англоязычной среде. Важно отметить, что
www.google.com выдает результаты поиска во
всем многообразии значения слова («образ»,
«статуя», «подобие», «метафора», «икона»), что,
без сомнения, расширяет количественную и
смысловую палитру употреблений. Русская
калька «имидж» не синонимична художественному образу и отражает именно нужное нам специфическое значение слова «имидж» для современной русскоязычной среды. Мы полагаем, что
именно в таком, понятийно закрепленном, статусе слово «имидж» и востребовано в отечественном виртуальном тезаурусе.
При поиске толкований слова «имидж» через
наиболее авторитетную русскоязычную поисковую систему http://dic.academic.ru1 мы получили
200 вариантов ссылок. Из них первые 20 толкований были взяты из словарей русского языка (4,
главным образом, толковых), энциклопедий (8,
из них 3 психологической, педагогической и социологической направленности), специализированных словарей (политология – 1, экономика и
финансы – 2, бизнес – 2, психология и педагогика – 2, маркетинг – 1).
Значение слова «имидж», согласно словарю
Ожегова, это «Представление о чьем-н. внутреннем облике, образе. Сложившийся и. руководителя»2. В словаре синонимов «имидж» дается в
ряду слов образ, фигура3. Словарная статья
«Имидж» Большого словаря иностранных слов
конкретизирует этимологию и актуальное значение слова «имидж, имиджа, м. [от англ. image –
‘образ’]. Образ, изображение, точное подобие.
Определенный образ известной личности или
вещи, создаваемый средствами массовой информации, литературы, зрелищ или самим индивидом»4.
Таким образом, семантические дефиниции
слова «имидж» оказываются связаны с калькированием этимологического значения «образа» и с
его контекстуализацией, указанием на особенности восприятия аудиторией (представление об
образе), «творимый» характер (искусственный и
стихийный), особенности презентации (публичность, обеспечиваемая СМИ, культурой, активностью персоны).
Проблема имиджа начала разрабатываться в
науке относительно недавно. Истоки научного
освоения имиджа связаны с имиджелогией (сложилась к 60-м гг. ХХ в., основоположник – экономист К. Болдинг), зародившейся в рамках
Имидж в культурологическом дискурсе
«паблик рилейшнз» (США, 30-е гг. ХХ в.). В
СССР и России исследования в области имиджа
стали развиваться в 70-е гг. ХХ в., получив приоритетное распространение в области политического и делового имиджирования.
Актуализация понятия «имидж» в современном научном дискурсе демонстрирует как наличие определенного смыслового ядра термина, так
и специфические векторы интерпретации различными парадигмами научного знания. Обозначим ключевые из них.
В области социологии имидж рассматривается как внешний образ, создаваемый субъектом с
целью создать определенное впечатление, мнение, отношение у других, как совокупность
свойств, приписываемых объекту рекламой, пропагандой, модой, предрассудками, традицией с
целью вызвать определенные реакции по отношению к нему5. Имидж отражает социальные
ожидания определенных групп, поэтому его
наличие может обеспечить субъекту социальный
успех. П. Берд указывает: «Имидж – это наша
визитная карточка, общая картина нашей личности в глазах окружающих, которая складывается
из многих компонентов: что мы говорим, как мы
смотрим, одеваемся и действуем» [1; 10]. Имидж
может носить как частный характер (индивидуальный или личностный имидж), так и групповой, может рассматриваться в качестве социальной характеристики, применяемой в отношении
организации, города, страны. И. А. Федоров,
подчеркивая изменчивость и ситуативность имиджа, говорит об «имиджах», которые есть «система социального программирования духовной
жизни и поведения субъектов (индивидов и
групп) общецивилизованными и ментальными
стереотипами и символами группового поведения, опосредованная мощью мотивации успеха,
эталоном желаемого впечатления, миметическими способностями субъекта и ситуацией» [10,
c. 104].
Как видим, социологические исследования в
области имиджа указывают на его деятельностный характер, манипулятивный инструментарий
в отношении сознания и поведения, массовый
масштаб, специфическую направленность на социальный успех.
В психологическом дискурсе имидж рассматривается преимущественно как целенаправленно
формируемый образ объекта, призванный оказать эмоционально-психологическое воздействие
на реципиента в целях популяризации, рекламы.
Многие
исследователи
(Е. Н.
Богданов,
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Н. Н. Власова, В. Г. Зазыкин, В. Липман вслед за
Э. Дюркгеймом) указывают на взаимосвязь понятий «имидж» и «стереотип». Упрощение, схематизация, когнитивная доступность объединяют
данные явления. В отличие от стереотипа, имидж
предполагает специальное конструирование образа, следовательно, имеет творческую направленность.
В социальной психологии имидж – «разновидность образа, возникающего в результате социального познания». В толковых словарях русского языка слово «образ» трактуется как облик,
вид, подобие, «живое, наглядное представление
о ком- или чем-нибудь», «обобщенное художественное отражение действительности, обличенное в форму конкретного, индивидуального явления». Е. Б. Перелыгина не согласна с тем, что
имидж синонимичен образу. Она предлагает рассматривать имидж как разновидность образа,
«прообразом которого является не любое явление, а субъект» [6, 11]. В качестве субъекта, по ее
мнению, в данном случае можно рассматривать
человека, коллектив, организацию, группу или
предмет, проявляющий в процессе создания и
восприятия его образа человеческие характеристики.
В педагогической сфере имидж мыслится
преимущественно как целенаправленно сформированный интегральный образ, обусловленный
соответствием внутренних и внешних качеств
субъекта, призванный обеспечить гармоничное
взаимодействие этого субъекта с окружающим
миром [5].
Политологический интерес к имиджу концентрируется вокруг вопросов репутационного
менеджмента в области политики (личность,
группа, организация, государство), традиционно – вокруг личности политика и политического
имиджа государства.
Политологи активно апеллируют к положениям М. Вебера, выделяющего харизматическую
концепцию имиджа. Вебер применяет эту концепцию в отношении к лидерству и личности
вождя. «Харизма» (charisma), как известно, –
‘милость’, ‘благодать’, ‘божий дар’. В политике
и политологии под харизмой понимают такие
черты индивида, которые окружение воспринимает как необычные, недоступные другим (инициативность,
целеустремленность,
умение
увлечь массу и повести за собой, способность
выражать общую волю и угадывать настроения
масс), а потому признает его за правителя [3].
54
Многочисленные исследования в области PR,
рекламы, маркетинга, менеджмента подчеркивают
инструментальный,
практикоориентированный характер имиджа, акцентируя
обычно его коммуникативную составляющую и
продуцируемый характер. Именно этот научный
и практический дискурс является наиболее результативным в отношении развития сформированного в США специального направления –
имиджелогии. Здесь создается и задается парадигматика имиджа – его дефиниция, теоретикометодологическое обоснование основных качеств, функций, типов, структуры, инструментария (имиджмейкинг).
В отношении ключевого понятия имидж
можно верифицировать как разнообразие мнений. Ф. Котлер предлагает рассматривать имидж
как «набор смыслов и значений, при помощи которых люди описывают, запоминают и формируют свое отношению к объекту. Это результат
взаимодействия человеческих убеждений, идей,
чувств и впечатлений об объекте» [8]. По
Г. Г. Почепцову, имидж можно рассматривать
как «наиболее экономный способ порождения и
распознавания сложной социальной действительности; как результат обработки информации;
как свернутый текст; как коммуникативную единицу, посредством которой можно работать с
массовым сознанием» [7, c. 41]. В. М. Шепель
под имиджем подразумевает некий образ, который человек, его «Я», представляет миру [12].
К ключевым особенностям имиджа относятся информативность, когнитивная доступность,
динамичность,
активность,
суггестивность,
функциональность. В силу подобного набора характеристик имидж является удобным и эффективным конструктом современной массовой
культуры.
Различные подходы существуют в имиджелогии и к выделению типов имиджей.
Имидж – категория постоянная, но одновременно динамичная. В зависимости от основания
можно выделить разные типы имиджа, как, в
частности, это делают Е. Н. Богданов и В. Г. Зазыкин [2], выделяя следующие основания для
определения типов имиджей: 1) направленность
проявления, то есть информация о том, по каким
признакам формируется имидж (внешний и
внутренний имидж), 2) эмоциональная окраска
имиджа (позитивный / положительный и негативный / отрицательный), 3) целенаправленность
(естественный и искусственный), 4) степень раН. Н. Летина
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
циональности восприятия (когнитивный имидж и
эмоциональный, чувственный).
К данным основаниям мы предлагаем добавить еще несколько позиций. Во-первых, субъект – создатель имиджа, которым может быть
СМИ, массовое сознание, объединение людей,
организация, личность. Во-вторых, объект – носитель имиджа, которым может являться личность (имидж личности), явление, товар, продукт
(предметный имидж), организация (корпоративный имидж), объединение людей (групповой
имидж), государство (имидж государства), энтокультурная,
социокультурная,
историкокультурная общность (имидж нации, образ эпохи). В-третьих, технику продуцирования имиджа, который мыслится то сознательным, то
спонтанным.
Существуют разнообразные «авторские» типологии имиджа. Ф. Джевкинз, в частности, выделяет зеркальный имидж (наше представление о
себе), корпоративный имидж (целостный имидж
организации), желаемый имидж (запланированный результат), текущий имидж (оценка со стороны), множественный имидж (образуется при
наличии ряда независимых структур вместо единой корпорации). В. М. Шепель разделяет имидж
на корпоративный (имидж компании, фирмы,
предприятия, учреждения, политической партии,
общественной организации) и индивидуальный
(имидж политика, бизнесмена, артиста, руководителя, лидера общественного движения) [12].
При этом можно говорить как о внутреннем, так
и о внешнем имидже.
Единство в представлениях о структуре
имиджа также отсутствует. Данная характеристика имиджа наиболее разработана в отношении имиджа личности.
Большинство исследователей в структуре
имиджа выделяют относительно статичный, неподвижный комплекс – ядро имиджа, который
определяется константами, обеспечивающими
устойчивость имиджа.
Э. Сэмпсон выделила несколько компонентов
имиджа: самоимидж, воспринимаемый имидж,
требуемый имидж. «Самоимидж» вытекает из
прошлого опыта и отражает нынешнее состояние
самоуважения, доверия к себе. Воспринимаемый
имидж – то, как нас видят другие. Требуемый
имидж означает, что ряд профессий (ролей) требует определенных имиджевых характеристик»
[6]. Аналогичную модель продвигает Г. Г. Почепцов, используя более эффектные русскоязычные
кальки: зеркальный, текущий, желаемый [7, c. 41].
Имидж в культурологическом дискурсе
В. Н. Черепанова, переосмысливая разработки
западной имиджелогии, предлагает наиболее
эффективную для анализа структуру имиджа,
которая состоит из двух компонентов. Первый –
внутренний имидж. Это ядро имиджа, представление личности о себе (самоимидж Э. Сэмпсон),
его основные элементы: «я»-концепция, духовность, ценностные ориентации, установки, умения. Его составляют элементы нескольких уровней (первый – поверхностный – содержит знания
об имидже; второй уровень включает социальные фиксированные установки; третий уровень
представляет собой систему ценностных ориентаций;
четвертый
уровень,
глубинный, –
Я-концепция, центральный элемент ядра имиджа, который скрепляет собой три предыдущих
уровня, замыкая структуру ядра)6 [11, 10–12].
Второй – внешний имидж, а именно компоненты, ориентированные на восприятие окружающими. В основе внешнего имиджа лежат средства внешней выразительности. В структуру
внешнего слоя имиджа входят визуальный,
аудиальный, ольфакторный, кинестетический
образы.
Культурологический,
культурфилософский
подход к проблеме имиджа только начинает
формироваться, но уже сейчас можно констатировать,
что
интегративный
теоретикометодологический инструментарий позволяет
раскрывать основания имиджа как социокультурного феномена.
Специализированного
культурологического
определения понятия «имидж» нами не обнаружено. В культурологическом тезаурусе «имидж»
употребляется с одной стороны, осторожно (в силу определенной негативной позиции в отношении к массовой культуре и ее продуктам), с другой – свободно, в самых различных смысловых
оттенках, охарактеризованных ранее (в силу комплексности методологии и личностности интерпретаций). Понятие «имидж» еще ждет культурологической интегративной дефиниции, пилотная
версия которой предложена нами в резюме.
Тем не менее, сам факт употребления данного
термина в контексте исследований культуры демонстрирует не только признание имиджа явлением культуры, но и возможность его историкокультурной и культур-философской прописки.
Здесь важно учитывать уже ставшую традиционной закрепленность понятия и феномена
«имидж» за сферой массовой культуры и его
хронологическую и типологическую ангажированность временем, местом, ситуацией появле55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ния и проявления массовой культуры. В отношении генезиса последней в культурологии существует двойственная позиция – либо массовую
культуру «отсчитывают» от рубежа XIX–XX вв.,
либо находят ее проявления и в эпохах гораздо
более далеких (античная римская культура). В
отношении хроники бытования имиджа в культуре ситуация аналогична.
Она усложняется и инерционной привычкой
видеть в имидже преимущественно имидж личности; личность – еще один феномен, историкокультурное и философско-культурное обоснование которого хронологически затруднительно и в
широком социальном масштабе может отсчитываться от европейского Ренессанса. Однако категория личности применима к личностям правителей, обладавших индивидуальными характеристиками и в рамках магических культур (царь в
Месопотамии, фараон в Египте, басилевс в античной Греции, император Рима [4]). И в таком
случае деятельность Екатерины II по формированию собственной репутации является именно
имиджмейкингом, осуществленным силами,
адекватными историко-культурной ситуации
(политические и культурные акции, мемуары,
управляемые слухи, искусство).
В данном процессе важно исходить от выявления смысловых корреляций имиджа с такими
категориями, как образ, архетип (К. Г. Юнг,
Ю. Кристева, М. Элиаде, Д. Л. Хендерсон), символ – имя – миф (Э. Кассирер, А. Ф. Лосев,
И. Якоби, Ф, Яффе), маска (социальная маска,
игровая маска, интериоризация маски К. ЛевиСтросс), игра (Й. Хейзинга, Э. Берн), знак –
текст – контекст (Ю. М. Лотман); массовая культура и творческая личность (Т. С. Злотникова,
Н. А. Хренов).
В отношении категории маски смысловые
связи с проблематикой имиджа хотя и не целенаправленно, но уже предъявлены – на уровне логики и языка, в самом использовании аналогичных понятий, называющих сходные явления. Показательно, что определение маски в недавно
защищенной кандидатской диссертации по философским наукам лексически совпадает с тезаурусом имиджелогии: «”Маска” есть поверхностное, временное, изменение внутреннего или
внешнего облика человека, обусловленное мотивами и потребностями личности, а также коммуникативными запросами и ожиданиями.
“Внешняя маска” – ситуативное изменение
внешнего облика человека с помощью визуальных средств, а “внутренняя маска” – временное
56
изменение Я с сопутствующей сменой модели
поведения. “Внешняя” и “внутренняя” маски взаимосвязаны – оба феномена представляют использование человеком символизма и действительности, участвуют в решении вопросов самоидентификации и коммуникации» (курсив мой. –
Н. Л. [9]).
Таким образом, начавшаяся экстраполяция
категории
имиджа
в
теоретикометодологическую базу культурологии является
как знаковым моментом для реабилитации массовой культуры в качестве объекта научного исследования, так и значимым процессом развития
интегративного культурологического знания.
Имидж в нашей дефиниции – искусственно
создаваемый или стихийно возникающий символический образ-маска объекта (persona), оптимизирующий самоидентификацию, самореализацию, самопрезентацию, коммуникацию, инкультурацию, социализацию носителя / создателя.
Библиграфический список
1. Берд, П.
Продай
себя.
Тактика
совершенствования Вашего имиджа [Текст] /
П. Берд. – Мн.: Амалфея, 1997.
2. Богданов, Е., Зазыкин, В. Психологические
основы «Паблик рилейшнз» / Е. Богданов,
В. Зазыкин. – СПб.: Питер, 2003 [Электронный
ресурс]. –
Режим
доступа:
http://www.biznesbooks.com/2010–01–07–17–39–
24/1788-bogdanov-e-zazykin-v-psihologicheskieosnovy-lpablik-rilejshnzr, свободный. Проверено
24.12.2014.
3. Вебер, М. Харизматическое господство
[Электронный ресурс] / М. Вебер. – Режим
доступа:
http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Sociolog/Artic
le/Veb_HarGosp.php,
свободный.
Проверено
24.12.2014.
4. Кнабе, Г. С. Метафизика тесноты: Римская
империя и проблема отчуждения [Текст] /
Г. С. Кнабе // Кнабе Г. С. Древо познания – древо
жизни. – М.: РГГУ, 2006. – С. 495–501.
5. Маскалянова,
С. А.
Формирование
профессионального
имиджа
будущего
социального педагога [Текст] : дис. ... канд. пед.
наук : 13.00.08 / С. А. Маскалянова. – Елец,
2005. – 203 с. РГБ ОД, 61:05–13/2641.
6. Перелыгина, Е. Б. Психология имиджа
[Текст] / Е. Б. Перелыгина. – М., 2002.
7. Почепцов, Г. Г. Имиджелогия [Текст] /
Г. Г. Почепцов. – М., 2000.
8. Словарь по имиджелогии / сост. Т. Быстрова
[Электронный
ресурс]. –
Режим
доступа:
Н. Н. Летина
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
http://www.taby27.ru/studentam_aspirantam/image_
wse/image_glossary,
свободный.
Проверено
24.12.2014.
9. Тихомирова,
Е. Г.
Феномен
маски:
культурные смыслы [Электронный ресурс] :
автореф. дис. … к. филос. н. / Е. Г. Тихомирова. –
Режим
доступа
http://www.dissercat.com/content/fenomen-maskikulturnye-smysly,
свободный.
Проверено
24.12.2014.
10. Федоров, И. А. Индивидуальный имидж
как сторона духовной жизни общества [Текст] /
И. Ф. Федоров. – Тамбов, 1998. – С. 104.
11. Черепанова, В. Н. Курс лекций по
имиджелогии [Текст] : учебное пособие /
В. Н. Черепанова. – Часть I. – Тюмень, 2002.
12. Шепель, М. Имиджелогия, или как
нравиться людям [Электронный документ] /
М. Шепель. – М., 2002. – Режим доступа:
http://sbiblio.com/biblio/archive/shepel_imedjelogija/
00.aspx, свободный. Проверено 24.12.2014.
Bibligraficheskij spisok
1. Berd,
P.
Prodaj
sebja.
Taktika
sovershenstvovanija Vashego imidzha [Tekst] /
P. Berd. – Mn.: Amalfeja, 1997.
2. Bogdanov, E., Zazykin, V. Psihologicheskie
osnovy «Pablik rilejshnz» / E. Bogdanov,
V. Zazykin. – SPb.: Piter, 2003 [Jelektronnyj
resurs]. –
Rezhim
dostupa:
http://www.biznesbooks.com/2010–01–07–17–39–
24/1788-bogdanov-e-zazykin-v-psihologicheskieosnovy-lpablik-rilejshnzr, svobodnyj. Provereno
24.12.2014.
3. Veber, M. Harizmaticheskoe gospodstvo
[Jelektronnyj resurs] / M. Veber. – Rezhim dostupa:
http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Sociolog/Artic
le/Veb_HarGosp.php,
svobodnyj.
Provereno
24.12.2014.
4. Knabe, G. S. Metafizika tesnoty: Rimskaja
imperija i problema otchuzhdenija [Tekst] /
G. S. Knabe // Knabe G. S. Drevo poznanija – drevo
zhizni. – M.: RGGU, 2006. – S. 495–501.
5. Maskaljanova,
S.
A.
Formirovanie
professional'nogo imidzha budushhego social'nogo
pedagoga [Tekst] : dis. ... kand. ped. nauk : 13.00.08 /
S. A. Maskaljanova. – Elec, 2005. – 203 s. RGB OD,
61:05–13/2641.
6. Perelygina, E. B. Psihologija imidzha [Tekst] /
E. B. Perelygina. – M., 2002.
7. Pochepcov, G. G. Imidzhelogija [Tekst] /
G. G. Pochepcov. – M., 2000.
8. Slovar' po imidzhelogii / sost. T. Bystrova
[Jelektronnyj
resurs]. –
Rezhim
dostupa:
http://www.taby27.ru/studentam_aspirantam/image_
Имидж в культурологическом дискурсе
wse/image_glossary,
svobodnyj.
Provereno
24.12.2014.
9. Tihomirova, E. G. Fenomen maski: kul'turnye
smysly [Jelektronnyj resurs] : avtoref. dis. … k. filos.
n. / E. G. Tihomirova. – Rezhim dostupa
http://www.dissercat.com/content/fenomen-maskikulturnye-smysly, svobodnyj. Provereno 24.12.2014.
10. Fedorov, I. A. Individual'nyj imidzh kak
storona duhovnoj zhizni obshhestva [Tekst] /
I. F. Fedorov. – Tambov, 1998. – S. 104.
11. Cherepanova, V. N. Kurs lekcij po
imidzhelogii [Tekst] : uchebnoe posobie /
V. N. Cherepanova. – Chast' I. – Tjumen', 2002.
12. Shepel', M. Imidzhelogija, ili kak nravit'sja
ljudjam [Jelektronnyj dokument] / M. Shepel'. – M.,
2002. –
Rezhim
dostupa:
http://sbiblio.com/biblio/archive/shepel_imedjelogija/
00.aspx, svobodnyj. Provereno 24.12.2014.
1 http://dic.academic.ru/dic.nsf/dic_fwords/16959/%D0%98%
D0%9C%D0%98%D0%94%D0%96 [Электронный ресурс]. –
Режим доступа: свободный. Проверено 24.12.2014.
2 http://dic.academic.ru/dic.nsf/dic_synonims/55121/%D0%B
8%D0%BC%D0%B8%D0%B4%D0%B6 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: свободный. Проверено 24.12.2014.
3
http://dic.academic.ru/dic.nsf/ogegova/73610 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: свободный. Проверено
24.12.2014
4 http://dic.academic.ru/dic.nsf/socio/1186/%D0%98%D0%9
C%D0%98%D0%94%D0%96 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: свободный. Проверено 24.12.2014.
5 http://dic.academic.ru/searchall.php?SWord=%D0%98%D0
%BC%D0%B8%D0%B4%D0%B6&from=ru&to=xx&submitFor
mSearch=%D0%9D%D0%B0%D0%B9%D1%82%D0%B8&sty
pe=0 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: свободный.
Проверено 24.12.2014.
6 http://dic.academic.ru/dic.nsf/dic_fwords/16959/%D0%98%
D0%9C%D0%98%D0%94%D0%96 [Электронный ресурс]. –
Режим доступа: свободный. Проверено 24.12.2014.
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008:316.42
В. И. Пефтиев
Жан-Поль Сартр как теоретик литературы: эссе 1945 г.
Жан-Поль Сартр (1905–1980) – один из выдающихся мыслителей Франции и Европы XX столетия. В
политике Сартр знаменит как левый радикал (участник Сопротивления, идейный вождь студентов и молодежи в
1968 г.). Философы обязаны ему становлением экзистенциализма, развитием феноменологии, приверженностью
марксизму и критикой его догматических интерпретаций. На наш взгляд, недооценены его сочинения по теории
литературы – речь идет прежде всего об эссе «Что такое литература?» (1945 г.).
Взгляды Сартра на литературу философски обоснованы в очерке «Воображение» (1936 г.) и в труде «Бытие и
ничто» (1943 г.). Французский философ опирается на ключевое понятие феноменологии Э. Гуссерля (1859–
1938) – интенциональность, то есть направление сознания на объект, существенное свойство сознания, которое
имеет перед собой предмет как образ.
Сознание предстает как особая свобода – от чего-то и для чего-то. Произведение писателя – это
совокупность проявлений его личности. В эссе Сартр дает собственную трактовку ответов на три
фундаментальных вопроса в литературе: 1. Что значит писать? 2. Почему люди пишут? 3. Для кого пишут? В
повести «Слова» Сартр говорит о том, как и почему чтение стало его страстью, рассуждает о писании ради
обнаружения своей подлинности в глазах другого.
Современные исследователи скрупулезно изучают его тексты в поисках преемственности и новаторства с
литературной критикой прошлых веков. Сартр явился первопроходцем в жизнеописаниях поэтов и прозаиков
XIX в. (Ш. Бодлер, С. Малларме, Г. Флобер), стремясь найти отражение экзистенциального опыта писателя в
текстах его сочинений. Сартр внес весомый вклад в теорию и практику Диалога (М. М. Бахтин), показав посвоему и на пограничье философии и литературы встречу произведений разных лет, текста и автора, модерна и
постмодерна, то есть полилог.
Ключевые слова: феноменология, бытие сознания, теория литературы, образ и взгляд, эссе «Что такое
литература?», ангажированность писателя, интерпретация текста.
V. I. Peftiev
Jean Paul Sartre as a Theorist of Literature: Essay of 1945
Jean Paul Sartre (1905–1980) is one of the outstanding thinkers of France and Europe in the XX century. In politics
Sartre is well-known as a left radical (a participant of Resistance, an ideological leader of students and the youth in
1968). Philosophers are obliged to him by formation of existentialism, development of phenomenology, commitment to
Marxism and criticism of his dogmatic interpretations. In our opinion, his compositions about the theory of literature are
underestimated; we speak about first of all the essay "What is Literature?" (1945).
Sartre's views of literature are philosophically proved in the essay "Imagination" (1936) and in the work "Life and
Nothing" (1943). The French philosopher relies on the key concept of phenomenology by E. Gusserl (1859–1938) –
intentionality that is a direction of consciousness on the object, essential property of consciousness which has a subject
as an image.
Consciousness appears to be as special freedom – from something and for something. The work of the writer is a set
of manifestations of the author’s identity. In the essay Sartre gives his own treatment of answers to three fundamental
questions in Literature: 1. What does it mean to write? 2. Why do people write? 3. For whom do they write? In the story
"Words" Sartre speaks about why reading became his passion, argues on writing for the sake of detection of the
authenticity in the somebody’s opinion.
Modern researchers study his texts scrupulously to search continuity and innovation with literary criticism of the last
centuries. Sartre was a pioneer in biographies of poets and prose writers of the XIX century (Che. Baudelaire,
S. Mallarmé, G. Flaubert), trying to find reflection of the writer’s existential experience in texts of his works. Sartre
made a powerful contribution to the theory and to the practice of Dialogue (M. M. Bakhtin), having shown in his own
way and on the border zone of philosophy and literature a meeting of works of different years, the text and the author, a
modernist style and postmodern, that is a polylogue.
____________________________________________
© Пефтиев В. И., 2015
58
В. И. Пефтиев
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Keywords: phenomenology, life of consciousness, the theory of literature, image and look, essay "What is
Literature?", writer's involvement, interpretation of the text.
Жан-Поль-Сартр (1905–1980) – один из вы- как способность человека знать собственную редающихся мыслителей Франции и Европы XX альность и высказывать о ней суждение [8].
столетия. В его разнообразном творческом
Философскую зрелость Сартра исследователи
наследии фиксируются три важнейшие сферы индентифицируют с фундаментальным трудом
деятельности: политика, философия, литература. «Бытие и ничто» (1943) [5]. Французский филоВ политике Сартр знаменит как левый радикал соф опирается на ключевое понятие феноменоло(участник Сопротивления, идейный гуру студен- гии Э. Гуссерля (1859–1938) – интенциональтов и молодежи в 1968 г.).
ность, то есть направление сознания на объект,
Философия обязана ему становлением экзи- существенное свойство сознания, которое имеет
стенциализма, развитием феноменологии, при- перед собой предмет как образ. Мыслительные
верженностью марксизму и критикой его догма- операции субъекта с объектом формируют образ,
тических интерпретаций. Более четверти века который отдаляется от реальных действий челоСартр издавал один за другим философские тру- века. Сознание предстает как свобода, свобода
ды – от эссе «Воображение» ("L'imagination", особая – от чего-то и для чего-то. Феноменоло1936 г.) до «Критики диалектического разума» гия – это единство интериоризации культуры
(т. 1, 1960 г., не завершен). Сартр проявил себя и субъектом и ее экстериоризации. Иллюстрацией
в литературе (пьесы, романы, повести), за что этих тезисов является цикл М. Пруста «В поисках
отмечен Нобелевской премией по литературе в утраченного времени» (1913–1927). Сартр пред1964 г. (отказался от премии по идеологическим варяет свой труд философской оценкой писателя
соображениям). На наш взгляд, недооценены его М. Пруста: «Гениальность Пруста – это не его
сочинения по теории литературы. Речь идет произведение само по себе и не субъективная
прежде всего об эссе «Что такое литература?», способность его создать. Это само произведение
опубликованном впервые в выпусках журнала как совокупность проявлений его личности» [5,
«Тан нуво» ("Les Temps nouveaux") за 1945 г. с. 21]. Образ чего-то в сознании человека немыс(февраль-июнь). В 1948 г. издана отдельная кни- лим без существования Другого. Взгляду и его
га. Имеются переводы на иностранные языки, в участию в кристаллизации образа посвящен знатом числе и на русский [4].
чимый очерк [5, с. 276–323].
Взгляды Сартра на теорию и практику литеКредо Сартра как теоретика литературы изратуры имеют философское обоснование, являют ложено в эссе (опыты, этюды) – жанре, популярсобой пример сращивания в авторе философа и ном во Франции и отторгаемом в России (из-за
критика. Познавательной является ремарка куль- инерции академического стиля в научных публитурологов (Т. С. Злотникова, Т. И. Ерохина, кациях). Философский подход к эссе у Сартра
Н. Н. Летина, Л. П. Киященко) о различении (но реализуется через такие определения: а) начальне разделении) дискурса о литературе на фило- ный миг рефлексии, после чего наступает полясофские и текстологические аспекты [2]. Далее, ризация позиций, версий, мнений [4, с. 301–302];
должен быть востребован принцип хронотопа, б) произвольная остановка мгновения в разверединства времени и места сотворения текста. И, тывании идеи [4, с. 332].
наконец, желательно уяснение авторской тракОсновной текст эссе распадается на три части
товки эссе как литературного жанра.
(главы) с подробными разъяснениями, некоторые
Начнем представление эволюции Сартра с из которых афористичны. Вне нашего рассмотфилософского очерка, подготовленного за годы рения глава о положении французских писателей
обучения во Французском институте в Германии, в 1947 г.
университетах Берлина и Фрейбурга. Молодой
Что значит писать?
студент испытал влияние психоанализа и штудиОтвет содержательно развернутый и филоровал труды Гуссерля, Хайдеггера, Ясперса, Шесофски значимый: писатель оперирует со словалера. В книге «Воображение» (1936) исследовами, а слово – это некий частичный элемент дейние завершается выводами о метафизических
ствия, и вне действия его (слово) нельзя понять.
свойствах образа (l'image). Образ – это опредеИнтуиция – это безмолвие, тогда как целью языленный тип сознания. Образ – это акт, а не вещь.
ка является сообщение о ком-то или о чем-то.
Образ – это сознание некой вещи [7]. ЭнциклоПисатель вовлечен в действие: «Только в любви
педический словарь Robert определяет сознание
Жан-Поль Сартр как теоретик литературы: эссе 1945 г.
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
и ненависти, в гневе, страхе и радости, в негодовании и восхищении, в надежде и отчаянии человек и мир обнаруживают себя в своей подлинности». Писателями становятся потому, что решают говорить о вещах и событиях особенным
образом (стиль). Послание, облаченное в слова, –
это и послание, и, в конечном счете, душа, превращенная в объект [4, с. 21, 22, 23, 25, 32].
Сартр по праву считается создателем инструментальной теории языка, придававшего особую
ценность экспансивной силе написанного слова
[4, с. 297]. Слово как действие предполагает
намерение писателя что-то разоблачить и/или
изменить, то есть быть причастным к определенной позиции; отсюда и новация со значением
слова "engager" (юридический смысл – ‘брать на
себя обязательства по контракту, договору, соглашению’). Новое значение «ангажированность» перетекло в слово "être engager" (быть
вовлеченным в какое-то дело). Нечто подобное
произошло и в политологии: слово и понятие
«актор» (действующее лицо) употребляется
наряду с традиционными «агент», «субъект». Во
французском языке не совпадают значения слов
«литератор» и «писатель» (акцент на профессионализме, регулярности публикаций).
Почему люди пишут? – Ради бегства от
мира или покорения его.
Литературный объект – это такая затейливая
юла, которая существует только в движении.
Жизнь литературы длится ровно столько, сколько длится чтение. Оно является синтезом восприятия и творчества. Лишь благодаря соединенным усилиям автора и читателя возникает
конкретный и воображаемый объект как продукт
умственного труда. Смысл – это не сумма слов, а
их органическое единство. Произведение литературы (искусства) не имеет цели; само произведение является целью. Появление эстетического
наслаждения – это знак того, что произведение
состоялось. Писать – это значит воспользоваться
сознанием другого, чтобы заставить признать
себя значимым для всеобщего бытия, пережить
такую значимость посредством других [4, с. 41,
43–44, 48, 55, 57, 60].
Для кого пишут?
К известной дуополии (автор и текст), по
Сартру, следует добавить и читателя (с. 66–154).
Далее следуют неоднозначные оценки писателями народа, своих читателей, от XVIII в. и до 40-х
гг. XX в. [4, с. 66–154]. Общий вывод таков: чтение, его цивилизаторская миссия заключается в
60
приобщении к культуре. Горька доля потерявшего свою публику писателя. Читатель по определению принадлежит к другой, весьма специфической, культуре, нежели писатель. Сартр писал
для французов и для своих современников. Во
встрече писатель/читатель важны доброкачественный перевод и научные комментарии. Отсюда неизбежен разрыв линейности в восприятии текста (остановка чтения, «перескок» от текста к комментариям, переключение на детали)
[4, с. 319, 325, 327].
Возмужание Сартра как философствующего
литератора совпало с шумным успехом психоанализа1 с его установкой на изучение роли детства в
жизни всех и каждого2. В автобиографической
повести «Слова» ("Les mots", 1964) Сартр с подробностями и деталями описал, как и почему
возникла страсть к чтению, а затем и к описанию.
Жак Бреннер со ссылкой на свидетельства родных
и друзей отмечает, что в отдельные дни Сартр мог
написать до 80 страниц текста [1, с. 175–177]. Повесть «Слова» – это и гимн литературе, и прощание с нею. Сартр воспроизводит афоризм Шатобриана: «Мне отлично известно, что я всего
лишь мишень для делания книг» [6, с. 162]. Повесть завершается мудрыми и горькими словами:
«Я изверился, но не отступился. Я по-прежнему
пишу. Чем еще заниматься? Nulla dia sine linea. Ни
дня без строчки. Эта привычка, и не только эта, –
моя профессия. … Культура ничего и никого не
спасает, да и не оправдывает. Но она – создание
человека: он себя проецирует в нее, узнает в ней
себя; только в этом критическом зеркале видит он
свой облик. … В 50 лет я сохранил свои детские
черты, пусть и изношенные, стершиеся, попранные, загнанные вглубь, лишенные права голоса.
… Я искренне убежден, что пишу для современников» [6, с. 252].
Сартру удавалось на протяжении многих десятилетий сочетать философские размышления с
писательской практикой. Особый пласт в его литературном наследии – это жизнеописания великих поэтов и прозаиков Франции XX в.:
Ш. Бодлера, С. Малларме, Г. Флобера.
Жизнеописания ставили своей сверхзадачей
проследить, как экзистенциальный опыт писателя отражался в текстах его произведений. К сожалению, этот грандиозный замысел с философской «изюминкой» не был завершен. Очерк о
Малларме в окончательном варианте вышел после смерти Сартра (1986 г.). Кропотливые изыскания по Флоберу (лишь 3 тома, но более 2000
страниц) доведены до романа «Мадам Бовари».
В. И. Пефтиев
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Сартр оказался первопроходцем и для философов, и для литераторов. Его явно и неявно цитировали Карл Ясперс, Юлия Кристева, Мишель
Фуко, Ролан Барт. Сартр доказал и показал, что
философия была, есть и будет социальным и политическим орудием в схватке идей, интересов и
страстей. В предисловии к труду «Бытие и ничто»
философ В. И. Колядко отмечает удивительные
аналогии между текстом Сартра и синергетикой
И. Пригожина (1993 г.). Будучи убежденным сторонником свободы во всех ее проявлениях, Сартр
доказал, что человек не свободен везде и всегда,
чем близок к выводу К. Маркса из «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»: «Люди сами делают
свою историю, но они ее делают не так, как им
вздумается, при обстоятельствах, которые они не
сами выбрали, а которые имеются налицо и перешли от прошлого» [5, с. 15, 18].
Сартр с блеском выполнил долг писателя –
помешать смерти французского языка, сохранившего знаменитый дух (esprit), афоризмы, игру
слов, и стал звездой еще в 40-е гг., наряду с Жаном Жене и Альбером Камю [1, с. 175–177]. Бунтарство Сартра против всего, навязанного извне,
не помешало ему хранить в душе тоску по Богу
из-за абсолютной непредсказуемости окружающего человека мира [3, с. 164, 163–173]. Сартр
внес весомый вклад в теорию и практику Диалога (М. М. Бахтин), показав по-своему и на пограничье философии и литературы встречу сочинений разных лет, текста и автора, модерна и постмодерна, то есть полилог3.
Библиографический список
1. Бреннер, Жак. Моя история современной
французской литературы [Текст] / Жак Бреннер ;
пер. с фр., комментарии О. В. Тимашевой. – М.:
Высшая школа, 1994. – 352 с.
2. Злотникова, Т. С. Русская провинция в философском дискурсе: концептуализация метафоры [Текст] / Т. С. Злотникова и др. // Вопросы
философии. – 2014. – № 12. – С. 127, 126–136.
3. Лифинцева, Т. П. Тень христианства в метафизике
Ж.-П. Сартра
[Текст] /
Т. П. Лифинцева //
Вопросы
философии. –
2014. – № 12.
4. Сартр, Жан-Поль. Что такое литература
[Текст] / Жан-Поль Сартр ; пер. с фр.
Н. И. Полторацкой. – СПб.: Алетейя, 2000. –
466 с.
5. Сартр, Жан-Поль. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии [Текст] / Жан-Поль
Сартр ; пер. с фр., предисловие и примечания
В. И. Колядко. – М.: Республика, 2000. – 639 с.
6. Сартр, Жан-Поль. Слова. Повесть [Текст] /
Жан-Поль Сартр. – М.: АСТ, Фолио, 2004. –
253 с.
7. Sartre, Jean-Paul. L'imagination. – P.: PUF,
Sixième édition. – 163 p.
8. Le Robert pour tous. – P., 1999. – P. 224.
Bibliograficheskij spisok
1. Brenner, Zhak. Moja istorija sovremennoj
francuzskoj literatury [Tekst] / Zhak. Brenner ; per. s
fr., kommentarii O. V. Timashevoj. – M.: Vysshaja
shkola, 1994. – 352 s.
2. Zlotnikova, T. S. Russkaja provincija v filosofskom diskurse; konceptualizacija metafory [Tekst] /
T. S. Zlotnikova i dr. // Voprosy filosofii. – 2014. –
№ 12. – S. 127, 126–136.
3. Lifinceva, T. P. Ten' hristianstva v metafizike
Zh.-P. Sartra [Tekst] / T. P. Lifinceva // Voprosy
filosofii. – 2014. – № 12.
4. Sartr, Zhan-Pol'. Chto takoe literatura [Tekst] /
Zhan-Pol' Sartr ; per. s fr. N. I. Poltorackoj. – SPb.:
Aletejja, 2000. – 466 s.
5. Sartr, Zhan-Pol'. Bytie i nichto. Opyt fenomenologicheskoj ontologii [Tekst] / Zhan-Pol' Sartr ;
per. s fr., predislovie i primechanija V. I. Koljadko. –
M.: Respublika, 2000. – 639 s.
6. Sartr, Zhan-Pol'. Slova. Povest' [Tekst] / ZhanPol' Sartr. – M.: AST, Folio, 2004. – 253 s.
7. Sartre, Jean-Paul. L'imagination. – P.: PUF,
Sixieme e'dition. – 163 p.
8. Le Robert pour tous. – P., 1999. – P. 224.
1 Былая непререкаемость откровений З. Фрейда подвергается эрозии; все чаще и чаще высказываются сомнения в
научном статусе психоанализа. И вместе с тем Жак Лакан
(1901–1981), интерпретатор З. Фрейда утверждает о структурности бессознательного (inconscienté), мозаичности портрета памяти, о необходимости различения говорить (parler)
и сказать (dire) / Cм.: Dossier "Fictions de la psychoanalyse" //
Le Magazine Littéraire. – 2014. Juin. – № 544. – P. 47, 56–57,
38–62.
2 Никогда полностью не излечиваешься от своего детства. On ne guerit jamais tout â fait de son enfance. Лино Вентура, франко-итальянский актер.
3 В ангажированности Сартра, его недоверия к роману
(как литературному жанру), эклектизме манеры повествования, Милан Кундера видит печать некоего проклятия, неспособности соединить неразрывно его мысли с формой
выражения. См.: Кундера, Милан. Встреча [Текст] / пер. с
фр. А. Смирновой. – СПб.: Азбука, 2013. – С. 191–192, 224.
Жан-Поль Сартр как теоретик литературы: эссе 1945 г.
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008.001
Н. С. Пичко
Духовность человека как философская проблема
Выполнено под руководством профессора Т. С. Злотниковой
в рамках государственного задания Министерства образования и науки РФ в 2014 г. (№ 2014/409)
по теме «Культура России в трансформирующемся хронотопе»
Статья посвящена проблеме духовности человека. Автор начинает с выявления закономерностей в
философском осмыслении проблемы духовности, результатом чего является обоснование диалектического
характера данного процесса. Затем исследовательский дискурс переходит к характеристике интерпретации
категории «духовность» в различных исторических типах философии. Раскрывается сущность духовности с
точки зрения древнеиндийских упанишад и иудейских священных текстов, в которых она связывается с
божественным абсолютом. Далее характеризуется вклад античных философов Сократа, Платона и Аристотеля в
развитие представлений о духовности, содержащихся в учениях древнегреческих философов о душе. После
этого автор переходит к анализу средневековых воззрений на проблему духовности, согласно которым она есть
проявление божественного начала в каждом человеке. При рассмотрении дальнейшего развития категории
«духовность» в статье особое внимание уделяется идеям Гегеля, который полагает человека активным
деятельным существом, воплощающим в своих действиях саморазвитие абсолютной идеи. Далее автор статьи
определяет весомый вклад русских религиозных философов в наполнение категории «духовность» новыми
смыслами. После этого автор затрагивает концепцию радикального гуманизма Э. Фромма, в которой ключевым
условием здоровья человека и общества является достижение духовности как продуктивного, свободного и
осознанного существования.
В заключение делается вывод о переходе в философском дискурсе духовности человека от панлогизма к
антропологизму, чему во многом способствовали русские философы-идеалисты и космисты.
Ключевые слова: духовность, человек, диалектика, дух, философия, космизм,
антропоцентризм, абсолют, философская антропология, радикальный гуманизм, свобода.
персонализм,
N. S. Pichko
Spirituality of the Human Being as a Philosophical Problem
The article is devoted to human spirituality. The author begins with identifying patterns in the philosophical
understanding of spirituality issues, resulting in justification of the dialectical nature of the process. The research then
moves to the characterization of discourse interpretation of the category "spirituality" in different historical types of
philosophy. The essence of spirituality is revealed from the perspective of ancient Indian Upanishads and Jewish sacred
texts, in which it communicates with the divine absolute. Then here is characterized the contribution of ancient
philosophers Socrates, Plato and Aristotle in the development of ideas about spirituality contained in the studies of the
ancient Greek philosophers about the soul. The author then goes on to analyze medieval views on the issue of
spirituality, according to which it is manifestation of the divine one in every person. When considering the further
development of the category of "spirituality" in the article he focuses on the ideas of Hegel, who believes that a human
being is an active creature, embodying self-development of the absolute idea in his actions. Further, the author defines
the significant contribution of Russian religious philosophers to the content category "spirituality" with new meanings.
After that, the author touches upon the concept of radical humanism by Erich Fromm, where the key moment to human
health and society is to achieve spirituality as productive, free and conscious existence.
The article concludes the transition to the philosophical discourse of human spirituality from panlogism to
anthropologism, which was greatly contributed by Russian idealist philosophers and cosmists.
Keywords: spirituality, a human being, dialectics, spirit, philosophy, cosmism, personalism, anthropocentrism,
absolute, philosophical anthropology, radical humanism, freedom.
____________________________________________
© Пичко Н. С., 2015
62
Н. С. Пичко
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Категория духовности при рассмотрении социокультурного развития личности всегда являлась
приоритетной в научном дискурсе, что обусловлено ее глубокими философскими основаниями.
В ряду многочисленных философских категорий, составляющих методологический аппарат
большинства научных систем, категории «бытие»
и «сознание» считаются исходными, выражающими самую главную, сущностную характеристику любого предмета, явления и события в их
взаимодействии, при этом вопрос о взаимобусловленности сознания и бытия является вечным.
Первые представления о духе возникают уже
в первобытном обществе, когда человек, задумываясь о сновидениях, болезнях и особенно о
смерти, приходит к идее души, духа, которые
могут временно отлетать от тела во время сна
или же погибают вместе с телом. Известный исследователь первобытной культуры Э. Тэйлор,
объясняя смысл понятия духа у разных народов,
корни их находит в таких словах, как «тень»,
«дыхание», «сердце», и отмечает, что у семинолов Флориды, когда женщина умирала в родах,
ребенка держали перед ее лицом, чтобы он мог
принять улетающую душу [17].
Русский философ Н. Бердяев указывает, что «в
Священном писании Дух есть термин основной.
Но первоначально дух (по-гречески pneuma, подревнееврейски rouakh) имел физический смысл,
значил ветер, дуновение. Pneuma эфирна. Rouakh
значит тоже легкое, не имеющее консистенции,
неуловимое. Оно значит также дуновение Бога,
дар жизни, полученный от Бога» [2, c. 73].
В истории философского рассмотрения духовности как важнейшего аспекта сущности человека можно проследить, на наш взгляд, проявление базовых диалектических законов развития:
единства и борьбы противоположностей (телесное и духовное как две стороны сущности человека, составляющие целостное единство), перехода количественных изменений в качественные
(усиление акцентов на одной из указанных сторон в философии ведет к их замене на противоположные), двойного отрицания (отрицание телесного начала как базового у античных философов мыслителями средневековья и предельное
возвышение духовного начала привело к отрицанию христианской духовности в философии Ренессанса и попытке синтеза телесного и духовного в концепции целостного развития человека
гуманистов эпохи Возрождения). Затем и данный – синтетический – подход был отринут. Так,
в XVIII в. отчетливо выделились два направлеДуховность человека как философская проблема
ния в философской рефлексии рассматриваемой
нами проблемы, соответствующие двум подходам к решению основного вопроса философии:
материалистическое и идеалистическое. Так, Гегель считал все деяния человека проявлением
мирового разума, абсолютного духа. В отличие
от него, в XIX столетии К. Маркс сформировал
концепцию, согласно которой человек – это
практически-преобразующее,
деятельностное
существо, егосубстанцией выступает материя.
Философы-иррационалисты
XIX
в.
(А. Шопенгауэр, Ф. Ницше и др.), сохранив идею
целостности человеческой природы и сняв дилемму классической философии «материальноедуховное», стали акцентировать внимание на
критическом анализе состояния духовности в
западноевропейском обществе.
Детальный анализ данного подчиненного законам диалектики процесса следует начать с
древнеиндийской и древнекитайской философий,
истоки возникновения которых восходят к началу
первого тысячелетия до н. э. Так, в Ведах (первых
памятниках древнеиндийской мысли) и религиозно-философских комментариях к ним (Упанишадах) содержатся идеи о целостной духовной субстанции, о бессмертной душе. В индуизме и буддизме человек не выступает как самоценность.
Высший смысл его жизни – неуклонное следование закону «космического колеса», предустановленному свыше, однако основное внимание уделяется не внешней, а внутренней стороне бытия и
явлений, конкретно – человеку, его познанию и,
что особенно показательно, его нравственному
совершенствованию. С этим связаны учение о
круговороте жизни (сансаре) и закон воздаяния
(карма) в Упанишадах.
В иудаизме дух понимается как дыхание Бога,
как Святой ветер, посредством которого Бог совершает свои деяния. Соответственно, духовность человека в иудаистской традиции означает
наличие в человеке «искры Божией», степень и
искренность его религиозной веры. Жизнь в человека вдохнул Бог, а насколько человек разовьет в себе это божественное начало или отвернется от Творца, зависит только от него самого.
Таким образом, в данной традиции духовность в
человеке – это его религиозность в повседневной
жизни.
Античная натурфилософия, в силу своей космоцентричности, долгое время рассматривала
человека лишь как малую частицу Космоса в
рамках законов Вселенной.
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Начало философии антропоцентризма, в центре исследований которой находится человек,
связано с именем великого Сократа, который
считал главным в человеке разум (дух) и нравственный внутренний закон. Он был едва ли не
первым среди греков, кто ответственность за деяния человека перенес с богов на него самого,
утверждая, что нравственность и есть знание.
Под «душой» Сократ понимает разум, мыслительную активность и нравственно ориентированное поведение. Душа для него – это «я сознающее», то есть совесть и интеллектуальная и моральная личность. По мнению Д. Реале и
Д. Антисери, «благодаря этому открытию, Сократ создал моральную и интеллектуальную традицию, которая питает Европу по настоящее
время <…>, и слово “душа”, благодаря потокам,
проникавшим сквозь толщу веков, звучит всегда
с этическим и религиозным оттенком, как слова
“раб божий” или “попечение о душе”, но этот
возвышенный смысл слово приобрело впервые в
устах и проповедях Сократа» [14, c. 65].
Платон, значительную часть своей философии
посвятивший исследованию внутреннего мира
человека, обращаясь к проблеме духовного в человеке, отмечал, что душа является бессмертной
сущностью, которая вселилась в телесную оболочку, ибо каждое тело, движимое извне, неодушевленно, а движимое изнутри, из самого себя –
одушевленно, потому что такова природа души,
из чего следует, по мнению философа, что душа
бессмертна [12]. Аристотель также видел в природе человека единство душевных и телесных
качеств и, признавая, что душа осуществляется
только в теле, сравнивал отношение души и тела
с отношением воска и изображения на нем, что
свидетельствует об оригинальной попытке философа применить к решению проблемы души и
тела теорию отражения [1, c. 53–56].
В то же время основой конструирования всего
античного мировоззрения была в большей степени телесность (достаточно вспомнить традиции
Древней Греции, особенно ярко выраженные в
Спарте – новорожденного ребенка, если он имел
видимые телесные отклонения от существующего эталона, сбрасывали с обрыва в воду). В средиземноморской (греческой, римской) цивилизации преобладал даже своего рода культ телесной
культуры, то есть античность, по сути, была эпохой, оставившей в европейской культуре первую
теоретически проработанную концепцию телесности.
64
Христианство с момента зарождения поставило во главу угла духовную составляющую человека, отбросив телесное его начало как нечто
низменное, плотское, профаническое. Средневековая теологическая философия рассматривала
тело лишь как вместилище души и даже более –
как ее темницу (очевидно, поэтому святые в эпоху Средневековья изображались без всяких признаков телесности).
Проблема соотношения телесного и духовного (божественного) приобрела совершенно новое
звучание в средневековой философии, которая
базируется на утверждении того, что человек выступает как самоценность, ибо несет на себе отпечаток абсолютной сущности Бога, и рассматривается как центр и высшая цель мироздания,
получая особый статус посредника между царством природы и царством духа [16].
В дальнейшем светская философия, прежде
всего в эпоху Возрождения, резко возражала
против такого разделения души и тела, считая,
что, предоставив свободу воли человеку, Бог
предопределил ему высшее назначение «стать
своим собственным скульптором и творцом»,
устремиться к безграничному всеобъемлющему
совершенствованию своей природы [11, c. 506].
Значимой фигурой новой европейской философии являлся Френсис Бэкон, по мнению которого, первоосновой всякого познания является
«опыт, который должен быть соответственно организован и подчинен определенной цели» [8,
c. 353]. В связи с этим он также утверждал, что
сознание человека не способно полностью познать рассматриваемый предмет, так как ему
мешают в этом врожденные и приобретенные в
процессе жизни предрассудки («страсти»), и
«бесконечным числом способов, иногда незаметных, страсти пятнают и портят разум» [4,
c. 19]. Чтобы сделать душу более восприимчивой
к истине, следует всемерно устранить эти предрассудки.
Показательны также идеи Иммануила Канта,
вокруг которых были сформированы целые
направления последователей. Кант считал, что
человеку необходимо не только жить совестливо,
развивая интеллектуальные способности, но и
работать над собой, творить себя по высшим образцам, ибо человека человеком делают не знания, а поступки. По его мнению, победить
склонности к злу поможет только духовное развитие.
Активная роль человека в мире особенно обстоятельно обосновывалась в немецкой классиН. С. Пичко
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ческой философии, в частности Г. Гегелем, который впервые представил весь духовный мир в
виде процесса – беспрерывного движения, изменений, преобразований, то есть развития. Свободу же человека ученый видел не в освобождении
воли индивида от всякого рода ограничений, а в
проявлении им разумной деятельности, направленной на пользу себе, включенную в общую
пользу [5]. Специфику человеческого существования марксистская теория объясняла на основе
концепции общественно-практической, сугубо
деятельностной сущности человека, его включенности в систему социальных отношений.
По утверждению К. Маркса, «сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду, в своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» [9,
c. 265].
Русская идеалистическая философия конца
XIX – начала XX в., основываясь на принципах
онтологии, возрождения метафизики, собственно
на философии и религиозной интуиции, дала основания для новой трактовки природы человека,
в том числе и человеческого тела. Стремление
выдвинуть на передний план философствования
онтологическую проблематику приводит ряд
русских мыслителей к антропоцентризму. На эту
особенность отечественной философии обращали внимание такие известные философы, как
Н. А. Бердяев [2], С. Н. Булгаков [3, c. 68–79].
Проблема бытия человека, его отношение к Богу,
миру, другим людям, а главное духовного преображения мира и человека – центральная тема
русской философии данного периода.
Религиозно-философский персонализм, экзистенциализм и антропологизм составили ядро
отечественной религиозной философии, специфика которой нашла отражение в рассуждениях
о духе таких мыслителей, как В. В. Зеньковский
[6], B. C. Соловьев [15], П. А. Флоренский [19] и
др. В работах указанных исследователей понятия
«дух» и «духовность» рассматривались только в
контексте абсолютных и высших ценностей человеческого бытия: Веры, Надежды, Любви,
Красоты и Добра.
Именно эти идеалы предлагалось закладывать
в душу личности в процессе ее социализации,
воспитания и образования. Это основное отличие
представлений русских философов от взглядов
их западных коллег, так как «в русской духовности, в отличие от западной, превалировало воспитание чувственной и нравственной стороны»,
Духовность человека как философская проблема
а интуиция в поступках и помыслах «представлялась важнее рационализма» [20, c. 42].
Важный вклад в понимание национальной духовности внесла философия русского космизма,
под которым понимается «целый поток русской
культуры, включающий не только философов и
ученых, но и поэтов, музыкантов, художников»,
при этом «космизм – это основа тысячелетней
российской метакультуры, в которой мир рассматривается не только в его наличной данности,
но и с точки зрения долженствующего быть» [7,
c. 28–29]. Одним из вариантов активноэволюционного осмысления духовных задач человека в мире стала теория ноосферы, которая
является неотъемлемой принадлежностью круга
идей русского космизма, определяющих, что в
эпоху ноосферы может вступить лишь высокообразованное общество, понимающее свои цели,
способное соизмерять свои потребности с теми
возможностями, которые дает ему Природа, и
именно в осознании общих целей и трудностей,
стоящих на этом пути, неизбежно будет рождать
ощущение общепланетарного духовного единства людей [см. 18].
В XX в. и на современном этапе развития философской мысли проблема духовного в человеке продолжает оставаться центральной для
большинства философских школ и направлений.
Обобщенно они могут быть представлены как
единство объективистского и субъективистского
подходов.
Первый объясняет человека и его деятельность как продукт объективно существующей и
фаталистически проявляющейся зависимости (от
космоса, от Божественного провидения, от фаталистически понимаемой исторической необходимости), второй ищет начала человеческой
сущности, его социальной деятельности и духовности во внутренней природе человека, в глубинных сферах внутренней индивидуальной
жизни человека, в его истинно разумной деятельности, в волевых импульсах и стремлениях.
Это обусловило более интенсивное развитие
«философской антропологии», нередко понимаемой как название любой философской теории,
рассматривающей проблемы человека, но вместе
с тем это и специальное название конкретной
философской школы, основоположниками которой в свое время были немецкие философы, в
частности М. Шелер и Х. Плеснер [10].
Данная философская школа выдвинула задачу
комплексного изучения человека на основе онтологического, естественно-научного, гумани65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
тарного знания, объединяющей компонентой которых должно стать философское постижение
человека. Один из основателей школы, М. Шелер, определил философскую антропологию как
базисную науку «о сущности и сущностном
строении человека; о его отношении к различным сферам природы и основы всех вещей; о его
сущностном происхождении и его физическом,
психическом и духовном начале в мире, о силах,
которые движут им и которые движет он; об основных направлениях его биологического, психического, духовно-исторического и социального развития, а также о сущностных возможностях этого развития и о действительности этих
возможностей» [10, c. 137].
С точки зрения М. Шелера, сущностной идеей
человека является антропологический дуализм
духа и жизни, при этом ученый отмечает, что
именно наличие духа существенно отличает человека от остального животного мира, так как
человеческий дух способен к преодолению ограничений среды. Представители «франкфуртской
школы» М. Хоркхаймер, Т. Адорно и другие основной порок западной цивилизации видят в
устремленности к господству над природой, в то
время как необходимо овладеть собственными
внутренними силами – обуздать страсти, влечения, аффекты, научить людей терпимости, взаимопониманию, и главное – осознать приоритет
духовных ценностных ориентиров [22]. Видный
представитель школы «радикального гуманизма»
Э. Фромм призывал к преодолению эгоизма, товарного фетишизма, агрессивности, захлестнувших западные общества. Подлинное бытие человека, по его мнению, реализуется через устремленность к духовным ориентирам, поэтому необходимо научиться «переживать свою самобытность в акте бытия, а не в накопительстве и потреблении» [20, c. 94].
В целом в философии происходит постепенный переход от панлогистского понимания мира
к изучению внутреннего мира человека, его духовной жизни, которая полна драматизма, является ареной постоянного выбора между любовью
и ненавистью, жестокостью и милосердием,
правдой и обманом, грехом и раскаянием, альтруизмом и эгоизмом, знанием и невежеством,
радостью и горем. И только в акте этого выбора
духовных ценностных ориентиров человек становится подлинной личностью.
66
Библиографический список
1. Аристотель. Сочинения в четырех томах.
Том 1. О душе [Текст] / ред. В. Ф. Асмус. – М.:
Мысль, 1996. – С. 53–56.
2. Бердяев, Н. А. Дух и реальность [Текст] /
Н. А. Бердяев. – М.: ACT, Харьков: Фолио,
2003. – 679 с.
3. Булгаков, С. Н. Церковь и культура [Текст] /
С. Н. Булгаков // Христианский социализм. –
Новосибирск: Наука, Сибирское отд., 1991. –
С. 68–79.
4. Бэкон, Ф. Сочинения [Текст] : в 2 томах. –
Т. 2 / Ф. Бэкон. – М.: Мысль, 1978. – С. 19.
5. Гегель, Г. Философия духа [Текст] /
Г. Гегель // Энциклопедия философских наук. –
Т. 3. – М.: Мысль, 1977. – 470 с.
6. Зеньковский, В. В. (протоиерей). История
русской философии [Текст] / В. В. Зеньковский. –
2-е изд. – Париж: YMCA-Press, 1989. – Т. 1. –
469 с.
7. Жданова, Е. А. Национальная духовность и
универсальность
в
философии
русского
космизма [Текст] / Е. А. Жданова // Вестник
ВЭГУ. – 2008. – № 3. – С. 28–29.
8. История философии в кратком изложении
[Текст] / пер. с чеш. И. И. Богута. – М.: Мысль,
1991. – С. 353.
9. Маркс, К., Энгельс, Ф. Сочинения [Текст]. –
2-е изд. – М.: Главное издательство политической
литературы, 1955–1965 гг. – 42 т. – С. 265.
10. Никулина,
О. В.
Философская
антропология
в
Германии:
И.
Кант,
А. Шопенгауэр, Л. Фейербах, М. Шелер [Текст] :
учеб. пос. / О. В. Никулина. – Нижневартовск:
НГПИ, 2000. – 83 с.
11. Овсянников, М. Ф. Памятники мировой
эстетической мысли: в 5 томах. – Т. 1 [Текст] /
М. Ф. Овсянников. – М.: Изд. Акад. худ. СССР,
1962. – С. 506.
12. Платон Государство [Текст] // Платон
Диалоги. – М.: Мысль, 1986. – 534 с.
13. Плеснер, Х. Ступени органического и
человек: Введение в философскую антропологию
[Текст] / Х. Плеснер. – М.: РОССПЭН, 2004. –
367 с.
14. Реале, Д. и Антисери, Д. Западная
философия от истоков до наших дней [Текст] /
Д. Реале и Д. Антисери. – Кн. 1. Античность. –
СПб.: ТОО ТК «Петрополис», 1994. – С. 65.
15. Соловьев, В. С. Сочинения [Текст] :
в 2-х т. / В. С. Соловьев. – М.: Правда, 1989. –
Т. 1: Философская публицистика. – 688 с.
Н. С. Пичко
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
16. Татаркевич, В. История философии.
Античная и средневековая философия [Текст] /
В. Татаркевич. – Пермь: Изд-во Пермского
университета, 2001. – 482 с.
17. Тэйлор, Э. Б. Первобытная культура
[Текст] / Э. Б. Тэйлор. – М.: Политиздат, 1989. –
572 с.
18. Федоров, Н. Ф. Сочинения. Философия
общего дела [Текст] / Н. Ф. Федоров. – М., 1982.
19. Флоренский, П. А. Сочинения [Текст] :
в 4 т. / П. А. Флоренский. – М.: Мысль, 1996. –
Т. 2. – 877 с.
20. Фромм, Э. Иметь или быть? [Текст] /
Э. Фромм. – 2-е изд., доп. – М.: Прогресс, 1990. –
С. 94.
21. Шумихина, Л. А. Генезис русской
духовности [Текст] : автореф. дис. ... д-ра филос.
наук / Л. А. Шумихина. – Екатеринбург, 1999. –
С. 42.
22. Хоркхаймер, М., Адорно, Т. Диалектика
Просвещения. Философские фрагменты [Текст] /
М. Хоркхаймер, Т. Адорно. – М.; СПб., Медиум.
Ювента, 1997. – 310 с.
Bibliograficheskij spisok
1. Aristotel'. Sochinenija v chetyreh tomah. Tom
1. O dushe [Tekst] / red. V. F. Asmus. – M.: Mysl',
1996. – S. 53–56.
2. Berdjaev, N. A. Duh i real'nost' [Tekst] /
N. A. Berdjaev. – M.: ACT, Har'kov: Folio, 2003. –
679 s.
3. Bulgakov, S. N. Cerkov' i kul'tura [Tekst] /
S. N. Bulgakov // Hristianskij socializm. –
Novosibirsk: Nauka, Sibirskoe otd., 1991. –
S. 68–79.
4. Bjekon, F. Sochinenija [Tekst] : v 2 tomah. –
T. 2 / F. Bjekon. – M.: Mysl', 1978. – S. 19.
5. Gegel', G. Filosofija duha [Tekst] / G. Gegel' //
Jenciklopedija filosofskih nauk. – T. 3. – M.: Mysl',
1977. – 470 s.
6. Zen'kovskij, V. V. (protoierej). Istorija russkoj
filosofii [Tekst] / V. V. Zen'kovskij. – 2-e izd. –
Parizh: YMCA-Press, 1989. – T. 1. – 469 s.
7. Zhdanova, E. A. Nacional'naja duhovnost' i
universal'nost' v filosofii russkogo kosmizma
[Tekst] / E. A. Zhdanova // Vestnik VJeGU. –
2008. – № 3. – S. 28–29.
8. Istorija filosofii v kratkom izlozhenii [Tekst] /
per. s chesh. I. I. Boguta. – M.: Mysl', 1991. –
S. 353.
Духовность человека как философская проблема
9. Marks, K., Jengel's, F. Sochinenija [Tekst]. –
2-e izd. – M.: Glavnoe izdatel'stvo politicheskoj
literatury, 1955–1965 gg. – 42 t. – S. 265.
10. Nikulina, O. V. Filosofskaja antropologija v
Germanii: I. Kant, A. Shopengaujer, L. Fejerbah,
M. Sheler [Tekst] : ucheb. pos. / O. V. Nikulina. –
Nizhnevartovsk: NGPI, 2000. – 83 s.
11. Ovsjannikov, M. F. Pamjatniki mirovoj
jesteticheskoj mysli: v 5 tomah. – T. 1 [Tekst] /
M. F. Ovsjannikov. – M.: Izd. Akad. hud. SSSR,
1962. – S. 506.
12. Platon Gosudarstvo [Tekst] // Platon
Dialogi. – M.: Mysl', 1986. – 534 s.
13. Plesner, H. Stupeni organicheskogo i
chelovek: Vvedenie v filosofskuju antropologiju
[Tekst] / H. Plesner. – M.: ROSSPJeN, 2004. –
367 s.
14. Reale, D. i Antiseri, D. Zapadnaja filosofija
ot istokov do nashih dnej [Tekst] / D. Reale i D.
Antiseri. – Kn. 1. Antichnost'. – SPb.: TOO TK
«Petropolis», 1994. – S. 65.
15. Solov'ev, V. S. Sochinenija [Tekst] :
v 2-h t. / V. S. Solov'ev. – M.: Pravda, 1989. –
T. 1: Filosofskaja publicistika. – 688 s.
16. Tatarkevich, V. Istorija filosofii. Antichnaja i
srednevekovaja filosofija [Tekst] / V. Tatarkevich. –
Perm': Izd-vo Permskogo universiteta, 2001. – 482 s.
17. Tjejlor, Je. B. Pervobytnaja kul'tura [Tekst] /
Je. B. Tjejlor. – M.: Politizdat, 1989. – 572 s.
18. Fedorov, N. F. Sochinenija. Filosofija
obshhego dela [Tekst] / N. F. Fedorov. – M., 1982.
19. Florenskij, P. A. Sochinenija [Tekst] : v 4 t. /
P. A. Florenskij. – M.: Mysl', 1996. – T. 2. – 877 s.
20. Fromm, Je. Imet' ili byt'? [Tekst] /
Je. Fromm. – 2-e izd., dop. – M.: Progress, 1990. –
S. 94.
21. Shumihina, L. A. Genezis russkoj duhovnosti
[Tekst] : avtoref. dis. ... d-ra filos. nauk /
L. A. Shumihina. – Ekaterinburg, 1999. – S. 42.
22. Horkhajmer, M., Adorno, T. Dialektika
Prosveshhenija. Filosofskie fragmenty [Tekst] /
M. Horkhajmer, T. Adorno. – M.; SPb., Medium.
Juventa, 1997. – 310 s.
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008(091)
И. М. Покидченко
Шопенгауэр – философ «темного романтизма»
В статье делается попытка объяснения причин того, почему философская теория Шопенгауэра, будучи
опубликована в начале XIX в., получила признание только в 1850-х гг. и ее влияние усиливалось до конца века.
Причины эти, очевидно, следует искать в изменениях общественных настроений, которые в области литературы
и искусства можно охарактеризовать как «темный романтизм» (декаданс). В статье показана эволюция
романтизма XIX в. от периода «светлого романтизма» первой половины века к «темному романтизму»
(декадансу) второй половины века. Делаются попытки обоснования причин этой эволюции, а также дается
анализ проходившей в течение всего XIX в. конфронтации романтизма с рационализмом, реализмом и
натурализмом. Для характеристики мироощущения «темного романтизма» в статье анализируется эволюция
французской художественной литературы второй половины XIX в., начиная с творчества Шарля Бодлера и
заканчивая символизмом конца XIX в. Именно во французской литературе зародился термин декаданс, который
потом получил более широкое распространение для характеристики духовной жизни Западной Европы второй
половины XIX в. Кроме того, рассматривается близкое по духу к французскому декадансу развитие эстетизма в
английской художественной литературе. В результате проводятся параллели философии Шопенгауэра и
основных тенденций европейской художественной литературы второй половины XIX в.
Ключевые слова: философия, культура, искусство, история, культурология, эстетика, романтизм, декаданс,
символизм, эстетизм, литература, поэзия.
I. M. Pokidchenko
Schopenhauer – a Philosopher of "Dark Romanticism"
In the article I tried to explain the reason why the theory of Schopenhauer, which was published in the beginning of
the 19th century, was recognized only in the 1850-s. And this influence was growing throughout the century. Apparently
the reasons for this must be sought in changes in the public mood, which in the field of literature and art can be called
"dark romanticism" (decadence). The article shows the evolution of romanticism of the 19th century of the period from
"light romanticism" of the first half of the century till "dark romanticism" (decadence) of the second half of the century.
I attempt to explain the reasons for this evolution, as well as I give an analysis of disputes between romanticism and
rationalism, realism and naturalism, which took place during the 19th century. To characterize the attitude of the "dark
romanticism" in the article here is analyzed the evolution of French literature of the second half of the 19th century,
starting with the creation of Charles Baudelaire and ending with the symbolism of the late 19th century. Exactly in
French literature the term decadence was born, which propagated characteristics of the spiritual life of Western Europe
of the second half of the 19th century. In addition, the article discusses the development trends of aestheticism in British
literature which is close in spirit to the French decadence. As a result, I spend the parallels between the philosophy of
Schopenhauer and main trends of European literature of the second half of the 19th century.
Keywords: philosophy, culture, art, history, culture, aesthetics, romanticism, decadence, symbolism, aestheticism,
literature, poetry.
Артур Шопенгауэр занял свое место в истории философии довольно парадоксально. Он был
современником Гегеля и считал свою теорию не
менее значимой. Основная работа Шопенгауэра
«Мир как воля и представление» вышла в конце
1818 г. (хотя на титульном листе был указан
1819 г.). Однако теория Шопенгауэра, не воспринятая философской и университетской обще-
ственностью, оставалась в забвении до середины
XIX в.
Главная причина состояла в том, что философия Шопенгауэра на момент ее создания не соответствовала духу эпохи. С 1836 по 1851 г. он
опубликовал еще ряд произведений. Все эти книги также не получали признания, но неожиданно
в 1853 г. в Англии была опубликована статья
Д. Оксенфорда о творчестве Шопенгауэра под
____________________________________________
© Покидченко И. М., 2015
68
И. М. Покидченко
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
названием «Иконоборство в германской философии», которая была перепечатана в Германии, и
с этого момента известность Шопенгауэра стала
стремительно расти. «…К тому времени, когда
Шопенгауэр умер (21 сентября 1860 г.), он уже
стал центром поклонения, у него появился круг
преданных последователей в Германии и непрерывно растущий круг почитателей за ее пределами, в таких странах, как Англия, Россия и Соединенные Штаты» [3, с. 26]. Очевидно, изменение отношения к философии Шопенгауэра было
связано с изменением общественных настроений,
что и является предметом моего исследования.
Но сначала кратко охарактеризуем философскую теорию Шопенгауэра. Он, хотя и противопоставлял себя Фихте, Шеллингу и Гегелю, сохранял еще академические традиции, называя
своими предшественниками Платона и Канта, и,
хотя его иногда называют родоначальником иррационализма, доказывал свои иррациональные
положения с помощью рациональных доказательств. В то же время у философии Шопенгауэра были и другие источники. «Уже в Гамбурге
[во времена его молодости. – И. П.] он попал под
влияние романтиков, особенно Тика, Новалиса и
Гофмана… Под влиянием другого романтика,
Фридриха Шлегеля, он стал преклоняться перед
индийской философией» [10, с. 848–849].
Хотя основной труд Шопенгауэра называется
«Мир как воля и представление», первая часть
этой работы посвящена миру как представлению,
где он дает в определенной степени развитие
идей Канта, и только во второй части начинается
его оригинальная концепция мира как воли.
Представление о мире становится производным
от воли к жизни, так как человек, по мнению
Шопенгауэра, познает мир, прежде всего, с целью поддержания своей жизни. Таким образом,
Шопенгауэр разрывает с предшествующей рационалистической философией, отводя разуму второстепенное, подчиненное место в своей теории.
Воля к жизни является, по Шопенгауэру, первоосновой, первопричиной мироздания во всех
его проявлениях. Воля действует слепо, не имея
какой-либо итоговой цели. Она шире рассудочной деятельности человека. «…В нас самих та же
воля многообразно действует слепо: во всех
функциях нашего тела, не руководимых познанием, во всех его животных и растительных процессах, пищеварении, кровообращении, выделениях, росте, воспроизведении» [12, с. 34].
Далее Шопенгауэр рассматривает жизнь человека, которого он трактует как раба своей воли
Шопенгауэр – философ «темного романтизма»
к жизни. Во-первых, это проявляется в том, что
весь окружающий мир, и в том числе другие люди, служит лишь материалом для поддержания
жизни
каждого
конкретного
индивида.
Во-вторых, даже успешный в борьбе за жизнь
индивид не испытывает счастья. Когда его желания не удовлетворены, он испытывает страдания,
когда он удовлетворяет их, он начинает испытывать скуку, затем появляются новые желания, и
так продолжается до самой его смерти. «Таким
образом, его жизнь качается, подобно маятнику,
взад и вперед между страданием и скукой, на
которые действительно распадается в своих последних элементах вся жизнь» [12, с. 107].
«Из этих рассуждений Шопенгауэр выводит
свою мрачную и пессимистическую концепцию
человеческого существования», – отмечает английский историк философии П. Гардинер [3,
с. 240–241]. «Мир, – писал Шопенгауэр, – все
равно что ад, в котором люди, с одной стороны,
мучимые души, а с другой – дьяволы» [14, с. 55].
Тем не менее, несмотря на свое пессимистическое видение человеческой жизни, Шопенгауэр называет два способа освобождения от диктата воли к жизни: временный, доступный значительному числу людей, и окончательный, доступный небольшому числу избранных. Первый
способ – это эстетическое созерцание, второй –
аскетизм. При эстетическом созерцании человек
временно освобождается от подчинения воле к
жизни, у него нет личной заинтересованности в
объекте эстетического наблюдения. Таким образом, Шопенгауэр выходит на роль эстетики в
жизни человека.
Эстетическое созерцание окружающего мира
играет у Шопенгауэра двоякую роль. С одной
стороны, оно приносит чувство покоя, избавляющее человека от вечной суеты, инициируемой
волей к жизни. При эстетическом созерцании, по
мнению Шопенгауэра, человек наслаждается
красотой наблюдаемого объекта без желания
присвоить его и потребить. Другой ролью эстетического созерцания является познание истины,
объективное восприятие окружающего мира.
«Для Шопенгауэра именно искусство, которое
считалось, если считалось вообще, низшей, чувственной формой познания, становится вдруг
высшим способом познания, той формой, которая позволит познать нечто, лежащее за пределами чувственного, – истину идей» [8, с. 77]. Такая трактовка искусства, при которой его целью
является не присвоение красивой вещи или получение от эстетического восприятия личного
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
удовольствия, а избавление от диктата воли к
жизни и приобщение к вечным истинам, оказала
влияние на общественное мнение конца XIX –
начала ХХ в. и в определенной степени способствовала появлению принципа «искусство для
искусства».
Эстетическое созерцание приносит, по Шопенгауэру, лишь временное избавление от диктата воли к жизни, но, поскольку воля к жизни, по
его мнению, является источником зла в этом мире, Шопенгауэр считает высшей целью человека
полное освобождение от нее. Полное избавление
от воли к жизни имеет другую природу, нежели
эстетическое созерцание. Это путь аскетизма и
святости, который, по мнению Шопенгауэра, не
является полным уходом в себя, то есть неким
сверхиндивидуализмом, наоборот, в таком человеке рождается чувство единства со всеми людьми и сострадание к ним. Проникнув в суть вещей, такой человек видит, что все люди в действительности едины, и из этого понимания на
смену эгоизму приходят любовь и сострадание к
людям.
Существование человека, отрешившегося от
воли к жизни, постигается, по мнению Шопенгауэра, уже иными, нерациональными методами.
«…Моя философия, – писал он, – достигнув своей вершины, принимает отрицательный характер, то есть заканчивается известным отрицанием… Именно в этом пункте начинается положительная роль мистики, и здесь поэтому не остается ничего другого, кроме мистики» [6, с. 163].
Говоря о мистике, Шопенгауэр делает ссылки на
разные религии. Он утверждает, что «все религии в своем крайнем пункте завершаются мистикой и мистериями» [13, с. 181], тем не менее, сам
он склоняется при этом к индийским учениям
брахманизма и буддизма. Человек, отрекшийся
от мира, по мнению Шопенгауэра, «делает это
вовсе не для того, чтобы достичь гармонии с богом, как западные мистики, он не ищет никакого
положительного добра» [10, с. 851], погружаясь
в нирвану.
Как уже говорилось выше, признание философии Шопенгауэра произошло в середине
XIX в., а вся вторая половина века проходила
под знаком все большей его популярности и влияния на различные сферы культуры и искусства.
Я постараюсь показать, что идеи Шопенгауэра во
многом соответствовали идеям романтизма, а
именно его второго этапа – «темного романтизма». Развитие последнего также началось в середине XIX в. и шло по нарастающей, получив в
70
конце века название «декаданс». Очевидно, что
переход к «темному романтизму» и интерес к
философии Шопенгауэра имели общие причины.
В качестве примера можно рассмотреть развитие романтизма в литературе Франции, которая в XIX в. была одним из лидеров мировой
культуры. Зарождение романтизма во Франции
относится к самому началу века. Лидером романтиков этого периода был Шатобриан, но расцвет французского романтизма произошел во
второй половине 1820-х гг., когда главной фигурой среди французских романтиков стал Гюго.
Романтизм воспринимался тогда как новое искусство, идущее на смену классицизму с его застывшими формами, господством рассудка и логикой построения художественного произведения. Романтизм предлагал в качестве альтернативы свободную игру страстей, томление и вечное беспокойство души, местом действия для
поэтов и художников романтизма становится не
античность, а мир средневековья или пестрая
экзотика далеких стран.
Следующее поколение французских романтиков, кумиром которых был Гюго, выступило на
авансцену в конце 1820-х гг., организовав сообщество «Молодая Франция» или «Малый Сенакль». В «Малом Сенакле» наиболее известными стали Жерар де Нерваль и Теофиль Готье.
Оба поколения романтиков продолжали свое
творчество и в последующие, 1830-е и 1840-е,
годы. Во Франции это период между революциями 1830 и 1848 гг. Революция 1848 г. покончила
с последними остатками феодализма периода
Реставрации. Буржуазия окончательно утвердилась у власти. Буржуазные нравы все больше
проникают и в сферу искусства.
В этот период романтики сражаются уже не
против ушедшего в прошлое классицизма, альтернативой романтизму во Франции середины
XIX в. становится реализм. Реализм, в числе
прочих, провозгласил своими целями общественную пользу и прогресс. У романтиков же
появляется альтернативная идея «искусства для
искусства», позволяющая творческим людям абстрагироваться от окружающей пошлости. Впервые эту идею высказал Т. Готье в предисловии к
роману «Мадемуазель де Мопен» (1835). Споря с
реалистами, он утверждал, что искусство не может быть полезным, не может служить каким-то
социальным или нравственным целям, оно только создает красоту, а «все, что становится полезным, тут же перестает быть прекрасным».
И. М. Покидченко
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
В то же время в рамках самого романтизма
происходит существенная смена настроений, в
результате чего во второй половине XIX в.
«светлый романтизм» постепенно начинает меняться на «темный», хотя многие представители
первого этапа романтизма, такие как Гюго, Готье
и ряд других, продолжали свое творчество и во
второй половине XIX в. Достаточно четко граница между этими двумя периодами приходится
на конец 1840-х – начало 1850-х гг. Очевидно,
это было связано с изменением общественной
ситуации в Европе, и прежде всего во Франции.
В 1848 г. по странам Центральной Европы прокатилась революция, выражавшая чаяния прогрессивной интеллигенции в области свободы в
разных ее проявлениях. В то же время европейские революции 1848 г. проходили в значительной степени стихийно, и довольно скоро началась обратная волна контрреволюции.
В частности, во Франции в 1852 г. Луи Бонапарт провозгласил себя императором. Начался
период Второй империи, которая просуществовала во Франции до 1870 г. Своеобразие периода
1850–70-х гг. заключалось также в том, что, с
одной стороны, это был период экономического
подъема, обеспечивавший буржуазии рост доходов и самомнения, с другой стороны, буржуазия,
напуганная революцией 1848 г., требовала от
власти политики «твердой руки». Общественная
ситуация 1850-х гг. отразилась и на литературе.
«Революции 1848 года были политическим выражением романтизма, и их поражение было для
него фатальным» [5, с. 77]. Начался период
«темного романтизма».
Родоначальником «темного романтизма» был
Ш. Бодлер. Сам он считал себя продолжателем
романтической традиции. «Учителю и другу
Теофилю Готье» был посвящен главный поэтический сборник Бодлера «Цветы зла». Готье, переживший Бодлера, в посмертной статье писал,
что «и по намерению и по исполнению Бодлера
надо отнести к романтической школе» [2, с. 19].
В то же время, отмечал Готье, Бодлер «открыл не
по сю, а по ту сторону романтизма неисследованную землю… и на самой крайней точке ее
построил себе, как говорит признававший его
Сент-Бев, беседку или, скорее, юрту причудливой архитектуры» [2, с. 8].
Нахождение «по ту сторону романтизма»
означало, что Бодлер является родоначальником
второго периода романтизма XIX в. – «темного»
романтизма, предшественником декаданса и
символизма, получивших развитие в последней
Шопенгауэр – философ «темного романтизма»
трети XIX в. В той же самой статье, которая была написана в феврале 1868 г., Готье относит
Бодлера уже и к декадентам: «Поэт “Цветов зла”
любил то, что ошибочно называется стилем декаданса и есть не что иное, как искусство, достигшее той степени крайней зрелости, которая
находит свое выражение в косых лучах заката
дряхлеющих цивилизаций: стиль изобретательный, сложный, искусственный, полный изысканных оттенков… он чутко внимает тончайшим
откровениям невроза, признаниям стареющей и
извращенной страсти, причудливым галлюцинациям навязчивой идеи, переходящей в безумие»
[2, с. 9–10].
Бодлер поддерживает, хотя и не всегда последовательно, идею «искусства для искусства».
«…У поэзии не будет иной цели, кроме самой
поэзии, – писал Бодлер. – … Поэзия не может
под страхом смерти и падения ассимилироваться
с наукой или моралью. Предметом ее должна
быть она сама, а не истина» [2, с. 14].
Кроме того, Бодлера, как и всех романтиков,
привлекало прошлое, и, хотя в его творчестве нет
средневековых образов, ему импонировали аристократизм и феодальная система. Одной из
форм противопоставления себя буржуазному,
мещанскому, обывательскому обществу является
для Бодлера дендизм. Дендизм, как явление
светской жизни, появился в самом начале XIX в.,
но денди начала XIX в. были аристократами по
рождению, а европейское общество с середины
XIX в. было уже буржуазным, и у людей творческих, прежде всего у представителей романтизма, усиливалась ностальгия по аристократизму,
они хотели возродить некую новую аристократию – аристократию духа. Бодлер так объясняет
социальную основу дендизма: «Дендизм появляется преимущественно в переходные эпохи, когда демократия еще не достигла подлинного могущества, а аристократия лишь отчасти утратила
достоинство и почву под ногами. В смутной атмосфере таких эпох немногие оторвавшиеся от
своего сословия одиночки, праздные и полные
отвращения ко всему, но духовно одаренные,
могут замыслить создание новой аристократии;
эту новую аристократию будет трудно истребить, поскольку ее основу составляют самые
ценные и неискоренимые свойства души и те
божественные дарования, которых не дадут ни
труд, ни деньги. Дендизм – последний взлет героики на фоне всеобщего упадка… Дендизм подобен закату солнца: как и гаснущее светило, он
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
великолепен, лишен тепла и исполнен меланхолии» [1, с. 305].
В то же время у Бодлера появляются новые
идеи и образы, отличающие его от ранних романтиков и получившие развитие у представителей декаданса. Из идеи «искусство для искусства» рождается идея искусственности. Бодлер
не принимает окружающий мир, окружающую
природу и естественные человеческие стремления такими, какие они есть. Он пытается создать
свой, искусственный мир.
Хотя при жизни Бодлера воспринимали как
некоего странного и неприличного поэта, у него
появились поклонники, которые вскоре создали
поэтическую группу «Парнас», лидером которой
стал Леконт де Лиль. Однако группа «Парнас»
недолго была последним словом французской
литературы. В 1870-е, и особенно в 1880-е гг., ей
на смену приходит декаданс в узком смысле слова – как определенная группа во французской
литературе конца XIX в. Декаденты провозгласили Бодлера своим «предтечей», первыми декадентами явились бывший «парнасец» Верлен и
другие «проклятые поэты». Возможной причиной настроений декаданса во французском искусстве 1870–1880-х гг. было то, что декаденты
были представителями «потерянного поколения», на котором сказалось поражение Франции
во франко-прусской войне 1870 г.
Несколько позднее, в 1880-е гг., декаданс в
широком смысле слова приобретает более спокойные формы в лице школы «символистов».
Родоначальником и главой школы «символизма»
стал С. Малларме. Как писал один из представителей этой школы Ж. Ванор, «цель поэтасимволиста – увидеть за телесной формой идею,
распознать причастность ощутимого, зримого,
осязаемого мира сверхчувственной сути… угадывать соответствия между вещным миром и
миром наших идей и грез» [9, с. 438]. Более того,
символисты утверждали, что мир грез ближе,
чем реальный мир, к некой абсолютной «идее».
В прозе к символистам можно отнести Ж.-К.
Гюисманса, П. Бурже и П. Лоти, а в драматургии – Э. Ростана и М. Метерлинка.
Таким образом, мы видим, что в философии
Шопенгауэра многие идеи перекликаются с образами «темного романтизма» (декаданса) второй половины XIX в. Во-первых, это иррационализм и опора на бессознательное. Во-вторых, с
«темным романтизмом» Шопенгауэра объединяет пессимизм в оценке окружающей жизни. Одним из выходов за пределы реального мира явля72
ется, по мнению Шопенгауэра, эстетизм, который становится путем к познанию вечных истин.
Сходные идеи высказывали романтики, с их
ключевым положением – «искусство ради искусства». Что же касается непосредственно периода
«темного романтизма», то здесь можно выделить
его английский вариант, который так и назывался – «эстетизм», а также французский «символизм», с его желанием уйти из реальной жизни в
некий мир грез. В духовной жизни второй половины XIX в. можно найти еще много сфер культуры (в том числе и искусства), где подобные
настроения были достаточно распространены.
Эти настроения нарастали в течение всего этого
времени и породили термин fin de siècle.
Библиографический список
1. Бодлер, Ш. Об искусстве [Текст] /
Ш. Бодлер. – М.: Искусство, 1986.
2. Бодлер, Ш. Цветы зла [Текст] / Ш. Бодлер. –
СПб.: Азбука классика, 2009.
3. Гардинер, П. Артур Шопенгауэр [Текст] /
П. Гардинер. – М.: Центрполиграф, 2003.
4. Готье, Т. Избранные произведения [Текст] /
Т. Готье. – М.: Художественная литература, 1972.
5. Делорм, Ж. Основные события XIX века
[Текст] / Ж. Делорм. – М.: АСТ, 2005.
6. Дженауэй, К. Шопенгауэр: Очень краткое
введение [Текст] / К. Дженауэй. – М.: АСТ, 2008.
7. Коплстон, Ф. От Фихте до Ницше [Текст] /
Ф. Коплстон. – М.: Республика, 2004.
8. Лиссман, К. П. Философия современного
искусства [Текст] / К. П. Лиссман. – СПб.:
Гиперион, 2011.
9. Поэзия французского символизма [Текст]. –
М.: Изд-во МГУ, 1993.
10. Рассел, Б. История западной философии
[Текст] / Б. Рассел. – Ростов н/Д.: Феникс, 2002.
11. Столбов, В. Теофиль Готье. Очерк жизни
и творчества [Текст] / В. Столбов // Готье Т.
Избранные произведения. – М., 1972. – Т. 1.
12. Шопенгауэр, А. Гений пессимизма.
Избранное [Текст] / А. Шопенгауэр. – СПб.:
Паритет, 2009.
13. Шопенгауэр, А. Метафизика половой
любви [Текст] / А. Шопенгауэр. – СПб.: Азбука
классика, 2001.
14. Шопенгауэр,
А.
Мысли
[Текст] /
А. Шопенгауэр. – СПб.: Азбука-классика, 2012.
15. Шопенгауэр, А. Собрание сочинений
[Текст] / А. Шопенгауэр : в 6 томах. – М.:
ТЕРРА – Книжный клуб; «Республика», 1999. –
Т. 1.
И. М. Покидченко
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
16. Шпенглер, О. Закат Европы [Текст] /
О. Шпенглер. – Новосибирск: Наука, 1993.
Bibliograficheskij spisok
1. Bodler,
Sh.
Ob
iskusstve
[Tekst] /
Sh. Bodler. – M.: Izd-vo Iskusstvo, 1986.
2. Bodler, Sh. Cvety zla [Tekst] / Sh. Bodler. –
SPb.: Azbuka klassika, 2009.
3. Gardiner, P. Artur Shopengaujer [Tekst] /
P. Gardiner. – M.: Izd-vo Centrpoligraf, 2003.
4. Got'e, T. Izbrannye proizvedenija [Tekst] /
T. Got'e. – M.: Izd-vo Hudozhestvennaja literatura,
1972.
5. Delorm, Zh. Osnovnye sobytija XIX veka
[Tekst] / Zh. Delorm. – M.: Izd-vo AST, 2005.
6. Dzhenaujej, K. Shopengaujer: Ochen' kratkoe
vvedenie [Tekst] / K. Dzhenaujej. – M.: Izd-vo AST,
2008.
7. Koplston, F. Ot Fihte do Nicshe [Tekst] /
F. Koplston. – M.: Izd-vo Respublika, 2004.
8. Lissman, K. P. Filosofija sovremennogo
iskusstva [Tekst] / K. P. Lissman. – SPb.: Giperion,
2011.
9. Pojezija francuzskogo simvolizma [Tekst]. –
M.: Izd-vo MGU, 1993.
10. Rassel, B. Istorija zapadnoj filosofii [Tekst] /
B. Rassel. – Rostov n/D: Feniks, 2002.
11. Stolbov, V. Teofil' Got'e. Ocherk zhizni i
tvorchestva [Tekst] / V. Stolbov // Got'e T. Izbrannye
proizvedenija. – M., 1972. – T. 1.
12. Shopengaujer, A. Genij pessimizma.
Izbrannoe [Tekst] / A. Shopengaujer. – SPb.: Paritet,
2009.
13. Shopengaujer, A. Metafizika polovoj ljubvi
[Tekst] / A. Shopengaujer. – SPb.: Azbuka klassika,
2001.
14. Shopengaujer,
A.
Mysli
[Tekst] /
A. Shopengaujer. – SPb.: Azbuka-klassika, 2012.
15. Shopengaujer, A. Sobranie sochinenij
[Tekst] / A. Shopengaujer : v 6 tomah. – M.:
TERRA – Knizhnyj klub; «Respublika», 1999. –
T. 1.
16. Shpengler, O. Zakat Evropy [Tekst] /
O. Shpengler. – Novosibirsk: Nauka, 1993.
Шопенгауэр – философ «темного романтизма»
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008.001.14
В. Н. Степанов
‘Kraft’ (‘сила’) и ‘Geist’ (‘дух’) как концепты актуализации личностного и сверхличностного
в философии Вильгельма фон Гумбольдта
Выполнено по материалам Российской научной конференции «Творческая личность – 2014: поступок и образ»
Статья посвящена вопросам актуализации личностного начала с помощью концептов ‘Kraft’ и ‘Geist’ в
трудах Вильгельма фон Гумбольдта. С точки зрения автора данной статьи, такая актуализация происходит
поуровнево, на собственно личностном, надличностном, сверхличностном и внеличностном уровнях. Автор
рассматривает концепты ‘Kraft’ и ‘Geist’ как транспарентные (то есть имеющие близкую ментальную структуру,
отражающие один и тот же способ хранения и передачи знаний, тождественную референцию), которые
употребляются часто в одних и тех же или близких лексических и грамматических контекстах, по отношению к
одному и тому же субъекту или источнику (референтной ситуации). Тождественная уровневая организация
концептосфер ‘Kraft’ и ‘Geist’ позволяет рассматривать их как транспарентную концептосферу ‘Kraft’ ~
‘Geist’. Описание структуры концептов ‘Kraft’ и ‘Geist’ базируется на предшествующих стадиях лексикограмматического, логического и коммуникативного анализа с опорой на анализ контекстов употребления
данных слов в трудах Гумбольдта. Результаты исследования отражены в табличной форме. Наблюдения автора
представляют интерес для исследователей в области философии, культурологии, языкознания.
Ключевые слова: Вильгельм фон Гумбольдт, концепт, сила, Kraft, дух, Geist, «история понятий»,
Begriffsgeschichte, транспарентные концепты, транспарентная концептосфера
V. N. Stepanov
‘Kraft’ ('Force') and ‘Geist’ ('Spirit') as Concepts of Updating Personal and Superpersonal Things
in Wilhelm von Humboldt’s Philosophy
The article is devoted to questions of updating the personal beginning with the help of concepts 'Kraft' and ‘Geist’ in
Wilhelm von Humboldt's works. From the author’s point of view such updating happens at levels, at personal,
transpersonal, superpersonal and extra personal levels. The author considers concepts 'Kraft' and ‘Geist’ as transparent
(as they have a close mental structure, reflecting the same way and transfer of knowledge, identical reference) which are
often used in the same or close lexical and grammatical contexts, in relation to the same subject or a source (a reference
situation). The identical level organization of the concept spheres of 'Kraft' and ‘Geist’ allows regarding them as a
transparent concept sphere of 'Kraft' ~ ‘Geist’. The description of the structure of the concepts of 'Kraft' and ‘Geist’ is
based on previous stages of the lexical and grammatical, logical and communicative analysis based on the analysis of
contexts of the use of these words in Humboldt's works. Results of the research are presented in tables. The author’s
observations are of interest to researchers in the field of philosophy, culturology, linguistics.
Keywords: Wilhelm von Humboldt, a concept, force, Kraft, spirit, Geist, "history of concepts", Begriffsgeschichte,
transparent concepts, a transparent concepts phere.
Известный немецкий исследователь, автор
фундаментальных трудов о научном наследии
Вильгельма фон Гумбольдта Юрген Трабант [15;
16], однажды заметил, что понятие "Geist" «перекочевало» с центральных позиций гуманитарного знания ХХ столетия на вспомогательные
роли в психологии и даже приобрело нетерминологический эзотерический смысл [16, s. 245].
В данной работе мы анализируем употребление слов "Kraft" и "Geist" в работах Вильгельма
фон Гумбольдта, чтобы реконструировать и описать их структуру как единиц эпистемологической системы немецкого философа.
Методологически предпринятое нами исследование близко к так называемой исторической
семантике [1; 2] и ее отдельным, национальным
ветвям: англо-американской «интеллектуальной
____________________________________________
© Степанов В. Н., 2015
74
В. Н. Степанов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
истории» (intellectual history), немецкой «истории
понятий» (Begriffsgeschichte), французской «лексикометрии» (lexicometrie).
Эмпирической базой исследования стали в
первую очередь труды Вильгельма фон Гумбольдта, 17-томное собрание его сочинений
(1903–1936), в которых он использует в своих
размышлениях слово "Kraft". Их хронологическая организация позволяет выявить динамику и
различия в использовании данного слова и эволюцию собственно концепта ‘Kraft’; дневники
Гумбольдта 1788, 1789, 1799, 1800 гг., которые
он вел во время путешествий по Германии,
Франции и Швейцарии, Испании. Особое внимание было уделено речам Гумбольдта в Бранденбургской академии наук [28]. Первичные наблюдения и исследовательские гипотезы мы проверяли и сравнивали с данными справочных и энциклопедических изданий, комментариями издателей научного наследия Гумбольдта, отражающими точку зрения современных исследователей
[5; 10; 13].
Юрген Трабант (2002) в послесловии к академическим речам Гумбольдта отметил, что основная проблема исследований была заявлена Гумбольдтом с самого начала, уже в его раннем произведении 1787 г., сохраняла значимость для исследователя в его поздних работах, определила
направление его размышлений и касается исключительно его отношений с философией [28,
s. 202].
Как показало наше исследование [3], в трудах
Вильгельма фон Гумбольдта слово "Kraft" (сила)
встречается в нескольких (восьми) вариантах
лексического и грамматического употребления
(контекста), что позволяет нам обнаружить
вполне определенные семантические характеристики концепта ‘Kraft’.
I. Гумбольдт использует слово "Kraft" в единственном и множественном числе – Kraft/Kräfte.
Масса (множество) сил ("Maß von Kräften"), с
одной стороны, и самодостаточность каждой из
них ("Selbstthätigkeit der einzelnen Kräfte") – с
другой, определяют свойства, характеристики и
деятельность отдельной силы.
Для Гумбольдта каждая отдельная сила является одним из проявлений (сторон) Единого, с
которым они постоянно взаимодействуют: "diese
einzelnen Kräfte auf die Einzige zurükzuführen, von
der sie eigentlich nur verschiedene Seiten sind" [18,
s. 90]. В данном фрагменте примечательно то,
что Гумбольдт обращается к философскому понятию Единого ("die Einzige") для объяснения
природы сил, их происхождения и законов их
(воз)действия.
II. Для характеристики существительного
"Kraft" Гумбольдт использует прилагательные и
причастия, которые указывают на воздействующую силу «сил», их сущностные качественные
характеристики: "lebendige", "wahrhaftwirkende",
"beflügelnde",
"wirkende
und
schaffende",
"gesunde", "innerliche", "innere", "subjective",
"modificirte", "geistige".
III. Существительное в родительном падеже
при слове "Kraft" указывает на субъект или источник силы: "des Menschen", "der (einzelnen)
Generation", "der Tiere", "des Praeposition", "des
Geistes", "des Genie", "(Thatkraft) des Yôga", "der
Seele", "des Einzelne", "der Tone", "der Rede", "der
Dichtung", "der Trägheit", "der Freiheit".
IV. Само слово "Kraft" употребляется в подчинительном словосочетании в родительном падеже: "die Gleichförmigkeit der Kräfte", "das Maass
ihrer Kräfte", "Beschaffenheit der Kräfte", "Anstrengung seiner Kräfte", "die Erhöhung der Kraft",
"ein Ausdruck der Kraft", "die Definitionen und Bezeichnungen der Seelenkräfte", "die Verbindung der
Kraft (und ihrer Anschauung) ".
V. Слово "Kraft" употребляется как детерминат в эндоцентрических гипотактических композитах, в которых конституэнты связаны подчинительными (неравноправными, гипотактическими) отношениями, в данном случае отношениями соподчинения, когда детерминат (Determinatum) определяется через детерминант (Determinans) по семантической модели причинной
связи Nomina causalia – «B ради A». В данном
случае сила/силы выступают в семантической
роли бенефициара и субъектами, владеющими
определенной
сущностной
характеристики:
"Geisteskraft" («сила духа»), "Seelenkräfte" («силы
души»), "Sprachkraft" («сила языка»), "Naturkraft"
(«сила природы»).
VI. В текстах Гумбольдта встречается использование слова "Kraft" как детерминанта в
эндоцентрической гипотактической композите
для характеристики детермината по семантической модели Nomina patientis – «А с целью В»:
"Kraftäusserung", "Krafterzeugungen". Речь идет в
первую очередь о выражении и «сотворении»
сил, при этом силы выступают в семантической
роли пациенса и сами становятся объектами действия, в частности, выражения или создания.
VII. Слово "Kraft" один раз встречается в составе копулятивной композиты, части которой
однородны и семантически равнозначны, – «Пу-
‘Kraft’ (‘сила’) и ‘Geist’ (‘дух’) как концепты актуализации
личностного и сверхличностного в философии Вильгельма фон Гумбольдта
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
руша-сила» ("die Purusha-Kraft"), которую Гумбольдт определяет собственно дух, вечный, божественный, единственный и абсолютный, первобытный и изначальный – "die Purusha-Kraft":
"In dieser Bedeutung kommt purusha gewöhnlich
mit Beiwörtern vor, der höchste, der ewige,
göttliche, der uralte, der ursprüngliche, allein auch
absolut, als der Geist" [20, s. 214].
VIII. Дериватом слова "Kraft" выступает существительное "(etwas) Kräftigeres" («(чтонибудь) покрепче»).
Существительное «силы» (Kräfte) могут использоваться для синекдохального наименования
человека, растения, нации, поколения, народа
[20, s. 44].
В текстах Вильгельма фон Гумбольдта слово
"Geist" также встречается в нескольких (четырех)
вариантах лексического и грамматического употребления (контекста), что позволяет нам обнаружить вполне определенные семантические характеристики концепта «Geist».
I. Существительное в родительном падеже
при слове "Geist" указывает на субъект или источник духа: "der Völker" («народов»), "(ihre)
Sprache" («языка»), "der Volksstämme" («племен»), "der Menschheit" («человечества»).
II. Само слово "Geist" употребляется в
подчинительном словосочетании в родительном
падеже: "die Anbildung des ganzen Geistes", "der
Begriff des Geistes", "die Anspannung des Geistes",
"der Erkenntniss des Geistes", "die Theilung des
Geistes".
III. В текстах Гумбольдта встречается использование слова "Geist" как детерминанта в
эндоцентрической гипотактической композите
для характеристики детермината по семантической модели Nomina patientis – «А с целью В»:
"Geistesform",
"Geisteserzeugniss",
"Geisteseigenthümlichkeit",
"Geistesthätigkeit",
"Geistesunterschied".
IV. Дериватами слова "Geist" выступают "(etwas) Geistvolles" («нечто умное»), "Geistige"
(«духовное, умное»), "Geister" («призраки, духи»), "geistreich" («(остро)умный»), "geistvoll"
(«умный»), "Geistlichkeit" («духовенство, клир»).
Уровневая структура концептов ‘Kraft’ и
‘Geist’
Очевидное многообразие субъектов «сил» и
«духа» позволяет утверждать, что отличительным признаком философской системы Гумбольдта является пананимизм, объединение всех
проявлений сущего и наделение их однородными
76
когнитивными способностями, своеобразной
«интеллектуальной личностью».
К субъектам силы и духа, их носителям или
источникам, как показывает анализ текстов, следует отнести одушевленные предметы, их классы
(человек, животные), саму природу, человечество, племена, народы: "Kräfte des Menschen",
"Kräfte der Thiere", "Kräfte der Natur", "Geist der
Völker", "Geist der Menschheit", "Geist der
Volksstämme".
В структуре концептов ‘Kraft’ и ‘Geist’ мы
выделили несколько уровней с точки зрения
субъекта или источника «силы» или «духа»: личностный, надличностный, сверхличностный,
внеличностный.
Личностный уровень
Гумбольдт a priori принимает многообразие
сил – душевных, древних или изначальных, базовых, центральных и плотских, воли, мыслительных; дает сущностные характеристики отдельных присущих человеку сил – мышления,
языка, воображения, духа, деятельности, природы: "Seelenkräfte", "Urkräfte", "Grundkräfte", "Willenskräfte", "Denkkraft", "Seelenkraft", "Urkraft",
"Sprachkraft"
oder
"Einbildungskraft",
"Geisteskraft".
В то же время отсутствие единства ("immer
nur uneigentlich") в употреблении прилагательных "geistreich" и "geistvoll" отметил сам Гумбольдт, в частности, он заметил, что эти слова
употребляются для характеристики «чистого»
(rein) взаимодействия интеллектуальных сил с
живостью воображения [18, s. 333].
Надличностный уровень
Гумбольдт делает важное наблюдение и с
убежденностью пишет о том, что силы развиваются только в обществе, которое и обеспечивает
их всестороннее развитие, именно они обусловливают единство человеческого рода [20, s. 380].
Одушевленные предметы (люди и животные),
природа, надиндивидуальные и философские
категории (гений, дух, Единичное), социальные
структуры (нация, поколение, народ, племя), как
уже было сказано, являются субъектами и носителями сил и духа, при этом каждое последующее поколение, по мнению Гумбольдта, осваивает то, что подготовили предшествующие [17,
s. 93].
Собственно человечество Гумбольдт определяет через понятие силы – как живую, живительную силу духа, одушевленную духом, через которую дух «говорит», в ней проявляется и через
В. Н. Степанов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
нее действует: "Der Begriff der Menschheit aber ist
nichts anders, als die lebendige Kraft des Geistes,
der sie beseelt, aus ihr spricht, sich in ihr thätig und
wirksam erweist" [18, s. 332].
Сходство и подобие сил как причин и собственно действий определяет сходство и подобие
событийной истории человеческого рода: "die
Gleichförmigkeit der Kräfte, als der Ursachen, auf
eine Gleichförmigkeit der Wirkungen, der Ereignisse des Menschengeschlechts" [17, s. 90].
Общественные изменения определяются человеческими силами и вытекают из них. Физические, интеллектуальные и моральные силы ("die
physischen, intellektuellen, und moralischen
Kräfte") связывают поколения друг с другом [17,
s. 93].
Важным, на наш взгляд, является наблюдение
Гумбольдта над тем, что у человеческих сил
имеется свой собственный путь ("immer einen
ihnen eigenthümlichen Gang"), свое направление,
которому они следуют, и даже такие крупные
общественные потрясения, как революции, не
могут это направление изменить [17, s. 93].
Сверхличностный уровень
Субъектами отдельной силы выступают
надындивидуальные (сверхличностные) образования и философские категории – гений, дух,
Единичное: "Kraft des Genies", "Kraft des Einzelnen", "Kraft des Geistes".
Гумбольдт уделяет особое внимание способам
и механизмам выражения сил и отмечает, что все
виды силы означиваются и выражаются через
идеи, чувства, эмоции, сохраняют в себе следы
изначального единства, в данном случае Гумбольдт обращается к философским категориям
Единого (Einzige), частями которого являются, и
Сущего (Wesen), развитию которого способствуют.
Внеличностный уровень
Даже неодушевленные предметы, части речи,
виды деятельности и искусства, физические величины, по словам Гумбольдта, способны обладать силой, стать ее проводниками.
Гумбольдт неоднократно отмечал, что человеческие силы и природа ("Natur") в их влиянии
на человеческие потребности и способах такого
влияния тождественны, они способствуют удовлетворению потребностей человека [17, s. 89–
90].
‘Kraft’ и ‘Geist’ как транспарентные концепты
Исследуемые нами концепты употребляются
часто в одних и тех же или близких лексических
и грамматических контекстах, по отношению к
одному и тому же субъекту или источнику, что
позволяет нам рассматривать их как транспарентные по отношению друг к другу, то есть
имеющие близкую ментальную структуру, определяющие один и тот же способ хранения и передачи знаний. Нам представляется, что тождественная уровневая организация концептосфер
‘Kraft’ и ‘Geist’ позволяет рассматривать их как
единую концептосферу, транспарентную по
своей природе. Соотношение концептосфер
‘Kraft’ ~ ‘Geist’ отражено на рис. 1.
Личностный уровень: ‘Kraft’ ~ ‘Geist’
Для обозначения силы или духа на личностном уровне слова "Geist" и "Kraft" употребляются одинаково, с близкой референцией и наиболее
регулярно для обозначения сугубо человеческих
признаков:
"Man sagt richtiger: Seele und Körper, als Geist
und Körper, und sehr häufig reiner Geist" [18,
s. 332];
"…also die Seele, insofern sie Geist ist (nicht insofern sie den Körper bewohnt)" [20, s. 172];
"Das Gemüth (manas, der Etymologie nach, das
lateinische mens) ist die Kraft, welche in der Seele
dem körperlichen Wahrnehmen und Handeln entspricht" [20, s. 205];
"…geistreich und geistvoll immer nur da gebraucht warden, wo Tiefe der rein intellectuellen
Kräfte mit Lebendigkeit der sinnlichen Einbildungskraft zusammenkommt" [18, s. 333].
Надличностный уровень: ‘Kraft’
Для обозначения надличностных образований
Гумбольдт использует преимущественно слово
"Kraft":
"…alle menschlichen Kräfte sich nur gesellschaftlich vollkommen entwickeln, dass es etwas
Gemeinsames in dem ganzen menschlichen Geschlechte giebt…" [20, s. 380];
"…nur die Kraft der einzelnen Generation un Berührung tritt" [20, s. 389].
И тем не менее, статус первопричины, аристотелевской primus motor в соотношении «сила» – «дух» (в частности в применении к человечеству) Гумбольдт отдал «силе духа», "Kraft des
Geistes", которую (силу) дух одушевляет, через
нее «говорит», являет себя в ней и через нее дей-
‘Kraft’ (‘сила’) и ‘Geist’ (‘дух’) как концепты актуализации
личностного и сверхличностного в философии Вильгельма фон Гумбольдта
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ствует: "der sie beseelt, aus ihr spricht, sich in ihr
thätig und wirksam erweist" [18, s. 332].
Сверхличностный уровень: ‘Geist’ ~ ‘Kraft’
Для обозначения сверхличностных сущностей
Гумбольдт часто с одинаковой референцией использует оба слова – "Kraft" и "Geist", например,
для обозначения "purusha":
"In dieser Bedeutung kommt purusha gewöhnlich mit Beiwörtern vor, der höchste, der ewige,
göttliche, der uralte, der ursprüngliche, allein auch
absolut, als der Geist" [20, s. 214];
Purusha-Kraft [20, s. 214];
"Gott ist eigentlich der jeden beseelende Geist"
[20, s. 204].
Гумбольдтовское метафорическое объяснение
‘Kraft‘ через образы дыхания (der Hauch) и ветра
(der Wind) иногда относят к духу в целом (Geist)
[18, s. 333]. Свои размышления Гумбольдт за-
вершает расшифровкой метафоры и собственным пониманием предназначения «силы» – «вытягивать» дух предмета: "Im Deutschen ist die uranfängliche Bedeutung sehr herrschend geblieben,
und die zweite Metapher zeigt sich nur in einigen
Redensarten, wie: den Geist aus einer Sache ziehen
u.s.f." [18, s. 334].
Внеличностный уровень: ‘Kraft’
Для обозначения неодушевленных или мертвых, умерших сущностей, а также животных
Гумбольдт использует чаще слово "Kraft":
"Daher sind partie animale, instinct charnel wohl
zu starke Ausdrücke für den Begriff. Diese Kraft
gehört zur Natur, nicht zu dem reinen Geist" [20,
s. 173];
"Die Seelen der Verstorbenen wandeln als Geister umher" [18, s. 333].
Внеличностный уровень
Kraft
Kraft
Сверхличностный уровень
Надличностный уровень
Geist
Geist
Личностный уровень
Kraft
Kraft
Geist
Kraft
Kraft
Kraft
Kraft
Рис. 1 Соотношение концептосфер ‘Kraft’ ~ ‘Geist’
Заключение
Актуализация личностного начала в трудах
Вильгельма фон Гумбольдта с помощью концептов ‘Kraft’ и ‘Geist’ происходит поуровнево, на
собственно
личностном,
надличностном,
сверхличностном и внеличностном уровнях.
Предпринятое нами исследование показало,
что концепты ‘Kraft’ и ‘Geist’ употребляются
часто в одних и тех же или близких лексических
и грамматических контекстах, по отношению к
одному и тому же субъекту или источнику, что
позволяет нам рассматривать их как транспа78
рентные по отношению друг к другу, то есть
имеющие близкую ментальную структуру, определяющие один и тот же способ хранения и передачи знаний.
Тождественная уровневая организация концептосфер ‘Kraft’ и ‘Geist’ позволяет рассматривать их как единую концептосферу, транспарентную по своей природе:
− на личностном уровне слова "Geist" и
"Kraft" употребляются одинаково, с близкой
(прозрачной) референцией и наиболее регулярно
для обозначения сугубо человеческих признаков;
В. Н. Степанов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
− для обозначения надличностных образований Гумбольдт использует преимущественно
слово "Kraft";
− для обозначения сверхличностных сущностей Гумбольдт часто с прозрачной референцией
использует оба слова – "Kraft" и "Geist";
− для обозначения неодушевленных или
мертвых, умерших сущностей, а также животных
(на внеличностном уровне) Гумбольдт использует чаще слово "Kraft".
Библиографический список
1. Бедекер,
Ханс
Эрих.
Отражение
исторической
семантики
в
исторической
культурологии [Текст] / Ханс Эрих Бедекер //
История понятий, история дискурса, история
менталитета : сб. ст. / под ред. Ханса Эриха
Бедекера ; пер. с нем. – М.: Новое литературное
обозрение, 2010. – С. 5–17.
2. Гийому, Жак. Лингвистическая история
концептуальных
словоупотреблений,
проверенная на опыте лингвистических событий
[Текст] / Жак Гийому // История понятий,
история дискурса, история менталитета : сб. ст. ;
под ред. Ханса Эриха Бедекера / пер. с нем. – М.:
Новое литературное обозрение, 2010. – С. 86–
111.
3. Степанов, В. Н. Интерпретация понятия
Kraft («сила») в трудах Вильгельма фон
Гумбольдта [Текст] /
В. Н.
Степанов //
Иностранные языки в высшей школе. – Рязань. –
2014. – № 2 (29). – С. 5–14.
4. Adelung,
Johann
Christoph.
Das
Grammatisch-kritische
Wörterbuch
der
hochdeutschen
Mundart
(http://lexika.digitalesammlungen.de/adelung/lemma/bsb00009132_2_0_
949).
5. Ferron, Isabella. "Die Sprache ist das bildende
Organ des Gedankens" Ein Nachdenken über die
Sprachreflexion Wilhelm von Humboldts und ihren
Einfluss auf die Entstehung der modernen
Sprachwissenschaft und Sprachphilosophie // Annali
di Ca’Foscari. Rivista della Facoltà di Lingue e
Letterature straniere dell’Università Ca’Foscari di
Venezia, XLVI, I, 2007. pp. 167–200.
6. Gardt, Andreas. Das rationalistische Konzept
der Fachsprache: Gottfried Wilhelm Leibnitz //
Recht und Sprache in der deutschen Aufklärung /
hrsg. von Ulrich Kronauer und Jörn Garber. Tagung
"Recht und Sprache in der Deutschen Aufklärung" ;
(Heidelberg) : 1998.01.28–30. Tübingen : Niemeyer,
2001. S. 37–52.
7. Jenisch,
Daniel.
Philosophisch-kritische
Vergleichung und Würdigung von vierzehn ältern
und neuern Sprachen Europens, namentlich: Der
griechischen, lateinischen, italienischen, spanischen,
portugiesischen,
französischen,
englischen,
deutschen, holländischen, dänischen, schwedischen,
polnischen, russischen, litthauischen / Preisschrift
des D. Jenisch. Berlin : Maurer, 1796. 503 S.
8. Hegel,
Georg
Wilhelm
Friedrich.
Phänomenologie des Geistes // Werke / Georg
Wilhelm
Friedrich
Hegel.
[Red.
Eva
Moldenhauer ...] ; Bd. 3. Suhrkamp-Taschenbuch
Wissenschaft : Stw. – Berlin : Suhrkamp, 1970; 603.
9. Hegel, Georg Wilhelm Friedrich. Über die
unter dem Namen Bhagavad-Gita bekannte Episode
des Mahabharata von Wilhelm von Humboldt //
Berliner Schriften : 1818–1831. // Werke / Georg
Wilhelm
Friedrich
Hegel.
[Red.
Eva
Moldenhauer ...] ; Bd. 11. Suhrkamp-Taschenbuch
Wissenschaft : Stw. – Berlin : Suhrkamp.
S. 131–204.
10. Hegel-Lexikon / Hrsg. Von Paul Cobben,
Paul Cruysberghs, Peter Jonkers und Du De Vos.
Darmstadt : Wiss. Buchges., 2006, 552 S.
11. Kant, Immanuel. Kritik der Urteilskraft /
Hrsg. Von Wilhelm Weischedel. Frankfurt am Mein:
Suhrkamp, 1974. 468 S.
12. Koselleck, Reinhart. Begriffliche Innovation
der Ausklärungssprache // Recht und Sprache in der
deutschen Aufklärung / hrsg. von Ulrich Kronauer
und Jörn Garber. Tagung "Recht und Sprache in der
Deutschen Aufklärung" ; (Heidelberg) : 1998.01.28–
30. Tübingen : Niemeyer, 2001. S.4–26.
13. Lexikon sprachtheoretischer Grundbegriffe
des 17. und 18. Jahrhunderts / Gerda Haßler;
Cordula Neis. Bd. 1. Berlin [u.a.] : de Gruyter, 2009.
963 S.
14. Steinthal, Heymann. Die Sprachwissenschaft
Wilhelm v. Humboldt's und die Hegel'sche
Philosophie. 2. Nachdruckaufl. d. Ausg. Berlin,
1848. Hildesheim [u.a.] : Olms, 1985 = 1848. 170 S.
15. Trabant, Jürgen. Apeliotes oder Der Sinn der
Sprache : Wilhelm von Humboldts Sprach-Bild.
München : Fink, 1986. 226 S.
16. Trabant, Jürgen. Weltansichten: Wilhelm von
Humboldts
Sprachprojekt /
Jürgen
Trabant.
München: Beck, 2012. 352 S.
17. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 1: 1785–1795 /
Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr, 1903. 438 S.
18. Wilhelm von Humboldts gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
‘Kraft’ (‘сила’) и ‘Geist’ (‘дух’) как концепты актуализации
личностного и сверхличностного в философии Вильгельма фон Гумбольдта
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Akademie der Wissenschaften. Bd. 2: 1796–1799 /
Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr, 1904. 407 S.
19. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 4: 1820–1822 /
Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr, 1905. 441 S.
20. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 5: 1823–1826 /
Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr, 1906. 481 S.
21. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 6, Hälfte 1:
1827–1835 / Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr,
1907. 334 S.
22. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 6, Hälfte 2:
1827–1835 / Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr,
1907. S. 338–613.
23. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 7. Hälfte 1:
Einleitung zum Kawiwerk / Wilhelm von Humboldt.
Berlin : Behr, 1907. 351 S.
24. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 7. Hälfte 2:
Paralipomena / Wilhelm von Humboldt. Berlin :
Behr, 1908. S. [352] – 678.
25. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 14 = 1: 1788–
1798 / Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr &
Feddersen, 1918. 644 S.
26. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Teil: 2: 1799–1835 /
Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr & Feddersen,
1918. 621 S.
27. Wilhelm von Humboldt. Kleine Schriften,
Autobiographisches,
Dichtungen,
Briefe.
Kommentare und Anmerkungen zu Bd. 1–5.
Anhang / Stuttgart : Cotta, 1981. 768 S. In: Werke in
fünf Bänden (Hrsg. Andreas Flitner/Klaus Giel).
Darmstadt: Wiss. Buchgesellschaft, 1960–81.
28. Wilhelm von Humboldt. Über die Sprache :
Reden vor der Akademie /. Hrsg., kommentiert und
mit einem Nachw. vers. von Jürgen Trabant
Tübingen [u.a.] : Francke, 1994. 277 S.
(Unveränderter Nachdruck 2002).
80
Bibliograficheskij spisok
1. Bedeker, Hans Jerih. Otrazhenie istoricheskoj
semantiki v istoricheskoj kul'turologii [Tekst] / Hans
Jerih Bedeker // Istorija ponjatij, istorija diskursa,
istorija mentaliteta : sb. st. / pod red. Hansa Jeriha
Bedekera ; per. s nem. – M.: Novoe literaturnoe
obozrenie, 2010. – S. 5–17.
2. Gijomu, Zhak Lingvisticheskaja istorija
konceptual'nyh slovoupotreblenij, proverennaja na
opyte lingvisticheskih sobytij [Tekst] / Zhak
Gijomu // Istorija ponjatij, istorija diskursa, istorija
mentaliteta : sb. st. ; pod red. Hansa Jeriha
Bedekera / per. s nem. – M.: Novoe literaturnoe
obozrenie, 2010. – S. 86–111.
3. Stepanov, V. N. Interpretacija ponjatija Kraft
(«sila») v trudah Vil'gel'ma fon Gumbol'dta [Tekst] /
V. N. Stepanov // Inostrannye jazyki v vysshej
shkole. – Rjazan'. – 2014. – № 2 (29). – S. 5–14.
4. Adelung,
Johann
Christoph.
Das
Grammatisch-kritische
Wörterbuch
der
hochdeutschen
Mundart
(http://lexika.digitalesammlungen.de/adelung/lemma/bsb00009132_2_0_
949).
5. Ferron, Isabella. "Die Sprache ist das bildende
Organ des Gedankens" Ein Nachdenken über die
Sprachreflexion Wilhelm von Humboldts und ihren
Einfluss auf die Entstehung der modernen
Sprachwissenschaft und Sprachphilosophie // Annali
di Ca’Foscari. Rivista della Facoltà di Lingue e
Letterature straniere dell’Università Ca’Foscari di
Venezia, XLVI, I, 2007. pp. 167–200.
6. Gardt, Andreas. Das rationalistische Konzept
der Fachsprache: Gottfried Wilhelm Leibnitz //
Recht und Sprache in der deutschen Aufklärung /
hrsg. von Ulrich Kronauer und Jörn Garber. Tagung
"Recht und Sprache in der Deutschen Aufklärung" ;
(Heidelberg) : 1998.01.28–30. Tübingen : Niemeyer,
2001. S. 37–52.
7. Jenisch,
Daniel.
Philosophisch-kritische
Vergleichung und Würdigung von vierzehn ältern
und neuern Sprachen Europens, namentlich: Der
griechischen, lateinischen, italienischen, spanischen,
portugiesischen,
französischen,
englischen,
deutschen, holländischen, dänischen, schwedischen,
polnischen, russischen, litthauischen / Preisschrift
des D. Jenisch. Berlin : Maurer, 1796. 503 S.
8. Hegel,
Georg
Wilhelm
Friedrich.
Phänomenologie des Geistes // Werke / Georg
Wilhelm Friedrich Hegel. [Red. Eva Moldenhauer
...] ; Bd. 3. Suhrkamp-Taschenbuch Wissenschaft :
Stw. – Berlin : Suhrkamp, 1970; 603.
9. Hegel, Georg Wilhelm Friedrich. Über die
unter dem Namen Bhagavad-Gita bekannte Episode
В. Н. Степанов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
des Mahabharata von Wilhelm von Humboldt //
Berliner Schriften : 1818–1831. // Werke / Georg
Wilhelm Friedrich Hegel. [Red. Eva Moldenhauer
...] ; Bd. 11. Suhrkamp-Taschenbuch Wissenschaft :
Stw. – Berlin : Suhrkamp. S. 131–204.
10. Hegel-Lexikon / Hrsg. Von Paul Cobben,
Paul Cruysberghs, Peter Jonkers und Du De Vos.
Darmstadt : Wiss. Buchges., 2006, 552 S.
11. Kant, Immanuel. Kritik der Urteilskraft /
Hrsg. Von Wilhelm Weischedel. Frankfurt am Mein:
Suhrkamp, 1974. 468 S.
12. Koselleck, Reinhart. Begriffliche Innovation
der Ausklärungssprache // Recht und Sprache in der
deutschen Aufklärung / hrsg. von Ulrich Kronauer
und Jörn Garber. Tagung "Recht und Sprache in der
Deutschen Aufklärung" ; (Heidelberg) : 1998.01.28–
30. Tübingen : Niemeyer, 2001. S.4–26.
13. Lexikon sprachtheoretischer Grundbegriffe
des 17. und 18. Jahrhunderts / Gerda Haßler;
Cordula Neis. Bd. 1. Berlin [u.a.] : de Gruyter, 2009.
963 S.
14. Steinthal, Heymann. Die Sprachwissenschaft
Wilhelm v. Humboldt's und die Hegel'sche
Philosophie. 2. Nachdruckaufl. d. Ausg. Berlin,
1848. Hildesheim [u.a.] : Olms, 1985 = 1848. 170 S.
15. Trabant, Jürgen. Apeliotes oder Der Sinn der
Sprache : Wilhelm von Humboldts Sprach-Bild.
München : Fink, 1986. 226 S.
16. Trabant, Jürgen. Weltansichten: Wilhelm von
Humboldts
Sprachprojekt /
Jürgen
Trabant.
München: Beck, 2012. 352 S.
17. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 1: 1785–1795 /
Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr, 1903. 438 S.
18. Wilhelm von Humboldts gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 2: 1796–1799 /
Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr, 1904. 407 S.
19. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 4: 1820–1822 /
Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr, 1905. 441 S.
20. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 5: 1823–1826 /
Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr, 1906. 481 S.
21. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 6, Hälfte 1:
1827–1835 / Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr,
1907. 334 S.
22. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 6, Hälfte 2:
1827–1835 / Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr,
1907. S. 338–613.
23. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 7. Hälfte 1:
Einleitung zum Kawiwerk / Wilhelm von Humboldt.
Berlin : Behr, 1907. 351 S.
24. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 7. Hälfte 2:
Paralipomena / Wilhelm von Humboldt. Berlin :
Behr, 1908. S. [352] – 678.
25. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Bd. 14 = 1: 1788–
1798 / Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr &
Feddersen, 1918. 644 S.
26. Wilhelm von Humboldts Gesammelte
Schriften / hrsg. von der Königlich Preußischen
Akademie der Wissenschaften. Teil: 2: 1799–1835 /
Wilhelm von Humboldt. Berlin : Behr & Feddersen,
1918. 621 S.
27. Wilhelm von Humboldt. Kleine Schriften,
Autobiographisches,
Dichtungen,
Briefe.
Kommentare und Anmerkungen zu Bd. 1–5.
Anhang / Stuttgart : Cotta, 1981. 768 S. In: Werke in
fünf Bänden (Hrsg. Andreas Flitner/Klaus Giel).
Darmstadt: Wiss. Buchgesellschaft, 1960–81.
28. Wilhelm von Humboldt. Über die Sprache :
Reden vor der Akademie /. Hrsg., kommentiert und
mit einem Nachw. vers. von Jürgen Trabant
Tübingen [u.a.] : Francke, 1994. 277 S.
(Unveränderter Nachdruck 2002).
‘Kraft’ (‘сила’) и ‘Geist’ (‘дух’) как концепты актуализации
личностного и сверхличностного в философии Вильгельма фон Гумбольдта
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008:316.42
Н. А. Хренов
Творческая личность как публичная личность:
искусство как способ институционализации лиминальности
Выполнено по материалам Российской научной конференции «Творческая личность – 2014: поступок и образ»
Статья посвящена культурологическому аспекту творческой личности как публичной личности.
Актуальность такого ракурса рассмотрения творчества объясняется постоянно возникающей потребностью
искусства не просто исходить из традиции или демонстрировать инновации, но вообще разрушать сложившиеся
представления об искусстве, выходить за границы эстетики, искать смысл в самоотрицании. Примеры такого
самоотрицания можно обнаружить в Древней Руси, в частности, в феномене юродства. Но об этом же
свидетельствуют и некоторые проявления современных арт-практик (хэппенинги и перформансы).
Демонстрируя выход за пределы эстетики и искусства, эти примеры красноречиво говорят: переставая быть
художественными и эстетическими, такие факты не перестают оставаться фактами культуры. Их смысл
приоткрывается, если задаться вопросом о том, какую функцию в культуре они осуществляют. Опираясь на
теории В. Тэрнера и А. ван Геннепа, автор выявляет перманентную потребность общества в упразднении
социальной иерархии и социальных ролей, а также в разрушении социальных статусов. Это особенно
характерно для переходных эпох. Обращаясь к теории А. ван Геннепа, В. Тэрнер называет нарушение
привычных связей в социуме лиминальной ситуацией. Искусство является сферой культивирования
лиминальности. Если в обществе лиминальная ситуация преодолевается, то в искусстве она
институционализируется. Искусство обещает реализацию тех гармонических моделей социума, которые в
жизни пока еще не воплощены. С этой точки зрения всякая творческая личность становится пороговой
личностью, культивирующей лиминальное начало и обещающей более гармоничные формы жизни. Такой
лиминальный ракурс исследования творчества позволяет точнее представить художника как публичную
личность.
Ключевые слова: творческая личность, перформанс, хэппенинг, юродство, публичная личность, трикстер,
архетип, лиминальность, переходная эпоха, ментальность, антиповедение, пороговая личность, авангард,
постмодернизм, сакральность, секулярность, театрализация.
N. A. Khrenov
A Creative Person as a Public Personality: Art as a Way of Liminality Institutionalization
The article is devoted to the culturological aspect of the creative person as a public personality. Urgency of such a
way of consideration of creativity is explained by constantly arising requirement of art not simply to proceed from a
tradition or to show innovations, but in general to destroy the developed ideas of art, to overstep the bounds of
aesthetics, to look for sense in abnegation. Examples of such abnegation can be found in Ancient Russia, in particular,
in the phenomenon of craziness. But some manifestations of modern art-practices (happenings and performances)
testify the same things. Showing the exit out of limits of aesthetics and art, these examples eloquently speak: stopping
being art and aesthetic, such facts don't cease to be the culture facts. Their sense is slightly revealed if to ask a
question – what function in culture do they carry out? Being based on V. Turner's theories and A. van Gennep, the
author reveals a permanent need of the society to abolish social hierarchy and social roles, and also to destroy the social
statuses. It is especially typical for transitional eras. Appealing A. van Gennep's theory, V. Turner calls violation of
habitual communications in the society as a liminal situation. Art is a sphere of liminality cultivation. If in the society
the liminality situation is overcome, in art it is institutionalized. Art promises to realize those harmonious models of the
society which are still not realized. From this point of view any creative person becomes a liminal personality
cultivating the liminal beginning and promising more harmonious forms of life. Such a liminal view to research art
allows presenting the artist as a public personality more precisely.
____________________________________________
© Хренов Н. А., 2015
82
Н. А. Хренов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Keywords: a creative person, performance, happening, craziness, a public personality, trickster, archetype,
liminality, transitional era, mentality, anti-behaviour, a liminal personality, vanguard, postmodernism, sacrality,
secularity, staging.
Известно, что авангард необычайно чувствителен к архаике. Это, например, проявилось в
интересе к средневековой иконописи. Но такая
особая чувствительность к архаике – не просто
интерес к иконе. Она распространяется, в том
числе, и на образ художника, который можно
было бы назвать радикальным ниспровергателем, нонконформистом. Не случайно деятельность художников – представителей авангарда
сопровождают скандалы. Художники и в самом
деле ощущают свое призвание в том, чтобы демонстрировать «пощечину общественному вкусу». Известно, как эти возмутители спокойствия
появлялись на улицах в вызывающих одеждах.
Они надевали на себя бархатные куртки, раскрашивали лица, шокировали проходящих серьгами, вдев в петлицу пучок редиски или ложку
[4]. Ну чем не перформанс!?
М. Эпштейн фиксирует бросающийся в глаза
парадокс. С одной стороны, футуристы демонстрируют себя как атеисты, с другой – воспроизводят образ юродивого, хотя этого и не осознают. Авангард может быть рассмотрен как воспоминание о средневековом юродстве. Об этом
свидетельствует то, что они изначально выступают против всего, что в эстетике принято обозначать как прекрасное и что принято считать
художественным. Какое уж там следование эстетическим установкам, когда отвергается предмет
эстетики – прекрасное. Но ведь для средневекового юродивого этот бунт против эстетики есть
часть универсального бунта против благопристойной, компромиссной, конформистской жизни, того, что до времени возникновения авангарда будут называть мещанством.
Юродивый как бы возвращает к раннехристианскому мировосприятию, отторгающему античную культуру, для которой характерно культивирование изящных искусств. Этот комплекс присущ не только средневековому западному, но и
русскому человеку, что, например, проявилось в
мироощущении руссоиста Л. Толстого, в его отношении к культуре как излишеству, как порождению праздности [16]. Вот что применительно к
юродивому по поводу отрицания эстетики пишет
А. Панченко: «Жизнь юродивого, как и жизнь киника, – это сознательное отрицание красоты,
опровержение общепринятого идеала прекрасного, точнее говоря, перестановка этого идеала с ног
на голову и возведение безобразного в степень
эстетически положительного» [7].
Вот этот антиэстетизм, выход за пределы эстетики характерен как для авангарда первых десятилетий ХХ в., так и для современных артпрактик. Но этим выходом за пределы эстетики
дело не ограничивается. Отрицание общепринятого идеала прекрасного, как и общепринятых
норм поведения, – это одновременно и неприятие культуры как таковой, бунт против культуры, а значит, упразднение ее запретов и табу, без
которых она немыслима. Этим объясняется поведение юродивых, которые реабилитируют самую безобразную стихию. Но, собственно,
А. Панченко так и формулирует: юродство означает уход или выход из культуры [7]. Этот выход
и является основой для определения того, что
применительно к творческой личности можно
считать «поступком». На поступок способны далеко не все. Приведем более показательное заключение А. Панченко: в юродстве словно застыла та эпоха, когда христианство и изящные
искусства были антагонистическими категориями [7]. Но это и было характерным для Средневековья. Как известно, раннее Средневековье
пыталось всячески противостоять Античности.
Собственно, исходя из этих выводов А. Панченко, М. Эпштейн и проводит аналогии между
древнерусским юродством, с одной стороны, и
художественным авангардом – с другой. По его
мнению, авангард провоцирует тот же эффект
возмущения, как это делал и юродивый. Опираясь на выводы А. Панченко, М. Эпштейн пишет:
«Эта характеристика, данная юродивому, вполне
может быть отнесена и к скандальным формам
поведения русских и итальянских футуристов,
французских дадаистов и сюрреалистов» [20].
Наконец, как неприятие слова, так и неприятие изобразительности в ее традиционной форме,
которая явилась продолжением традиции, заданной принципом мимесиса в его аристотелевском
варианте, рассматривается М. Эпштейном как
продолжение и развитие древнего принципа нефигуративности. Это особенно проявилось в некоторых религиях, не допускающих в культовых
практиках использование изображений. Только
развитие этого принципа в эстетических формах
имело место уже в секулярных культурах. Но как
сказать. Ведь то религиозное возрождение, что
развертывалось в начале ХХ в., не могло не воз-
Творческая личность как публичная личность:
искусство как способ институционализации лиминальности
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
действовать и на искусство. Причем жажда такого возрождения была характерна даже не для самой церковной среды (в России она была достаточно консервативной), а для среды интеллигенции.
Отрицая традиционные формы веры, Россия
демонстрировала богоискательство и богостроительство, которые, как это ни покажется парадоксальным, не противоречили воинственному
атеизму, а странным образом оказывались его
оборотной стороной. Даже взрыв апокалиптических настроений начала ХХ в., тоже парадоксальным образом, возвращал к средневековому
миросозерцанию. Вот почему авангардистский
реализм М. Эпштейн называет апокалиптическим реализмом. Получается, что авангардистский атеизм – своеобразная и парадоксальная
вспышка веры. И вот заключение М. Эпштейна:
«Черный квадрат» Малевича или композиции
Кандинского заключают в себе не меньшую концентрацию религиозного чувства, направленного
на выход за пределы чувственного мира, чем
чувственное смакование религиозного предмета,
какое мы находим у их старших современников –
Васнецова или Нестерова» [20].
Но дело не только в этом. Важно выявить
смысл образа художника не только как профессионала, творческой личности, деятельность которой целиком и полностью объясняется целями
искусства, но еще и как публичной личности.
Если в деятельности художника как профессионала, творца мы прекрасно ориентируемся, то
относительно художника как символа публичности еще следует разбираться. Какие смыслы следует вкладывать в словосочетание «публичная
личность», когда мы имеем в виду художника? В
каком случае можно говорить о художнике как
публичной личности? Что вообще подразумевается под этим, вторым ликом художника? Ведь
очевидно, что называть публичной личностью
можно далеко не каждого художника. Что делает
художника публичной личностью?
Чтобы ответить на все эти вопросы, необходимо совершить первый шаг – отделить факт искусства от факта культуры. Как мы уже договорились, факт культуры не обязательно имеет художественный смысл. Но если эти два уровня в
образе художника объединяются, то мы, видимо,
как раз и будем иметь возможность называть художника публичной личностью. Такой синтез
искусства и публичности может иметь значительный эффект не только для искусства, но и
для общества. Лишь в этом случае и происходит
84
контакт между художником и публикой. Судя по
всему, стихия публичности вообще не возникает
или не становится реальной, если она не получает выражения в соответствующих символах. Но
этим символом и будет публичная личность.
Когда М. Бахтин говорит о плутах, шутах и
дураках, он подчеркивает их основную функцию, – восстановление публичности как значимого признака человека. Не существует полноценной личности без приобщенности к публичности. «Им присуща, – пишет он, – своеобразная
особенность и право – быть чужими в этом мире,
ни с одним из существующих жизненных положений этого мира они не солидаризируются, ни
одно их не устраивает, они видят изнанку и ложь
каждого положения. Поэтому они могут пользоваться любым жизненным положением лишь как
маской. У плута еще есть нити, связывающие его
с действительностью; шут и дурак – “не от мира
сего” и потому имеют особые права и привилегии. Фигуры эти и сами смеются, и над ними
смеются. Смех их носит публичный народноплощадной характер. Они восстанавливают публичность человеческого образа: ведь все бытие
этих фигур как таковых сплошь и до конца
вовне, они, так сказать, все выносят на площадь,
вся их функция к тому и сводится, чтобы овнешнить (правда, не свое, а отраженное чужое бытие, – но другого у них и нет)» [1].
В этой бахтинской идее площади, а точнее –
карнавальности, уже ощущается смысл публичности как значимого выражения духа культуры
как коллективного, а не индивидуального начала.
В том, что такой тип личности возникает, видимо, проявляется психология публичности как
безличного, но в то же время и весьма необходимого образования. Публичность организуется
и принимает какие-то определенные формы, по
мере того как возникает публичная личность,
обладающая харизматическими признаками,
способностью гипнотически действовать на публику, увлекать ее и вести за собой. Можно
утверждать, что выявление сути публичности
невозможно без публичных фигур. Видимо,
только публичным фигурам удается выявить ее
смысл, ее природу, как, собственно, и ощутить
ее. Акт, совершаемый публичной личностью,
есть акт трансформации. Но эта трансформация
касается не только художника. Это трансформация массы как аморфного, неструктурного образования в нечто единое. Именно публичной личности дано спровоцировать в массе не связанных
между собой индивидов некое единство, котоН. А. Хренов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
рое, может быть, более точно можно назвать родовым.
Но, как ни парадоксально, такое единение на
основе приобщенности каждого индивида к роду
возможно ценой выхода из «структуры», а под
ней следует понимать не только социум, но и
культуру. Вот почему публичная личность в форме юродивого – это всегда выход из культуры,
всегда трансформация, чреватая отрицательной
реакцией со стороны как власти, так и массы.
Прибегая к М. Бахтину как авторитету при
выявлении природы и функций шута и плута, мы
все же должны отдавать отчет в том, что в древнейшей архетипической формуле публичности
философ усматривает лишь то, что способно
подчеркнуть смысл смеха, то есть того, что и является предметом его исследования. На самом же
деле деятельность шута, как, впрочем, и деятельность юродивого, приоткрывает реальность целого института, возникновение которого связано
с ранними эпохами в истории человечества, с
эпохами культурогенеза. Целого института, как,
впрочем, и осуществляемых им функций. Пожалуй, лишь в свете выявления природы и функций
этого института приоткрывается еще один значимый смысл искусства.
Не случайно, когда А. Панченко дает характеристику древнерусского юродивого, он не может
не упомянуть и о более древних традициях, характерных также для других древних культур.
Речь не идет лишь об эпохе раннего христианства. Так, он вспоминает о кинизме как неприятии общепринятых норм поведения [7]. Однако
юродство сближается также и с мусульманскими
дервишами. Как и юродивые, они преследовали
умерщвление плоти. Их представления, связанные с глотанием пылающих углей, змей, скорпионов, осколков стекла, тоже предполагали толпу
и были зрелищем [7].
Конечно, М. Эпштейну удалось обнаружить в
авангарде не только его художественные, но и
культурные аспекты. Но, сближая юродство и
авангард, он приводит примеры исключительно
из футуризма. Но даже и в великолепном очерке
А. Панченко о древнерусском юродстве есть
ограничения. Как уже отмечалось, он полагает,
что юродство – национальное явление, характерное лишь для России, что, конечно, неверно. Нам
же нужно понять перформансы и хэппенинги как
универсальное явление, характерное для самых
разных культур. Ведь сегодня они в еще большей
степени активны в западной, а не только в русской культуре [4].
Что касается Р. Сеннета, который, собственно,
предметом своего исследования сделал публичную личность [11], рассматривая характерный
для Нового и Новейшего времени ее вариант, то
и ему не удалось выявить смысл и функции публичной личности. Р. Сеннет предстает социологом, и его вовсе не интересует функционирование в социуме архетипических образов.
Пожалуй, смысл таких фигур, как шут и юродивый, точнее и глубже удалось выявить английскому этнологу В. Тэрнеру. Его концепция позволит отыскать точное обозначение для самых
разных феноменов, связанных с осуществлением
столь необходимых функций, причем необходимых особенно в тех культурах, в которых улавливается пафос мессианства. Как известно,
смысл мессианства связан с провозглашением
некоего (обычно религиозного) идеала, который
должен быть воплощен в жизни.
Концепция В. Тэрнера позволит также приблизиться к пониманию творческой личности как
публичной личности. Расширяя круг фигур, к которому принадлежат юродивые (русская традиция) и шуты (западная традиция), за счет некоторых литературных и кинематографических персонажей и включая в него, в том числе, религиозных
пророков и художников, В. Тэрнер пишет: «Пророки и художники имеют склонность к лиминальности и маргинальности, это “пограничные люди”, которые со страстной искренностью стремятся избавиться от клише, связанных со статусом и
исполнением соответствующей роли, и войти в
жизненные отношения с другими людьми – на
деле или в воображении. В их произведениях
можно увидеть проблески этого неиспользованного эволюционного потенциала человечества,
который еще не воплотился в конкретную форму
и не зафиксирован структурой» [14].
Суждение В. Тэрнера нуждается в толковании. Во всяком случае, необходимо расшифровать смысл используемых им в этом проницательном суждении, которое, как нам представляется, позволяет дать определение художника как
порогового типа личности и того типа художника, который сегодня пытается утвердить себя в
арт-практиках, понятий. Нужно расшифровать
такие понятия, как лиминальность, маргинальность, структура.
Что касается маргинальности таких фигур, то
это вещь достаточно привычная и знакомая по
эстетике постмодернизма. Как известно, для
постмодернистов это предпочитаемый тип художника-нонконформиста, способного совер-
Творческая личность как публичная личность:
искусство как способ институционализации лиминальности
85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
шать деконструкцию эпистемы. А вот что касается понятия «лиминальность», то применительно к художнику как публичной личности оно
нуждается в более детальной расшифровке. Это
понятие позволяет более точно представлять те
художественные и культурные процессы, что в
переходных для разных обществ состояниях постоянно возрождаются. Но именно такое состояние в ХХ в. человечество и переживает. Это обстоятельство явилось предметом нашего внимания в специальных публикациях [17].
Кстати, мысль об активизации юродства в переходные эпохи высказывает и А. Панченко. Так,
он констатирует расцвет юродства, характерный
для ХV – первой половины ХVII в. [7]. Стоит ли
доказывать, что для русской истории ХVII век
оказался одним из самых переходных. Может
быть, и в самом деле правы те, кто ХХ век сближает с ХVII. Такая параллель проводилась,
например, В. Топоровым [12].
Как мы уже успели отметить, такая переходность, касающаяся не только социума, но и культуры (а в ХVII в. происходила переориентация с
византийской традиции на западную), характерна для ХХ в. Именно она провоцирует нарушение преемственности в эволюции художественных процессов и реабилитацию, казалось бы, забытых и ушедших в прошлое психологических
комплексов. Они сегодня возрождаются в тех
хэппенингах и перформансах, которые выше были названы и которые, несомненно, несут на себе
печать протеста.
Используя понятие «лиминальность», В. Тэрнер прибегает к теории этнолога Арнольда ван
Геннепа [3]. Предметом исследования А. ван
Геннеп сделал обряды, вызванные к жизни во
всех культурах, чтобы облегчить людям переживание переходных эпох. Переходы, связанные с
разрушением сложившихся форм и укладов жизни, бывают весьма болезненными, а иногда просто ставят людей на грань жизни и смерти. Полагаю, не следует объяснять, что это такое. Мы это
сегодня особенно ощущаем. Такие ситуации хотелось бы преодолевать с минимальными издержками и незначительными последствиями.
Для осуществления этих функций и были вызваны к жизни переходные обряды.
В переходе как переходе из одного состояния
в другое А. ван Геннеп выделяет две проблемные
точки: во-первых, разделение, разрыв, грань, порог (с лат. limen); во-вторых, соединение. Собственно, термин «порог» мы делаем ключевым,
используя его для характеристики типа лично86
сти, избегающей растворения в структуре и принятия какой-то определенной социальной роли.
Иногда принятие на себя такой роли является
временным, что соответствует лишь какому-то
периоду, в особенности, кризисному [19]. Так,
известно, что носитель исихастского мироощущения Савва Новый перестал быть юродивым и
вернулся к иноческой жизни [7]. Однако некоторые эту роль закрепляют за собой навсегда.
Собственно, как свидетельствует история, потребность в таком типе публичной личности в
русской истории существует, как уже отмечалось, всегда. Она продолжает существовать, в
секуляризированном варианте, и после реформ
Петра I. Это обстоятельство может иметь далеко
идущие последствия. Если принять во внимание
гипотезу В. Шубарта [18] о том, что каждый тип
культуры вызывает к жизни и особый тип личности, который может быть обозначен как базовый,
то можно поставить вопрос и о присутствии в
русской культуре специфического типа личности. Возможно, в данном случае тип личности,
получающий выражение в юродстве как весьма
заметном феномене (а А. Панченко утверждает,
что и исключительном феномене), может оказаться для русской культуры базовым типом
личности.
Это позволяет более точно представлять, что
такое ментальность, да, собственно, и идентичность русских. Иначе говоря, лиминальность
оказывается признаком ментальности русских
вообще. Юродство как в его средневековых, так
и в его секулярных формах сопровождает и не
может не сопровождать функционирование русской культуры на всем ее протяжении. Следовательно, ее можно фиксировать не только в юродстве, а в самых разных формах и жанрах. Печать
того, что характерно для юродивых, обнаруживается в образе царя (мы уже приводили пример
с Иваном Грозным), сказочных персонажей, богатырей и таких фольклорных персонажей, как
«разбойник».
Лиминальных типов ни в коем случае нельзя
считать индивидуалистами и анархистами. Так,
лиминальное поведение богатыря Б. Успенский
приводит, чтобы обозначить характерный признак русской средневековой культуры, который
он называет антиповедением [15]. Обратимся,
например, к былине под названием «Илья Муромец в ссоре с князем Владимиром». Обида богатыря возникла потому, что князь Владимир не
позвал его на пир. И вот следствие: «И он беретто как свой тугой лук разрывчатой, / А он стреН. А. Хренов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
лочки берет каленые, / Выходил Илья он да на
Киев-град, / И по граду Киеву стал он похаживать / И на матушки божьи церкви погуливать, /
На церквах-то он кресты вси да повыломал, /
Маковки он золочены все повыстрелял…» [2].
Ну, просто большевик этот Илья Муромец, раз
он кресты на церквях «выламывает».
Однако речь в данном случае идет о распространенном для средневековой культуры феномене антиповедения. Под ним Б. Успенский понимает «обратное, перевернутое, опрокинутое
поведение – иными словами, поведение наоборот» [15]. По мнению исследователя, оно исключительно характерно для культуры Древней Руси, как и вообще для всякой архаической и средневековой культуры. Проявлением этого комплекса как раз и предстает то, что Б. Успенский
называет святотатством, примером которого
служит перформанс О. Кулика «Миссионер»,
когда он обращает рыб в христианство. Применительно к юродству иногда используется слово
«кощунство». Так, это слово А. Панченко употребляет применительно к поведению Ивана
Грозного, его перевоплощению в юродивого [7].
В наше время такими кощунницами совершенно
серьезно называли в одной из телепередач
участниц арт-группы «Пусси Райт», имея в виду
«Панк-молебен» в храме Христа Спасителя. Собственно, юродивые как раз и предстают выразителями духа антиповедения.
Носителями антиповедения, то есть кощунственного поведения, в русской истории предстают, как показывает Б. Успенский, так называемые «разбойники». Б. Успенский приводит
примеры с поведением Степана Разина и Емельяна Пугачева. Например, Степан Разин демонстративно отказывался при венчании от церковной обрядности, предлагая брачующимся в пляске кружиться вокруг дерева. Пренебрежение по
отношению к церковной обрядности выказывал
и Емельян Пугачев: он мог входить в церковь, не
сняв шапку, и садиться на престол в алтаре. В
данном случае можно говорить об имитации поведения юродивого.
А. ван Геннеп выделяет три стадии переходной ситуации: прелиминальную (отделение индивида или группы от сообщества, в которое он
до перехода был включен), собственно лиминальную (промежуточная стадия, когда индивид
отделяется от одного сообщества, но еще не становится членом другого сообщества), и, наконец,
постлиминальную, когда происходит включение
индивида в новое сообщество [3]. Согласно
А. ван Геннепу, получается, что прелиминальная
и постлиминальная фазы связаны с определенной иерархической структурой социума, частью
которой является каждый индивид. Он неизбежно, в силу принципа иерархии, обязан играть в
социуме определенную роль. Но раз это является
жестким условием социализации и нормального
функционирования социума, то есть, если выражаться языком В. Тэрнера, «структуры», то избежать этого врастания в социум невозможно. В
конечном счете, этим путем все и проходят.
Что касается лиминальной стадии, то в ней
есть свои преимущества. Длительность этой стадии можно увеличить, как это, например, делают
молодые бунтари во второй половине ХХ в., в
жизни которых можно констатировать много
карнавального [6]. Более того, эту стадию можно
превратить в отдельную сферу социума, и, таким
образом, лиминальную ситуацию институционализировать. В этом случае должны появиться
носители и выразители соответствующей лиминальной сфере ментальности. Это и есть пороговые индивиды. В эпоху Средневековья они проявляли себя в юродстве как религиозном явлении, а позднее в сфере искусства.
Это, конечно, не означает, что функция, выражением которой в Древней Руси явилось
юродство, с некоторых пор закрепляется только
за искусством. Это также не означает и того, что
это единственная и основополагающая функция
искусства, но она для искусства весьма существенна. Возможно, только она и позволяет
глубже осознать его предназначение.
Вот как В. Тэрнер представляет лиминальные
фигуры, которые он находит в самых разных
сферах. «Свойства лиминальности или лиминальных personal (“пороговых людей”), – пишет
он, – непременно двойственны, поскольку и сама
лиминальность, и ее носители увертываются или
выскальзывают из сети классификаций, которые
обычно размещают “состояния” и положения в
культурном пространстве. Лиминальные существа ни здесь, ни там, ни то, ни се; они – в промежутке между положениями, предписанными и
распределенными законом, обычаем, условностями и церемониалом. Поэтому их двусмысленные свойства выражаются большим разнообразием символов в многочисленных обществах,
ритуализирующих специальные и культурные
переходы. Так, лиминальность часто уподобляется смерти, утробному существованию, невидимости, темноте, двуполости, пустыне, затмению солнца или луны» [14].
Творческая личность как публичная личность:
искусство как способ институционализации лиминальности
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Так, М. Форман, например, обнаружил носителя лиминальности в клинике для душевнобольных (фильм «Пролетая над гнездом кукушки»), а М. Антониони – в студенческой среде, в
субкультуре «новых левых». У него лиминальность и в самом деле ассоциируется, как у
В. Тэрнера, с пустыней. Действие в его фильме
«Забриски Пойнт» развертывается на фоне пустыни. Другой свой фильм он вообще назвал
«Затмение». Так, В. Розанов посвятил этой фигуре целое исследование [10].
Спрашивается, какой же смысл в институционализации и такой сферы, и таких носителей лиминальной ментальности? Смысл состоит в том,
что ни один известный в истории тип социума,
который В. Тэрнер называет «структурой», не
способен предоставить возможность для выражения каких-то таких особенностей человеческого потенциала, без которых не могут существовать ни индивиды, ни все человечество.
В связи с этой невозможностью реализации
человеческого потенциала хочется вспомнить
изложенную В. Райхом структуру личности, состоящую из трех уровней. То, о чем мы говорим,
у него представлено третьим уровнем личности,
то есть тем ее потенциалом, который связан со
склонностью к сотрудничеству и любви. Этот
потенциал соотносим с космосом, и он реализуется лишь в искусстве [9]. Что касается первых
двух уровней, то один из них связан с социализацией и воспитанием, а второй – подсознательный. Он образован импульсами жестокости, садизма, сладострастия и жадности и возникает как
следствие подавления первичных биологических
влечений. Возможность реализации потенциала,
соответствующего третьему уровню, приоткрывается лишь в лиминальной ситуации, когда отдельные фигуры, а ими могут быть или художники, мыслители, или религиозные реформаторы, вспоминают об идеальных отношениях между людьми, которые в «структуре», то есть в социуме, недостижимы. Здесь уместна мысль Платона о мире идей и о способности к воспоминанию об этом мире избранных индивидов, которые и есть художники и мыслители.
Носителей лиминальных ценностей, активизирующихся на второй, лиминальной фазе, но
угасающих при переходе на третью – постлиминальную фазу, можно обозначить лиминальными
пороговыми типами или фигурами, находящимися по отношению к любому проявлению
«структуры» на дистанции. Мы этот тип обозначаем как пороговый. Несомненно, неспособность
88
включиться в новую иерархию и новую «структуру» определяет формирование особой психологии таких лиминальных типов, их крайней неспособности к практической жизни, к адаптации.
Но, проигрывая в практических сферах, они демонстрируют исключительные способности в
других, – в частности, в искусстве. Собственно,
это обстоятельство характеризует и творческую
личность. Ведь, как пишет последователь К. Юнга Э. Нойманн, такой тип личности противостоит
культурному канону, ибо не способен жертвовать тем, что цивилизация стремится вытеснить в
бессознательное, сделать несуществующим. В
противоположность требованиям культурного
канона творческий человек ценит архетипическую реальность [8].
Особого разговора заслуживает лиминальность не только применительно к отдельным, то
есть лиминальным индивидам. Потребность в
них может быть потребностью самого социума,
предрасположенного в своей истории постоянно
возобновлять лиминальные ситуации, то есть
ситуации выхода из структуры. Ведь активность
юродивых как носителей лиминальности характерна, как уже отмечалось, для переходных ситуаций. Эпохи массовых движений и революций
свидетельствуют о массовых проявлениях лиминальности. В какой-то степени русские предрасположены к утверждению лиминальности. Этот
комплекс у русских улавливает Г. Флоровский.
Он пишет, что в незакрепленности в «структуре», в способности к перевоплощениям есть
«опасность не найти самого себя»1 [16].
Разумеется, активность лиминальных типов
связана не только с карнавалом и юродством.
Такие типы можно отыскать в фольклоре, в
частности в сказке. А. Панченко обращает внимание на созвучность поведения юродивых с поведением «дураков» из сказок. По его убеждению, сказка – значимый источник для понимания
феномена юродства. «Иван-дурак, – пишет
А. Панченко, – похож на юродивого тем, что он –
самый умный из сказочных героев, а также тем,
что мудрость его прикровенна. Если в экспозиции и в начальных эпизодах сказки его противостояние миру выглядит как конфликт глупости и
здравого смысла, то с течением сюжета выясняется, что глупость эта притворная или мнимая, а
здравый смысл сродни плоскости и подлости»
[7]. Вот среди этого рода лиминальных персонажей М. Бахтин и нашел фигуру трикстера как
обобщающего для обозначения более конкретных носителей лиминальности вроде шута, дураН. А. Хренов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ка, плута и т. д. Лиминальность как мировосприятие у него обозначена знаменитым термином
«карнавализация».
Критическое отношение творцов некоторых
образцов арт-практики к реальности, их негативизм, порождающий скандалы и головную боль у
представителей силовых структур, как это,
например, происходило в случае с перформансом
арт-группы «Война», объясняется вовсе не их
дерзостью, неуправляемостью и стремлением к
хулиганству. Во-первых, как правило, они представляют некое сообщество, пусть и маргинального типа, в чем мы убеждаемся, пытаясь понять
смысл образования таких сообществ, как битники, хиппи или панки. Они выражают мировосприятие такого сообщества. Во-вторых, смысл
лиминальных фигур, в том числе художников и
мыслителей, не ограничивается ментальностью
маргинальных групп. Сами эти маргинальные
группы, как и конкретные носители и выразители их ментальности, оказываются медиаторами
не воплощенных пока еще в реальности и в истории, но весьма необходимых ценностей. Без них
ни индивиды, ни человечество существовать не
могут. Значит, мировосприятие какой-то общности способно со временем стать универсальным
мировосприятием. Многое свидетельствует о
том, что, например, утопии, для которых также
характерна лиминальность, оказываются актуальными на протяжении всей истории. В человеке и человечестве есть некие ценности, которые,
несмотря на совершенствование общества, так и
не удается реализовать.
Вслед за В. Тэрнером следует подчеркнуть,
что существование нереализованных в структуре
и приоткрываемых в лиминальных состояниях
ценностей является условием рождения мифов,
символов, ритуалов, философских систем и произведений искусства. Сообщество, ускользающее
от «структуры», В. Тэрнер называет «коммунитас». Ее представляют маргиналы, чужаки, любые «приниженные» типы. Например, он демонстрирует полный набор таких типов, находимых
им в мифах, литературе, наконец, в самой жизни.
«Народная литература, – пишет он – кишит такими символическими героями, как “святые нищие”, “третьи сыновья”, “портняжки”, “простаки”, которые сбивают спесь с высокопоставленных персонажей, низводя их до общечеловеческого уровня простых смертных. И опять-таки, в
классическом “вестерне” мы все читали о таинственном “незнакомце” без имущества и без
имени, который восстанавливает этическое и
правовое равновесие в среде местной политической власти, устраняя неправедных секулярных
“боссов”, угнетавших малых мира сего. Члены
презираемых или бесправных этнических либо
культурных групп играют главные роли в мифах
и сказках как представители или выразители общечеловеческих ценностей. Среди них знамениты: милосердный самарянин, еврей – скрипач
Ротшильд в чеховской новелле “Скрипка Ротшильда”, марктвеновский беглый раб – негр
Джим в “Гекльберри Финне” и Соня у Достоевского – проститутка, которая спасает Раскольникова, как бы ницшеанского “сверхчеловека”, в
“Преступлении и наказании”» [14].
Как мы убеждаемся, лиминальное мировосприятие вторгается в литературу – и не только в
авантюрную (вестерн), но и в классическую
(Л. Толстой, Достоевский, Чехов). Остается
назвать лишь какие-то произведения кино. Под
этим лиминальным углом зрения Л. Трауберг,
например, осмыслил великих американских комиков, в том числе Чарли Чаплина, представив
их выразителями «жизни наизнанку» [13].
Можно также называть и более близкие нам
современные фильмы. Например, отечественные
фильмы, поставленные в эпоху брежневского
застоя по сценариям Г. Горина. Это, прежде всего, касается его героя барона Мюнхгаузена
(фильм «Тот самый Мюнхгаузен»), полюбившегося по понятным изложенным выше причинам
массовой публике. Представляя кинодраматургию Г. Горина, М. Захаров, преуспевший в создании спектаклей и фильмов по сценариям
Г. Горина, героев этого драматурга соотнес с постоянно воспроизводимым архетипом.
Но дело не только в этом. М. Захаров и в самом авторе, драматурге увидел то, что в свое
время в авторе романов обнаружил М. Бахтин, а
именно шута, трикстера. «Прежде всего, они
(шуты, дураки, трикстеры. – Н. Х.), – пишет
М. Бахтин, – оказали влияние на постановку самого автора в романе (и его образ, если он как-то
раскрывается в романе), на его точку зрения» [1].
Именно эти фигуры помогли найти и утвердить
автору романа позицию «безучастного участника
жизни, вечного соглядатая и отражателя ее» [1].
Касаясь Г. Горина как автора, М. Захаров
словно иллюстрирует это положение М. Бахтина.
«Главная тема, – пишет он, – которая до некоторой степени объединяла им (Гориным. – Н. Х.)
сочиненное: Шут! Острослов, борец, романтик,
любимец своего народа. Таким был Тиль
Уленшпигель, совершенно иным был шут
Творческая личность как публичная личность:
искусство как способ институционализации лиминальности
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Мюнхгаузен, изощренным шутом глубинного
интеллекта был Джонатан Свифт, каждый год
устраивавший собственные похороны. И конечно, Менахем Мендел из “Поминальной молитвы”... В последние годы жизни Гриша сделал ряд
блистательных и гомерически смешных монологов. Они читались им как бы между прочим, на
некоторых театральных праздниках и юбилеях.
Ничего умнее и остроумнее я не слышал в своей
жизни. И только теперь, в последнее время, я
стал догадываться, что это был не просто мудрый и веселый комедиограф. Может быть, Горин
тоже был Шутом. Шутом новой формации, который ненадолго посетил наше многострадальное
отечество, чтобы занять законное место рядом с
Уленшпигелем, Мюнхгаузеном, поющими слугами Калиостро, Теркиным, Бумбарашем, Юрием Никулиным» [5]. Как из этого суждения следует, М. Захаров ощутил лиминальный нерв русского, и в том числе и советского, искусства.
Точнее было бы сказать, искусства советского
периода.
Исходя из всего сказанного, сделаем вывод,
который может показаться странным, парадоксальным. Такой вывод покажется странным потому, что проблема остается неразрешенной.
Обнаруженный нами пороговый тип личности
имеет разные формы выражения. Мы коснулись
лишь той разновидности этого типа, что связана
с арт-практиками, в которых протест оказывается, в том числе, и протестом против привычных
эстетических норм, против искусства вообще.
Это выход не только из эстетики, но и из культуры. Именно такую ситуацию сегодня переживаем мы, чем можно объяснить расцвет артпрактик различного рода.
В заключение повторим еще раз: одна из линий современного искусства, а именно, так называемые арт-практики, проявлением которых являются и перформансы О. Кулика, и «Панкмолитва» арт-группы «Пусси райт», продолжают
древнюю традицию, которая ярко проявилась в
средневековой культуре в образе юродивого. Что
же касается преследования творцов со стороны
власти, то, как говорится, каждый институт, а
юродство и его поздние варианты, несомненно,
является древнейшим институтом культуры, занимается своим делом. Новые юродивые делают
свое дело, и здесь, конечно, требуется смелость и
способность совершать такие акции. Иметь смелость и способность совершать поступок. Что же
касается силовых структур, то они понимают
порядок по-своему. Соответственно, принима90
ются все возможные меры. Хотелось бы, чтобы в
их действиях было больше понимания и мудрости. Так повелось издавна. Наверное, наше время
не является исключением. Судя по всему, так
будет и в дальнейшем.
Библиографический список
1. Бахтин, М. Вопросы литературы и эстетики
[Текст] / М. Бахтин. – М., 1975. – С. 310.
2. Былины [Текст]. – Л., 1986. – С. 103.
3. Геннеп ван, А. Обряды перехода [Текст] /
А. Геннеп ван. – М., 1999.
4. Голдберг, Р. Искусство перформанса. От
футуризма до наших дней [Текст] / Р. Голдберг. –
М., 2014.
5. Горин, Г. Тот самый Мюнхгаузен [Текст] /
Г. Горин. – СПб., 2008. – С. 12.
6. Давыдов, Ю. Роднянская, И. Социология
контркультуры
(Инфантилизм
как
тип
мировосприятия и социальная болезнь) [Текст] /
Ю. Давыдов, И. Роднянская. – М., 1980.
7. Лихачев, Д. Смех в древней Руси [Текст] /
Д. Лихачев, А. Панченко, Н. Понырко. – Л.,
1984. – C. 80.
8. Нойманн, Э. Творческий человек и
трансформация [Текст] / Э. Нойманн // Нойманн
Э. Психоанализ и искусство. – М., 1996.
9. Райх, В. Психология масс и фашизм /
В. Райх. – СПб., 1997. – С. 11.
10. Розанов, В. Люди лунного света [Текст] /
В. Розанов. – М., 1990.
11. Сеннет, Р. Падение публичного человека
[Текст] / Р. Сеннет. – М., 2009.
12. Топоров, В. Московские люди ХVII века
(К злобе дня) [Текст] / В. Топоров // Philologia
slavica. К 70-летию академика Н. И. Толстого. –
М., 1993.
13. Трауберг, Л. Избранные произведения : в
2-х т. – Т. 2. Мир наизнанку / Л. Трауберг. – М.,
1984.
14. Тэрнер, В. Символ и ритуал [Текст] /
В. Тэрнер. – М., 1983. – С. 198.
15. Успенский, Б. Антиповедение в культуре
Древней Руси [Текст] / Б. Успенский // Успенский
Б. Избранные труды. – Т. 1. Семиотика истории.
Семиотика культуры. – М., 1996. – С. 460.
16. Флоровский, Г. Пути русского богословия
[Текст] / Г. Флоровский. – Киев, 1991. – С. 423.
17. Хренов, Н. Переходность как следствие
колебательных процессов между культурой
чувственного и культурой идеационального типа
[Текст] / Н. Хренов // Переходные процессы в
Н. А. Хренов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
русской художественной культуре. Новое и
Новейшее время. – М., 2003.
18. Шубарт, В. Европа и душа Востока /
В. Шубарт. – М., 1997.
19. Щепанская, Т. Кризисная сеть (Традиции
духовного
освоения
пространства) [Текст] /
Т. Щепанская // Русский Север. К проблеме
локальных групп. – СПб., 1995. – С. 142.
20. Эпштейн, М. Искусство авангарда и
религиозное сознание [Текст] / М. Эпштейн //
Новый мир. – 1989. – № 12. – С. 225.
Bibliograficheskij spisok
1. Bahtin, M. Voprosy literatury i jestetiki
[Tekst] / M. Bahtin. – M., 1975. – S. 310.
2. Byliny [Tekst]. – L., 1986. – S. 103.
3. Gennep van, A. Obrjady perehoda [Tekst] /
A. Gennep van. – M., 1999.
4. Goldberg, R. Iskusstvo performansa. Ot
futurizma do nashih dnej [Tekst] / R. Goldberg. –
M., 2014.
5. Gorin, G. Tot samyj Mjunhgauzen [Tekst] /
G. Gorin. – SPb., 2008. – S. 12.
6. Davydov, Ju. Rodnjanskaja, I. Sociologija
kontrkul'tury (Infantilizm kak tip mirovosprijatija i
social'naja bolezn') [Tekst] / Ju. Davydov,
I. Rodnjanskaja. – M., 1980.
7. Lihachev, D. Smeh v drevnej Rusi [Tekst] /
D. Lihachev, A. Panchenko, N. Ponyrko. – L.,
1984. – C. 80.
8. Nojmann, Je. Tvorcheskij chelovek i
transformacija [Tekst] / Je. Nojmann // Nojmann Je.
Psihoanaliz i iskusstvo. – M., 1996.
9. Rajh, V. Psihologija mass i fashizm / V. Rajh. –
SPb., 1997. – S. 11.
10. Rozanov, V. Ljudi lunnogo sveta [Tekst] /
V. Rozanov. – M., 1990.
11. Sennet, R. Padenie publichnogo cheloveka
[Tekst] / R. Sennet. – M., 2009.
12. Toporov, V. Moskovskie ljudi HVII veka (K
zlobe dnja) [Tekst] / V. Toporov // Philologia slavica.
K 70-letiju akademika N. I. Tolstogo. – M., 1993.
13. Trauberg, L. Izbrannye proizvedenija : v 2-h
t. – T. 2. Mir naiznanku / L. Trauberg. – M., 1984.
14. Tjerner, V. Simvol i ritual [Tekst] /
V. Tjerner. – M., 1983. – S. 198.
15. Uspenskij, B. Anti-povedenie v kul'ture
Drevnej Rusi [Tekst] / B. Uspenskij // Uspenskij B.
Izbrannye trudy. – T. 1. Semiotika istorii. Semiotika
kul'tury. – M., 1996. – S. 460.
16. Florovskij, G. Puti russkogo bogoslovija
[Tekst] / G. Florovskij. – Kiev, 1991. – S. 423.
17. Hrenov, N. Perehodnost' kak sledstvie
kolebatel'nyh
processov
mezhdu
kul'turoj
chuvstvennogo i kul'turoj ideacional'nogo tipa
[Tekst] / N. Hrenov // Perehodnye processy v russkoj
hudozhestvennoj kul'ture. Novoe i Novejshee
vremja. – M., 2003.
18. Shubart, V. Evropa i dusha Vostoka /
V. Shubart. – M., 1997.
19. Shhepanskaja, T. Krizisnaja set' (Tradicii
duhovnogo osvoenija prostranstva) [Tekst] /
T. Shhepanskaja // Russkij Sever. K probleme
lokal'nyh grupp. – SPb., 1995. – S. 142.
20. Jepshtejn, M. Iskusstvo avangarda i
religioznoe soznanie [Tekst] / M. Jepshtejn // Novyj
mir. – 1989. – № 12. – S. 225.
1 «Душа теряется, сама себя теряет, в этих переливах исторических впечатлений и переживаний. Точно не поспевает
сама к себе возвращаться, слишком многое привлекает ее и
развлекает, удерживает в инобытии. И создаются в душе
какие-то кочевые привычки, – привычка жить на развалинах
или в походных шатрах. Русская душа плохо помнит родство. И всего настойчивее в отрицаниях и отречениях».
Творческая личность как публичная личность:
искусство как способ институционализации лиминальности
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ИСТОРИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ КУЛЬТУРНЫХ ПРОЦЕССОВ
УДК 008(091)
Л. М. Архипова
О крутизне «мемориальных» поворотов в современной историографии
В статье актуализирован вопрос о духовных аспектах использования социокультурного феномена
«историческая память» в гуманитарных исследованиях, представлен взгляд автора на проблему
деидеологизации исторического знания. Опираясь на результаты историографических исследований последних
лет, посвященных таким направлениям, как «историзация памяти», «политика памяти», автор сравнивает
постмодернистскую и религиозно-философскую парадигмы разрешения гносеологического конфликта между
психоэмоциональным и рациональным восприятием прошлого. Свидетельства социально-психологических
последствий проникновения релятивистского духа современных концепций исторической памяти в
исследовательскую практику и затем в общественное сознание оцениваются в статье как проявления утраты той
устойчивой шкалы духовных ценностей, без которых оценочное по своей природе историческое знание не
может существовать. Признавая в целом положительное значение интенсивно происходящей «историзации
культуры», автор разделяет беспокойство историков-профессионалов о надвигающемся «обобществлении» и,
соответственно, о нарастающем дилетантизме производства исторических знаний, при которых
постмодернисткий тезис о написании каждым историком своей истории становится оправдательным для любых
спекулятивных инсинуаций. Выход из крутых «мемориальных» поворотов на прямой путь научной истории
видится автору в смене мировоззренческих вех, совершенствовании источниковедческой критики, повышении
профессиональной подготовки специалистов – исследователей и популяризаторов исторической науки. Научнопублицистический стиль статьи, в котором недвусмысленно выражена позиция автора по актуальной проблеме
развития общественного исторического сознания, провоцирует соответствующую дискуссию.
Ключевые слова: концепции исторической памяти, мемориальный поворот, аксиология, релятивистский
дух, историзация культуры, обобществление производства исторических знаний, ответственность,
профессионализм, историософия.
HISTORICAL ASPECTS TO STUDY CULTURAL PROCESSES
L. M. Arkhipova
About Steepness of "Memorial" Turns in Modern Historiography
In the article the question about spiritual aspects of use of the sociocultural phenomenon "historical memory" in
humanitarian researches is staticized, the author's view on the problem of deideologization of historical knowledge is
presented. Relying on results of historiographic researches of last years which were devoted to such directions as
"memory historization", "policy of memory", the author compares post-modernist and religious and philosophical
paradigms to solve a gnoseological conflict between psychoemotional and rational perception of the past. Proofs of
social and psychological consequences of penetration of the relativistic spirit of modern concepts of historical memory
into the research practice and then into the public consciousness are regarded in the article as manifestations of the loss
of that steady scale of the cultural wealth without which the estimated historical knowledge by its nature can't exist.
Recognizing in general a positive value of "culture historization" intensively occurring, the author shares concerns of
professional historians on approaching "nationalization" and, respectively, about the accruing dilettantism in production
of historical knowledge when the postmodernist thesis, that each historian is writing his history, becomes justificatory
for any speculative insinuations. The exit from steep "memorial turns" to the direct way of scientific history is
considered by the author in change of the world outlook milestones, improvement of source study criticism, increase of
____________________________________________
© Архипова Л. М., 2015
92
Л. М. Архипова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
professional training of experts – researchers and popular writers of the historical science. A scientific-journalistic style
of the article in which the author's position on the urgent problem of the development of public historical consciousness
is unambiguously presented, provokes a corresponding discussion.
Keywords: concepts of historical memory, a memorial turn, axiology, relativistic spirit, culture historization,
nationalization of historical knowledge production, responsibility, professionalism, historiosophy.
Познавательная деятельность приводит всегда
к истине или к лжи.
Н. О. Лосский [4, с. 198]
ской науке нашего века признается, что «концептуальная связка «память – идентичность –
травма» сегодня является одним из наиболее
востребованных
инструментов
социальногуманитарного анализа» [7, с. 9]. Обращение к
психоанализу исторических явлений воспринимается неоднозначно в зависимости от подхода к
определению содержания и целей исторической
науки.
Историографическая ситуация относительно
«исторической памяти» такова, что основные ее
научные концепции уже не однажды служили
самостоятельным предметом исследований. В
них представлены варианты разной интерпретации «исторической памяти», развитие этого понятия в социологии и социальной психологии,
выявляются проблемы влияния научного знания
на обыденное сознание, затрагивается роль образования и других «функционалов памяти» в
формировании исторических представлений [7,
8]. Это дает возможность, используя историографический материал известных публикаций,
избежать непосредственного воспроизведения
проанализированных
в
них
конкретноисторических построений и сосредоточить внимание на духовных аспектах отдельных концепций «исторической памяти».
В постмодернистской методологической парадигме, характеризующейся утратой ценностных, аксиологических основ знания, исследователи, раскрывая феномен «исторической памяти», указывают на ее избирательность, символичность и мифологичность, которые в своем
единстве и формируют «целостный образ прошлого». Полученный в результате отбора, символизации, мифологизации и многократно воспроизведенный в социально-культурном пространстве «целостный образ прошлого» становится основой «коллективных» исторических
представлений в обществе, обуславливает тот
или иной тип исторического сознания. В постмодернистском подходе за знанием, хотя и признается важное место в историческом сознании, но
все же подчеркивается, что не меньшим значением обладает и субъективно-эмоциональное отношение к нему, то есть оценка происшедшего.
Одной из актуальных проблем современной
исторической науки является исследование «исторической памяти» как социокультурного феномена, который непосредственно взаимодействует с историческим сознанием, служит базой
для национально-государственной, религиозной,
социальной, политической идентичности личности. В формировании «исторической памяти»
активно участвуют общественность, политики и
журналисты, деятели культуры и педагоги, а
также любой гражданин, имеющий исторически
значимый опыт прошлого и передающий его новым поколениям даже в пределах своей семьи.
Разность мировоззрений, политических интересов всех отмеченных субъектов «исторической
памяти» приводит к множественности оценок
исторических событий, вносит хаос в представления о прошлом, сопровождается скептическим
отношением к истории как к науке. Но более
опасным для судьбы страны следствием такого
положения является культурный разрыв между
поколениями.
Смысл и познавательную роль памяти осознали еще в древности. Лукреций выразил это в следующем замечании: «Если бы после смерти вещество нашего тела было вновь собрано временем и приведено в нынешний вид и если бы нам
дано было вторично явиться на свет, то это всетаки не имело бы для нас никакого значения, так
как память о прошлом была бы уже прервана»
[5, с. 659].
На фоне системного кризиса рубежа XX–XXI
вв., который социологи называют «концом знакомого мира», то есть мира глубоко и преимущественно рационально осмысленного, мира эпохи
модерна или новейшего времени, происходит
«смена вех» [1]. Она сопровождается заметным
поиском новых теорий, новых инструментов гуманитарного познания. Интенсивность этих
изысканий отражается в частой смене одних
«поворотов» другими: вслед за «визуальным»,
«культурным», «психолингвистическим», «междисциплинарным», «мемориальным» явно наметился «психиатрический поворот». В историчеО крутизне «мемориальных» поворотов в современной историографии
93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Выделяется несколько типологий взаимосвязи
исторической памяти и исторического сознания,
построенных на соотнесенности их с историческими эпохами и моделями мира.
Согласно одной из типологий, каждому историческому типу памяти соответствует определенная форма исторического сознания: архаической памяти – миф, традиционной – утопия, модерной – историческая наука или научная история. За признанием генетической связи между
рациональной научной деятельностью и иррациональной, субъективно-эмоциональной памятью
следует тезис об относительности результатов
познания: «мы конструируем свое прошлое, которое приходит к нам из будущего (через улавливаемые тенденции в настоящем)» [7, c.14].
Идея о креативной социальной функции исторической памяти выражена ясно – память не
столько запечатлевает прошлое, сколько осуществляет его «ретроспективное реконструирование», то есть в той или иной мере создает его.
«Содержание представлений о прошлом у индивидов и групп меняется в соответствии с социальным контекстом и практическими приоритетами: переупорядочивание или изменение коллективной памяти означает постоянное конструирование («изобретение») прошлого, которое бы
подходило для настоящего» [7, с. 11].
Продолжая приведенную выше типологию,
можно признать, что постмодернистской исторической памяти соответствует и свой, постмодернистский, тип исторического сознания, в котором относительность знания становится настолько доминирующим свойством, что допускаются
ненаучные сведения.
Очевидно, что в такой трактовке «историческая память» понимается не в филологическом
смысле как «свойство души хранить, помнить
сознание о былом», а как исключительно идеологическая категория, как продукт социального
творчества [2].
Следующим шагом в постмодернистских построениях служит раскрытие разнообразных
возможностей использования этого замечательного свойства исторической памяти в научноприкладном значении. В историографии появляются такие направления исследований, как «историзация памяти», «политика памяти», которые по содержанию напоминают либо анализ
существующих стратегий, механизмов манипулирования общественным сознанием, в том числе историческим, либо, и это, безусловно, в худ94
шем для науки варианте, – «изобретение» таких
механизмов.
Скептически настроенные критики заметного
вторжения в историю и социальную психологию
понятий из психоанализа иронично замечают: «В
этом смысле психические заболевания, связанные с нарушением памяти, – настоящая находка
для любителей метафор. Помимо амнезии, которую широко используют в литературе по исторической памяти, мы можем предложить их
вниманию следующие недуги: гипомнезия – сокращение памяти; старческий маразм; охранительное вытеснение; криптомнезия – ложные
воспоминания, вымысел, перемещение в другое
время» [8, с. 187]. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно, ведь речь идет о
преобразовании истории под определенные цели
посредством и сокращения памяти, и создания
вымыслов, к части которых вполне применимы
медицинские диагнозы.
Действительно, концепция «историзации памяти» вызывает ассоциации с врачебной терапией. В ней обращаются к отдельным субъектам
(историзация автобиографической памяти), социальным группам, поколениям, нациям как к
травмированным историческим прошлым, то есть
уже утратившим свою идентификацию или следующим в направлении потери смысла существования. Выявляется широкий круг «препаратов»
воздействия на неудобное, травмировавшее историческое событие, Например, анонимация предполагает говорить о «темном периоде», «злом роке» вместо описания злодеяний; морализация
означает, что событие предстает в виде случаяпредостережения. Выделяются также эстетизация, метафизическая рефлексия, категоризация,
специализация. Каждому способу социальной терапии соответствует свой тип исторического повествования, связанный с типом исторического
сознания: исторический нарратив традиционного
типа, назидательного типа, критического типа,
генетического типа. В случае успеха «лечения»
путем «преобразования бессмысленности опыта
прошлого в исторический смысл» «те, кто осознает свою вовлеченность и ответственность, снимают с себя это бремя, вынося прошлое за пределы
собственной истории и проецируя ее на других
людей (в частности, переменой ролей мучителей и
жертв)» [7, с. 16]. Как говорит известная пословица, «черт кроется в деталях»: исторические события, особенно те, которые в процессе познания
приобретают характер так называемых атомарных
фактов, не изменить, но при их интерпретации
Л. М. Архипова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
используется шанс кардинально изменить восприятие прошлого.
Об эффективности концепции «историзации
памяти» как средства манипуляции общественным сознанием можно судить по тому, насколько
из исторической памяти народов вытесняются
знания о Второй мировой войне, происходит героизация врагов и предателей, как бывшие мучители признаются «жертвами», а воиныосвободители от фашизма называются оккупантами, памятники настоящим жертвам геноцида
оскверняются, демонтируются, побежденных
воскрешают, победителей предают вечному забвению. Следовательно, чем меньше остается
живых и непосредственных свидетелей реальных
событий относительно недавнего прошлого, тем
свободнее «конструировать прошлое, … приходящее из будущего».
«Историзация памяти» как способ обретения
нового исторического смысла – через объяснение
к пониманию и принятию травмирующего опыта, – становится возможной благодаря тому, что
с изменением социально-культурного контекста
времени допускается изменение самой шкалы
духовно-нравственных ценностей. Но, очевидно,
что «терапия», не учитывающая неизменность
понятий абсолютного добра и абсолютного зла,
их первостепенное значение в жизни человечества, способна законсервировать социальную
болезнь, добиться ремиссии, но не привести к
полному выздоровлению.
«Политика памяти» как еще одно из концептуально оформленных направлений мемориальных исторических исследований, напротив, не
дает поводов к пессимистическим прогнозам,
поскольку имеет более прагматический характер,
обладает жизнеспособностью. В историографической литературе отмечается, что «политика
памяти» оказалась самой привлекательной, самой доступной, изобилующей материалами (как
текстами, так и образами) и самой разработанной
в исторических исследованиях, ориентированных на проблематику «памяти». Она связана с
анализом роли политического проекта и, соответственно, заказа в формировании и закреплении достаточно конкретных знаний о прошлом,
«обеспечивающих
определенные
социальнополитические цели, задачи и ценности общества» [8, с. 194]. Характерно поэтому, что в трудах историков о «политике памяти», посвященных событиям недавнего прошлого, отмечается
отчетливо выраженный «политический (идеологический) способ аргументации», тогда как при
анализе социальных представлений более отдаленного прошлого заметно «соблюдение нормы
исследовательской дистанции» [8, с. 194].
Главными объектами «политики памяти» признаются образование, праздники, коммеморации,
традиции и мемориалы, что актуализирует такие
направления в исторической науке, как краеведение, локальная или региональная история, история культурной политики, история коммемораций, различные аспекты исторической антропологии, реконструкция массовых представлений о прошлом. Само по себе расширение проблемного поля исследовательской деятельности,
безусловно, обогащает науку, приводит к более
полному знанию, стимулирует дискуссии. Но
постмодернистское влияние прослеживается и в
этом новом «мемориальном повороте».
Так, обращаясь к прагматичной стороне истории, авторы этого направления неизбежно сталкиваются с вопросом «Чего нам нельзя забыть?»,
в котором есть аксиологический подтекст и
можно все же уловить признание «священных
страниц истории». Однако производный от него
вопрос «что нам необходимо забыть?» вновь
уводит от необходимости духовно-ценностного,
неидеологического подхода к оценке прошлого.
Разнообразна и практика «политики памяти».
Изгнание прошлого, не вписавшегося в новые
политические проекты как государственных, так
и оппозиционных сил, сопровождается множественностью смысловых версий исторических
событий в школьных учебниках, в преподавании
истории, отражается в актах вандализма по отношению к историческим памятникам, исчезновением старых названий улиц, городов и т. д.
Одновременно в обществе наблюдается рост
интереса к истории, который проявляется в увеличении количества мемориальных мест, в развитии краеведческих музеев, посвященных отдельным сторонам исторического прошлого,
распространении исторических обществ, возрождении обрядов, обычаев, в культурноисторической реконструкции сражений или балов, в частных генеалогических изысканиях и
т. п. Наряду с положительными в целом сторонами интенсивно происходящей «историзации
культуры», трудно не обратить внимание на то,
что она заключает в себе и опасность формирования в обыденном сознании ее участников дилетантских исторических представлений. Без
научного объяснения событий и явлений прошлого, при отсутствии позитивных духовных
установок, познание вытесняется зрелищем, ра-
О крутизне «мемориальных» поворотов в современной историографии
95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
зумное сомнение в истинности оценки исторического события подменяется самоуверенностью.
«Сегодня звучат призывы к тому, чтобы сделать радикальный шаг к “демократизации” или,
точнее, “обобществлению” процессов производства исторического знания. Например, пафос
концепции американской исследовательницы
С. Крейн состоит в протесте против модернистской формы “исторической памяти”, которую
она называет “культурой консервации прошлого”. Эта форма, по ее мнению, заключается в
навязывании индивиду, обладающему собственным историческим сознанием, той истории, которая создается историками» [8, с. 198].
Нетрудно заметить, насколько призыв
С. Крейн созвучен постмодернистскому тезису о
том, что «каждый историк пишет свою историю», то есть релятивистскому духу современных концепций «исторической памяти».
Французские историки столкнулись с «мемориальным уклоном» в науке и обществе в
70–80-е гг. XX в. и осознали, что он вызвал, с
одной стороны, беспрецедентный подъем интереса к культурному наследию, потребность в
«многоформенной» истории, а с другой – обнаружил отсутствие коллективного общественного
проекта как основы национальной идентификации, поскольку «национальная история уступила
место мозаике частных случаев памяти»
[6, с. 316].
Для того, чтобы справиться с разрушительными последствиями «меморизации истории», с
процессом подчинения истории памяти, исследователи во Франции пошли по пути признания
функциональных различий в природе памяти и
науки, в способах научного и психоэмоционального восприятия прошлого. При этом отмечались
такие противоположные памяти свойства исторической науки, как проблематичность и рациональность, связь с анализом, критикой, доказательностью, принадлежность всеобщему, а не
личному или групповому, временная преемственность и др.
«Мемориальный поворот» и современное историческое творчество в нашей стране отличаются от историографической ситуации во Франции прошлого века своим социокультурным контекстом: электронные средства массовой информации, интернет-ресурсы и социальные сети в
сочетании с понижающимся уровнем исторической культуры в целом способствуют тому, что
появляется «ложь на длинных ногах». При всех
спекулятивных инсинуациях, случавшихся в
96
прошлые столетия в исторической науке как
сфере гуманитарного, оценочного знания, они
прежде никогда не достигали таких масштабов и
настолько откровенной циничности, совершенно
стирающей грани между добром и злом, как это
наблюдается сейчас.
Озабоченность сообщества российских историков проблемой очищения науки от политической целесообразности, недопустимости «изобретения» прошлого и использования истории в
качестве «социальной терапии» вполне очевидна
и заслуживает внимания. Конструктивным является путь развития профессиональных качеств
историков, занимающихся проблемой «исторической памяти». Прежде всего, необходимо
адекватное понимание предмета изучения, которым в этом случае является «…способ, каким
действующие в обществе индивиды наделяют
смыслом свои практики и дискурсы» [10, с. 198].
Целью использования познавательной категории
«историческая
память»
в
конкретноисторическом исследовании может быть только
описание образов, в которых когда-то жила
«коллективная память», а не реконструкция идей
[8, с. 216]. Заметим также, что в рассмотренных
толкованиях исторической памяти исключительная роль отводится субъективным свойствам
воспоминаний и игнорируется значение реальности, пусть даже в образном восприятии прошлого, что неверно. Представляется, что целесообразнее было бы в исторических источниках как
основных объектах исторического исследования
отмечать следы эмоциональной памяти и следы
идеологических установок, или индивидуальные
свойства мировосприятия автора источника и
социально обусловленные смыслы (национальное, групповое, профессиональное и т. п.) в картинах, «образах» прошлого. Совершенствование
источниковедческой критики было и остается
приоритетным направлением развития теоретической основы гуманитарных исследований.
Справедливы замечания о необходимости повысить моральную ответственность историков
перед обществом за результаты своего творчества, поддерживать этические нормы конкретноисторической
исследовательской
практики.
Правда, они воспринимаются как благие пожелания, поскольку соседствуют с честным и горьким признанием того, что сама «историография
не обладает достаточно стойким иммунитетом от
прагматических соображений» и общество имеет
«немало средств социального контроля над историей» [7, с. 35].
Л. М. Архипова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
В русской религиозной историософии нет
проблем с поиском смысла исторического прошлого, возможностью познания научной истины
и профессиональной этикой. Теоретические положения, сформулированные еще в начале XX в.
Л. П. Карсавиным, сохраняют актуальность в
современной историографической ситуации. Он
признавал, что предметом исторического исследования является социально-психическое, то есть
все проявления человеческого духа. Историческая память входит в отмеченный предметный
круг. При этом, «если историк может быть объективным, то никак не путем уничтожающего
историю изъятия из нее «субъективных оценок»,
а только путем восхождения над ними. Объективность историка покоится на том, что объективное бытие, истина и ценность – всеединство, ограниченное и только по ограниченности
своей недостаточно сущее, истинное и ценное во
всем своем обнаружении» [3, с. 240].
На этих основах в отечественной науке было
создано немало интересных и глубоких конкретно-исторических исследований, посвященных
событиям далекого и неизменно актуального
прошлого, запечатленного в сознании современников и переданного в произведениях культуры.
На базе заново осмысленной ценностноориентированной историософской парадигмы
гуманитарного познания у общества появляется
шанс продвижения по пути к истине, а не ко лжи.
Библиографический список
1. Валлерстайн, Иммануэль. Конец знакомого
мира: Социология XXI века [Текст] / Иммануэль
Валлерстайн ; пер, с англ. под ред.
В. И. Иноземцева. – М.: Логос, 2004. – 368 с.
2. Даль, В. И. Толковый словарь живого
великорусского
языка.
Т.
III
[Текст] /
В. И. Даль. – М.: Цитадель, 1998. – 1782 с.
3. Карсавин, Л. П. Философия истории
[Текст] / Л. П. Карсавин. – СПб.: АО «Комплект»,
1993.– 351 с.
4. Лосский,
Н. О.
Обоснование
интуитивизма [Текст] /
Н. О.
Лосский //
Избранное. – М.: Правда, 1991. – С. 13–334.
5. Перекличка веков: Размышления, суждения,
высказывания [Текст]. – М.: Мысль, 1990. –
С. 146.
6. Про, А. Двенадцать уроков по истории
[Текст] / А. Про ; пер. Ю. В. Ткаченко. – М.:
РГГУ, 2000. – 336 с.
7. Репина, Л. П. Опыт социальных кризисов в
исторической памяти [Электронный ресурс] /
Л. П.
Репина. –
Режим
доступа:
http://roii.ru/crises/roii-crises-1.pdf
8. Савельев,
И. М.,
Полетаев, А. В.
Историческая память: к вопросу о границах
понятия
[Текст] /
И. М.
Савельев, А. В.
Полетаев // Феномен прошлого. – М.: ГУ ВШЭ,
2005. – С. 170–220.
9. Шартье, Р. История сегодня: сомнения,
вызовы, предложения [Текст] / Р. Шартье ; пер.
И. В. Дубровского //
Одиссей.
Человек
в
истории. – М.: Наука, 1995. – С. 192–205.
Bibliograficheskij spisok
1. Vallerstajn, Immanujel'. Konec znakomogo
mira: Sociologija XXI veka [Tekst] / Immanujel'
Vallerstajn ; per, s angl. pod red. V. I. Inozemceva. –
M.: Logos, 2004. – 368 s.
2. Dal', V. I. Tolkovyj slovar' zhivogo
velikorusskogo jazyka. T. III [Tekst] / V. I. Dal'. –
M.: Citadel', 1998. – 1782 s.
3. Karsavin, L. P. Filosofija istorii [Tekst] /
L. P. Karsavin. – SPb.: AO «Komplekt», 1993. –
351 s.
4. Losskij, N. O. Obosnovanie intuitivizma
[Tekst] / N. O. Losskij // Izbrannoe. – M.: Pravda,
1991. – S. 13–334.
5. Pereklichka vekov: Razmyshlenija, suzhdenija,
vyskazyvanija [Tekst]. – M.: Mysl', 1990. – S. 146.
6. Pro, A. Dvenadcat' urokov po istorii [Tekst] /
A. Pro ; per. Ju. V. Tkachenko. – M.: RGGU, 2000. –
336 s.
7. Repina, L. P. Opyt social'nyh krizisov v
istoricheskoj
pamjati
[Jelektronnyj
resurs] /
L.
P.
Repina. –
Rezhim
dostupa:
http://roii.ru/crises/roii-crises-1.pdf
8. Savel'ev, I. M., Poletaev, A. V. Istoricheskaja
pamjat': k voprosu o granicah ponjatija [Tekst] /
I. M. Savel'ev, A. V. Poletaev // Fenomen
proshlogo. – M.: GU VShJe, 2005. – S. 170–220.
Shart'e, R. Istorija segodnja: somnenija, vyzovy,
predlozhenija [Tekst] / R. Shart'e ; per.
I. V. Dubrovskogo // Odissej. Chelovek v istorii. –
M.: Nauka, 1995. – S. 192–205.
О крутизне «мемориальных» поворотов в современной историографии
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008:316.722
Е. А. Ермолин
Русское историческое краеведение как инстанция культурной памяти: история и миф
В России историческая память издавна осложнена местным историческим мифотворчеством, не
преодоленным и поныне. Историческое краеведение в империи – это очевидная альтернатива «большой»,
имперской истории. Местная историография в российской провинции возникает с середины ХVIII в., в
контексте екатерининских реформ, на волне пробудившейся общественной инициативы. Однако авторские
подходы далеко не всегда ориентированы на историческую точность, да и не всегда умеют извлекать ее из
потемок былого. В сознании историка-краеведа совершается разрешение коллизии между идеями земли и
империи, ценностями местного мира – и огромного государства. Краевед обычно преследует и воспитательнообразовательную цель, усваивает себе просветительскую миссию. Повествователь является и очевидцем, и
историком, и моралистом. Этот синтетизм приводил к диковинным комбинациям фактов и мифов, к очень
специфическому пониманию исторических данностей. Сегодня в ситуации культурного плюрализма с
кризисными акцентами, драматического исчерпания имперского миссионизма в региональной культурной
памяти краеведы ищут дополнительное средство культурно-исторической самоидентификации.
Ключевые слова: история русской памяти, историческое
мифотворчество, развитие краеведческой методологии.
краеведение,
местное
историческое
E. A. Ermolin
Russian Local History as an Instance of Cultural Memory: History and Myth
In Russia historical memory has been complicated by local historical myth-making, which has not been overcome
up to this day. Local history in the Empire is an obvious alternative to "big" Imperial history. Local historiography in the
Russian province occured in the middle of the eighteenth century, in the context of Catherine's reforms, on the wave of
awakening of the public initiative. However, the author's approaches are not always focused on historical accuracy, but
they do not always know how to extract it from the darkness of the past. In the mind of the local historians there is
resolution of the conflict between the ideas of the earth and the Empire, the local values of the world – and a huge state.
A local historian usually pursues an educational purpose, assimilates educational mission. The narrator is an eyewitness,
and historian, and moralist. This synthesis caused strange combinations of facts and myths, and very specific
understanding of the historical realities. Nowadays, in the situation of cultural pluralism with crisis accents, dramatic
exhaustion of imperial missionizm in regional cultural memory the local historians are looking for an additional means
of cultural and historical self-identification.
Keywords: history of Russian memory, local history, local historical myth-making, development of local history
methodology.
Историческим краеведением сегодня обычно
называют изучение и изложение региональной,
локальной, провинциальной истории. Фокус такого краеведческого исследования – местная история. Оно начинается, когда возникает простейшее стремление: описать конкретное место
обитания в аспекте памяти о его прошлом. Краеведческие исследования создают пространство
памяти, локализованной границами того или
иного региона (губернии/области/края, уезда/района, города, поселения).
В России историческая память издавна
осложнена местным историческим мифотворчеством, зародившимся в романтическом контексте
или даже ранее, но так и не преодоленном даже
поныне. Применительно к местному материалу
этот мифотворческий соблазн уместно было бы
назвать артыновщиной, по имени Александра
Артынова, – увлеченного ростовского фальсификатора старины [14; 15]. Возможно, понятие
«краеведение» имеет в некоторых кругах дурную
репутацию именно по причине таких выдумщи-
____________________________________________
© Е. А. Ермолин, 2015
98
Е. А. Ермолин
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
ков, как Артынов. Хотя само оно появилось
только в начале ХХ в., до той поры его заменяли,
а после того с ним сосуществовали также понятия «родиноведение», «отечествоведение», «отчизноведение».
Историческое краеведение в империи – это
очевидный противовес «большой», имперской
истории, трактующей прошлое с точки зрения
государственного, династического, державного
интереса или, по крайней мере, задающей глобальный масштаб при выявлении исторических
процессов и значимых событий. Единая имперская история редко сочетается с местными традициями и почти не учитывает того, что происходило в регионах с подчас богатейшим прошлым, с древней памятью. Российская государственность склонна была скорее сглаживать различия между регионами и не нуждалась в фиксации местного своеобразия. Эта местная память
вымывается, уходит.
Указами Петра I о наблюдении и сборе информации о природных, археологических и исключительных исторических фактах, о диковинных древностях был обозначен государственный
подход к историко-краеведческим изысканиям.
Но это явно имперский проект, задание представить изобилие жизни в стране как некое ее достоинство в контексте барокко. И далее в XVIII
в. краеведение в России обычно существует еще
как институция государственного профиля. В
эпоху Екатерины II государство обнаружило интерес к познанию страны, ее характера, ее богатств и возможностей. Инициатором изучения
регионов были государственные инстанции, организовавшие
составление
историкогеографических и хозяйственных описаний края.
Рассылаются правительством анкеты, на местах
описанием занимаются преимущественно чиновники. Скажем, в Ярославле впервые такая работа
развернулась под руководством наместника
А. П. Мельгунова в 1777–1779 гг. Топографические описания края по специальным анкетам составлялись служащими канцелярии наместника.
Это типичная ситуация; нетипично в данном
случае, что по мере сбора и обобщения материала историко-географические очерки городов,
сведения о наместничестве печатались в местном
журнале «Уединенный пошехонец».
Однако в целом далеко в сторону воссоздания
местной исторической памяти этот интерес не
шел. А между тем параллельно развивается и
неофициальная история, авторское местное историописание. Местная постлетописная историо-
графия в русских провинциях возникает с середины ХVIII в. в контексте екатерининских реформ на волне пробудившейся общественной
инициативы в российской провинции. Сугубая
централизация власти в России не создавала
естественных предпосылок для развития регионального самоосознания и самоопределения. Самотеком возникает культурное движение. В некоторых городах в результате разнообразной
культурной деятельности складываются местные
культурные гнезда. Однако авторские подходы
далеко не всегда ориентированы на историческую точность, не всегда умеют извлекать ее из
потемок былого.
Скажем, еще в XVIII в. просвещенные иереи
собирают сведения о местной церковной и общей
истории.
В
Ярославле
церковноисторическая часть топографических описаний
составлялась под руководством архиепископа
Самуила (Миславского), при его участии записывались сказания о построении града Ярославля, о построении Вознесенской деревянной церкви в Ярославле, о Борисоглебской слободе, о
ярославской Спасо-Пробоинской церкви. Именно этим трудам Самуила мы обязаны легендой
об основании Ярославля и о поединке князя Ярослава с медведицей, предметно-историческое
содержание которой навсегда останется вопросом, открытым для обсуждения.
Любители старины самозабвенно посвящают
себя краеведческой работе, сбору материалов по
истории края, местных легенд о создании городов, основании храмов, о церковных реликвиях,
святых подвижниках.
В начале ХIХ в. составление описаний производится как официальным образом для учета
государственных ресурсов и возможностей, так и
по частной инициативе. Известны, например,
описания Рыбинска 1802–1810 гг., составленное
уездным землемером Д. М. Аладьиным, и
1811 г. – неизвестного автора (по публикации
Давида Золотарева, 1910). Но инициативу у государства мало-помалу перехватывает общество.
Запросы государства оказались локальными и
слишком прикладными, прагматическими, чтобы
ими удовлетвориться (хотя и во второй половине
госзаказ на изучение старообрядчества приводит
к появлению исследований о нем, напр., записки
Ивана Аксакова). А на местах возникает любопытство, желание очертить своеобразие местной
жизни.
В сознании историка-краеведа совершается
разрешение коллизии между идеями земли и им-
Русское историческое краеведение как инстанция культурной памяти: история и миф
99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
перии, ценностями местного мира – и огромного
государства. Краевед обычно преследует и воспитательно-образовательную цель, усваивает
себе просветительскую миссию. Краеведение
учит: «учит людей, – писал, к примеру, Д. С. Лихачев, – не только любить свои родные места, но
и дает знания о них, приучает интересоваться
историей, искусством, литературой, повышать
свой культурный уровень» [7, с. 7]. Уже в начале
ХХ в. краеведческие сочинения появляются с
учетом использования их в учебном процессе и в
связи с развитием экскурсионного дела. Так,
Петр Критский создал книгу образовательного
предназначения «Наш край. Ярославская губерния. Опыт родиноведения» (1907).
Повествователь является и очевидцем, и историком, и моралистом. Он вдохновляется тем,
что С. О. Шмидт назвал краелюбием. Этот синтетизм приводил к диковинным комбинациям фактов и мифов, к очень специфическому пониманию исторических данностей.
Историк-краевед уходит от средневековой
анонимности. Это часто рельефно очерченная
личность со своими взглядами и интересами. Он
пытается совершить авторское осмысление события, факта, процесса. В принципе он преследует истину, но понимает ее по-своему и (по
крайней мере с того момента, как в России возникают предромантические веяния) не всегда
следует модели получения объективированного,
документально удостоверенного знания.
Одно дело – Петр Иванович Рычков, автор
едва ли не первой в России печатной провинциальной истории («Топография Оренбургская»,
1762) и его поколение краеведов (В. В. Крестинин и А. И. Фомин (Архангельск), А. А. Засецкий (Вологда), Н. С. Сумароков (Кострома), митрополит Евгений (Болховитинов) (Воронеж,
Новгород, Псков), В. А. Левшин (Тула). О Рычкове показателен отзыв Пушкина: «Трудолюбивый Рычков <…> оставил любопытную рукопись
о сем времени. Она отличается смиренной добросовестностью в развитии истины, добродушным и дельным изложением оной, которые составляют неоценимое достоинство ученых людей
того времени» [11, с. 389–390]. Уже во 2-й пол.
XVIII в. в европейской России А. А. Севастьянова выявила более 100 провинциальных краеведческих сочинений, из них почти половина – авторские работы [13, с. 11]. Посадские люди и
местные священнослужители ведут градские
хроники в Великом Устюге, Соликамске и Нижнем Новгороде, в Вятке, Суздале и Вологде. Так,
100
в последней трети XVIII в. был составлен «Угличский летописец»: продолжение градских летописей, хроника жизни города.
…И другое дело – романтические сочинители
истории, откровенные мифотворцы, вроде Павла
Львова [8], или тенденциозные интерпретаторы,
как Вадим Лествицын или Леонид Трефолев в
Ярославле.
Характерны сфера интересов краеведа и круг
источников, которые привлекает провинциальный историк. С одной стороны, он сосредоточен
на местном материале и идет от частного к общему – и не всегда доходит. Конкретные явление, памятник, достопримечательность властно
приковывают его внимание и редко отпускают.
Но эта привязанность к конкретике сочетается у
него, с другой стороны, с широтой обзора сфер
жизни. Он разнообразно понимает свой предмет,
наделяет смыслом вещи и явления в широком
диапазоне. В поле внимания краеведа попадают
событийная история, человек в его индивидуальных чертах, быт, нравы, фольклор, искусство,
экономика (коммерция, мануфактуры, ремесла,
промыслы), специфика местного управления,
природные особенности, климат, качества ландшафта...
Краевед входит в связь с актуальными идеями
эпохи, с новыми теориями и мыслями, опирается
на авторитетные труды, общается со своими современниками. И это находит отражение в его
сочинениях. Притом эпоха отличается динамикой, идеи и взгляды краеведов так или иначе отражают процессы смены вех. Установки конкретного автора редко последовательны. В итоге
сначала происходит переплетение новых подходов с прежними, которые черпаются в сказаниях,
в агиографической литературе, в апокрифах, в
ранних летописях, а потом краевед опирается и
на труды своих предшественников, на грандиозные исторические конструкции Карамзина, Соловьева, Ключевского, а подчас и на историософские размышления...
Новая фигура второй половины XIX в. –
местный историк, способный выдвигать и обосновывать гипотезы. Таков редактор официальной
части «Ярославских губернских ведомостей» Вадим Лествицын. Исследовательский темперамент
заводил Лествицына в дебри рискованных и необоснованных утверждений, продиктованных
патриотическими намерениями. Он борется с
норманизмом, создавая культурный миф о
«народе Русь» и его государстве на берегах Волги [6].
Е. А. Ермолин
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Другой тип местного историка второй половины XIX в. – автор с идеями, со стремлением
дать новую оценку прошлому, продиктованную
прогрессивными взглядами. Таков, например,
краевед, журналист и поэт Леонид Трефолев. Его
краеведческие статьи обладают, как правило,
оригинальным, практически уникальным качеством, которого лишены работы его предшественников и современников. Внимание автора
приковано главным образом к ХVIII в. и к началу
ХIХ в. Это было связано как с тем, что именно
данный период наиболее полно был документирован в архивах, так и с сугубым интересом Трефолева к относительно новой истории России, в
которой он искал и находил актуальные проблемные узлы по тематике русской свободы. В
местную историю Трефолев – гуманист и демократ – одним из первых привнес общий смысл,
определяемый характером его личного миросозерцания. Трефолев начал соотносить исторический факт со своим миросозерцанием и попытался посмотреть на историю осознанно, как на
проблему, как на место конфликтного противоборства, как на драму и комедию. Особенностями работы Трефолева с документом являются
публицистическое осмысление исторического
факта, весьма свободная интерпретация содержания публикуемых сведений с позиций интеллигента-демократа и критика общественных пороков. В своей работе он отказался как от сугубого эмпиризма, так и от апологетической «патриотической» тенденциозности. Он не оправдывает факт истории только на том основании, что
факт этот имел место быть, и не отбирает в истории выигрышные для местного самолюбия сюжеты.
Чертой исследовательского вкуса Трефолева
является интерес к личности в истории, – и к рядовому, частному человеку (в том числе к
«жертве истории»), и к видному деятелю, но всегда в проблемном освещении.
Свобода в выборе предмета исследования
способствовала тому, что Трефолев одним из
первых обратился к истории местного старообрядчества. Ему принадлежит очерк 1866 г. о
странниках (бегунах), открывший в печати тему
старообрядчества, новые исследования о котором появляются в основном только в конце
ХIХ – начале ХХ в. [см.: 4, с. 16–19].
Во второй половине XIX в. А. П. Щапов попытался найти место изучению местной истории
в имперском контексте. В своей теории областности он утверждал, что русская история есть
история областей. В имперской России такое
утверждение звучало парадоксально, даже революционно. В нем было напоминание о том, что
Россия не всегда была империей, и предположение, что не всегда ею будет. Дискриминированная имперским контекстом местная история в
теории Щапова отказалась признать свою заведомую несущественность, второсортность. Бессмысленное пространство, бессмысленные вещи
становились вдруг осмысленными.
Щапов предпринял попытку осмыслить предмет местного историка и придать ему специфическую ценность, акцентируя «коренное, непреходящее, только внутренне видоизменяющееся
начало» [21, с. 580]. Он исходит из того, что в
провинции есть своя, самобытная жизнь, и в ней
более, нежели в столицах, осязаемы константы,
традиции, процессы большой длительности.
По сути, Щапов отчасти обобщил реальный
опыт местных историков. Некоторые из них сосредоточились на том, что позже будет названо
«долгой историей», фиксируя статические элементы быта, миросозерцания, излагая историю
повседневности.
Характерны в связи с этим описания городов,
которые будут производиться краеведами на
протяжении всего XIX в., да и позднее. Авторские очерки городов – это обычно синтез исторических сведений и топографического описания
местности, иногда с этнографическими подробностями. Так, за полвека появились три авторских истории города Ярославля. Автор первой
опубликованной «Истории губернского города
Ярославля» (1853) – протоиерей Иоанн Троицкий, он писал очерки и о других городах. Плодовитый краевед Константин Головщиков в конце
1880-х и 1890-х гг. составил обзорные историкоэтнографические очерки городов края, включая
одну из лучших книг о Ярославле – «Историю
города Ярославля» (1889). Другой обзор истории
и культуры губернского центра, «Исторический
очерк города Ярославля» Ивана Барщевского,
был опубликован в 1900 г. В 1837 г. протоиерей
Матвей Гомилевский издает в Петербурге «Описание г. Рыбинска», а в 1844 г. в Ярославле выходит «История Углича» Федора Кисселя. Первая книга о Ростове и Ростовском уезде вышла в
1859 г. в Москве, ее автор – ростовский купец
Иван Хранилов. Кое-где краеведы спохватились
довольно поздно. Так, только в 1913 г. выходит
первая книга о старине и святынях РомановаБорисоглебска, написанная Н. Теляковским.
Русское историческое краеведение как инстанция культурной памяти: история и миф
101
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
В первой половине XIX в., когда интерес к
местной истории часто развивался в контексте
романтических идеалов и устремлений, это стимулировало обращение к «истокам», к начальным
временам с их тайнами и загадками. Пробуждается и интерес к народной жизни. Купец Семен Серебреников в 1830-х гг. положил начало изучению
ярославской народной бытовой обрядности статьей о свадебных обрядах. Тогда это было в новинку. Но в 1840-е и более поздние годы в разных
регионах появляется огромное количество сочинений, посвященных местным обычаям, реликтам
старины, свадебному ритуалу.
Во второй половине XIX в. авторами, получившими соответствующее постепенно вырабатываемому образовательному стандарту образование, в краеведческие исследования привносятся критерии точного знания, разработанные тогдашней университетской наукой. В Ярославле
первопроходцем на этом пути был К. Д. Ушинский [см.: 3].
Общественные перемены в конце 1850-х гг.
сделали доступными архивы государственных
ведомств. Различные ведомственные архивы (губернского правления, казенной палаты, контрольной палаты и др.) хранили документальные
материалы, которые отражали многообразную
жизнь края за несколько веков. Появилась возможность не просто иллюстрировать те или иные
черты местной истории, но изучать целые комплексы документов, обращаться к сюжетам из
недавней истории. К краеведческой работе подключились новые силы. Появляются историки,
которые обращаются к разным предметам
(например, к генеалогии дворянства, к археологическим находкам), осваивают различные источники и технологии работы с ними (в том числе с устной памятью). Это новый уровень профессионализма.
Впервые в начале ХХ в. на местах возникает и
методологическая критика, выдвигающая требование точности, верности факту, проверки сведений, доказательности версий. Язвительным
зоилом в Ярославле был Порфирий Мизинов,
осуществлявший пуристские критические разборы сочинений своих коллег.
С 1882 г. систематически и в огромном количестве появляются в печати краеведческие работы
в немалом тематическом и проблемном диапазоне, принадлежащие ростовскому купцу Андрею
Титову, крупнейшему знатоку предмета, собирателю книг и рукописей, беспредельно увлеченному стариной и не жалевшему сил и средств на ее
102
изучение и на публикаторскую деятельность.
Краеведческую работу Титов последовательно
вел вплоть до своей смерти в 1911 г. [см.: 16].
Однако поиск смысла в истории, концептуальное ее видение далеко не всегда оказываются
осознанной задачей даже у крупнейших из краеведов конца ХIХ – начала ХХ в. Нередко мы
находим в краеведческих (в том числе и в этнографических) работах самодостаточный интерес
к факту как таковому, причем позитивистский
пафос голого факта в принципе исключает его
осмысление, попытки придать ему духовную
значимость. Это было связано и с небогатым
кругозором авторов, и с верностью их устойчивой традиции публикаторства. Этим страдают
даже лучшие краеведческие работы.
До некоторой степени упорядочили и стандартизировали работу историка-краеведа общественные процессы в конце XIX – начале ХХ в.
Расцвет краеведения в это время связан с земским движением. Краеведение самоопределяется
как движущая сила местного, низового гражданского общества, как инструмент регионального,
местного, областного, городского самосознания
и средство объединения культурных деятелей и
развития стимулов местного патриотизма. Земства часто создавали музеи разного профиля
(естественно-исторические, кустарные, древностей и др.), научно-справочные библиотеки. Создаются губернские статистические комитеты,
общества любителей естествознания. В 1872 г.
появилось первое в тот момент краеведческое
общество в России, Петровское общество исследователей Астраханского края. Стремление к
объединению усилий привело к созданию 39 губернских ученых архивных комиссий (ГУАК).
Активно участвовали в них местная профессура,
журналисты, учителя, врачи, просвещенные купцы и промышленники-меценаты. Научная и просветительская деятельность ГУАК сыграла
огромную историко-культурную роль. Комиссии
создавались прежде всего для собирания и приведения в порядок архивных дел и документов
(нередко архивные документы из-за непрофессионализма хранителей подвергались бесконтрольному уничтожению). Члены ГУАК собирали и
изучали материалы по истории губернских центров, уездных городов, местных учреждений,
монастырей, церквей. Проводились раскопки,
сбор археологических, этнографических предметов, биографических сведений, коллекционирование произведений фольклора. Регулярно собирались археологические съезды. Создавались
Е. А. Ермолин
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
музеи и библиотеки. Созданные комиссиями архивы и музеи явились основой нынешних областных архивных хранилищ и музеев. Члены
ГУАК проводили обследование памятников и
контролировали ход реставрационных работ.
ГУАК обычно издавали свои труды. В трудах
ГУАК публиковались документы и исследования
по истории края, мемуарные источники, протоколы заседаний и отчеты комиссии.
На рубеже XIX–XX вв. в России появились
местные историки крупного масштаба: А. А. Титов в Ростове Великом, А. С. Гацисский в Нижнем Новгороде, И. И. Дубасов в Тамбове,
А. К. Жизневский в Твери, В. Н. Поливанов в
Симбирске, Н. Н. Селифонтов в Костроме,
А. В. Смирнов во Владимире, С. Д. Яхонтов в
Рязани, Н. Г. Первухин, И. А. Вахрамеев,
И. А. Тихомиров в Ярославле, сибиряки
Г. Н. Потанин, Н. М. Ядринцев. Даже краткий
обзор показывает разнообразие личностноых
ориентиров краеведов.
Тамбовец Иван Дубасов, преподавая в Екатерининском учительском институте, а затем и руководя им, многие годы изучал историю края,
исследовал археологические памятники Тамбовской губернии. На основе архивных данных и
сведений из летописей Дубасов написал шесть
книг «Очерков из истории Тамбовского края».
Дубасов руководил работой Тамбовской ученой
архивной комиссии. Итог его научной деятельности подводят более 130 статей, рефератов,
книг.
Александр Гацисский из Нижнего Новгорода – краевед-журналист и земский деятель. Литературную деятельность он начал в «Искре» В.
Курочкина, с 1862 г. состоял редактором неофициальной части «Нижегородских губернских ведомостей»; в следующем году берет на себя редактирование «Нижегородского Ярмарочного
Листка» и с 1872 г. принимает деятельнейшее
участие в первой либеральной газете Поволжья,
«Камско-Волжской Газете». За самоотверженную работу он получил неофициальный титул
пионера провинциальной печати. В качестве
гласного земства, заместителя председателя губернской земской управы, гласного городской
думы, члена училищного совета Гацисский принимал деятельное участие в разных отраслях
земского и городского хозяйства. С 1865 г. до
кончины состоял секретарем губернского статистического комитета и с 1887 г. председателем
губернской ученой архивной комиссии. Гацисскому принадлежат работы по исследованию
нижегородского края в экономическом, бытовом
и археологическом отношении. Большая часть их
помещена в издававшемся им «Нижегородском
сборнике» (10 томов, Нижний Новгород,
1867–1891). Изучал Гацисский историю местного театра, биографии «людей нижегородского
Поволжья» [см.: 12].
Август Жизневский – управляющий Тверской
казенной палатой, администратор, общественный деятель, археолог, основатель Тверского музея. Организовал тверскую архивную комиссию.
Его труды – «Древний архив Краснохолмского
Николаевского Антониева монастыря», «Описание Тверского музея».
Сибирские краеведы Григорий Потанин и Николай Ядринцев – ученые с большим общественным темпераментом, искавшие особое место Сибири в социально-политическом и культурном
аспектах,
принадлежали
к
общественнополитическому течению сибирских областников.
За свою «сепаратистскую» деятельность они в
1865 г. были арестованы по делу, названному
сибирской администрацией «делом об отделении
Сибири от России и образовании республики,
подобно Соединенным Штатам», несколько лет
провели в заключении и в ссылке.
Потанин – географ, этнограф, публицист и
фольклорист. Он участвовал в нескольких экспедициях, в результате которых были получены
обширные сведения по географии неизученных
областей Центральной Азии, собраны гербарий и
зоологические коллекции. Потанин собрал материалы по культуре, быту и народному творчеству тюркских и монгольских народов, а также
тангутов, китайцев и др. Его работы содержат и
материал об эпосе тюркских и монгольских
народов.
Ядринцев – яркий публицист, использовавший свой арестантский опыт для обоснования
гуманизации тюремных порядков в книге «Русская община в тюрьме и ссылке» (1872). Он сотрудничает в газетах, заявив себя правоверным
областником, горячим противником централистов. После восстановления в правах в 1873 г.
Ядринцев поступил секретарем к графу В. Соллогубу, председателю комиссии по устройству
тюрем, затем он в управлении западносибирского генерал-губернатора энергично работал по
крестьянскому, инородческому и другим местным вопросам. Ядринцев совершил экспедиции
на Алтай для изучения колонизационного движения и этнографических и экономических исследований и к инородцам Томской губернии. В
Русское историческое краеведение как инстанция культурной памяти: история и миф
103
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
1882 г., к 300-летию присоединения Сибири, он
выпустил капитальный труд «Сибирь как колония». Автор ратовал за замену исконной административной опеки широкой общественной самодеятельностью. Тогда же он основал в СанктПетербурге газету «Восточное Обозрение», сибирский орган в столице. В 1889 г. в поездке к
верховьям реки Орхона Ядринцев установил место столицы древней монгольской империи Каракорума. В дальнейшем боролся за права сибирских инородцев и здравое решение переселенческого вопроса путем полной свободы переселений и широкой помощи переселяющимся,
энергично работал в обществе для вспомоществования нуждающимся переселенцам.
Значительные труды принадлежат ярославцу
Илариону Тихомирову. Эта фигура в высшей
степени характерна как выражение типа провинциального историка начала ХХ в. Уже в детстве
Тихомиров ведет записи о климате и погоде
края, составляет списки населенных пунктов,
озер, рек, перечни почв, промыслов, каталоги
флоры и фауны. На протяжении всей жизни он
отмечает прилет и отлет птиц, цветение деревьев
и цветов. Он погружается в историю и археологию края, изучая книги и статьи, ведя записи,
поступает, наконец, архивариусом в ГУАК, где и
служит несколько десятилетий – хранителем музея, библиотекарем. На службе Тихомиров описал и скопировал некоторые источники по местной истории, оригиналы которых были утрачены. Он участвует в археологических и этнографических исследованиях, в движении выявления
и охраны памятников, которое зарождается в
недрах ГУАК, едва ли не жертвенно борется за
прошлое в эпоху раннесоветских гонений на
русскую старину. Умер Тихомиров в полнейшей
нищете, всеми забытый, в разгар советских репрессий против краеведов [17].
1920-е гг. иногда называют «золотым десятилетием» в истории краеведения. Многие и спорят
с этим определением. Да, краеведение превратилось в «массовое научно-культурное движение»
[20, с. 16]. Появляются новые энтузиасты, возникают новые центры краеведения. Во многих губернских, уездных и волостных центрах возникали краеведческие и научно-просветительные
общества, кружки, музеи. Так, в ПереславлеЗалесском огромную работу развернул в эти годы краевед, историк и этнограф Михаил Смирнов. В 1927 г. в СССР было зарегистрировано
более 1 700 краеведческих организаций и учреждений. Многие из них имели свои печатные
104
издания или рукописные журналы. Число «организованных» краеведов составляло около 68 тысяч человек. Руководящим органом российских
краеведов было Центральное бюро краеведения,
сначала при Российской Академии наук, а затем
при Главнауке Наркомпроса РСФСР. Важнейшим направлением деятельности краеведческих
обществ и организаций стало выявление, собирание, учет и охрана памятников истории и культуры, исторических источников. При почти полном отсутствии средств, нередко рискуя жизнью
и здоровьем, краеведы спасали от уничтожения
шедевры, препятствовали варварскому разрушению памятников культуры. Но эпоха диктует и
обращение к новым темам (революционное движение, экономико-политические сюжеты и др.).
Часто краеведы по убеждению или вынужденно
расставляют идеологические акценты в духе требований официоза.
По крайней мере, мы можем сказать, что
именно в этот период развивалась и рефлексия
относительно терминологии, предмета и метода
краеведа. И. М. Гревсом был сформулирован новый метод краеведения – «локальный», предполагавший всестороннее исследование регионов с
обязательным введением исторических источников в научный оборот. Возникает идея изучения
областных культурных гнезд как целостных самобытных образований (Н. К. Пиксанов). Новые
подходы к региональной истории предъявляет
Н. П. Анциферов, основоположник мифокритического направления в русском краеведении. Историческое краеведение 1920-х гг. было тесно
связано с научными историческими школами и
академическими учреждениями страны. В провинции краеведческие организации нередко заменяли собой и научно-исследовательские, и образовательные, и культурные учреждения, превратившись в «академии наук на местах».
В новой исторической ситуации после 1917 г.
краеведение стало фактором консервации истории, которую отвергал утопический советский
проект светлого будущего. Властям внушали
опасения и демократические принципы, лежащие
в основе краеведческого движения. Тоталитарная
идеология и новоимперский стиль власти не совпадали с характерным для краеведения акцентом
на самобытность отдельных регионов, на интерес
к конкретному качеству реального факта, личности, вещи. Это создало предпосылки для идеологического неприятия краеведения советским
официозом. В конце 1920-х – начале 1930-х гг.
на краеведческое движение обрушились репресЕ. А. Ермолин
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
сии, оборвавшие непрерывное развитие традиции краеведения, основывавшейся на свободной
общественной инициативе. Историко-культурное
краеведение было объявлено «гробокопательским» и ликвидировано; были закрыты краеведческие общества, произведена «чистка» музеев и
научных учреждений от неугодных сотрудников.
Многие местные историки погибли.
Учрежденное на руинах официальное советское краеведение отличалось сугубой узостью
предмета, зашоренностью, идеологической предвзятостью. В последующие десятилетия оно стало забавой «пионеров и пенсионеров», было поставлено под жесткий контроль. С одной стороны, краевед лишается возможности предложить
собственную интерпретацию культурного явления в свете личных убеждений и взглядов – и
зачастую, сознательно или бессознательно, даже
не пытается привнести в сообщение о факте его
осмысление. С другой стороны, обнаруживается
тенденция к идеологическому мифотворчеству,
примитивной идеологизации факта в соответствии с официальными требованиями к его
«марксистской» интерпретациии практическому
употреблению. В духе официальной догмы
А. С. Барков писал, что краеведение есть комплекс научных дисциплин, «ведущих в своей совокупности к научному и всестороннему познанию края в интересах социалистического строительства» [1, с. 80]. Лишь в некоторых музеях и
архивах одиночки продолжали независимые краеведческие труды.
Между тем, задачи привнесения в местную
историю смысла и полноценного раскрытия человеческого в ней присутствия далеко не устарели и продолжают стоять на повестке дня в современных краеведческих трудах. Новый подъем
краеведения начинается только в 1980-е гг. Во
многом он был связан с теоретической и организаторской работой С. О. Шмидта и с постепенным усвоением уроков Гревса, Анциферова и
других теоретиков краеведения.
В 1987 г. в Полтаве была созвана всесоюзная
конференция по историческому краеведению, а в
1990 г. в Челябинске состоялась учредительная
конференция Союза краеведов России. В длинном ряду краеведов новейшего времени –
А. Н. Акиньшин, В. Ф. Козлов, В. Н. Козляков,
Р. М. Лазарчук, О. Г. Ласунский, А. Я. Разумов,
В. Г. Рыженко, А. А. Севастьянова и др.
Для этого времени характерны дискуссии,
свободный поиск темы и метода. Было проведено несколько крупных конференций, происходи-
ло регулярное общение крупнейших краеведов
России, проводятся конференции и чтения, возникают местные общества краеведов. Возникают
краеведческие журналы («Белый пароход» в Архангельске, «Неизвестная Камчатка» и др.), издательства (напр., издательство А. М. Рутмана в
Ярославле, издательство «Медиарост» в Рыбинске), выходят краеведческие энциклопедии и
словари. Возникали хорошие краеведческие интернет-ресурсы (сетевой альманах Ю. Самохина
«Вопросы краеведения» – kraevedenie.chat.ru;
сайт Б. Андюсева – andjusev.narod.ru и др.). Среди десятков историко-краеведческих конференций и форумов, объединяющих усилия профессионалов и краеведов-любителей в изучении
«прошлой умственной жизни областных культурных гнезд», научно-практической разработке
регионального культуроведения, М. П. Мохначева выделяла «Анциферовские чтения» (СанктПетербург), «Чтения памяти академика Д. С. Лихачева» (Ярославль). Появляются исследования
по истории краеведения. Бурное развитие местной истории в самых разных направлениях
предъявило разные подходы – и весьма консервативные, и явно устаревшие, лишь слегка варьирующие подходы к истории советского времени, и новые.
Развивается школьное и вузовское краеведение. Кафедры краеведения и музейного дела открыты в Российском государственном гуманитарном университете, Московском государственном университете им. М. В. Ломоносова и
других вузах.
Среди центров активной краеведческой работы – и крупные города, и небольшие центры
вроде Мышкина, где В. А. Гречухин создал
культурное гнездо с большим историкокультурным компонентом. Ему и его ученикам
принадлежат интересные исследования местного
края. В ситуации культурного плюрализма с кризисными акцентами, драматического исчерпания
имперского миссионизма в региональной культурной памяти угличско-мышкинского края Владимир Гречухин, Сергей Темняткин, Татьяна
Третьякова, авторы журнала «Углече поле» ищут
дополнительное
средство
культурноисторической самоидентификации.
Библиографический список
1. Барков, А. С. Вопросы методики и истории
географии [Текст] / А. С. Барков. – М., 1961.
Русское историческое краеведение как инстанция культурной памяти: история и миф
105
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
2. Бердинских, В. А. Русская провинциальная
историография второй половины XIX века
[Текст] / В. А. Бердинских. – М. ; Киров, 1995.
3. Ермолин, Е. А. Константин Дмитриевич
Ушинский [Текст] / Е. А. Ермолин. – Ярославль:
ИД «Ярослав Мудрый», 2014.
4. Ермолин, Е. А. Л. Н. Трефолев и традиции
ярославского
краеведения
[Текст] /
Е. А. Ермолин // Л. Н. Трефолев : материалы
трефолевских чтений. – Ярославль: Ремдер,
2004. – С. 16–19.
5. Козляков,
Вячеслав.
Провинциальный
«мир»: очерки истории и культуры [Текст] /
В. Н. Козляков. – Рязань, 2002.
6. Лествицын, В. И. О волжском городе Руси
[Текст] / В. И. Лествицын. – Ярославль:
Типография Губернского Правления, 1887.
7. Лихачев, Д. С. Любить родной край,
Отечество
[Текст] /
Д.
С.
Лихачев. –
Краеведческий альманах. Вып. 1. – М., 1990.
8. Львов, П. Ю. Великий князь Ярослав I. На
брегах Волги: Повествование о построении
города Ярославля, взятое из истории / соч. Павла
Львова, члена Император. Рос. акад. и Беседы
любителей рус. слова. В пользу сирот,
воспитывающихся в Яросл. доме призрения
ближнего [Текст] / П. Ю. Львов. – М.:
Университет. тип., 1820.
9. Макарихин, В. П. Губернские ученые
архивные
комиссии
России
[Текст] /
В. П. Макарихин. – Н. Новгород, 1991.
10. Пиксанов, Н. К. Областные культурные
гнезда [Текст] / Н. К. Пиксанов. – М.; Л., 1928.
11. Пушкин, А. С. Полн. собр. соч. в 17 тт. –
Т. 9, кн. 1 [Текст] / А. С. Пушкин. – Л., 1938.
12. Сборник в память А. С. Гацисского
[Текст] / А. С. Гацисский. – Н. Новгород, 1897.
13. Севастьянова,
А.
А.
Русская
провинциальная историография XVIII века
[Текст] / А. А. Севастьянова. – М., 1998.
14. Сказания
Великого
Новгорода,
записанные Александром Артыновым [Текст] /
А. А. Артынов. – Буй: Туръ, 2000.
15. Сказания Ростова Великого, записанные
Александром
Артыновым
[Текст] /
А. А. Артынов. – Буй: Туръ, 2000.
16. Смирнов, Я. Е. Андрей Александрович
Титов [Текст] / Я. Е. Смирнов. – М., 2001.
17. Смирнов, Я. Е. «Ярославский старожил»
[Текст] / Я. Е. Смирнов // Тихомиров И. А.
Граждане Ярославля. Из записок ярославского
старожила. – Ярославль, 1998.
106
18. Филимонов, С. Б. Краеведение и
документальные памятники (1917–1929) [Текст] /
С. Б. Филимонов. – М., 1989.
19. Шмидт,
С.
О.
Археография,
архивововедение, памятниковедение [Текст] /
С. О. Шмидт. – М., 1997.
20. Шмидт, С. О. «Золотое десятилетие»
советского краеведения [Текст] / С. О. Шмидт. –
Отечество. Краеведческий альманах, вып. 1. –
М., 1990.
21. Щапов, А. П. Великорусские области и
Смутное время [Текст] / А. П. Щапов. –
Отечественные записки. – 1861. – Т. 136.
Bibliograficheskij spisok
1. Barkov, A. S. Voprosy metodiki i istorii
geografii [Tekst] / A. S. Barkov. – M., 1961.
2. Berdinskih, V. A. Russkaja provincial'naja
istoriografija vtoroj poloviny XIX veka [Tekst] /
V. A. Berdinskih. – M. ; Kirov, 1995.
3. Ermolin, E. A. Konstantin Dmitrievich
Ushinskij [Tekst] / E. A. Ermolin. – Jaroslavl': ID
«Jaroslav Mudryj», 2014.
4. Ermolin, E. A. L. N. Trefolev i tradicii
jaroslavskogo kraevedenija [Tekst] / E. A. Ermolin //
L. N. Trefolev : materialy trefolevskih chtenij. –
Jaroslavl': Remder, 2004. – S. 16–19.
5. Kozljakov, Vjacheslav. Provincial'nyj «mir»:
ocherki istorii i kul'tury [Tekst] / V. N. Kozljakov. –
Rjazan', 2002.
6. Lestvicyn, V. I. O volzhskom gorode Rusi
[Tekst] / V. I. Lestvicyn. – Jaroslavl': Tipografija
Gubernskogo Pravlenija, 1887.
7. Lihachev, D. S. Ljubit' rodnoj kraj, Otechestvo
[Tekst] / D. S. Lihachev. – Kraevedcheskij al'manah.
Vyp. 1. – M., 1990.
8. L'vov, P. Ju. Velikij knjaz' Jaroslav I. Na
bregah Volgi: Povestvovanie o postroenii goroda
Jaroslavlja, vzjatoe iz istorii / soch. Pavla L'vova,
chlena Imperator. Ros. akad. i Besedy ljubitelej rus.
slova. V pol'zu sirot, vospityvajushhihsja v Jarosl.
dome prizrenija blizhnego [Tekst] / P. Ju. L'vov. –
M.: Universitet. tip., 1820.
9. Makarihin, V. P. Gubernskie uchenye arhivnye
komissii Rossii [Tekst] / V. P. Makarihin. – Nizhnij
Novgorod, 1991.
10. Piksanov, N. K. Oblastnye kul'turnye gnezda
[Tekst] / N. K. Piksanov. – M.; L., 1928.
11. Pushkin, A. S. Poln. sobr. soch. v 17 tt. –
T. 9, kn. 1 [Tekst] / A. S. Pushkin. – L., 1938.
12. Sbornik v pamjat' A. S. Gacisskogo [Tekst] /
A. S. Gacisskij. – N. Novgorod, 1897.
Е. А. Ермолин
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
13. Sevast'janova, A. A. Russkaja provincial'naja
istoriografija
XVIII
veka
[Tekst] /
A. A. Sevast'janova. – M., 1998.
14. Skazanija Velikogo Novgoroda, zapisannye
Aleksandrom Artynovym [Tekst] / A. A. Artynov. –
Buj: Tur#, 2000.
15. Skazanija Rostova Velikogo, zapisannye
Aleksandrom Artynovym [Tekst] / A. A. Artynov. –
Buj: Tur#, 2000.
16. Smirnov, Ja. E. Andrej Aleksandrovich Titov
[Tekst] / Ja. E. Smirnov. – M., 2001.
17. Smirnov, Ja. E. «Jaroslavskij starozhil»
[Tekst] / Ja. E. Smirnov. – Tihomirov I. A.
Grazhdane Jaroslavlja. Iz zapisok jaroslavskogo
starozhila. – Jaroslavl', 1998.
18. Filimonov,
S.
B.
Kraevedenie
i
dokumental'nye pamjatniki (1917–1929) [Tekst] /
S. B. Filimonov. – M., 1989.
19. Shmidt, S. O. Arheografija, arhivovovedenie,
pamjatnikovedenie [Tekst] / S. O. Shmidt. – M.,
1997.
20. Shmidt, S. O. «Zolotoe desjatiletie»
sovetskogo kraevedenija [Tekst] / S. O. Shmidt. –
Otechestvo. Kraevedcheskij al'manah, vyp. 1. – M.,
1990.
21. Shhapov, A. P. Velikorusskie oblasti i
Smutnoe vremja [Tekst] / A. P. Shhapov. –
Otechestvennye zapiski. – 1861. – T. 136.
Русское историческое краеведение как инстанция культурной памяти: история и миф
107
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008:001.8
Е. Е. Лях
Проблема выбора веры в массовой раннехристианской литературе (I–V вв.)
В статье рассматривается проблема выбора веры, отраженная в массовой раннехристианской литературе –
апокрифах Нового Завета. Эта проблема была особенно актуальна в эпоху духовного кризиса, охватившего
Римскую империю в I–V вв. Раннехристианские апокрифы являются одним из немногочисленных примеров
осмысления важнейших вопросов выбора веры в массовой литературе.
Анализируя причины принятия новой веры, тексты делят их на «естественные» и «сверхъестественные»,
подчеркивают частое переплетение этих причин. Среди наиболее частых причин принятия новой веры
отмечаются проповедь нового учения, образ жизни христиан, чудеса, в первую очередь, чудеса исцеления,
знамения, воскрешения, красота христианского Бога, Его милосердие, мудрость. Анализируя причины отказа от
новой веры, авторы отмечают, что они зависят как от внутреннего мира самого человека, так и от окружающих
человека обстоятельств. Это нежелание познать истинного Бога, незнание Его учения, темнота языческого
культа и др. Точка зрения авторов апокрифов дополняется как текстами канонических писаний, так и
сообщениями раннехристианских авторов. Весь комплекс данных сведений помогает воссоздать картину
сложной духовного бытия человека, жившего в эпоху поиска новых мировоззренческих основ.
Ключевые слова: раннее христианство, раннехристианская литература, выбор веры, новозаветные
апокрифы, Фекла, Герма, апостол Иуда Фома, апостол Иоханнан, апостол Аддай, «Пастырь», чудесное, царь
Авгар.
E. E. Lyakh
Faith Choice Problem in Mass Early Christian Literature (I–V centuries)
In the article the faith choice problem presented in mass early Christian literature – apocryphal stories of the New
Testament is regarded. This problem was especially urgent during the era of the spiritual crisis which was in the Roman
Empire in the I–V centuries. Early Christian apocryphal stories are one of few examples of understanding of the most
important questions of the faith choice in mass literature.
Analyzing the reasons of acceptance of a new faith, texts divide them into "natural" and "supernatural", and often
underline frequent interlacing of these reasons. Among the most frequent reasons of acceptance of a new faith can be a
sermon of the new doctrine, a way of life of Christians, miracles, first of all, miracles of healing, a sign, revival, beauty
of Christian God, his mercy, wisdom. Analyzing reasons of the refusal from a new faith, the authors note that they
depend both on the inner world of the person and on the circumstances in which the person is. This is unwillingness to
know true God, ignorance of His doctrine, darkness of a pagan cult, etc. The point of view of the authors of apocryphal
stories is coordinated and supplemented with texts of the canonical scriptures and messages of early Christian authors.
The whole complex of these data helps to recreate a picture of the difficult spiritual life of the person living during the
era of searching new world outlook bases.
Keywords: early Christianity, early Christian literature, faith choice, new treasured apocryphal stories, Fekla,
Germa, Apostle Judas Thomas, Apostle Iokhannan, Apostle Adday, "Pastor", wonderful, Tsar Avgar.
Проблема выбора веры – одна из важнейших
в жизни человека, общества, государства. Одновременно она является одной из самых глубоко
личных, иногда до конца не рефлексируемых.
Если причины выбора веры целым народом, государством или просто большой социальной
группой достаточно часто являются объектами
изучения, то выбор веры отдельной личностью
рассматривается гораздо реже. Высокие интеллектуалы, такие как раннехристианские апологеты, осмысляют и записывают свой духовный
опыт, свои духовные искания, создавая глубокие
психологические и философские произведения,
например, «Разговор с Трифоном иудеем», «Октавий» или «Исповедь». Иначе обстоит дело с
«маленьким человеком», «человеком второго
____________________________________________
© Лях Е. Е., 2015
108
Е. Е. Лях
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
плана». Вопросы осмысления веры, выбора веры
обычным человеком очень редко встречается в
массовой литературе. Но бывают эпохи, когда
эта проблема становится не просто интересной,
но и актуальной для всего общества.
Как правило, это эпохи духовных кризисов,
переломов, когда не только интеллектуалы, но
даже обычные люди берутся за перо. Тогда эта
сложная, глубоко личная тема проникает и в
массовую литературу, являясь отражением духовных исканий общества в целом. Одним из
примеров такой массовой литературы были новозаветные апокрифы I–V вв.
Новозаветные апокрифы, являясь частью массовой раннехристианской литературы, должны
были рассказать читателю о людях и событиях, о
которых канонические тексты только упоминают. Авторы апокрифов, как правило, неизвестны.
Сами тексты отличаются от «высокой» литературы интеллектуалов, так как рассчитаны на
массового читателя. В содержании их отсутствуют утонченная рефлексия и сложные душевные переживания. Авторы апокрифов просто и
доходчиво объясняют себе и читателям, почему
человек отвергает или принимает христианство,
что оказывает влияние на его выбор, каковы последствия этого выбора. В своих рассказах авторы текстов используют систему понятий, символов, аргументацию, понятную их читательской
аудитории.
Исследователи по-разному относятся к содержанию этих текстов, считая их или «заказной
литературой», созданной для определенных целей, или «результатом развития одного из литературных жанров», или текстами, отражающими
реальные духовные искания. В любом случае
апокрифы несут на себе отпечаток той сложной
духовной атмосферы, которая присутствовала в
обществе, и в определенной мере отражают особенности мировоззрения, проблемы и ответы на
них, которые дает общество.
Какие же причины, по мнению авторов апокрифов, побуждали людей, принадлежащих к
самым различным социальным и возрастным
группам, принимать новую веру?
Эти причины можно условно разделить на две
группы: «естественные», не нарушающие обычного хода вещей, не содержащие элементов чудесного, и «сверхъестественные», включающие
элементы чуда. Необходимо отметить, что это
деление было для авторов и читателей того времени достаточно условным. Мир «естественного»
и мир «сверхъестественного» они воспринимали
одинаково реально, как два пласта бытия. Чудо
являлось проявлением «сверхъестественного» в
«естественном» мире. В чудо верили и его ждали.
Рассмотрим «естественные» причины обращения. К ним, в первую очередь, относится апостольская проповедь. Эту миссию возложил на
апостолов Христос. «Итак, идите, научите все
народы, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, уча их соблюдать все, что я повелел
вам» (Мф. 28.19–20) или (Мк. 16.15). Апостолы
рассказывали о жизни, учении Иисуса Христа, о
тех чудесах, которые он творил, о его смерти и
воскресении. Наиболее яркими примерами обращения через проповедь являются уверования
знатных язычниц Феклы и Мигдонии. «И когда
Павел говорил сие посреди церкви …, некая дева
Фекла, … села у ближнего окна дома своего и
слушала день и ночь слово Божие, через Павла
возвещаемое..., и не отходила от оконца, но в
вере исполнялась ликованием» [6.VII]. И когда
произносил проповедь апостол Иуда Фома,
«...вся толпа слушала ... . И супруга Кариша,
приближенного царя Маздая (то есть Мигдония)
… вышла из паланкина, и на землю упала у ног
апостола, и просила его..., … также получить
милость Бога этого, которого ты проповедуешь..., и принять... символ (то есть крещение),
чтобы стать храмом святым» [1, c. 210]. Через
проповедь уверовали «многие люди из Азии»,
которые «с любовью слушали апостола Иоханнана, и уверовали, и утверждались проповедью
его» [5, с. 313]. Сила апостольского слова привела этих людей к христианству.
Апокрифы не раз подчеркивают большую
значимость обращения через проповедь. Апостол
Иоханнан говорит язычнику Секунду: «Прими
же то, что я рассказал перед тобою, и не считай
меня обманщиком, но, если хочешь ты, пойди со
мной в область Галилейскую, и я покажу тебе
тех умерших, и слепых, и из горбатых..., которых
Он очистил и исцелил. ... Но, если не захочешь
ты идти и уверуешь ты, будешь больше ты, чем
я, который видел Его и был с Ним» [5, с. 319].
Почему авторы придавали такое значение обращению через проповедь, без «фактических» доказательств? Вероятно, потому, что, с их точки
зрения, это являлось показателем ценнейшего
дара в человеке – веры.
Другой «естественной» причиной обращения
был образ жизни самих апостолов и их учеников.
«Что бы они ни говорили другим, … они проявляли то же самое своими собственными поступками. И те, кто слышал (их проповеди), видел
Проблема выбора веры в массовой раннехристианской литературе (I–V вв.)
109
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
вместе с их словами также и дела, … без особых
усилий и в Христа-владыку уверовали» [10,
с. 110]. О примерах такого обращения пишут и
раннехристианские авторы Иустин [8, I.16] и Евсевий. Евсевий сообщает, что милосердное поведение христиан во время чумы и голода при императоре Максимине стало причиной обращения
многих. В отличие от язычников, «впавших в
состояние бесчувственности и жестокосердия»,
христиане «...среди этих безысходных бедствий
на деле обнаруживали свою сострадательность и
человеколюбие; ежедневно и безропотно достойным образом хоронили умерших..., в каждом
городе собирали изголодавшихся людей и раздавали им хлеб, так что все признали Бога христиан» [3, IX.8.7–13].
Итак, «естественными» причинами, приводившими людей к христианству, по мнению авторов апокрифов, были проповедь и образ жизни
христиан, разительно отличавшийся от поведения язычников.
В абсолютном большинстве случаев «естественные» причины обращения соединяются со
«сверхъестественными». Чаще всего причиной
уверования является не просто проповедь, а проповедь, сопровождаемая различными чудесами и
знамениями, которые совершали апостолы. И
ранние, и более поздние апокрифы признавали
этот путь обращения наиболее доступным.
Например: «Ибо Он (то есть Иисус Христос) не
видим ныне этими телесными очами, но верой
познается в деяниях своих и в исцелениях своих
прославляется» [1, с. 197]. «...Знамения, совершившиеся во имя Его, свидетельствуют о нашей
вере, что истинна она и верна» [10, с. 94]. «...Мы
просим Тебя... чтобы Ты воскресил именем Твоим святым эту женщину... к славе Твоей великой,
к вере Божественности Твоей и к утверждению
веры Твоей в тех, кто стоит около» [1, с. 190].
Самыми распространенными и убедительными, по мнению авторов текстов, являлись случаи
прихода к вере через исцеление от различных
болезней и воскрешения умерших. Тексты полны
описаний таких случаев. О них рассказывают как
апокрифы II–III вв., так и более поздние –
IV–V вв. Обращение через чудо воскрешения
описано, например, в третьем деянии Иуды Фомы апостола. Оно рассказывает, как воскрешенный юноша бросается к ногам апостола и «восславляет Бога, благодаря которому он вернулся к
жизни» [1, с. 175]). После исцеления сына полностью уверовал в Иисуса Христа язычник Секунд [5, с. 319–320]. Исцеления и воскрешения,
110
совершенные Иисусом Христом, были причиной
веры в Христа царя Авгара. «Такими силами не
обладают сыны человеческие, а только Бог, потому, что никто не может воскрешать умерших,
кроме Бога» [10, с. 78]. Среди сюжетов катакомбной живописи одним из самых распространенных (около 50 раз) является сюжет «воскрешения Лазаря», наглядно показывающий и
напоминающий о могуществе христианского Бога [12, с. 174].
Авторы апокрифов описывают многочисленные случаи обращения через знамения и чудеса.
Видение окончательно убедило царя Авгара в
том, что Аддай является учеником Иисуса Христа [10, с. 80]. Знамения и чудеса, совершаемые
Симоном в Риме во имя Христа, были причиной
уверования многих людей [11, c. 377]. Вера Феклы, придававшая ей силы, ее стойкость, уже сама
по себе являвшаяся чудом, а также ее чудесное
избавление от мученической смерти было причиной обращения многих, видевших это.
«...Когда же увидел игемон и весь город чудеса
великие, которые совершил Бог с Феклой, восславили они Бога за то, что увидели. И … вознесли хвалу и сказали: “Един тот Бог, – ее, Феклы, который сохранил ее жизнь и вывел ее из
среды тех всех зверей”» [6, c. 428–430].
Не только чудесные знамения, исцеления рассматривались как причины обращения. Немалую
роль в обращении людей играли жуткие знамения, видения наказания. Страшные видения посмертных мук грешников были причиной принятия веры девушкой. После ее рассказа «...толпы
уверовали и вверили себя Богу Живому и Иисусу
Христу…» [1, с. 193]. В «Истории Филиппа, апостола и благовестника» рассказано, как наказание и страх перед более могущественным и
сильным Богом заставили поначалу богохульствовавшего еврея уверовать в Христа и исповедовать Его [7, с. 390–397]. Трепет, охвативший
495 спутников апостола Филиппа, удивление перед чудесами, которые он совершил, и ужас
наказания были причиной их уверования. «И
возопили все люди те и сказали: “Да будет славен Бог его, господина Филиппа, которому море,
и суша, и ветер, и ангелы подчинились во имя
Его”» [7, с. 393]. Несколько ниже этот же апокриф рассказывает о том, как страх, охвативший
уличенных в преступлении евреев, стал причиной их прихода к вере, а наказание сорока не
уверовавших священников явилось причиной
обращения всех, кто видел это наказание [7,
с. 404]. Причиной обращения Иосифа, земного
Е. Е. Лях
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
отца Иисуса, был тоже страх, в котором он пребывал перед кончиной. «Когда ангел возвестил,
что час кончины близок, тогда страх объял
Иосифа, душа его смутилась» [4, XII].
Рассказы апокрифов о многочисленных случаях уверования через чудо согласуются с каноническими писаниями, в которых исцеления,
воскрешения, знамения, совершаемые Иисусом
Христом и апостолами, являются также главной
причиной обращения людей. Например, «Вы не
уверуете, если не увидите знамений и чудес»
(Деян. 4.48). Исцеление Петром и Иоанном хромого, их проповедь привели к обращению многих, слушающих их (Деян. 3.–4.4). Проповедь
Филиппа в городе Самарийском и исцеление
многих людей закончились принятием ими христианства (Деян. 3.5–13). Необычное землетрясение, происшедшее только в камере, где находился апостол Павел и Сила, было причиной
уверования стражника темницы (Деян. 17.25–32).
Нужно отметить, что авторы апокрифов писали не просто о чудесах, удивляющих и поражающих воображение. Они рассказывали о чудесах, приносящих быструю, реальную пользу –
избавление, награду или наказание. Чудеса в
апокрифах становятся символами помощи нуждающимся, спасения верующих и наказания неверующих [13, с. 65]. Чудеса при обращении людей занимают разное место в Евангелиях и деяниях. В Евангелиях чудеса следуют за обращением, а в деяниях предшествуют ему. Так, в
Евангелие прокаженный, прося у Христа исцеления, уже называет Его Господом (Мф. 8.2–4;
Лк. 5.12). Сотник, просящий исцеления для своего слуги, также сразу признает Христа Богом
(Мф. 8.5–13; Лк. 7.2–10), как и воскрешенный
Лазарь – брат Марии, признававшей Христа Богом (Иоанн. 11.2–45). Вероятно, авторы Евангелий показывали, что Христу для обращения было
достаточно проповеди или просто призыва, а
апостолам для убеждения слушателей необходимы чудеса.
Кроме проповеди, образа жизни апостолов,
чудес, совершаемых ими, авторы апокрифов выделяют и некоторые другие причины, по которым люди становились христианами. В «Деяниях
Иуды Фомы апостола» рассказывается о том, что
причиной обращения юноши стала «красота»
Бога и «облик Его светлый» [1, с. 177]. «Взгляни
на Него и Он не отвернется от тебя, и обратись к
Нему, и Он не оставит тебя, ибо красота Его побудит тебя любить Его, и Он не оставит тебя,
чтобы ты отвратился от Него», – говорит Иуда
Фома. Апокриф не объясняет, что понимается
под «светлым обликом» и «красотой» Бога. Возможно под «красотой» могли пониматься дела,
поступки Бога. О них ранее говорит сам юноша:
«...Ты милосердный, милостями Своими распростер над нами доброту Твою и послал человеческому роду нашему слово Твое. ... И не зачел нам
грехи наши, но оживил нас добротой Твоей, и
показал мне слабость мою, и посеял во мне
небесную любовь Твою, и открыл уста мои, которые были закрыты...» [1, с. 176].
Именно о «красоте» Христа, Его доброте, как
об одной из причин обращения, говорят и другие
фрагменты апокрифов. «Благодарение Тебе,
Иисус Христос... за то, что ни за злодейства
наши… , ни в соответствии с грехами нашими не
поступил с нами. ...Ибо мы не знали Тебя, Господи. А Ты в милосердии Твоем послал нам Спасителя. Слава благодати Твоей, которая в изобилии для нас» [7, с. 395]. О необыкновенном милосердии Бога говорит и «Послание к Диогнету».
«Он предал Сына Своего в искупление за нас,
Святого за беззаконных, Невинного за виновных,
Праведного за неправедных, Нетленного за
тленных, Бессмертного за смертных. Ибо что
другое могло прикрыть грехи наши, как ни Его
праведность» [9, с. 381]. Итак, под «красотой»
Бога понимались милосердие, благие дела Его,
приводящие людей к христианству.
В восьмом деянии Иуды Фомы апостола описана другая причина обращения – знания юности, возрожденные под влиянием проповеди апостола Иуды Фомы. Юноша Визан, … говорит
апостолу Иуде Фоме: «...Я стал слугою этого Бога нового, которого проповедуешь ты, ибо во
всем том, что ты говоришь, пребывал я в юности
моей, до тех пор, пока не принудил меня Маздай,
отец мой, и дал мне Менашар в супруги» [1,
с. 225].
«Евангелие детства» называет еще одну интересную причину обращения. Это мудрость Христа. Мудрость Его ответов, объяснявших символы, выраженные в написании первой буквы и
разъяснения Закона и речи пророков, была причиной того, что Его признавали «...неземным
рождением рожденным, ... еще до сотворения
мира, ... кем-то великим, Богом или ангелом» [2,
V], «...полным великой благодати и мудрости»
[2, XV].
Объясняя причины принятия новой веры, тексты апокрифов должны были объяснить, почему
не все люди принимали ее, почему отказывались
от истинного учения.
Проблема выбора веры в массовой раннехристианской литературе (I–V вв.)
111
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Авторы апокрифов показывали, что любой
человек мог принять или не принять христианство. Это зависело от его свободного выбора, но
всегда были конкретные причины, обстоятельства, определявшие этот выбор. Рассмотрим их
более подробно.
Причины непринятия новой веры находятся, в
первую очередь, в самом человеке. Одной из них
является приверженность людей к старым богам,
к старому культу. Эта приверженность вызвана
«пониманием и разумением» [10, с. 92], которые
люди видели в старых богах. Люди не обращаются к истинному Богу и губят души «поклонением твари и ложью язычества» [10, с. 96].
Авторы апокрифов показывают, что люди часто сами не желают увидеть и понять истинного
Бога [10, с. 94]. Их многочисленные преступления не позволяют обратиться к Нему и закрывают «тайный источник разума» в человеке [10,
с. 104]. Очень простую и точную причину отказа
от новой веры называет автор «Учения Аддая
апостола»: «Неверие проще, чем вера» [10,
с. 105].
Причинами, препятствующими принятию новой веры, являются окружающие человека обстоятельства. Это «темнота ложного (языческого) культа», которая застилает сознание и не дает
человеку приобщиться к Божественному свету
[10. с. 94], жизненные обстоятельства, заключавшиеся в том, что люди не слышали апостола
[10, с. 110], «ибо мы не знали Тебя, Господи» [7,
с. 395], «не почувствовали истинной жизни в вере» [1, с. 245]. В канонических деяниях апостолов причиной отказа от христианства называется
деятельность лжепророка. Люди «внимали ему
потому, что он немалое время изумлял их волховствованиями» (Деян. 8.11)
Таким образом, раннехристианские апокрифы
I–V в., возникшие в эпоху духовных исканий,
являются одним из немногочисленных примеров
осмысления экзистенциальных вопросов выбора
веры в массовой литературе. Осмысляя эту проблему, тексты апокрифов показывают, что причины выбора веры многообразны, различны,
глубоко индивидуальны и сложны, как сложен
сам человек. Раскрывая эти сложные, но очень
важные проблемы, авторы текстов, возможно,
или отражали свой духовный опыт, или предлагали свое понимание проблемы духовного самоопределения, что, безусловно, помогало читателям сделать их собственный выбор.
112
Библиографический список
1. Деяние Иуды Фомы апостола [Текст] //
Мещерская Е. С. Апокрифические деяния
апостолов. – М.: Присцельс, 1997. – С. 156–300.
2. Евангелие
детства //
Свенцицкая И. С.
Апокрифические евангелия [Текст]. – М.:
Присцельс, 1996. – С. 179–186.
3. Евсевий Памфил. Церковная история
[Текст]. – М.: Изд-во Спасо-Преображенского
Валаамского монастыря, 1993.
4. История Иосифа Плотника // Свенцицкая
И. С. Апокрифические сказания об Иисусе,
святом семействе и свидетелях христовых
[Текст]. – М.: Когелет, 1999. – С. 47–64.
5. История
Иоханнана
апостола,
сына
Зеведеева // Мещерская Е. С. Апокрифические
сказания апостолов [Текст]. – М.: Когелет, 1997. –
С. 310–363.
6. История
Феклы,
ученицы
Павла
апостола [Текст] //
Мещерская Е. С.
Апокрифические деяния апостолов. – М.:
Присцельс, 1997. – С. 412–440
7. История
Филиппа,
апостола
и
евангелиста [Текст] //
Скогорев
А. П.
Апокрифические деяния апостолов. – СПб.:
Алетейя, 2000. – С. 327–358.
8. Иустин. Апология I [Текст] // Иустин
философ
и
мученик
Творения. –
М.:
Университетская типография, 1992. – С. 31–124.
9. Послание к Диогнету [Текст] // Творения
Иустина Философа. – М.: Паломник, 1997. –
С. 371–368.
10. Учение Аддая апостола, пророка и
благовестника [Текст] // Мещерская Е. С.
Апокрифические деяния апостолов. – М.:
Присцельс, 1997. – С. 75–111.
11. Учение Симона Кифы в Риме городе
[Текст] // Мещерская Е. С. Апокрифические
деяния апостолов. – М.: Присцельс, 1997. –
С. 373–378.
12. Вейдле, В. Умирание искусства [Текст] /
В. Вейдле. – CПб.: Аксиома, 1996.
13. Свенцицкая,
И. С.
Апокрифические
сказания об Иисусе, святом семействе и
свидетелях
Христовых
[Текст] /
И. С. Свенцицкая. – М.: Когелет, 1999.
Bibliograficheskij spisok
1. Dejanie Iudy Fomy apostola [Tekst] //
Meshherskaja E. S. Apokrificheskie dejanija
apostolov. – M.: Priscel's, 1997. – S. 156–300.
Е. Е. Лях
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
2. Evangelie detstva // Svencickaja I. S.
Apokrificheskie evangelija [Tekst]. – M.: Priscel's,
1996. – S. 179–186.
3. Evsevij Pamfil. Cerkovnaja istorija [Tekst]. –
M.: Izd-vo Spaso-Preobrazhenskogo Valaamskogo
monastyrja, 1993.
4. Istorija Iosifa Plotnika // Svencickaja I. S.
Apokrificheskie skazanija ob Iisuse, svjatom
semejstve i svideteljah hristovyh [Tekst]. – M.:
Kogelet, 1999. – S. 47–64.
5. Istorija Iohannana apostola, syna Zevedeeva //
Meshherskaja E. S. Apokrificheskie skazanija
apostolov [Tekst]. – M.: Kogelet, 1997. – S. 310–
363.
6. Istorija Fekly, uchenicy Pavla apostola
[Tekst] // Meshherskaja E. S. Apokrificheskie
dejanija apostolov. – M.: Priscel's, 1997. –
S. 412–440
7. Istorija Filippa, apostola i evangelista [Tekst] //
Skogorev A. P. Apokrificheskie dejanija apostolov. –
SPb.: Aletejja, 2000. – S. 327–358.
8. Iustin. Apologija I [Tekst] // Iustin filosof i
muchenik Tvorenija. –
M.:
Universitetskaja
tipografija, 1992. – S. 31–124.
9. Poslanie k Diognetu [Tekst] // Tvorenija
Iustina Filosofa. – M.: Palomnik, 1997. – S. 371–
368.
10. Uchenie Addaja apostola, proroka i
blagovestnika [Tekst] // Meshherskaja E. S.
Apokrificheskie dejanija apostolov. – M.: Priscel's,
1997. – S. 75–111.
11. Uchenie Simona Kify v Rime gorode
[Tekst] // Meshherskaja E. S. Apokrificheskie
dejanija apostolov. – M.: Priscel's, 1997. – S. 373–
378.
12. Vejdle, V. Umiranie iskusstva [Tekst] /
V. Vejdle. – CPb.: Aksioma, 1996.
13. Svencickaja, I. S. Apokrificheskie skazanija
ob Iisuse, svjatom semejstve i svideteljah Hristovyh
[Tekst] / I. S. Svencickaja. – M.: Kogelet, 1999.
Проблема выбора веры в массовой раннехристианской литературе (I–V вв.)
113
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008:316.42
Е. Г. Лебедева
Женское искусство царского дома: Екатерина Великая – талантливая дилетантка
Предметом исследования автора стало творчество августейших художниц-любительниц в России – от
царицыных светлиц XV в. до великосветского искусства Екатерины Великой в XVIII в.
Женский аспект в искусстве России рассматривается как культурное явление, составляющее одну из граней
истории. На протяжении ХV–ХVIII вв. статус женщин, принадлежавших к правящей династии (как и
российских женщин вообще), существенным образом менялся: от затворнического, «теремного» существования
«во внутренних покоях дворцов» до выхода на авансцену политической жизни. Переломным в положении
женщин из царской семьи оказалось правление Петра I, во времена которого женщины высшего сословия стали
непременными участницами государственных торжеств.
Но лишь с появлением на российском престоле Екатерины Великой, разносторонность талантов которой
подразумевала как обширную государственную деятельность, так и творческую, открылась новая страница
женского творчества среди августейших особ.
Ключевые слова: Екатерина Великая, женское творчество в России, августейшие художницылюбительницы, правление Петра I.
E. G. Lebedeva
Female Art of the Imperial House: Catherine the Great – a Talented Laywoman
The author in his study appeals to the creativity of artist-amateurs. She explores the origins of the women's creativity
in Russia from the times when there were workshops on plungers sewing in the chamber of the Queen of the XV
century to the high secular art of Catherine the Great in the eighteenth century.
The female aspect in the art of Russia is considered as a cultural phenomenon, constituting one of the parts of
history. During the XV–XVIII centuries the status of women who belonged to the ruling dynasty changed significantly
(and Russian women in General): from seclusion "in the inner chambers of palaces" to the forefront of the political life.
The turning point in the status of women from the Royal family was the reign of Peter the Great, during which the
women of the upper classes became an indispensable member of the state of celebration.
But only with the advent on the Russian throne of Catherine the Great whose versatility of talents meant extensive
state and creative activity, a new page of female creativity among most august persons was opened.
Keywords: Catherine the Great, female creativity in Russia, most august artist-amateurs, the reign of Peter I.
Первые имена, которые могли бы открывать
энциклопедию женского творчества в России, –
это имена представительниц царского дома.
Именно они руководили в средневековой Руси
художественными мастерскими золотного шитья. Вышивание – одно из древнейших искусств,
известное многим народам мира, в том числе и
славянам. На Руси им по преимуществу занимались женщины. Вышивкой украшали одежду и
предметы быта. Искусство это было распространено среди всех слоев населения, как городских,
так и сельских.
С принятием на Руси христианства как государственной религии (988 г.) вместе с новой ве-
рой, с христианским храмом, фреской и иконой в
Россию из Византии пришло и искусство изобразительного (или лицевого) шитья. Имея богатые
традиции, оно вскоре получило на Руси широкое
развитие.
Среди мастерских количеством вышедших из
них произведений и их высокими художественными достоинствами особенно следует отметить
великокняжеские
и
царицыны
светлицы
(XV–ХVII в.), светлицу княгини Ефросинии Старицкой, тетки Ивана Грозного (50–60-е гг.
ХVI в.), мастерские в доме боярина Дмитрия
Ивановича Годунова (70–90-е гг. ХVI в.) и светлицу «именитых людей» Строгановых, произве-
____________________________________________
© Лебедева Е. Г., 2015
114
Е. Г. Лебедева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
дения которых известны с конца ХVI до начала
ХVIII в. Каждая мастерская имела свой почерк,
который исчезал со смертью ее хозяйки, что свидетельствует о приоритетном значении ее и руководимых ею мастериц в создании шитых произведений.
От их вкуса и умения зависела выразительность образов. Здесь все имело значение – фактура и цвет подобранной для фона ткани, способ
положения нитей, сочетание шелков и золота,
применение камней и жемчуга. Мастериц специально обучали и высоко ценили. Иностранцы,
бывавшие в Москве, не раз отмечали: «Лучшее,
что умеют здесь женщины, – это хорошо шить и
прекрасно вышивать шелком и золотом» [7].
При том замкнутом, теремном образе жизни,
который вели женщины высших слоев древнерусского общества, шитье церковных пелен было
той областью, где они могли проявить свои таланты, свой творческий потенциал, наконец,
свои мысли и чаяния. В шитье в большей степени, чем в других видах древних искусств, благодаря избранности сюжетов и вкладным надписям, проявляются мысли и намерения вкладчиков – моление о здравии, о победе над врагами [7].
В период реформ Петра I, когда в России происходило становление государственной системы
образования, были открыты учебные заведения,
возникновение которых обусловлено как потребностями государственного развития, так и
необходимостью общественного производства. В
результате усиления влияния и все более явного
осознания общественных запросов, предъявляемых к светской культуре, в общекультурном образовании сформировались тенденции, связанные с ростом престижа обучения в светских, а не
только в духовных образовательных институтах.
По приглашению царя-реформатора в страну потянулись иностранные мастера, привнесшие в
искусство Нового времени художественный
опыт Западной Европы, однако в творческой активности представительниц царского двора
наблюдается некоторый спад.
Даже в эпоху правления дочери Петра I Елизаветы Петровны, царствование которой считается «одной из самых художественных страниц
русской истории»1 [2], великосветскими особами
не было создано ни одного произведения, заслуживающего внимания как предмет искусств.
И лишь с появлением на российском престоле
Екатерины Великой, разносторонность талантов
которой подразумевала как обширную государ-
ственную деятельность, так и творческую, выражающуюся созданием произведений в различных
жанрах искусства, открылась новая страница
женского творчества среди августейших особ.
Императрица Екатерина Великая долго и успешно управляла Россией, с эпохой ее царствования
связан значительный этап становления государственной системы в области образования «человека и гражданина», создания «нового порождения» [1]. Помимо глобальных государственных
преобразований, она успешно реализовала себя и
как талантливая дилетантка в области литературы и искусства. В некоторой степени ее художественные способности были обусловлены и спецификой воспитания: в немецких землях существовала давняя традиция обучения принцесс
искусству рисования и живописи. Многие дамы,
управлявшие своими государствами, или державные супруги осуществляли активную меценатскую деятельность. Будучи сами художницами-дилетантками, они способствовали развитию
художественного образования в своих владениях. Например, ученица французского живописца
Лиотара Каролина Луиза принцесса Баденская
организовала в Карлсруэ в 1755 г. Академию
изящных искусств [8]. Курфюрстина Августа
Гессен-Кассельская также прославилась у себя
на родине как художница и покровительница
изящных искусств [8]. В соответствии с эстетическими воззрениями своего времени и устойчивой традицией София Фредерика АнгальтЦербская (в будущем российская императрица
Екатерина II) полностью реализовала свои политические амбиции и художественные способности на русской почве. «Монархическое начало
имело в ней самого достойного представителя», – писал о ней историк А. Г. Брикнер [9].
Первые годы жизни в России великая княгиня
активно занималась самообразованием: она много читала, и первыми книгами, прочитанными ею
по совету шведского посланника Адольфа Гюлленборга, были «…во-первых, “Жизнь замечательных мужей” Плутарха, во-вторых, “Жизнь
Цицерона”, в-третьих, “Причины величия и
упадка Римской республики” Монтескье» [5].
Позже юная принцесса познакомилась и с сочинениями Вольтера [9], которого впоследствии
считала своим учителем и которому, по ее собственному признанию, была обязана образованием «ума и головы» [9.] Энциклопедическое образование, приобретенное ею за восемнадцать лет,
проведенных в России до воцарения, послужило
Женское искусство царского дома: Екатерина Великая – талантливая дилетантка
115
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
в дальнейшем основой ведения государственных
и политических дел.
Во второй половине XVIII в. в России наблюдается интерес к классическому искусству, и античные образцы пользуются большой популярностью, пожалуй, впервые развитие художественного направления в Западной Европе и России идет одновременно. Это время ознаменовано
идеями Просвещения, являющими безграничную
веру в свои креативные силы и породившими
культ знания, природа мыслится как единство и
всеобщность. Одновременно представление о
человеке предполагает, что ему дана возможность с помощью высшего разумного начала
преобразовать свою жизнь, стать подлинным
«царем природы». Идеи «разума» и «природы»
питали собой художественную культуру эпохи,
они вызывали к жизни «правдивый» стиль, понимаемый как утверждение вневременных истин, а обращение к античности стало своего рода
катализатором новых исканий. Ценности античного искусства, воплощенные в простых, исконных образах, отвечали глубинному смыслу
устремленности общества к возвращению естественных прав, опирающихся на разум и подтверждающих достоинство человека. Природа,
подчиненная разумному человеческому началу,
возделанная и преображенная, как бы превращалась в воспитателя, учителя; не случайно создание парков в это время выделилось в самостоятельный вид искусства. Все это импонировало
личности российской правительницы. Екатерина
Великая стремилась сама соответствовать идеалу
эпохи и внедрить идеи Просвещения в народ через универсальное образование, распространенное в создаваемых ею учебных заведениях.
Особое значение в распространении классического стиля в искусстве занимает поддержка
как людей государства и правительства, так и, во
многом, участие в сложении стиля эстетиков,
коллекционеров, меценатов, любителей искусства. Для России огромную роль в распространении классицизма сыграли князья Голицыны и
И. И. Шувалов, бывшие подолгу во Франции и
Италии, знавшие передовую художественную
мысль своего времени. В исследованиях русского искусства этого периода В. С. Турчин пишет,
что Шувалов, например, уехавший из Парижа в
Рим в конце 1760-х гг., высылал книги в Академию, включая «гравюры Пиранези», помогал
заказам произведений для Екатерины II [8].
В совершавшейся под эгидой разума переоценке природы и античной древности конечной
116
целью было воспитание нового человека. В формировании новой морали, опирающейся на природу и разум суверенного в своем мышлении индивида, особую роль должно было сыграть искусство. В нем виделся огромный нравственный потенциал уже в силу того, что оно является актом
свободного творения человеческого духа, а гармония и порядок, определяющие структуру художественного целого, имеют не только эстетический, но и определенный этический смысл. Искусство этого времени обучало и поучало, и в этот
процесс включались все его виды и жанры. Екатерина Великая значительное время уделяла самосовершенствованию, и ее индивидуальность
находила выражение во многих ипостасях.
Редкий оптимизм, непоколебимая вера в собственный талант и непогрешимость способствовали тому, что великая княгиня Екатерина Алексеевна пробовала себя в разных областях знания,
в литературе и искусстве. Специальных исследований именно художественного творчества Екатерины Великой нет, однако специалисты часто в
своих трудах упоминают о незаурядных творческих способностях императрицы. Еще в 1819 г.
Павел Сумароков так отзывался о ее таланте писательницы: «Творения ее полезны, соответствует своею важностью пространному ея уму и уделяемое от царских занятий на опыте время. Она
сочиняла записки Российской истории с великой
точностью эпох древности, перевела одну главу
из Велисария. Ее всемирный словарь одним своим названием представляет всю важность предприятия. Слог Екатерины чист, краток, ненапыщен. Театральные пьесы суть произведения одного, двух дней, для шутки, своего общества,
однакож приметны в некоторых из оных замысловатость, острота, и они служат доказательством, что музы не отлучались от трона» [8]. Ее
литературные труды хранятся в собраниях российских музеев и архивах. Часть была представлена на выставке «Екатерина Великая и
Москва»: рукопись «О Москве и москвичах»
(сер. ХVШ в., РГАДА, ф. 10); Сказка о царевиче
Хлоре (1783, РГА [9].
Художественный талант Екатерины II выразился в основном в произведениях декоративноприкладного искусства: костяные шахматы [5]
собственноручно вырезаны императрицей в
1766 г.
(Музей-заповедник
«Московский
Кремль») [6]. Поражает профессионализм, с которым выполнена столь трудоемкая работа: каждая фигурка отшлифована и имеет тончайшую
резьбу. По предположению Д. Иванова2 [6],
Е. Г. Лебедева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
шахматы
предназначались
в
подарок
И. И. Бецкому, по заказу которого для них был
выполнен футляр из бархата. Однако, пожалуй,
вершины мастерства как резчика по камню императрица достигла в медальоне с миниатюрой
на античный сюжет [11], навеянный преданием о
Гае Муции Сцеволе – юноше, пробравшемся в
лагерь этрусков с целью убить их царя Порсену.
Будучи схваченным, он сам положил правую руку в огонь, продемонстрировав мученичество во
имя долга. Этот сюжет мог импонировать Екатерине II, поскольку аллегорически намекал на то,
что, заняв российский престол, она принесла себя в жертву ради благоденствия страны (1795 г.,
Музей-заповедник «Московский Кремль») [10].
Использовав бумагу и подцветку черной гуашью,
императрица полностью смогла сымитировать
материалы, которые часто использовались для
изготовления камей: рельефа из кости на ониксе.
Изображение имеет несколько планов, художнице удалось сделать рельеф объемным, что говорит о хорошем знании основ перспективы.
Живописных работ императрицы, вероятно,
не так много: на сегодняшний день исследователям известны лишь две из них. Так, в статье
«Художницы в России: от барокко до модерна»
[8], которая опубликована к открытию выставки
«Искусство женского рода», организованной в
2002 г. ГТГ, историк искусства Л. А. Маркина
упоминает, что в Ойтине (ФРГ) сохранилось
раннее произведение, выполненное Екатериной
Алексеевной, – натюрморт «Цветы» [3]. Также
руке императрицы приписывают рисованную
обложку театрального либретто «Феб».
Как и всякая женщина, императрица, следуя
многовековой традиции, уделяла время и домашнему рукоделию, хотя не испытывала к этому особого тяготения. П. Сумароков в своем сочинении «Черты Екатерины Великой» упоминает, что «После обеда она садилась за рукоделие;
шила мастерски по каневе, вязала из шерсти на
длинных спицах одеяла, фуфайки…» [4].
Безусловно, все творческие упражнения императрицы были направлены исключительно на
домашнее употребление: подарки родным и
близким. Такова участь большинства произведений любительского искусства. Другое дело, деятельность августейших особ, которая находится
в сфере пристального внимания специалистов и
служит предметом особого восхищения, оседая в
частных и музейных коллекциях.
Библиографический список
1. Александрова, Е. Я. Становление и развитие системы художественного образования в России XVIII – начала XX века [Текст] / Е. Я. Александрова. – М., 1997.
2. Врангель, Н. Н. Императрица Елисавета и
искусство ея времени [Текст] / Н. Н. Врангель //
Свойства века. Статьи по истории Русского искусства барона Н. Н. Врангеля. – СПб., 2001. –
273 с.
3. Екатерина Великая и Москва. Выставка
ГТГ [Текст]. – М., 1997.
4. Екатерина Великая. Русская культура второй половины XVIII века [Текст] : каталог выставки. ГЭ. – СПб., 1993.
5. Записки императрицы Екатерины Второй
[Текст]. – СПб., 1907.
6. Каменецкая, Н. Ю., Юрасовская, Н. М. Искусство женского рода [Текст] / Н. Ю. Каменецкая, Н. М. Юрасовская // Искусство женского рода. Женщины-художницы в России XV–XX веков. – М., 2002.
7. Маесова, Н. А. Древнерусское искусство.
Золотое шитье [Текст] / Н. А. Маесова // Искусство женского рода. Женщины-художницы в России XV–XX веков. – М., 2002. – 334 c.
8. Маркина, Л. А. Художницы в России: от барокко до модерна / Л. А. Маркина // Искусство
женского рода. Женщины-художницы в России
ХV–ХХ веков. – М., 2002.
9. Степанова, С. С. Личность Екатерины II
[Текст] / С. С. Степанова // Екатерина Великая и
Москва. – М., 1997.
10. Сумароков, П. Черты Екатерины Великой
[Текст] / П. Сумароков. – СПб., 1819.
11. Турчин, В. С. Проблемы русского искусства второй половины XVIII – начала XIX века в
контексте
изучения
западноевропейского
неоклассицизма [Текст] / В. С. Турчин // Русский
классицизм второй половины XVIII – начала XIX
века. – М., 1994.
Bibliograficheskij spisok
1. Aleksandrova, E. Ja. Stanovlenie i razvi-tie
sistemy hudozhestvennogo obrazovanija v Rossii
XVIII –
nachala
XX
veka
[Tekst] /
E. Ja. Aleksandrova. – M., 1997.
2. Vrangel', N. N. Imperatrica Elisaveta i
iskusstvo eja vremeni [Tekst] / N. N. Vrangel' //
Svojstva veka. Stat'i po istorii Russkogo iskusstva
barona N. N. Vrangelja. – SPb., 2001. – 273 s.
Женское искусство царского дома: Екатерина Великая – талантливая дилетантка
117
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
3. Ekaterina Velikaja i Moskva. Vystavka GTG
[Tekst]. – M., 1997.
4. Ekaterina Velikaja. Russkaja kul'tura vtoroj
poloviny XVIII veka [Tekst] : katalog vystavki.
GJe. – SPb., 1993.
5. Zapiski imperatricy Ekateriny Vtoroj [Tekst]. –
SPb., 1907.
6. Kameneckaja, N. Ju., Jurasovskaja, N. M.
Iskusstvo
zhenskogo
roda
[Tekst] /
N. Ju. Kameneckaja, N. M. Jurasovskaja // Iskusstvo
zhenskogo roda. Zhenshhiny-hudozhnicy v Rossii
XV–XX vekov. – M., 2002.
7. Maesova, N. A. Drevnerusskoe iskusstvo.
Zolotoe shit'e [Tekst] / N. A. Maesova // Iskusstvo
zhenskogo roda. Zhenshhiny-hudozhnicy v Rossii
XV–XX vekov. – M., 2002. – 334 c.
8. Markina, L. A. Hudozhnicy v Rossii: ot
barokko do moderna / L. A. Markina // Iskusstvo
zhenskogo roda. Zhenshhiny-hudozhnicy v Rossii
HV–HH vekov. – M., 2002.
9. Stepanova, S. S. Lichnost' Ekateriny II
[Tekst] / S. S. Stepanova // Ekaterina Velikaja i
Moskva. – M., 1997.
10. Sumarokov, P. Cherty Ekateriny Velikoj
[Tekst] / P. Sumarokov. – SPb., 1819.
11. Turchin, V. S. Problemy russkogo iskusstva
vtoroj poloviny XVIII – nachala XIX veka v kontekste izuchenija zapadnoevropejskogo neoklassicizma
[Tekst] / V. S. Turchin // Russkij klassicizm vtoroj
poloviny XVIII – nachala XIX veka. – M., 1994.
1 В это время (1757 г.) создается крупнейший центр художественного образования – Академия художеств, сыгравшая в XVIII и ХIХ вв. определяющую роль в развитии как
художественного образования, так и русского искусства в
целом.
2 Он занимал должность заведующего Оружейной палатой в 1922–1930-х гг.
118
Е. Г. Лебедева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008(091)
Л. В. Выскочков
Российский императорский двор конца ХVIII – первой половины ХIХ в.
как социокультурный институт: итоги и проблемы изучения
Российский императорский двор с конца 1980-х гг. вновь стал предметом пристального внимания
отечественных исследователей, занимающихся исторической социологией, исторической психологией и
культурологией. Французская революция нанесла удар по идеологии и практике «придворного общества»
европейских монархий. Возросла роль просвещенной бюрократии как части чиновнической элиты. Начиная с
Павла I императорский двор, при всей торжественности этикета, приобрел более упорядоченные и строгие
формы. Этот новый облик двора как придворного института окончательно сложился в последующие два
царствования. История русского императорского двора, в том числе и в социокультурном ракурсе, наиболее
тщательно исследована применительно к ХVIII в. до царствования Павла I.
В рассматриваемый период Российский императорский двор представлял собой не только и не столько
властный, сколько социальный или, точнее, социокультурный, институт самодержавия. Репрезентативные
функции Императорского двора наиболее ярко проявлялись в официальных церемониях, посвященных
праздникам государственным, церковным и семейным, в официальных приемах и Высочайших выходах. В это
время велика социокультурная роль двора в сфере повседневного общения как законодателя светского этикета и
моды. В статье рассмотрены, прежде всего, монографические и диссертационные работы отечественных
исследователей об императорском дворе, в которых анализируются социокультурные аспекты.
В современной историографии изучение императорского двора и повседневной жизни императорской семьи
конца ХVIII – первой половины ХIХ в. было начато в работах И. И. Несмеяновой, продолжено в исследованиях
И. И. Домниной, О. Ю. Захаровой, И. В. Зимина, Е. Э. Келлер, М. О. Логуновой, Ю. А. Молина,
Б. А. Нахапетова, В. И. Федорченко, Л. Е. Шепелева в книге «Зимний дворец: Очерки жизни императорской
резиденции» под. ред. М. Пиотровского и Г. Вилинбахова (СПб., 2000), в публикациях Государственного
Эрмитажа, в том числе по материалам музейных выставок. Тем не менее, несмотря на обилие «придворной»
литературы, исследований, основанных на источниках, в том числе камер-фурьерских журналах,
опубликованных по 1817 г. и последующих, хранящихся в Российском государственном историческом архиве
(Ф.516), придворных календарях, штатах, ведомственных инструкциях и других документах из фондов
подразделений Министерства императорского двора, в настоящее время не создано.
Ключевые слова: социальный институт, самодержавие, императорская фамилия, российский
императорский двор, придворное ведомство, придворные чины, придворные кавалеры, придворнослужители,
повседневная жизнь, этикет, ритуалы.
L. V. Vyskochkov
The Russian Imperial Court at the end of the XVIII – the first half of the XIX
as Sociocultural Institute: Results and Problems of Study
The Russian imperial yard since the end of the 1980-s became a subject of close attention of Russian researchers
who are dealing with historical sociology, historical psychology and cultural science again. The French Revolution
struck ideology and practice of "court society" of the European monarchy. The role of the educated bureaucracy as a
part of bureaucracy elite increased. Since the reign of Paul I the imperial yard, with its solemnity of etiquette, got more
ordered and strict forms. This new image of the yard as a court institute was finally developed during the following two
reigns. The history of the Russian imperial yard, including a sociocultural perspective, is more carefully investigated in
relation to the XVIII century before Paul I reign. During the considered period the Russian imperial yard was not only
and not so much an imperious but mainly social or, more precisely, sociocultural institute of autocracy. Representing
functions of the Imperial yard were most brightly shown in the official ceremonies devoted to state, church and family
holidays, state receptions and the Highest public appearances. At this time the sociocultural role of the yard in the
sphere of daily communication, as a trendsetter of secular etiquette and fashion was great. In the article, first of all,
____________________________________________
© Выскочков Л. В., 2015
Российский императорский двор конца ХVIII – первой половины ХIХ в.
как социокультурный институт: итоги и проблемы изучения
119
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
monographic and dissertation works by Russian researchers about the imperial yard are considered, sociocultural
aspects are analyzed in these works. In modern historiography studying of the imperial yard and everyday life of the
imperial family in the end of the XVIII – the first half of the XIX century was started in I. I. Nesmeyanova's works,
continued in I. I. Domnina, O. Yu. Zakharova, I. V. Zimin's researches, E. E. Keller, M. O. Logunova, Yu. A. Molin,
B. A. Nakhapetov, V. I. Fedorchenko, L. E. Shepelev, in the book "The Winter Palace: Sketches of Life of the Imperial
Residence" edited by M. Piotrovsky and G. Vilinbakhov (SPb., 2000), in publications of the State Hermitage, including
materials on museum exhibitions. Nevertheless, despite plenty of "court" literature, researches based on the sources,
including chamber fourrier magazines which had been published by 1817 and subsequent ones, which are stored in the
Russian State Historical Archive (F.516), court calendars, departmental instructions and other documents from funds of
the departments of the Imperial Yard Ministry have not been undertaken.
Keywords: a Social institute, autocracy, the Imperial family, the Russian Imperial Court, the Department of the
Court, the courtiers, court ladies, everyday life, etiquette, rituals.
«Под императорским двором, отмечал историк Л. Е. Шепелев, – обычно подразумеваются
императорская семья, царская резиденция, а также придворные чины, придворные кавалеры и
дамы, имеющие придворные звания. Эти лица
составляли самую малочисленную и одновременно самую элитарную часть гражданского чиновничества» [46, с. 395]. Во время «перестройки» отечественной исторической науки с конца
1980-х гг. появляется повышенный интерес к
Российской императорской фамилии [25] и Императорскому двору.
В государственной и общественной системе
России императорский двор представлял собой
не только и не столько властный, сколько социальный или, точнее, социокультурный, институт
самодержавия. Императорский двор отличался
многофункциональностью, в какой-то степени
интеграцией в государственный аппарат. Историк И. И. Несмеянова в кандидатской диссертации, посвященной императорскому двору, писала: «Своеобразие императорского двора в России
вытекало из природы самодержавной власти. С
одной стороны, императорский двор являлся составной частью государственного аппарата, органом специальной компетенции – управления
частными делами императорской фамилии, с
другой – составной частью общества, взаимодействовал с другими социальными общностями,
группами в столицах и регионах, за пределами
империи. Императорский двор выступал в виде
своеобразного сообщества: самоорганизации,
сословно-корпоративной общности, мира деятельности и общения представителей верховной
власти…» [37, с. 22]. Впрочем, императорский
двор указанного периода следует рассматривать
как социальный институт [10]. Не случайно в
последующей книге И. И. Несмеянова рассматривает императорский двор, прежде всего, как
«социокультурный феномен» [38]. Другое дело,
что у социального института, наряду с явными,
120
могут существовать и неявные – латентные
(скрытые) функции опосредованного влияния на
существующие государственные структуры. О
значении двора порфироносных владетелей в
жизни российского общества писали многие современники, публицисты, историки и писатели.
«Настоящая верховная власть есть двор», – делал
вывод В. О. Ключевский, подчеркивая роль двора [24, с. 87]. Российский абсолютизм, как отмечает историк П. В. Акульшин, «на протяжении
всего ХVIII в. представлял собой типичный пример преобладания придворной сферы над бюрократией» [4, с. 12]. Исследуя «придворное общество» (королевский двор Франции ХVII–ХVIII
вв.), немецкий социолог Норберт Элиас делает
вывод, что это был период классического типа
управления. «В абсолютных монархиях, где роль
сословно-представительных
учреждений
в
управлении была сведена к минимуму, – заключал он, – двор монарха соединял в себе … функцию домохозяйства всей августейшей семьи с
функцией центрального органа государственной
администрации, с функцией правительства» [47,
с. 8]. Но Французская революция нанесла удар
идеологии и практике «придворного общества»
европейских монархий. Возросла роль просвещенной бюрократии как части чиновнической
элиты. В любом случае, по мнению И. И. Несмеяновой, для рассматриваемого периода велика
«социокультурная роль атрибутов и символов
придворного мира в сфере репрезентации и повседневного общения» [37, c. 19]. Среди атрибутов и символов она выделила четыре группы:
этикет, календарь дворцовой жизни, государственные символы и императорские регалии, а
также внутрипридворные коммуникативные
символы. Императорский двор выполнял представительскую функцию, выступал как центр
культурной жизни правящей элиты, где даже
торжества и развлечения играли свою социоЛ. В. Выскочков
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
культурную роль, создавая идеальный облик
царствующего Дома.
Начиная с Павла I императорский двор, при
всей торжественности этикета, приобретает более упорядоченные и строгие формы. Этот новый облик двора как придворного института
окончательно сложился в последующие два царствования. В период наполеоновских войн, при
склонности Александра I к простоте и уединению, двор стал более замкнутым общественным
институтом. Русская придворная жизнь, хотя и
отличалась блеском и великолепием, но не несла
уже того живописного колорита, как сказочные
празднества времен Великой Екатерины. Обычно
отмечают, что Николай I после подавления восстания декабристов сделал акцент на чиновной
бюрократии. Рассматривая Императорский двор
«как олицетворение нации», историк Р. Уортман
писал, что «двор Николая демонстрировал связь
фамилии с русским чиновничеством» [43, с. 421].
Но дело было не только в антипатии Николая
Павловича к болтунам-аристократам, а в наметившейся тенденции опоры «новых монархов»
на просвещенную бюрократию и постепенный
отказ от фаворитизма придворного общества.
Все познается в сравнении. Даже в этот период иностранные гости отмечали более высокий
статус двора в России, по сравнению с европейскими дворами. «В России, – писал маркиз де
Кюстин, – двор – реальная сила, в других же
державах даже самая блестящая придворная
жизнь – не более чем театральное представление» [26, т. I, с. 165]. Впрочем, некоторая нарочитая театральность, связанная с придворным
церемониалом и скрывающая духовную пустоту
двора, все-таки оставалась. Не случайно атмосфера двора многим казалась удушливой. Он
был местом, где скрещивались честолюбивые
устремления царедворцев различных рангов.
«Итак, я, наконец, вдохнул воздух двора! – писал
маркиз де Кюстин. … Всюду, где есть двор и
общество, люди расчетливы, но нигде расчетливость не носит такого неприкрытого характера.
Российская империя – огромная театральная зала, где из всякой ложи видно, что творится за
кулисами» [26, I, с. 149]. Самое парадоксальное,
что большинство членов императорской семьи
также ненавидели двор и связанные с ним оковы
этикета. С точки зрения исторической социологии представляют интерес исследования, посвященные дворам монархов в разные исторические
периоды, в частности, Средневековой Европе
[13], королевскому двору в Англии ХVI–ХХ вв.
[31], королевским дворам Западной Европы (Испания, Франция, Италия, Англия, Германия, Нидерланды конца ХVI – начала ХVIII вв.) французского историка Филиппа Эрланже [48] и упомянутое обобщающее исследование немецкого
социолога Норберта Элиаса, впервые изданное в
1939 г.
История русского императорского двора, в
том числе и в социокультурном ракурсе, наиболее тщательно исследована применительно к
ХVIII в. до царствования Павла I. Прежде всего
это
монографии
московского
историка
О. А. Агеевой, посвященные европеизации русского двора в период 1700–1796 гг., изданные в
2006 [2] и 2008 гг. [3], а также – дипломатическому церемониалу императорской России
ХVIII в. [1]. В меньшей степени изучался дореформенный период конца ХVIII – первой половины ХIХ в., то есть период царствования
Павла I, Александра I и Николая I.
Императорский двор первой половины ХIХ в.
получил отражение в упомянутых диссертации и
монографии И. И. Несмеяновой. В постановке
вопроса, в теоретическом и социологическом
плане, эти работы носили новаторский характер,
но недостаточно обеспечены архивной базой.
Структуре, чинам и званиям, повседневной жизни
и ритуалам Императорского двора в пушкинскую
эпоху была посвящена книга «Будни и праздники
императорского двора» [6]. Среди справочных и
энциклопедического изданий, посвященных русскому Императорскому двору в целом, отметим
книги В. И. Федорченко [44] и С. В. Девятова в
соавторстве с И. В. Зиминым [17].
Источники доходов и расходов Императорской семьи проанализированы в монографии
И. В. Зимина [20]. Последние годы ознаменовались интересом к структурам Придворного ведомства (Министерства императорского двора),
тесно связанной с повседневной жизнью Императорской семьи. Опубликовано серьезное коллективное исследование о придворной медицинской части под общей редакцией Г. Г. Онищенко
[32]. Некоторые аспекты медицинского обеспечения членов Императорской фамилии раскрыты
также в книгах Б. А. Нахапетова [35], Ю. А. Молина [34], посвященных столь любимым широкой публикой «тайнам» жизни и смерти высочайших особ. Лейб-медикам, как приближенным
к императорам особам, всегда уделялось большое внимание. Их списки приведены в другой
книге Б. А. Нахапетова, изданной ограниченным
тиражом. Не были забыты и придворные зубные
Российский императорский двор конца ХVIII – первой половины ХIХ в.
как социокультурный институт: итоги и проблемы изучения
121
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
врачи. В широком хронологическом диапазоне
написана новая научно-популярная книга
И. В. Зимина, в которой уделено внимание и
придворнослужителям [19]. Впрочем, придворнослужители, составляющие самую многочисленную часть придворного штата, не были предметом специального изучения. Больше внимания
привлекла такая экзотическая группа, как «арапы», которые со времени Александра I набирались вольным наймом из свободных афроамериканцев, изучение этой темы было начато
В. Н. Плешковым [40].
Во всех этикетных и праздничных мероприятиях при дворе, в частности, при Высочайших
выходах, присутствовали «особы Свиты» (генерал-адъютанты и флигель-адъютанты), которые
формально не входили в состав двора. Биографические очерки свитских офицеров изданы в двух
томах в справочном издании В. И. Федорченко
[45]. История Императорского Собственного Его
Величества конвоя представлена в эмигрантской
литературе книгой полковника Н. В. Галушкина,
изданной в Сан-Франциско в 1961 г. и новым изданием в Москве в 2004 г. [12].
Различные аспекты жизни Императорских резиденций, в первую очередь Зимнего дворца,
освещены в фундаментальном иллюстрированном издании под редакцией М. Б. Пиотровского
и Г. В. Вилинбахова [22], в одной из книг
И. В. Зимина [19] и других изданиях. Привлекали внимание пребывание двора и жизнь Императорской семьи и в пригородных резиденциях, в
том числе в Царском селе (Л. З. Бардовская [5],
Л. В. Выскочков [9, с. 68–100] и др.), Павловске,
включая книгу американской писательницы Сюзанны Масси [30].
Репрезентационные функции Императорского
двора наиболее ярко проявлялись в официальных
церемониях, посвященных праздникам государственным, церковным и семейным, в официальных приемах и Высочайших выходах. Для каждого царствования, как показал американский
исследователь Ричард Уортман, был характерен
свой «сценарий власти», свое позиционирование
во взаимоотношениях с обществом (издание на
английском языке – 1994 г., в переводе на русский – 2002 г.) [43]. Церемониалы и празднества
при Императорском дворе до начала ХIХ в. были
рассмотрены в книге Н. А. Огарковой [39], а в
более широких хронологических рамках до
ХХ в. – в книге О. Ю. Захаровой, хотя и с ограниченным привлечением архивных документов
[15, с. 70–179].
122
Коронация и похороны – две ипостаси «сценария власти», которые привлекают внимание. В
кандидатской диссертации И. И. Домниной «История российского императорского двора» основное внимание уделено общей системе ритуальных обрядов жизненного цикла (рождение,
свадьба, похороны) российских императоров в
первой четверти XVIII – середине XIX в., но
особое внимание уделено двум императорам –
Петру I и Николаю I [14]. Императорским траурным ритуалам посвятила свою диссертацию [28]
и публикации М. О. Логунова [29]. Парадная
сторона жизни двора отражена в иллюстрированной книге Е. Э. Келлер «Петербургские приемы» [23].
Императорский двор был законодателем моды
и светского этикета в дореволюционной России.
Каталог выставки 2014 г. позволяет рассмотреть
костюмы представителей Императорской фамилии и придворных [41]. Ряд статей посвящен
«русскому платью» дамской половины двора [7],
а публикации Н. И. Тарасовой – ливрейному костюму придворнослужителей, включая экзотические наряды «арапов» [42].
Рассказ о повседневной жизни императорского двора рассматриваемого периода содержится
в общем контексте ХIХ – начала ХХ в. в книгах
скорее научно-популярного характера. Это книги
И. В. Зимина из серии «Повседневная жизнь Российского императорского двора» о «взрослом
мире» [16]. Книга трех авторов (И. И. Лазерсон,
А. Р. Соколов, И. В. Зимин) содержит сведения
об императорской кухне [27]. Есть статьи о винном погребе Зимнего дворца [8] и напитках, подаваемых к императорскому столу при Николае I
по линии мундшенской и кофешенской должностей [11].
Несмотря на обилие «придворной» литературы, в сущности, исследований, основанных на
источниках, в том числе камер-фурьерских журналах, опубликованных по 1817 г. и хранящихся
в Российском государственном историческом
архиве (Ф. 516), придворных календарях, штатах,
ведомственных инструкций и других документах
из фондов подразделений Министерства императорского двора, в настоящее время не создано.
Библиографический список
1. Агеева, О. Г. Дипломатический церемониал
императорской России. XVIII век [Текст] /
О. Г. Агеева. – М.: Новый хронограф, 2013. –
928 с.
Л. В. Выскочков
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
2. Агеева, О. Г. Европеизация русского двора
1700–1796 гг. [Текст] / О. Г. Агеева. – М.: ИРИ
РАН, 2006. – 264 с.
3. Агеева, О. Г Императорский двор России,
1700–1796 годы [Текст] / О. Г. Агеева. – М.:
Наука, 2008. – 380 с.
4. Акульшин,
П. В.
Просвещенная
бюрократия и русская провинция в первой
половине ХIХ в. (по материалам Пензенской,
Рязанской, Тамбовской и Тульской губерний) :
автореф. дис. … д-ра ист. наук. – М.: Московский
технический гос. ун-т, 2004. – 46 с.
5. [Бардовская Л. В.] Царское Село. Летняя
императорская резиденция / автор вступ. слова
И. П. Саутов, автор текста Л. В. Бардовская.
Посвящается
300-летию
Царского
Села.
[Альбом]. – СПб.: Альфа-колор, 2005. – 208 с.
6. Выскочков, Л. В. Будни и праздники
императорского
двора
[Текст] /
Л. В. Выскочков. – СПб.: Питер, 2011. – 493 с.
7. Выскочков, Л. В «Быть дамам в русском
платье»: Парадный костюм придворных дам в
первой
половине
ХIХ
в.
[Текст] /
Л. В. Выскочков // Призвание – история: Тр.
Историч. ф-та Санкт-Петербургского ун-та. № 2 :
сборник научных статей. К 55-летию профессора
Ю. В. Кривошеева / СПбГУ. – СПб.: Б. и., 2010. –
С. 181–188.
8. Выскочков, Л. В. Винный погреб Зимнего
дворца при императоре Николае I [Текст] /
Л. В. Выскочков // История Петербурга. – 2002. –
№ 2 (6). – С. 51–55.
9. Выскочков, Л. В. «Двор находился в то
время в Царском Селе» (очерки повседневной
жизни Императорской семьи в конце ХVIII –
первой
половине
ХIХ
века)
[Текст] /
Л. В. Выскочков // Екатерининский собор.
Альманах. 2008. Вып. 2. – СПб.: Genio Loci,
2008. – С. 74–103; Вып. 3. – СПб.: Genio Loci,
2009. – С. 68–100.
10. Выскочков, Л. В. Императорский двор как
социальный институт русского общества
[Текст] / Л. В. Выскочков // Власть, общество и
реформы в России: история, источники,
историография : материалы Всероссийской
научной конференции 6–7 декабря 2006 г. – СПб.:
Олеарис Пресс, 2007. – С. 129–139.
11. Выскочков, Л. В. Напитки, подававшиеся
к
столу
семьи
Николая
I
[Текст] /
Л. В. Выскочков // Жизнь дворца: Публичное и
приватное : сб. ст. по материалам научнопрактической конференции ГМЗ «Петергоф»
(Проблемы сохранения культурного наследия.
ХХI век. IV). Авторы концепции проекта:
Е. Я. Кальницкая, Л. В. Никифорова. – СПб.:
Европейский дом, 2014. – С. 176–185.
12. Галушкин, Н. В. Собственный Его
Императорского Величества Конвой [Текст] /
Н. В. Галушкин. – М.: Рейтаръ, 2004. – 347 с.
13. Двор монарха в средневековой Европе:
явление, модель, среда [Текст] / под. ред.
Н. А. Хачатурян. – Вып I. – М.; СПб.: Алетейя,
2001. – 352 с.
14. Домнина, И. И. История российского
императорского двора. Формирование обрядов
жизненного цикла российских императоров
(первая четверть ХVIII – середина ХIХ в.) :
автореф. … канд. ист. наук. – СПб.: СПбГУ
экономики и финансов, 2001. – 28 с.
15. Захарова, О. Ю. Светские церемониалы в
России XVIII – начала XX в. [Текст] /
О. Ю. Захарова. – М.: Центрполиграф, 2001. –
349 (2) с.
16. Зимин,
И. В.
Взрослый
мир
императорских резиденций. Вторая четверть
ХIХ – начало ХХ в. [Текст] / И. В. Зимин. – СПб.:
Центрполиграф ; МиМ-Дельта, 2010. – 560 с.
17. Зимин, И. В. Девятов, С. В. Двор
российских императоров : энциклопедия жизни и
быта [Текст] / И. В. Зимин, С. В. Девятов : в 2-х
томах. – М.: Кучково поле, 2014. – 1176 с.
18. Зимин, И. В. Зимний дворец. Люди и
стены. История императорской резиденции.
1762–1917 [Текст] / И. В. Зимин. – М.:
Центрполиграф, 2012. – 740 с.
19. Зимин, И. В. Люди Зимнего дворца.
Монаршие особы, их фавориты и слуги [Текст] /
И. В. Зимин. – М.: Центрполиграф, 2014. – 718 с.
20. Зимин, И. В. Царские деньги. Доходы и
расходы Дома Романовых [Текст] / И. В. Зимин. –
М.: Центрполиграф, 2013. – 688 с.
21. Зимин, И. В., Орехова, Л. В., Мусаева, Р.
Из истории зубоврачевания, или Кто лечил зубы
российским монархам [Текст] / И. В. Зимин. –
М.: Центрполиграф, 2013. – 380 с.
22. Зимний
дворец:
Очерки
жизни
императорской резиденции. Т. 1. ХVIII – первая
треть ХIХ века [Текст] / сост. Г. Н. Комелова,
Н. Ю. Гусева, Т. В. Кудрявцева и др. ; под. ред.
М. Пиотровского, Г. Вилинбахова. – СПб.: Лики
России, 2000. – 288 с.
23. Келлер, Е. Э. Петербургские приемы:
Очерк парадной жизни императорского двора и
петербургской
аристократии
[Текст] /
Е. Э. Келлер – СПб.: Новый ракурс, 2012. – 309 с.
Российский императорский двор конца ХVIII – первой половины ХIХ в.
как социокультурный институт: итоги и проблемы изучения
123
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
24. Ключевский,
В. О.
Афоризмы.
Исторические портреты и этюды. Дневники
[Текст] / В. О. Ключевский – М.: Мысль, 1993. –
416 с.
25. Кузьмин,
Ю. А.
Российская
императорская фамилия. Биобиблиографический
справочник [Текст] / Ю. А. Кузьмин. – 2-е изд.,
доп. и испр. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2011. –
440 с.
26. Кюстин, Астольф де. Россия в 1839 году
[Текст] / А. де Кюстин ; пер. с фр. Веры
Мильчиной и Ирины Стаф ; под общей ред. Веры
Мильчиной ; комментарии Веры Мильчиной и
Александра Осповата : в 2 т. – М.: Изд-во им.
Сабашниковых, 1996. – Т. I. – 527 с.; т. II. – 479 с.
27. Лазерсон, И. И., Соколов, А. Р., Зимин,
И. В. Императорская кухня XIX – начала XX в.
[Текст] / И. И. Лазерсон, А. Р. Соколов,
И. В. Зимин. – М.: Центрполиграф, 2014. – 350 с.
28. Логунова, М. О. Траурный церемониал в
Российской империи в XVIII–XIX вв. [Текст] :
автореф. дис. … канд. ист. наук. – СПб.: Б. и.,
2010. – 24 с.
29. Логунова, М. О. Печальные ритуалы
императорской
России
[Текст] /
М. О. Логунова. – М. ; СПб.: Центрполиграф,
2011. – 81 с.
30. Масси, Сюзанна. Павловск. Жизнь
русского дворца [Текст] / Сюзанна Масси. – 3-е
изд. – СПб.: Лики России, 1997. – 480 с.
31. Матвеев, В. А. Страсть власти и власть
страсти: Историческое повествование о нравах
королевского двора Англии XVI–XX вв. [Текст] /
В. А. Матвеев. – М.: Республика, 1997. – 368 с.
32. Медицина и императорская власть в
России: Здоровье императорской семьи и
медицинское обеспечение первых лиц России в
ХIХ – начале ХХ в. По материалам деятельности
Придворной медицинской части Министерства
императорского двора Его Императорского
Величества. 1 января 1843 – 15 июня 1918 г.
[Текст] / под ред. Г. Г. Онищенко. – М.: Медия
Пресс, 2008. – 328 с.
33. Молин, Ю. А. Романовы: путь на Голгофу:
взгляд судебно-медицинского эксперта [Текст] /
Ю. А. Молин. – СПб.: Сударыня, 2002. – 568 с.
34. Нахапетов, Б. А. Тайны врачей дома
Романовых
[Текст] :
монография /
Б. А. Нахапетов. – М.: Вече, 2000, 2005. – 319 с.
35. Нахапетов, Б. А. В попечении о
государевом здравии (лейб-медики российских
императоров) [Текст] / Б. А. Нахапетов – М.:
Спутник, 2003. – 229 с.
124
36. Несмеянова,
И. И.
Российский
императорский двор первой половины ХIХ века
[Текст] : автореф. … канд. ист. наук. –
Челябинск: Челябинский гос. ун-т, 2002. – 24 с.
37. Несмеянова,
И. И.
Российский
императорский двор первой половины XIX века
как социокультурный феномен [Текст] :
монография / И. И. Несмеянова. – Челябинск:
МОУ
ВПО
«Южно-Уральский
профессиональный институт», 2007. – 362 с.
38. Огаркова, Н. А. Церемонии, празднества,
музыка русского двора. XVIII – начало XIX века
[Текст] / Н. А. Огаркова. – СПб.: Дмитрий
Буланин, 2004. – 348 с.
39. Плешков, В. Н. Чернотелый человек
жарких стран. Американские негры при дворе
российских
императоров
[Текст]
/
В. Н. Плешков // Родина. – 2003. – № 3. – С. 46–49.
40. При дворе российских императоров.
Костюм XVIII – начала XX века в собрании
Эрмитажа [Текст] / Редактор: Елена Крутова. –
СПб.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 2014. – Т. 1. –
264 с.; Т. 2. – 448 с.
41. Тарасова, Н. И. Ливрейный костюм в
собрании Эрмитажа: Из опыта атрибуционной
работы
хранителя
коллекции
[Текст] /
Н. И. Тарасова // Вопросы музеологии. – Выпуск
№ 1(3). – 2011. – С. 133–140.
42. Уортман, Ричард. Сценарии власти:
Мифы и церемонии русской монархии от Петра
Великого до смерти Николая I [Текст] / Ричард
Уорман. – М.: О. Г. И., 2002. – 607 с. (Материалы
и исследования по истории русской культуры.
Вып. 8). – С. 421.
43. Федорченко, В. И. Двор российских
императоров: Энциклопедия биографий [Текст] /
В. И.
Федорченко. –
Красноярск:
АСТ;
Издательские проекты, 2004. – 558 с.
44. Федорченко, В. И. Свита российских
императоров [Текст] / В. И. Федорченко: в 2 кн. –
М.: АСТ, 2005. – Кн. 1. А-Л. – 526 с.; кн. 2.
М-Я. – 535 с.
45. Шепелев, Л. Е. Чиновный мир России:
ХVIII – начало ХХ в. [Текст] / Л. Е. Шепелев. –
СПб.: Искусство, 2001. – 479 с.
46. Элиас,
Н.
Придворное
общество:
исследования по социологии короля и
придворной аристократии [Текст] / Н. Элиас. –
М.: Языки славянской культуры, 2002. – 368 с.
47. Эрланже, Ф. Эпоха дворов и королей.
Этикет и нравы в 1558–1715 гг. [Текст] /
Ф. Эрланже. – Смоленск: Русич, 2005. – 284 с.
Л. В. Выскочков
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Bibliograficheskij spisok
1. Ageeva, O. G. Diplomaticheskij ceremonial
imperatorskoj
Rossii XVIII vek [Tekst] /
O. G. Ageeva. – M.: Novyj hronograf, 2013. – 928 s.
2. Ageeva, O. G. Evropeizacija russkogo dvora
1700–1796 gg. [Tekst] / O. G. Ageeva. – M.: IRI
RAN, 2006. – 264 s.
3. Ageeva, O. G Imperatorskij dvor Rossii,
1700–1796 gody [Tekst] / O. G. Ageeva. – M.:
Nauka, 2008. – 380 s.
4. Akul'shin, P. V. Prosveshhennaja bjurokratija i
russkaja provincija v pervoj polovine HIH v. (po
materialam Penzenskoj, Rjazanskoj, Tambovskoj i
Tul'skoj gubernij) : avtoref. dis. … d-ra ist. nauk. –
M.: Moskovskij tehnicheskij gos. un-t, 2004. – 46 s.
5. [Bardovskaja L. V.] Carskoe Selo. Letnjaja
imperatorskaja rezidencija / avtor vstup. slova
I. P. Sautov, avtor teksta L. V. Bardovskaja.
Posvjashhaetsja
300-letiju
Carskogo
Sela.
[Al'bom]. – SPb.: Al'fa-kolor, 2005. – 208 s.
6. Vyskochkov, L. V. Budni i prazdniki
imperatorskogo dvora [Tekst] / L. V. Vyskochkov. –
SPb.: Piter, 2011. – 493 s.
7. Vyskochkov, L. V «Byt' damam v russkom
plat'e»: Paradnyj kostjum pridvornyh dam v pervoj
polovine HIH v. [Tekst] / L. V. Vyskochkov //
Prizvanie – istorija: Tr. Istorich. f-ta SanktPeterburgskogo un-ta. № 2 : sbornik nauchnyh
statej. K 55-letiju professora Ju. V. Krivosheeva /
SPbGU. – SPb.: B.i., 2010. – S. 181–188.
8. Vyskochkov, L. V. Vinnyj pogreb Zimnego
dvorca pri imperatore Nikolae I [Tekst] /
L. V. Vyskochkov // Istorija Peterburga. – 2002. –
№ 2 (6). – S. 51–55.
9. Vyskochkov, L. V. «Dvor nahodilsja v to
vremja v Carskom Sele» (ocherki povsednevnoj
zhizni Imperatorskoj sem'i v konce HVIII – pervoj
polovine HIH veka) [Tekst] / L. V. Vyskochkov //
Ekaterininskij sobor. Al'manah. 2008. Vyp. 2. –
SPb.: Genio Loci, 2008. – S. 74–103; Vyp. 3. – SPb.:
Genio Loci, 2009. – S. 68–100.
10. Vyskochkov, L. V. Imperatorskij dvor kak
social'nyj institut russkogo obshhestva [Tekst] /
L. V. Vyskochkov // Vlast', obshhestvo i reformy v
Rossii: istorija, istochniki, istoriografija : materialy
Vserossijskoj nauchnoj konferencii 6–7 dekabrja
2006 g. – SPb.: Olearis Press, 2007. – S. 129–139.
11. Vyskochkov, L. V. Napitki, podavavshiesja k
stolu sem'i Nikolaja I [Tekst] / L. V. Vyskochkov //
Zhizn' dvorca: Publichnoe i privatnoe : sb. st. po
materialam nauchno-prakticheskoj konferencii GMZ
«Petergof» (Problemy sohranenija kul'turnogo
nasledija. HHI vek. IV). Avtory koncepcii proekta:
E. Ja. Kal'nickaja, L. V. Nikiforova. – SPb.:
Evropejskij dom, 2014. – S. 176–185.
12. Galushkin, N. V. Sobstvennyj Ego
Imperatorskogo Velichestva Konvoj [Tekst] /
N. V. Galushkin. – M.: Rejtar#, 2004. – 347 s.
13. Dvor monarha v srednevekovoj Evrope:
javlenie, model', sreda [Tekst] / pod. red.
N. A. Hachaturjan. – Vyp I. – M.; SPb.: Aletejja,
2001. – 352 s.
14. Domnina, I. I. Istorija rossijskogo
imperatorskogo dvora. Formirovanie obrjadov
zhiznennogo cikla rossijskih imperatorov (pervaja
chetvert' HVIII – seredina HIH v.) : avtoref. …
kand. ist. nauk. – SPb.: SPbGU jekonomiki i
finansov, 2001. – 28 s.
15. Zaharova, O. Ju. Svetskie ceremonialy v Rossii
XVIII –
nachala
XX
v.
[Tekst] /
O. Ju. Zaharova – M.: Centrpoligraf, 2001. – 349 (2) s.
16. Zimin, I. V. Vzroslyj mir imperatorskih
rezidencij. Vtoraja chetvert' HIH – nachalo HH v.
[Tekst] / I. V. Zimin. – SPb.: Centrpoligraf; MiMDel'ta, 2010. – 560 s.
17. Zimin, I. V. Devjatov, S. V. Dvor rossijskih
imperatorov : jenciklopedija zhizni i byta [Tekst] /
I. V. Zimin, S. V. Devjatov : v 2-h tomah. – M.:
Kuchkovo pole, 2014. – 1176 s.
18. Zimin, I. V. Zimnij dvorec. Ljudi i steny.
Istorija imperatorskoj rezidencii. 1762–1917
[Tekst] / I. V. Zimin. – M.: Centropoligraf, 2012. –
740 s.
19. Zimin, I. V. Ljudi Zimnego dvorca.
Monarshie osoby, ih favority i slugi [Tekst] /
I. V. Zimin. – M.: Centrpoligraf, 2014. – 718 s.
20. Zimin, I. V. Carskie den'gi. Dohody i
rashody Doma Romanovyh [Tekst] / I. V. Zimin. –
M.: Centropoligraf, 2013. – 688 s.
21. Zimin, I. V., Orehova, L. V., Musaeva,
R. Iz istorii zubovrachevanija, ili Kto lechil zuby
rossijskim monarham [Tekst] / I. V. Zimin. – M.:
Centrpoligraf, 2013. – 380 s.
22. Zimnij dvorec: Ocherki zhizni imperatorskoj
rezidencii. T. 1. HVIII – pervaja tret' HIH veka
[Tekst] / sost. G. N. Komelova, N. Ju. Guseva,
T. V. Kudrjavceva i dr. ; pod. red. M. Piotrovskogo,
G. Vilinbahova. – SPb.: Liki Rossii, 2000. – 288 s.
23. Keller, E. Je. Peterburgskie priemy: Ocherk
paradnoj
zhizni
imperatorskogo
dvora
i
peterburgskoj aristokratii [Tekst] / E. Je. Keller –
SPb.: Novyj rakurs, 2012. – 309 s.
24. Kljuchevskij, V. O. Aforizmy. Istoricheskie
portrety
i
jetjudy.
Dnevniki
[Tekst] /
V. O. Kljuchevskij – M.: Mysl', 1993. – 416 s.
Российский императорский двор конца ХVIII – первой половины ХIХ в.
как социокультурный институт: итоги и проблемы изучения
125
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
25. Kuz'min, Ju. A. Rossijskaja imperatorskaja
familija. Biobibliograficheskij spravochnik [Tekst] /
Ju. A. Kuz'min. – 2-e izd., dop. i ispr. –SPb.: Dmitrij
Bulanin, 2011. – 440 s.
26. Kjustin, Astol'f de. Rossija v 1839 godu
[Tekst] / A. de Kjustin / per. s fr. Very Mil'chinoj i
Iriny Staf ; pod obshhej red. Very Mil'chinoj ;
kommentarii Very Mil'chinoj i Aleksandra
Ospovata : v 2 t. – M.: Izd-vo im. Sabashnikovyh,
1996. – T. I. – 527 s.; t. P. – 479 s.
27. Lazerson, I. I. Sokolov A. R., Zimin I. V.
Imperatorskaja kuhnja XIX – nachala XX v.
[Tekst] / I. I. Lazerson, A. R. Sokolov, I. V. Zimin. –
M.: Centrpoligraf, 2014. – 350 s.
28. Logunova, M. O. Traurnyj ceremonial v
Rossijskoj imperii v XVIII–XIX vv. [Tekst] :
avtoref. dis. … kand. ist. nauk. – SPb.: B. i., 2010. –
24 s.
29. Logunova, M. O. Pechal'nye ritualy
imperatorskoj Rossii [Tekst] / M. O. Logunova – M.,
SPb.: Centrpoligraf, 2011. – 81 s.
30. Massi, Sjuzanna. Pavlovsk. Zhizn' russkogo
dvorca [Tekst] / Sjuzanna Massi. –3-e izd. – SPb.:
Liki Rossii, 1997. – 480 s.
31. Matveev, V. A. Strast' vlasti i vlast' strasti:
Istoricheskoe povestvovanie o nravah korolevskogo
dvora Anglii XVI–XX vv. [Tekst] / V. A. Matveev. –
M.: Respublika, 1997. – 368 s.
32. Medicina i imperatorskaja vlast' v Rossii:
Zdorov'e imperatorskoj sem'i i medicinskoe
obespechenie pervyh lic Rossii v HIH – nachale HH
v. Po materialam dejatel'nosti Pridvornoj medicinskoj
chasti Ministerstva imperatorskogo dvora Ego
Imperatorskogo Velichestva. 1 janvarja 1843–15
ijunja
1918
g.
[Tekst] /
pod
red.
G. G. Onishhenko. – M.: Medija Press, 2008. – 328 s.
33. Molin, Ju. A. Romanovy: put' na Golgofu:
vzgljad sudebno-medicinskogo jeksperta [Tekst] /
Ju. A. Molin. – SPb.: Sudarynja, 2002. – 568 s.
34. Nahapetov, B. A. Tajny vrachej doma
Romanovyh
[Tekst]
:
monografija /
B. A. Nahapetov. – M.: Veche, 2000, 2005. – 319 s.
35. Nahapetov, B. A. V popechenii o
gosudarevom zdravii (lejb-mediki rossijskih
imperatorov) [Tekst] / B. A. Nahapetov – M.:
Sputnik, 2003. – 229 s.
36. Nesmejanova, I. I. Rossijskij imperatorskij
dvor pervoj poloviny HIH veka [Tekst] : avtoref. …
kand. ist. nauk. – Cheljabinsk: Cheljabinskij gos. unt, 2002. – 24 s.
37. Nesmejanova, I. I. Rossijskij imperatorskij
dvor pervoj poloviny XIX veka kak sociokul'turnyj
fenomen [Tekst] : monografija / I. I. Nesmejanova. –
126
Cheljabinsk:
MOU
VPO
«Juzhno-Ural'skij
professional'nyj institut», 2007. – 362 s.
38. Ogarkova, N. A. Ceremonii, prazdnestva,
muzyka russkogo dvora. XVIII – nachalo XIX veka
[Tekst] / N. A. Ogarkova. – SPb.: Dmitrij Bulanin,
2004. – 348 s.
39. Pleshkov, V. N. Chernotelyj chelovek
zharkih stran. Amerikanskie negry pri dvore
rossijskih imperatorov [Tekst] / V. N. Pleshkov //
Rodina. – 2003. – № 3. – S. 46–49.
40. Pri dvore rossijskih imperatorov. Kostjum
XVIII – nachala XX veka v sobranii Jermitazha
[Tekst] / Redaktor: Elena Krutova. – SPb.: Izd-vo
Gos. Jermitazha, 2014. – T. 1–264; T. 2. – 448 s.
41. Tarasova, N. I. Livrejnyj kostjum v sobranii
Jermitazha: Iz opyta atribucionnoj raboty hranitelja
kollekcii [Tekst] / N. I. Tarasova // Voprosy
muzeologii. – Vypusk № 1(3). – 2011. – S. 133–140.
42. Uortman, Richard. Scenarii vlasti: Mify i
ceremonii russkoj monarhii ot Petra Velikogo do
smerti Nikolaja I [Tekst] / Richard Uorman. – M.:
O. G. I., 2002. – 607 s. (Materialy i issledovanija po
istorii russkoj kul'tury. Vyp. 8). – S. 421.
43. Fedorchenko, V. I. Dvor rossijskih
imperatorov: Jenciklopedija biografij [Tekst] /
V. I. Fedorchenko. – Krasnojarsk: AST; Izdatel'skie
proekty, 2004. – 558 s.
44. Fedorchenko, V. I. Svita rossijskih
imperatorov [Tekst] / V. I. Fedorchenko: v 2 kn. –
M.: AST, 2005. – Kn. 1. A-L. – 526 s.; kn. 2. M-Ja. –
535 s.
45. Shepelev, L. E. Chinovnyj mir Rossii:
HVIII – nachalo HH v. [Tekst] / L. E. Shepelev –
SPb.: Iskusstvo, 2001. – 479 s.
46. Jelias,
N.
Pridvornoe
obshhestvo:
issledovanija po sociologii korolja i pridvornoj
aristokratii [Tekst] / N. Jelias. – M.: Jazyki
slavjanskoj kul'tury, 2002. – 368 s.
47. Jerlanzhe, F. Jepoha dvorov i korolej. Jetiket
i nravy v 1558–1715 gg. [Tekst] / F. Jerlanzhe. –
Smolensk: Rusich, 2005. – 284 s.
Л. В. Выскочков
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008(091)
Ю. И. Пивоварова
Роль женщины в литературном салоне
(на материале русской культуры начала XIX в.)
Выполнено по материалам Российской научной конференции «Творческая личность-2014: поступок и образ»
Литературный салон – это значимое социокультурное явление, выполнявшее просветительские и досуговые
функции. В начале XIX в. в России существовало большое количество литературных салонов с женщинами во
главе. Самыми знаменитыми хозяйками салонов были З. Волконская, E. Ростопчина, A. Смирнова-Россет и др.
Несмотря на все существовавшие патриархальные традиции, ориентированность культуры на мужчин, что в
первую очередь выражалось в отсутствии женских учебных заведений, женщины смогли занять важное место в
литературных салонах, стать их руководительницами и вдохновительницами. Салонная культура была
заимствована из Франции, где эти собрания культивировали феминистские воззрения. В этих салонах впервые
заговорили о роли женщины в семье и в обществе. Напротив, русский салон не стал источником борьбы
женщин за свои права. Русских салонных женщин интересовал не социальный статус, а роль в эстетическом и
духовном мире дворянской культуры XIX в.
Ключевые слова: салон, хозяйка салона, статус женщины, досуг, женское образование, феминизм.
Ju. I. Pivovarova
A Role of the Woman in a Literary Salon
(based on Russian culture in the beginning of the 19th century)
A literary salon was a significant social and cultural phenomenon that performed functions of enlightenment and
leisure. There were a lot of literary salons in Russia headed by women in the 19th century. Z. Volkonskaya, Ye.
Rostopchina, A. Smirnova-Rosset were the most famous salon hostesses. In spite of patriarchal traditions, man-oriented
culture what was reflected in the absence of women’s schools, the women managed to occupy an important place in the
literary salons, became their heads and inspirations. The salon culture came from France where these gatherings
developed feministic attitudes. People were speaking about the role of women in the family and within the society of
the salons for the first time. On the contrary, a Russian salon did not become a source of the women’s struggle for their
rights. Russian salon women were interested not in the social status but in the role of the aesthetic and spiritual world of
the noble culture of the19th century.
Keywords: a salon, a hostess of the salon, a status of the woman, leisure-time, women’s education, feminism.
Роман Льва Толстого «Война и мир» начинается со сцены великосветского салона, хозяйкой
которого является Анна Павловна Шерер. Совсем не случайно автор знаменитой эпопеи выбирает на «роль» хозяйки салона женщину. Дело
в том, что в русской культуре начала XIX в. литературные салоны во главе с женщиной были
обычным явлениям, несмотря на все патриархальные традиции, существовавшие в тот период. Нам известны салоны Волконской, Ростопчиной, Смирновой-Россет, Пономаревой и многих других. Вопрос заключается не только в том,
почему существовало так много салонов с жен-
щинами во главе, а в том, какую роль они в них
играли.
Если пробежаться по западной литературе,
посвященной салонам, то обнаружится, что
большая часть этих трудов посвящена гендерному вопросу, значению салонов в повышении статуса женщины. Напротив, русская исследовательская литература будет построена на изучении вопроса о роли женщины как вдохновительницы, идейном и творческом источнике салона.
Различия отечественных и зарубежных литературных салонов обнаруживаются уже на стадии их возникновения и первых этапах развития.
____________________________________________
© Пивоварова Ю. И., 2015
Роль женщины в литературном салоне (на материале русской культуры начала XIX в.)
127
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
Итак, светские салоны во Франции возникают
еще в начале XVII в. и сразу же превращаются в
центры культурной жизни государства. «Французские аристократические и полубуржуазные
салоны этого времени становятся не столько местом приема почетных гостей и знатных визитеров, сколько специфическим пространством интеллектуального общения и дебатов…» [7, с. 32].
Идейным вдохновителем, хозяйкой салона была
женщина (фр. salonnière), которая по своему вкусу и интуиции подбирала гостей. Это были поэты, писатели, музыканты, художники. У каждого из гостей была определенная роль в соответствии с его родом деятельности. Особенность
салона заключалась в том, что он не устанавливал социальных рамок приглашенных гостей.
Хозяйка салона придумывала темы для бесед,
задавала нужный тон и просто создавала уютную, творческую атмосферу. Она подбирала гостей в соответствии с темой вечера, четко следила
за ходом беседы. Салоны часто были пристанищем для инакомыслящих философов того времени. Хозяйки салонов имели большой авторитет в
светских кругах, и их мнение по поводу того или
иного произведения искусства часто влияло на
настроение всего общества. Хозяйки салонов создавали моду на те или иные литературные или
музыкальные произведения, на определенных
авторов, на оформление комнат в доме, стиль в
одежде и украшениях.
Тесные взаимоотношения с Францией, начиная с середины XVIII в., оказывали сильное влияние на аристократическую культуру Москвы и
Петербурга. В результате этого влиния и возникла такая сфера досуга, как салон. Однако, по словам Е. Н. Палий, «…в России XVIII века литературные салоны так и не сложились, поскольку
женщина-литератор – явление редкое, чаще это
молодые писатели» [6, с. 78], поэтому расцвет
салонной культуры в России приходится только
на начало XIX в.
Отношение общества к женскому литературному творчеству, конечно же, было негативным.
Но именно с литературы, как считал Ю. М. Лотман, начинается вхождение женщины в так
называемый «мужской мир». Если «Петровская
эпоха вовлекла женщину в мир словесности: от
женщины потребовали грамотность» [5, с. 48], то
XIX век дал грамотной женщине право определять атмосферу литературного салона.
Образованных женщин было мало. И потому
появление в свете женщины не только грамотной, но и смеющей рассуждать наравне с мужчи128
нами было редкостью и с восторгом принималось «мужским лицом».
Женщины начала XIX в. все еще редко учились в учебных заведениях. В конце XVIII –
начале XIX в. у девушек было три пути в получении образования. Во-первых, Смольный институт, в котором девушки обучались девять лет,
начиная с пяти-шести. Учиться там было почетно, однако доступно чаще всего детям, родители
которых имели хорошие связи, да и обучение,
«несмотря на широкие замыслы, было поверхностным» [5, с. 79]. Помимо Смольного института, к концу XVIII в. возросло количество частных
пансионов (второй способ получения образования). И здесь уровень обучения очень часто оказывался невысоким. Главными предметами являлись языки и танцы. Пансионская система образования была направлена на то, чтобы девушка
вышла замуж и стала хорошей женой. Третий
вид женского образования и самый распространенный – домашнее. Здесь девочка попадала под
надзор гувернантки. Такое образование предполагало навыки бытового общения на одном или
двух иностранных языках, умение танцевать, вести себя в обществе, петь, играть на музыкальном инструменте и поверхностное знание истории и словесности. Качество обучения здесь зависело не только от учителей, но и от состоятельности семьи. В университетах женщины не
учились.
На наш взгляд, активная роль женщин, как
хозяек салонов, так и их посетительниц, обуславливалась стремлением выйти за рамки сугубо домашнего чтения, жаждой познания, просвещения и самоутверждения. Если мужчины
посещали и салоны, и университеты, то для
женщин существовал только салон, место, в котором встречались индивидуальности для свободной, непринужденной беседы, привнося каждый раз что-то новое. «Тот тип высокодуховной
женщины <…> сложился под воздействием русской литературы и культуры эпохи» [5, с. 88].
Нельзя не сказать о сходствах и различиях
французских и русских салонов в данном контексте. Первое сходство, на наш взгляд, заключается в том, что салон и во Франции и в России
был в большей степени порождением женской
культуры. На это указывает И. Клейн в книге
«Пути культурного импорта: Труды по русской
литературе XVIII века». «Салон существовал в
определенном гостеприимном доме, причем тон
здесь задавала хозяйка дома – салон представляет собою явление женской культуры» [4, с. 468].
Ю. И. Пивоварова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
С тем, что салон – «явление женской культуры»,
спорить не приходится. Можно бесконечно перечислять как хозяек французских салонов (мадам де Рамбуйе, Нинон де Ланкло, маркиза дю
Деффан, Жюли Леспинас, мадам де Рекамье и
др.), так и русских (З. А. Волконская, А. П. Елагина, К. К. Павлова, Е. П. Ростопчина и др.). Эту
же мысль подчеркивает отечественный исследователь западноевропейской культуры А. А. Скакун в своей статье «Французская культура XVII
века и ее восприятие в России»: «Салоны XVII в.
породили феномены женской эпистолярной прозы и мемуаристики (М. де Севинье, М.-М. де
Лафайет, Ф. де Ментенон, мадам де Лонгвиль,
мадемуазель де Монпансье и др.), а также значительно способствовали процессу зарождения
женской субкультуры в целом (М. де Скюдери,
мадам д’Онуа, мадам д’Оней и др.)» [7, с. 32–33].
Однако автор рассматривает французские салоны как ранние формы феминистского движения, чего, на наш взгляд, нельзя сказать о российских салонах, и в этом самое главное отличие. В статье В. В. Бунтури мы находим следующее: «…несмотря на роль женщины как законодательницы литературного вкуса в обеих
культурах, в России отношение к женщине
окрашено преимущественно в романтические
тона. Во Франции же женщина ко второй половине XVIII столетия добивается общепризнанного интеллектуального и частично общественного
равенства с мужчиной» [1, с. 74]. В подтверждение этому можно добавить то, что «европейские
салоны XVII–XVIII вв. (французские и английские прежде всего) предстают как первые опыты
расширения социального пространства для женщин, интеллектуального общения женщин и
мужчин вне семьи, а также как первые попытки
женских объединений по интересам, по-своему
способствовавших формированию женского сознания, феминистского по своей сути» [8].
Следует отметить, что не только во Франции,
но и, например, в Германии «салоны явились
первой серьезной попыткой эмансипации женщин» [3, с. 93]. Здесь салоны достигают расцвета
в период немецкой классической литературы,
эпоху романтизма. Представители романтического движения выступали за участие женщины
в творчестве культурных ценностей. Для них салон был формой свободного взаимодействия и
влияния людей друг на друга.
Чтобы получить более четкое представление о
роли женщины в русском салоне, разберем петербургский салон Софьи Дмитриевны Понома-
ревой. Софья Дмитриевна (1794–1824) была хозяйкой салона, в рамках которого ею был организован кружок «С. Д. П.» или «Сословие друзей
просвещения». Она получила блестящее домашнее образование, «бойко говорила на нескольких
европейских языках и владела превосходно русским» [2, с. 16], была замужем за А. И. Пономаревым, богатым откупщиком. В 1821 г. в ее доме
был организован салон. Как пишет В. Э. Вацуро,
«в начале двадцатых годов салон с хозяйкой во
главе – культурный факт глубокого смысла» [2,
с. 6]. Среди ее гостей были такие знаменитости в
литературе, как И. А. Крылов, А. Е. Измайлов,
В. И. Панаев, В. К. Кюхельбекер, А. А. Дельвиг.
Как мы видим уже из этого маленького списка, гостями салона Софьи Дмитриевны были одни мужчины. В ее салоне сложился «культ Софии», в соответствии с которым все члены общества боготворили ее. Все эти восхищения хозяйкой выливались в бесконечные стихи, посвященные Софии. Все дело в том, что сентиментальная
эстетика начала XIX в. в России считала женщину благородного происхождения «основным арбитром литературного вкуса». «На ее язык, очищенный от просторечия и вульгаризмов, а с другой стороны – от книжной речи и профессиональных жаргонов, – ориентировался Карамзин,
реформируя язык литературы» [2, с. 6]. Пример
С. Д. Пономаревой, конечно, не единственный,
но дает представление об отношении мужчин к
хозяйкам салона в России.
Французский салон был очень динамично
развивающимся явлением и уже в XVIII в. из института досуга превратился в институт просвещения. Это же можно сказать и о русском салоне, но только в XIX в. Зачастую французские
салоны явились площадкой для обсуждения женского вопроса, что не имело места в русской
культуре. Русские салоны не стали источником
феминистского движения, они были всего лишь
тем самым пространством, в котором женщины
могли посоревноваться с мужчинами в интеллектуальном плане, подискутировать на равных
правах о каком-либо литературном произведении. Русских салонных женщин интересовал не
социальный статус, а роль в эстетическом и духовном мире дворянской культуры XIX в.
Библиографический список
1. Бунтури, В. В. Парижский литературный
салон второй половины XVIII века и
петербургский литературный салон первой трети
Роль женщины в литературном салоне (на материале русской культуры начала XIX в.)
129
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
XIX века: опыт сравнительного анализа [Текст] /
В. В. Бунтури // Вопросы культурологии. –
2009. – № 9. – С. 73–77.
2. Вацуро, В. Э. С. Д. П. Из истории
литературного быта пушкинской поры [Текст] /
В. Э. Вацуро. – М.: Книга, 1989. – 415 с.
3. Гареева, Э. А. Роль литературных салонов в
эмансипации женщин высшего сословия в
период немецкого романтизма XVIII – начала
XIX в. [Текст] / Э. А. Гареева // Вестник ВЭГУ. –
2014. – № 4(72). – Уфа. – С. 89–96.
4. Иоахим Клейн. Пути культурного импорта:
Труды по русской литературе XVIII века [Текст] /
Клейн Иоахим. – М.: Языки славянской
культуры, 2005. – 576 с.
5. Лотман, Ю. М. Беседы о русской культуре.
Быт и традиции русского дворянства (XVIII –
начало XIX века) [Текст] / Ю. М. Лотман. – СПб.:
Искусство-СПб, 1994. – 398 с.
6. Палий, Е. Н. Салон как феномен культуры
России XIX века: традиции и современность
[Текст] : монография / Е. Н. Палий. – М.: НЕФТЬ
и ГАЗ, 2008. – 320 с.
7. Скакун, А. А. Французская культура XVII
века и ее восприятие в России [Текст] /
А. А. Скакун // Альманах кафедры философии
культуры и культурологии и Центра изучения
культуры философского факультета СанктПетербургского
государственного
университета. – СПб.: Санкт-Петербургское
философское общество, 2002. – 256 с.
8. Успенская, В. И. Женские салоны в Европе
XVII–XVIII веков [Электронный ресурс] /
В.
И.
Успенская. –
Режим
доступа:http://tversocium.ru/library/main.php?suba
ction=showfull&id=1283759520&archive=&start_fr
om=&ucat=65&do= (20.09.2014)
130
Bibliograficheskij spisok
1. Bunturi, V. V. Parizhskij literaturnyj salon
vtoroj poloviny XVIII veka i peterburgskij
literaturnyj salon pervoj treti XIX veka: opyt
sravnitel'nogo analiza [Tekst] / V. V. Bunturi //
Voprosy kul'turologii. – 2009. – № 9. – S. 73–77.
2. Vacuro, V. Je. S. D. P. Iz istorii literaturnogo
byta pushkinskoj pory [Tekst] / V. Je. Vacuro. – M.:
Kniga, 1989. – 415 s.
3. Gareeva, Je. A. Rol' literaturnyh salonov v
jemansipacii zhenshhin vysshego soslovija v period
nemeckogo romantizma XVIII – nachala XIX v.
[Tekst] / Je. A. Gareeva // Vestnik VJeGU. – 2014. –
№ 4(72). – Ufa. – S. 89–96.
4. Ioahim Klejn Puti kul'turnogo importa: Trudy
po russkoj literature XVIII veka [Tekst] / Klejn
Ioahim. – M.: Jazyki slavjanskoj kul'tury, 2005. –
576 s.
5. Lotman, Ju. M. Besedy o russkoj kul'ture. Byt
i tradicii russkogo dvorjanstva (XVIII – nachalo
XIX veka) [Tekst] / Ju. M. Lotman. – SanktPeterburg: Iskusstvo-SPb, 1994. – 398 s.
6. Palij, E. N. Salon kak fenomen kul'tury Rossii
XIX veka: tradicii i sovremennost' [Tekst] :
monografija / E. N. Palij. – M.: NEFT'' i GAZ,
2008. – 320 s.
7. Skakun, A. A. Francuzskaja kul'tura XVII veka
i ee vosprijatie v Rossii [Tekst] / A. A. Skakun //
Al'manah kafedry filosofii kul'tury i kul'turologii i
Centra izuchenija kul'tury filosofskogo fakul'teta
Sankt-Peterburgskogo
gosudarstvennogo
universiteta. –
SPb.:
Sankt-Peterburgskoe
filosofskoe obshhestvo, 2002. – 256 s.
8. Uspenskaja, V. I. Zhenskie salony v Evrope
XVII–XVIII
vekov
[Jelektronnyj
resurs] /
V.
I.
Uspenskaja. –
Rezhim
dostupa:http://tversocium.ru/library/main.php?subac
tion=showfull&id=1283759520&archive=&start_fro
m=&ucat=65&do= (20.09.2014)
Ю. И. Пивоварова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008(091)
К. А. Пугачева
«Сценарий власти» и церемониальная культура Петергофа в эпоху Николая I
В статье анализируется традиция петергофских праздников в эпоху Николая I с точки зрения
церемониальной культуры и идеи «сценариев власти», предложенной Р. Уортманом. Под «сценарием власти»
понимаются «индивидуальные способы презентации императорского мифа». Лейтмотивами «сценария»
Николая I становятся тема семьи и идея принятия трона против воли. В связи с этим важной сюжетной линией
является разделение жизни на частную (семейную) и публичную (рабочую). Идеализация счастливого брака и
нежных взаимоотношений родителей и детей сочетается с аскетизмом императорской работы и пышностью
приличных для империи церемониалов. В статье анализируется топографическая привязка сюжетных линий
«сценария власти» на примере Петергофа. Автор показывает, как топографически закрепляется эта идея:
Александрия становится семейным очагом, частным миром, Нижний парк с Большим дворцом и фонтанами –
официальной парадной зоной. Подчеркивается такая биполярность пространства «действами»,
совершавшимися в Петергофской резиденции. Приводится основной порядок Петергофских празднований и
церемониальные особенности некоторых из них. Сценарий власти реализовывался в двух типах «действ» –
«больших» и «малых». Под «большими действами» понимаются сами церемониалы с четко прописанным
регламентом (большие выходы), под «малыми действами» – так называемые «культурные перформансы»
(семейные чаепития на глазах у публики).
Ключевые слова: придворная культура, церемониальная культура, ритуал, перформанс, репрезентация
власти, сценарии власти.
K. А. Pugachiova
"The Scenario of Power" and the Ceremonial Culture of Peterhof in the Time of Nicholas I
This article presents the tradition of the Peterhof celebrations in the time of Nicholas I from the point of view of the
ceremonial culture and the idea of "the scenario of power" offered by R. Wortman. "The scenario of power" is
"individual ways of presentation of the imperial myth". The basis of "the scenario of power" becomes the family and the
idea of not acceptance of the throne. In this regard the important subject line is differentiation between private (family)
and official (work) life, idealization of happy marriage and gentle relationship of parents and children is combined with
asceticism of imperial work and splendour of imperial ceremonials. This article presents the topographical binding of
subject lines of "the scenario of power" on the example of Peterhof. The author shows how the main idea of "the
scenario of power" of Nicholas I is consolidated topographically – Alexandria becomes a family center, a private world,
the Lower park with the Gгаnd Palace and fountains is an official center. This bipolarity of the area is emphasized by
"actions" happened in the Peterhof residence. The basic scenario of Peterhof celebrations and ceremonial features of
some of them is provided. The scenario of power was implemented into two types of "actions" – "big" and "small". The
"big actions" are ceremonials with accurate regulations (big imperial exits), the "small actions" are so-called "cultural
performances" (family tea drinking in the face of the public).
Keywords: court culture, ceremonial culture, ritual, performance, representation of power, scenarios of power.
Петергофу посвящено немало исследований,
прежде всего, искусствоведческих, анализирующих художественные особенности памятника,
или исторических, описывающих жизнь императорской семьи в Петергофе. Такие работы, как
правило, проблему дворцовых церемониалов обходят стороной, потому что ритуальные формы
поведения ничего не добавляют памятнику, понимаемому как самоценный эстетический объект. Проблема исследования церемониалов и поведенческих протоколов в Петергофском пространстве может быть поставлена именно сейчас,
поскольку сегодня по-новому видятся возможно-
____________________________________________
© Пугачева К. А., 2015
«Сценарий власти» и церемониальная культура Петергофа в эпоху Николая I
131
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
сти исследования ритуальной и церемониальной
культуры.
На сегодняшний день существует два подхода
к изучению ритуала. В первом он связан с изучением мифа, с архаической культурой. Ритуал
воспринимается как, прежде всего, воспроизведение, повторение, как неизменное, его смысл –
в прошлом, в формировании мифологической
картины мира. Другой связан с концепцией
«перформативного поворота» – когда мир создается действием, событием, акцент делается не на
неизменные элементы, а на «исполнение» ритуала (перфоманс), которое каждый раз уникально и
дает возможность вкладывать актуальное содержание в канонические формы.
В перформативном ключе написана работа
Р. Уортмана «Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии». «Сценарий власти», по
Уортману, – «это описание индивидуальных способов презентации императорского мифа» [11,
с. 22]. Совокупность придворных церемониалов
и праздников он рассматривает как единую многоактную драму, «сценарий, в котором одни и те
же темы разрабатываются применительно к конкретным случаям и обстоятельствам». Такой
«сценарий» обнародовался в манифестах и церемониях, с которых начиналось каждое царствование. Во время коронации императора сценарий
освящался церковью и получал публичное ритуальное одобрение. Основные темы сценария разрабатывались на протяжении всего царствования
во время церковных и светских праздников» [11,
с. 22]. Как пишет Уортман, «пышные представления, требовавшие от русской монархии неимоверных расходов и затрат времени, свидетельствуют о том, что русские монархи и их советники считали символику и образность церемоний
насущно необходимыми для осуществления власти. Все эти представления привязывали подданных к престолу в не меньшей степени, чем те
вознаграждения и доходы, которые им приносила государственная служба. Церемониальные
тексты описывали события, выявляя их высшее
значение, и предписывали реакцию, которую они
должны были вызывать» [11, с. 22].
Исследований, написанных в подобном ключе
и посвященных специально Петергофу, немного.
Среди них – глава из книги Л. В. Никифоровой,
но она ограничена XVIII в. [10, с. 765], и работа
А. С. Лосевой, посвященная резиденциям эпохи
132
Николая I [8, с. 22]. Петергофу интересующей
нас эпохи здесь отводится значительное место.
По Р. Уортману, главная задача «сценария»
Николая I – воплощение идеального брака. Репрезентация счастливого супружества была, с
одной стороны ответом на династические проблемы наследования, с другой – адаптацией в
политических целях образа брака по любви, возможно, не столько реально распространенного в
это время, сколько литературно идеализированного. Подчеркнуто рыцарское поведение императора по отношению к супруге, которое отмечено многочисленными мемуаристами и, вроде
бы, противоречит хорошо известным любовным
увлечениям Николая I, означало нечто большее,
чем обычное чувство мужа к жене. Супружеская
любовь была представлена как благородный акт
самозабвенной преданности, как образец поведения для подданных в домашней и служебной обстановке. Николай I был первым императором,
который четко разграничивал в своем «сценарии» частную жизнь семьи, в которой он выступал в роли мужа и отца, и публичную, где он был
императором. Николай неоднократно подчеркивал, что он взошел на престол не по собственному желанию, а по воле брата. Исполняя долг, он
принес в жертву собственный покой и семейное
счастье. Эта своего рода канонизированная интерпретация восшествия на престол была хорошо
известна. Николай «служил» императором со
всем усердием и самоотверженностью, по отношению к супруге и детям он был нежным и любящим мужем и отцом.
Нам важно подчеркнуть новизну такого сюжета репрезентации, а также его пространственную организацию. Места «службы» и «дома»
были пространственно разделены, по-разному
стилистически организованы. С этой точки зрения А. С. Лосева характеризует Петергоф, который с 1832 г. становится официальной летней
резиденцией Николая I [8, с. 6]. Приезжая в Петергоф, члены царской семьи размещались не в
Большом дворце, а в новых маленьких постройках [8, с. 3]. Специально для Александры Федоровны Николай строит Александрию и Коттедж,
уединенный семейный дом, и наглядно играет
прописанный сценарий, так что идея разделения
публичной и частной жизни оказывается топографически закреплена.
Семейный «сценарий», который демонстрировал Николай, исследователями трактуется поК. А. Пугачева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
разному. Д. С. Лихачев, описывая парковые затеи Александрии, называл их «любимыми развлечениями сентиментального деспота» и видел
в них «лицемерие и сентиментальность», которые «пронизывали собой весь быт чиновничьей
бюрократии тогдашней России» [7, с. 33–34].
А. С. Лосева же показывает, что это целенаправленное следование заданной программе – репрезентации политической идеализации счастливого
брака. Обращаясь к страницам мемуаров Александры Федоровны, А. С. Лосева обращает внимание не на искренность или лицемерие, но на
«нарочитое выпячивание ценностей частного
мира»: «В эпоху Аничкова дворца еще не было
необходимости выгораживать свой частный мир
или, говоря словами императрицы, отстаивать
право “быть домоседкой... предпочитать хороший летний вечер всем балам в мире, а задушевную беседу осенью у камелька – всем зимним
нарядам”». Александра Федоровна вряд ли до
конца искренна в своих словах, тем не менее,
важно, что в этой фразе нарочито выпячиваются
ценности частного мира. Декларативная, даже
искусственная обособленность всего частного
появляется в Коттедже» [8, с. 59].
Александрия с Коттеджем и Большой дворец
в Петергофе, подобно Аничкову и Зимнему
дворцам в Петербурге, представляли собой уютный дом (частный мир семьи) и официальную
парадную резиденцию (место службы). Собственно, в парадное пространство Петергоф с
Большим дворцом превратились еще в царствование Екатерины. Как пишет А. С. Лосева, Николай I «”отредактировал” сложившийся до него
петергофский текст» [8, с. 7], то есть усилил звучание уже сложившейся темы и развил ее, противопоставив Александрию.
Каждая императорская резиденция использовалась, как правило, в определенное время года.
Петергофу отводились летние месяцы. Камерфурьерские журналы нам показывают, что в Петергоф императорская семья приезжала в конце
мая – начале июня и жила по август, иногда захватывая сентябрь.
Повседневная жизнь каждого члена императорской фамилии в летние месяцы была очень
насыщена и наполнена различными поездками,
встречами, приемами, смотрами парадов. Так, по
камер-фурьерским журналам мы можем проследить, что каждое утро Николай Павлович отправлялся из Александрии, где жил, в Большой
Петергофский дворец. Здесь он принимал с докладами и работал около двух часов в Дубовом
кабинете Петра I. Также в его график каждое
воскресное утро была включена литургии. Зачастую эти литургии проходили в придворной
церкви Петра и Павла, но могли совершаться и в
церкви Святого Александра Невского в Александрии. В Большом дворце «малый выход» осуществлялся очень часто из Картинного зала и
дальше по северной анфиладе дворца.
Из мемуаров и записок путешественников
становится ясно, что в Большом дворце происходили приемы высоких иностранных гостей и парадные обеды. Так, полковник Гагерн, сопровождавший в 1839 г. нидерландского принца
Александра Оранского, описывая свое пребывание в Петергофе, отмечает, что на гофмаршальском обеде, который давали в Большом Петергофском дворце, гостей принимал гофмаршал
князь Николай Долгорукий без самого императора [4, с. 666].
Современники оставили немало заметок о
том, насколько полна жизнь двора праздниками
и увеселениями. Так, Гагерн пишет: «При русском дворе праздники следуют один за другим,
но редко узнаете заранее, что происходит, где,
как, в какой форме быть. Все это делается известным обыкновенно за час за два, и тогда постоянно поднимается тревога и торопливость,
чтобы узнать все это в точности. В особенности
на дачах места увеселений меняются постоянно,
и в большинстве случаев сам государь назначает
их в последний момент» [4, с. 678]. Важно заметить, что двор находился как бы постоянно в состоянии готовности, мобилизованности, что составляло важный компонент придворного быта.
Реализация сценария власти Николая I как
«социальной драмы» счастливого брака была в
значительной мере связана именно с Петергофом
и «исполнялась» в двух типах действ. Во-первых,
это «большие действа», собственно церемониалы
(бракосочетаний, крестин) с фиксированным регламентом проведения и составом участников
или большие придворные праздники. Во-вторых,
«малые действия», которые можно назвать
«культурным перформансом» или «жестом». По
словам Дж. Александера, «культурный перфоманс» – это процесс, в котором актеры раскрывают другим смысл социокультурной ситуации.
При этом смысл не обязательно должен соответствовать действительности, но именно ему
«Сценарий власти» и церемониальная культура Петергофа в эпоху Николая I
133
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
должны поверить другие» [12, с. 33–34]. По
К. Г. Исупову, «жест» – это универсалия культуры, способ вневербальной передачи информации
и общения, в широком смысле – тип изобразительно-выразительного
поведения,
минипоступок и элемент поступания» [6, с. 115].
Два главных и самых ярких, как их называет
И. И. Несмеянова, «гражданско-личностных»
праздника царской семьи отмечались в Петергофе [9, с. 167] – дни рождения Николая I (25
июля) и Александры Федоровны (1 июля). День
рождения императора был довольно скромен, по
сравнению с днем рождения императрицы. Так,
по записям камер-фурьерского журнала за июнь
1836 г. мы можем восстановить порядок проведения дня рождения Николая. С утра был назначен развод полков, после чего император прибыл
в Большой дворец в свои апартаменты. «К 11 часам на половину, бывшую покойного императора
Александра I в Голубую и Малиновую комнаты,
прибыли составлявшие высочайшую свиту, а
также приезжие из С.-Петербурга – дамы в круглых платьях, а кавалеры в парадных мундирах и
лентах военных и шарфах» [1, л. 41об-42]. Члены
императорской семьи собрались в апартаментах
императрицы, после чего вышли в Голубую комнату и по восточной галерее пошли в церковь на
литургию. После литургии все собрались в Картинной комнате (гости поднимались по дубовой
лестнице), где императрица принимала поздравления в следующем порядке: от статс-дам, фрейлин, членов Государственного Совета, генерал- и
флигель-адъютантов, первых и вторых чинов
двора, гвардейского корпуса, генерал-майоров
[1, л. 42–42об].
Затем императорская семья отъезжала в Александрию и возвращалась к обеду, который давался в Большом зале (ныне Тронный зал), в Чесменском зале играла музыка лейб-гвардии конного полка. К вечеру все действа были перенесены в Нижний парк во дворец Монплезир, где был
назначен бал. По окончании всего праздника Николай Павлович вместе в супругой Александрой
Федоровной и дочерьми вернулся в Александрию [1, л. 43, 46].
День рождения Александры Федоровны (1
июля) протекал примерно по такому же сценарию, но был масштабнее, пышнее. Церемониал
включал те же ритуально-процессуальные действия, но к ним прибавлялось больше светских
праздничных мероприятий. Таким образом, по134
мимо использования парадных интерьеров дворца, задействовались также помещения первого
этажа. Так, в 1836 г. вечером в восточной галерее
Большого дворца, а также в палатке у Корпуса
под Гербом накрывались столы для тех, кто не
был приглашен к Высочайшему ужину [1, л. 17].
К циклу дней рождений добавился еще один
праздник, закрепивший семейный сюжет Петергофской сценографии императорского сценария
власти. В 1839 г. Петергоф и Большой дворец
были включены в Церемониал бракосочетания
княжны Марии Николаевны с герцогом М. Лейхтенбергским как заключительный этап празднований. Были организованы маскарад и иллюминация.
В Петергофе в результате сложился целый
семейный календарный сезон, который открывался днем рождения императора 25 июня, а завершался годовщиной коронационных торжеств
22 августа. «На протяжении многих десятилетий
в Петропавловском храме устраивались пышные
богослужения в дни семейных торжеств. День
рождения императора праздновали 25 июня, императрицу Александру Федоровну поздравляли 1
июля, именины трех великих княжон – Марии,
Ольги и Александры – тоже приходились на летние месяцы. 22 августа, в «день коронования Их
Императорских Величеств – Императора Николая I и Императрицы Александры Федоровны»,
служили благодарственные молебны в честь
венценосной четы» [3, с. 117]. Дни обручения и
венчания Ольги Николаевны были назначены на
дни рождения Николая Павловича и Александры
Федоровны. В этой календарной магии трудно
разделить «надежду на такой же счастливый
брак, как у родителей» [3, с. 117], и демонстрацию семейной идиллии.
Плотность календарных дат летнего сезона, с
одной стороны, всего лишь стечение обстоятельств. А вот их топографическая привязка к Петергофу и превращение резиденции в двоякую (династическую, государственную и то же время
частную, семейную) – результат вполне целенаправленный.
Местом проведения парадных торжеств были
Большой дворец, Нижний и Верхний парки. Во
время парадных приемов и праздников внутренние помещения Большого дворца использовались
следующим образом. Обеды давались в Белой
столовой и Тронном зале, иногда дополнительные столы накрывали в Купеческом, ныне ТанК. А. Пугачева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
цевальном. Собирались и принимали гостей в
Картинном зале, Китайских кабинетах. Оркестр
зачастую располагался в Чесменском зале. Все
торжества включали литургию в придворной
церкви Петра и Павла.
Любое церемониальное шествие или «стояние» является репрезентацией придворной
иерархии, репрезентация сословий, то есть всего
государства. Так, во время церемонии бракосочетания великой княжны Ольги Николаевны и
принца Вюртембергского «Члены Святейшего
Синода и Знатное духовенство располагалось в
Алтаре церкви, члены Гос. Совета, иностранные
послы и министры в церкви с правой стороны,
первые у крыльца, последние подле них; имеющие выход за кавалергардом в палатке у Герба и
комнате перед Пикетной и Петровской залах,
Зеркальной столовой и Китайских комнатах; купечество и иностранные с их супругами в Портретной; городские дамы в Штандартной, Кавалерской и Малиновой, а остальные особы дипломатического корпуса в Голубой; прочие особы с Секретарской комнате» [2, л. 79 об-80].
Большой дворец и его парадные анфилады превращался в сословную карту империи.
Даже во время торжественных многолюдных
(парадных, официальных) праздников императорская чета находила возможность продемонстрировать второй полюс Петергофского пространства. Император, императрица, великие
князья и княжны были обязательными членами
официальных приемов, но сразу после них на
время удалялись в Коттедж, чтобы обедать в узком семейном кругу, возвращались во дворец
через некоторое время для продолжения официальной церемонии [2, л. 86]. Известно также, что
в день рождения императрицы «семейный пятичасовой чай [в Коттедже] превращался в публичное действо. Это могло быть в день рождения
императрицы Александры Федоровны, когда в
петергофский парк Александрию свободно запускались кадеты, которым разрешалось наблюдать сквозь окна Коттеджа за семейным чаепитием царской семьи. При этом шторы на окнах
специально оставались поднятыми» [5, с. 96].
Утомленность светскими обязанностями и краткий отдых в кругу семьи выразительно подчеркивал границу между двумя мирами – службы и
семьи, работы и досуга, обязанностей и истинного отдохновения.
«Большие действа» и «малые действия», совершавшиеся в Петергофской резиденции, дают
возможность почувствовать биполярность этого
пространства, «производят» двойной нарратив
семейного сценария власти.
Библиографический список
1. Архив ГМЗ «Петергоф». Камер-фурьерский
журнал, 1836 г.
2. Архив ГМЗ «Петергоф». Камер-фурьерский
журнал, 1846 г.
3. Буланая,
Н. Б.
Церковь
Большого
Петергофского дворца [Текст] / Н. Б. Буланая //
История Петербурга. – СПб., 2010. – Вып. 1. –
115–120 с.
4. Гагерн, Ф. Б. Дневник путешествия по
России в 1839 г. [Текст] / Ф. Б. Гагерн // Россия
первой половины XIX в. глазами иностранцев :
сборник. – Л., 1991. – 661–696 с.
5. Зимин, И. В. Царская работа. XIX – начала
XX века [Текст] / И. В. Зимин. – М., 2011. – 638 с.
6. Исупов,
К. Г.
Космос
русского
самосознания. Жест [Текст] / К. Г. Исупов //
Общество. Среда. Развитие (Terra Humana). –
СПб., 2007. – № 3. – 115–119 с.
7. Лихачев, Д. С. Литература – реальность –
литература [Текст] / Д. С. Лихачев. – Л., 1984. –
271 с.
8. Лосева, А. С. Себя как в зеркале я вижу.
Царские резиденции глазами заказчиков [Текст] /
А. С. Лосева. – СПб., 2006. – 138 с.
9. Несмеянова,
И. И.
Российский
императорский двор первой половины XIX века
как
социокультурный
феномен
[Текст] /
И. И. Несмеянова. – Челябинск, 2007. – 362 с.
10. Никифорова, Л. В. Чертоги власти.
Дворец в пространстве культуры [Текст] /
Л. В. Никифорова. – СПб., 2011. – 703 с.
11. Уортман, Р. Сценарии власти. Мифы и
церемонии
русской
монархии
[Текст] /
Р. Уортман: в 2 т. – М., 2002. – Т. 1. – 608 с.
12. Alexander, J. C. Cultural pragmatics: social
performance between ritual and strategy [Текст] /
J. C. Alexander // Social Performance: Symbolic
Action, Cultural Pragmatics and Ritual. – London,
New York, 2006. – 29–90 p.
Bibliograficheskij spisok
1. Arhiv GMZ
zhurnal, 1836 g.
«Petergof».
«Сценарий власти» и церемониальная культура Петергофа в эпоху Николая I
Kamer-fur'erskij
135
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
2. Arhiv GMZ «Petergof». Kamer-fur'erskij
zhurnal, 1846 g.
3. Bulanaja,
N.
B.
Cerkov'
Bol'shogo
Petergofskogo dvorca [Tekst] / N. B. Bulanaja //
Istorija Peterburga. – SPb., 2010. – Vyp. 1. – 115–
120 s.
4. Gagern, F. B. Dnevnik puteshestvija po Rossii
v 1839 g. [Tekst] / F. B. Gagern // Rossija pervoj
poloviny XIX v. glazami inostrancev : sbornik. – L.,
1991. – 661–696 s.
5. Zimin, I. V. Carskaja rabota. XIX – nachala
XX veka [Tekst] / I. V. Zimin. – M., 2011. – 638 s.
6. Isupov,
K.
G.
Kosmos
russkogo
samosoznanija. Zhest [Tekst] / K. G. Isupov //
Obshhestvo. Sreda. Razvitie (Terra Humana). –
SPb., 2007. – № 3. – 115–119 s.
7. Lihachev, D. S. Literatura – real'nost' –
literatura [Tekst] / D. S. Lihachev. – L., 1984. – 271 s.
8. Loseva, A. S. Sebja kak v zerkale ja vizhu.
Carskie rezidencii glazami zakazchikov [Tekst] /
A. S. Loseva. – SPb., 2006. – 138 s.
9. Nesmejanova, I. I. Rossijskij imperatorskij
dvor pervoj poloviny XIX veka kak sociokul'turnyj
fenomen [Tekst] / I. I. Nesmejanova. – Cheljabinsk,
2007. – 362 s.
10. Nikiforova, L. V. Chertogi vlasti. Dvorec v
prostranstve kul'tury [Tekst] / L. V. Nikiforova. –
SPb., 2011. – 703 s.
11. Uortman, R. Scenarii vlasti. Mify i
ceremonii russkoj monarhii [Tekst] / R. Uortman: v
2 t. – M., 2002. – T. 1. – 608 s.
12. Alexander, J. C. Cultural pragmatics: social
performance between ritual and strategy [Tekst] /
J. C. Alexander // Social Performance: Symbolic
Action, Cultural Pragmatics and Ritual. – London,
New York, 2006. – 29–90 p.
136
К. А. Пугачева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
УДК 008(091)
Е. А. Летуновский
Архитектура стран Западной Европы первой половины XIX в.
в оценке русских путешественников
В статье рассматривается западноевропейская культура первой половины XIX в. на основании произведений
русских путешественников: А. Г. Глаголева, Н. И. Греча, Н. А. Корсакова и Ф. П. Лубяновского. Начиная с
Н. М. Карамзина, который в конце XVIII в. посетил ряд европейских стран с последующей публикацией своих
наблюдений, в русской публицистике возникло такое направление, как литература путешествий. В первой
половине XIX в. многие русские интеллектуалы дворянского сословия посещали европейские государства,
публикуя свои наблюдения. Анализ этих произведений позволяет выявить основные тенденции в развитии
европейской архитектуры первой половины XIX в. Промышленная революция и такие драматические события,
как Французская революция конца XVIII в. и последовавшие за ней наполеоновские войны, значительно
изменили как жизнь людей, так и внешний облик европейских городов. В строительстве как государственных,
так и частных зданий на смену возникшему еще в конце эпохи Возрождения классицизму постепенно пришли
такие архитектурные направления, как ампир, необарокко, неоготика. Изменениям подвергалась и планировка
европейских городов. В статье рассматривается архитектура таких ведущих европейских стран, как Франция,
Англия, Германия.
Ключевые слова: культура, архитектура, русский путешественник, литература путешествий, стиль,
классицизм, ампир, необарокко, неоготика, собор, частное здание, общественное здание, застройка.
E. A. Letunovsky
Architecture of the Western European Countries
in the first half of the XIX century from the Point of View of Russian Travellers’ Estimation
In this article the culture of the Western Europe of the first half of the XIX century has been estimated on the basis
of the essays written by Russian travellers: Glagolev, Grech, Korsakov, Lubyanovsky. Beginning from N. M. Karamzin
who visited several European countries in the end of the XVIII century with further publication of his impressions, a
new tendency as literature of travelling appeared in Russian publicism. In the first half of the XIX century many
Russian intellectuals, representatives of the gentry also visited European countries with following publishing of their
opinions.
The analysis of these literary pieces makes it possible to reveal the basic tendencies in the development of the
European architecture of the first half of the XIX century. The Industrial Revolution as well as such dramatic events as
the French Revolution in the end of the XVIII century and the following Napoleon wars changed greatly lives of people
and the appearance of the European cities.
Classicism in private and state building constructions, which appeared in the end of the Renaissance epoch, was
gradually changed with such architectural styles as empire, neo-baroque, neo-gothic styles. Planning of European cities
was changed as well. This article is devoted to the architectural peculiarities of the leading European countries such as
France, England and Germany.
Keywords: culture, architecture, a Russian traveller, literature of travelling, a style, classicism, an empire style, a
neo-baroque style, a neo-gothic style, a cathedral, a private building, a state building, development.
Каждое столетие в истории имеет свои характерные особенности. Для XIX столетия характерными были такие явления, как развитие науки
и техники, которые, в свою очередь, привели к
развитию промышленного производства и росту
городов. Эти социально-экономические процес-
сы повлияли на культуру, в частности Европы.
Менялись мировоззрение людей, ценностные
ориентиры. Высокую культуру (литературу, музыку, изобразительное искусство) также не обошли эти явления. Известный австрийский и английский историк искусства Эрнст Гомбрих счи-
____________________________________________
© Летуновский Е. А., 2015
Архитектура стран Западной Европы первой половины XIX в.
в оценке русских путешественников
137
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
тал, что к концу XVIII в. европейские культурные
представления сильно менялись. Он писал: «Мы
действительно вступили в новое время, когда
Французская революция 1789 г. положила конец
многим представлениям, считавшимся само собой разумеющимися на протяжении сотен, если
не тысяч, лет» [2, с. 475]. Одним из первых проявлений высокой культуры, подвергшихся изменениям в первой половине XIX в., являлась архитектура. Именно архитектура несла в себе отражение тех перемен, которые диктовало современное на тот момент общество. Рассматривая
архитектуру первой половины XIX в., необходимо, наряду с такими культурологическими понятиями, как классицизм, ампир и готика, учитывать то, что европейская городская планировка
включала не только известные исторические постройки, но и частные строения, которые не отвечали исторически сложившимся стилям, но,
тем не менее, точно отражали дух данной эпохи.
Например, количество зданий, построенных в
Европе в XIX в., превосходило количество построенного во все предшествующие исторические эпохи. Известные же шедевры архитектуры,
в силу сложившихся исторических обстоятельств, либо достраивались, либо подлежали перестройке.
В статье европейская архитектура будет рассмотрена на основании описаний и оценок русских путешественников первой половины XIX в.
В это время многие российские дворяне посещали Европу с последующим изложением своих
наблюдений на страницах публицистических
произведений. Традицией «литературы путешествий» считаются «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина (1766–1826). Известный русский литератор Ю. М. Лотман отмечал, что «...по влиянию на культуру своего времени и на читателей своей эпохи Н. М. Карамзин
стоял в первом ряду величайших русских писателей» [8, с. 127]. Будучи высокообразованным человеком, Н. М. Карамзин во время своего путешествия по Европе особенно интересовался
культурой посещаемых стран. «Письма русского
путешественника» произвели сильное впечатление на русское общество: как читателей, так и
публицистов. Среди его последователей в данном
жанре следует назвать таких интеллектуалов
первой половины XIX в., как А. Г. Глаголев,
Н. И. Греч, Н. А. Корсаков, Ф. П. Лубяновский.
Особое место в данной статье занимают описания Н. И. Греча (1787–1867). Русский педагог,
филолог, журналист Николай Иванович Греч
138
имел немецкие корни. Несмотря на это, он принадлежал к той группе российских дворян, которые являлись патриотами Российской империи с
сильной государственной властью в лице императоров Александра I и Николая I. В 1836 г.
Н. И. Греч издал роман «Поездка в Германию», в
1837 г. – «28 дней за границею, или действительная поездка в Германию в 1835”», в 1839 г. –
«Путевые письма из Англии, Германии и Франции», в 1843 г. – «Письма с дороги по Германии,
Швейцарии и Италии», в 1847 г. – «Парижские
письма с заметками о Дании, Германии, Голландии и Бельгии». Первую поездку в Европу он
совершил в 1817 г. Впечатления о первой поездке
в Европу Н. И. Греч описал в произведении «Поездка во Францию, Германию и Швейцарию в
1817 году». В рассмотрении наблюдений и описаний европейской архитектуры в первой половине XIX в. заграничная поездка Н. И. Греча
1817 г. является первой в хронологическом порядке из использованных в данной статье.
Франция занимала особое место в описаниях
Н. И. Гречем европейских поездок: именно
Франция имела статус самой притягательной для
посещения русскими дворянами европейской
страны. Н. И. Греч посетил Францию в особый,
«постнаполеоновский» исторический период. В
1817 г. новые порядки, установленные властью
Людовика XVIII, уже не могли поддерживать ранее существовавшие государственные устои.
По пути в Париж Н. И. Греч посетил второстепенные французские города, такие как Монтрейль, Аббвиль, Бове, оценив их как однообразные, состоящие из «узких высоких домов, в которых нижние ярусы занимаются лавками и
трактирами... многие превращаются в развалины» [6, с. 47]. После разоренного «бешеной чернью» Сен-Дени Париж предстает перед
Н. И. Гречем как «огромная куча камня» с возвышающимися над городом «вызолоченным куполом Инвалидного дома, черным куполом Св.
Женевьевы» [6, с. 48]. Описания Парижа в 1817 г.
строились, в основном, на личных впечатлениях
Н. И. Греча. Он пишет, что «...до прибытия сюда
не имел точного о нем представления» [6, с. 49].
В данном случае следует отметить, что
Н. И. Греч был знаком с посещаемыми им государствами посредством литературы, издаваемой
в то время в России. Прежде всего, его поразил
облик жилых домов: «...домы превысокие, в
шесть и семь ярусов, с огромными, безобразными трубами, притом чрезвычайно узкие – нередко в три окна, обыкновенно в четыре или пять –
Е. А. Летуновский
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
редко более. Окна имеют во всех ярусах решетчатые ставни; стены чрезвычайно тонки (в сравнении с нашими), и заломы окон почти не приметны» [6, с. 49]. Продолжая описания парижской жилой архитектуры, Н. И. Греч отмечает,
что «цвет домов большей частью темно-серый,
нечистый; не многие выбелены, как у нас, в Петербурге» [6, с. 50]. Не менее поразили и разочаровали путешественника и общественные здания
и дворцы Парижа: «...большие здания отнюдь не
привлекательны. Я не видел в Париже ни одного
дворца, ни одного дома, которые были бы совершенны или кончены в своем роде: там видны или
здания, обрушающиеся от ветхости, или строения неконченныя» [6, с. 51]. Еще одна отрицательная сторона парижской архитектуры, по
мнению Н. И. Греча, заключалась в плохой планировке города. Многие действительно величественные строения теряли свой вид из-за того,
что были обстроены мелкими домами и лавками:
«только немногие дворцы, как Тюильрийский,
Люксембургский, стоят отдельно; прочие здания
окружены безобразными пристройками в тесных
улицах» [6, с. 52]. Подверг замечаниям Н. И. Греч
и знаменитый Лувр, сравнив его с «древними
развалинами» [6, с. 52]. Столь негативная оценка
французской архитектуры Н. И. Греча вполне
понятна, если учесть время его первого пребывания во Франции. Подводя итог своего путешествия в 1817 г., он пишет: «Произошла ужаснейшая в летописях мира революция; древний трон
Бурбонов низпровергнут; из развалин жертвенника революции взгроможден другой, и он рассыпался, с треском и шумом, а на месте его возник престол прежних государей. Все это изменило вид Франции, и с нею Парижа» [6, с. 56].
В 1837 г. Н. И. Греч повторно посетил Францию. Уже проезжая Сен-Дени, он отмечает те
изменения, которые произошли за годы его первого путешествия. Он пишет: «По мере приближения к Парижу, местечки становятся опрятнее,
красивее. На дорогах показываются большие и
великолепные загородные дома с обширными
парками. Городок Сен-Дени построен очень порядочно» [5, с. 195]. Описывая парижские частные здания, построенные в большом количестве
за 20 лет, Н. И. Греч отмечает их прекрасный и
величественный вид. Из общественных построек
появились Триумфальные ворота в конце Елисейских полей, закончено строительство здания
Биржи на улице Вивьен, которое является образцом стиля ампир (традиционного для времени
правления Наполеона) – километровое здание с
аркадами, образующее северную часть улицы
Риволи (в нем в середине XIX в. располагалось
морское министерство и множество престижных
отелей). На площади Людовика XV (с 1795 Площадь Согласия) в 1836 г. по решению короля
Луи-Филиппа был установлен привезенный из
Египта луксорский обелиск Рамзеса II. Через Сену построены три новых моста: Аркольский,
Луи-Филиппа (перестроен в 1860–62 гг.) и мост
Святых Отцов. Пораженный теми изменениями,
которые произошли во Франции за 20 лет,
Н. И. Греч, вместе с тем, отмечает низкий уровень культуры горожан: «Улица служит отхожим
местом для всякого. Гнусно и отвратительно! Кучи сору, грязи, навозу валяются повсюду, и в них
ветошники роются своими крючьями, ища дневной добычи» [5, с. 85–86].
В 1825–1826 гг. поездку во Францию совершил писатель и доктор словесности Андрей Гаврилович Глаголев. Несмотря на то, что книга его
путевых заметок вышла в 1837 г. (через десять
лет после самого путешествия), в связи с чем не
вызвала интереса у его современников, она содержит важную информацию о европейских городах в период времени между заграничными
поездками Н. И. Греча. Описания частных парижских зданий у А. Г. Глаголева схожи с описаниями первой поездки Н. И. Греча в 1817 г. Он
также отмечает совершенно невыгодную их
наружность: «...обыкновенно закопченные и высоты неровной, – большею частью от 5 до 9 и
даже 10 этажей; иногда длинные, иногда только в
4 или 3 окна» [1, с. 128]. В описаниях А. Г. Глаголева были и положительные моменты, касающиеся парижских улиц. Речь идет об устройстве
переходов (passages), позволявших парижанам
значительно сокращать свой путь передвижения
по городу. Днем такие переходы, благодаря стеклянной крыше, освещались солнечным светом.
Стеклянные крыши имели и некоторые торговые
лавки (манежи). Например, А. Г. Глаголев упоминает недавно выстроенный манеж на улице
Сент-Оноре [1, с. 131]. В своих описаниях
А. Г. Глаголев отмечал и роскошь парижских
дворцов, государственных учреждений и площадей, на которых располагались последние.
Наибольшее впечатление произвела на него Вандомская площадь с воздвигнутой на ней в 1806–
10 гг. знаменитой колонной, выполненной по образцу древнеримской колонны императора Траяна (на момент пребывания А. Г. Глаголева в Париже на вершине колонны отсутствовала статуя
Наполеона). А. Г. Глаголев считал, что «...данная
Архитектура стран Западной Европы первой половины XIX в.
в оценке русских путешественников
139
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
колонна, бесспорно, должна занимать первое место между памятниками Парижа» [1, с. 134].
В целом, в архитектурном облике Франции
первой половины XIX в., описанной русскими
путешественниками, можно выделить следующие основные черты: наличие монументальных
имперских построек времен Наполеона, которые
несли в себе черты древнеримской архитектуры
(стиль «ампир»); существование прежних средневековых узких улиц и кварталов с портящими
общегородской вид жилыми домами; наличие
построек нового образца, которыми власть и
предприниматели пытались «осовременить»
французские города (в большей степени Париж).
Все эти черты имели место на фоне следов
Французской революции и связанных с ней последующих потрясений. Многие задачи по перестройке французских городов с сохранением исторических центров будут осуществлены во второй половине XIX в.
Если начало разрыва с традицией во Франции
положила Французская революция конца
XVIII в., то в Англии все менялось под влиянием
нарастающей промышленной революции. Перемены в жизни англичан отразились и на архитектурном облике их городов. Историк Э. Гомбрих
писал: «В начале XIX в. происходила широкая
экспансия городов в Англии, превратившая целые области в строительные площадки. Однако
это время безудержной строительной активности
не имело собственного стиля» [2, с. 499].
В 1826 г. Англию посетил А. Г. Глаголев. Свое
описание он сразу начинает с Лондона, который
делит на пять частей. Каждая из частей, в зависимости от своего назначения и проживающих
там людей, имела свой внешний облик: Вестминстерская часть, состоявшая из излучистых улиц и
пустырей; Западная (West end) – с находившимися там площадями, дворцами, театрами и модными магазинами; третья часть – Городище
(City) с такими достопримечательностями, как
Вестминстерское аббатство, Тауэр и Собор Святого Павла; четвертая часть (А. Г. Глаголев ее не
именует) представляла собой тянущуюся на четыре мили пристань для торговых кораблей; пятая (Southwark) – с находившимися там фабриками [1, с. 159–161]. Из общественных новостроек того времени А. Г. Глаголев выделяет мост
Ватерлоо (построен в 1817 г.) и церковь Святого
Филиппа на Регентовой улице [1, с. 178] – эти
исторические сооружения были построены в
честь победы в битве при Ватерлоо.
140
Самую подробную информацию об английской архитектуре Н. И. Греч оставил во время
посещения Англии в 1837 г. (это была его первая
поездка в Англию). Первый город, который
Н. И. Греч увидел во время следования в Лондон,
был Грейвзенд. Он сразу обратил внимание на
узкие и высокие дома, построенные, на его
взгляд, слишком близко к реке (Темзе) [5, с. 33].
В отличие от А. Г. Глаголева, Н. И. Гречу Лондон
показался неупорядоченным и он не делит его на
какие-либо части: «...вы здесь не можете назвать
одного квартала преимущественно перед другими: здесь вы находите несколько больших городов, разного свойства, слитых в одну массу» [5,
с. 43]. Не выделяет он и центра города, подобного Первой Адмиралтейской части в Петербурге.
Описывая частные лондонские дома, Н И. Греч
обращал внимание на то, что в большинстве своем они были узкими (не шире четырех окон), состояли из четырех ярусов, были кирпичными,
либо небелеными, либо выкрашенными в желтый
цвет и рыжеющими с годами под влиянием копоти. Крыши у домов были плоскими, трубы на
крышах находились на близком друг от друга
расстоянии (напоминая орган). Стены домов не
имели украшений, карнизов, пилястров, а окна
открывались снизу вверх [5, с. 45]. В целом, английская архитектура жилых лондонских кварталов показалась Н. И. Гречу простой и однообразной. Низко оценил Н. И. Греч и лондонскую
набережную: «Набережная Темзы не красива,
или, лучше сказать, в Лондоне совсем нет набережной: берег реки, до самой воды, застроен домами всякого рода, большей частью фабриками»
[5, с. 48]. А вот лондонским мостам он дал положительную оценку, а также обратил внимание на
самое большое общественное здание первой половины XIX в. в Лондоне, являющееся ярким
образцом классицизма, – Сомерсет-хаус [5, с. 49].
В 1839 г. Лондон посетил русский путешественник Н. А. Корсаков. Пораженный масштабами города, он отмечал большое количество
частных домов, магазинов и торговых лавок.
Упоминал о пассажах, подобные которым описывал А. Г. Глаголев в Париже: «Кроме множества
магазинов и лавок, здесь во многих улицах
устроены passages (переходы) с разными товарами; они сверху покрыты стеклами, от которых
очень светлы» [7, с. 54]. Из современных общественных построек самое яркое впечатление на
Н. А. Корсакова произвели лондонские мосты.
Вот что он писал об уже упомянутом выше
А. Г. Глаголевым мосте Ватерлоо: «Ватерлооский
Е. А. Летуновский
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология)
мост через Темзу, построен на 18 арках, широк;
по сторонам тротуары для пеших, отделены легкими балюстрадами (перилами) на которых для
отдыха сделаны каменные гладкие софы; вечером
он освещается множеством фонарей с газом.
Проходящие в обе стороны должны держаться
правой стороны, от чего на тротуарах этого моста
встречных не бывает, и этим избавляются от тесноты» [7, с. 55]. Н. А. Корсаков упомянул и архитектора Джона Ренни, по проекту которого был
возведен первый вариант Ватерлооского моста (в
первой половине XX в. мост был перестроен).
Джоном Ренни был спроектирован еще один
лондонский мост, который Н. А. Корсаков называл Вокзальным [7, с. 55]. В целом положительно
оценив Лондон и его архитектуру, Н. А. Корсаков
негативно отзывался о цвете домов, который, и
без того невзрачный, подвергался постоянному
воздействию дыма и сажи.
Несомненно, Англия в первой половине
XIX в. являлась ведущей европейской страной
как экономически, так и по уровню жизни ее
населения. Крупнейшая морская держава с мощной экономикой – она коренным образом меняла
жизнь англичан. Изменялся и внешний вид городов, которые приспосабливались к все нарастающим экономическим потребностям. Особенно
это отразилось на Лондоне, который в первой
половине XIX в. становился крупнейшим европейским мегаполисом. Все эти процессы отмечали и русские путешественники, которые до посещения Англии имели об этой стране очень образное представление.
По передовым достижениям и техническим
новинкам в первой половине XIX в. с Англией
могла соперничать только Германия. Это европейское государство особо привлекало подданных Российской империи. Начиная с правления
Петра I, который для достижения своих целей
пользовался помощью многих немецких ученых,
военных и ремесленников, немцы, проживавшие
в России, имели особые привилегии. Все немецкое – традиции, мода, архитектура – долгое время доминировало в России, достигнув апогея во
времена правления Екатерины II (которая была
немкой) и Павла I. В первой половине XIX в.
русские продолжали перенимать немецкий опыт
во многих отраслях экономики, военного дела и
образования.
Неоднократные поездки Н. И. Греча в Германию предполагали посещение немецких учебных
заведений с целью изучения европейской системы образования. Первую поездку он совершил в
1817 г. Одним из первых немецких городов, в
которых он останавливался, был Франкфурт-наМайне. Город не произвел на путешественника
сильного впечатления, несмотря на то, что в
начале XIX в. считался красивейшим в Германии.
Вот его описание внешнего вида Франкфурта:
«Дома большей частью каменные, в три-четыре
яруса; некоторые улицы (Бокенгеймская, Цейль,
Денгесская и пр.) широки и чисты, другие тесны
и темноваты, особенно от того, что для выигрыша места, которое на воздухе ничего не стоит,
вторые ярусы домов выдаются на аршин и более
над первыми, третьи над вторыми и т. д., так, что
вверху дома довольно между собою сближаются.
Вид странный и неприятный!» [6, с. 129]. Далее
следует описание так называемой «жидовской
части города», которая состояла из тесных и
грязных улиц, окончательно портящих общий
городской вид [6, с. 129]. В целом, характеризуя
Франкфурт, Н. И Греч писал: «Дома не составляют города, рощи не образуют общества, столпы и
статуи не люди! Франкфурт город торговый; жители его купцы и ремесленники; здесь достоинство человека состоит в его капитале, а ум полагается в приобретении барыша» [6, с. 133].
Особого внимания заслуживает посещение
Германии Н. И. Гречем в 1835 г. Э