close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

645.Вестник Томского государственного университета №2 2008

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
ОБЩЕНАУЧНЫЙ ПЕРИОДИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
№ 307
Февраль
2008
Свидетельства о регистрации: бумажный вариант № 018694, электронный вариант № 018693
выданы Госкомпечати РФ 14 апреля 1999 г.
ISSN: печатный вариант – 1561-7793; электронный вариант – 1561-803Х
от 20 апреля 1999 г. Международного центра ISSN (Париж)
СОДЕРЖАНИЕ
ФИЛОЛОГИЯ
Гайдукова Е.Б. Цикл легенд о Федоре Кузьмиче на рубеже XX–XXI вв.: проблема демифологизации сюжета ..........................................
Гетта О.Н. Способы воздействия в газетных текстах России и США ………………………………………………………………………….
Долгова Е.Ю. Образ «горячего» во вторичных номинациях употребления спиртного .....................................................................................
Зеремская Ю.А. Понятие «мать» в селькупском языке .........................................................................................................................................
Покровская О.В. Лексические синонимы, репрезентирующие языковой образ человека, с точки зрения их жанрово-стилистических
функций и участия в жанрообразовании .............................................................................................................................................................
7
11
14
17
20
ФИЛОСОФИЯ, СОЦИОЛОГИЯ, ПОЛИТОЛОГИЯ
Баева Е.А., Буковская Н.В. Кантианская логика в классической социальной теории: общество как источник причинности
и онтология становления .......................................................................................................................................................................................
Борисов Е.В. Герменевтическое понятие нормативности ......................................................................................................................................
Орлов М.О., Данилов С.А., Аникин Д.А. Исламский терроризм в глобальном мире: социально-философский анализ .......................................
Попов А.А. Институализация процессов культурной трансляции в российском образовании ........................................................................
24
28
32
38
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
Макарова Н.И. «Мария Магдалина» Тициана: мистицизм любви ......................................................................................................................
Михайлова О.В. Экспликация понятия «успех» в американском культурно-историческом контексте ..........................................................
43
48
ИСТОРИЯ
Баяндин В.И. Вооружение русского солдата (вторая половина XIX – начало ХХ в.) .......................................................................................
Воскресенская М.А. Культурологические подходы в историческом познании: вопросы историографии ......................................................
Карих Е.В. Поземельные отношения в Енисейской губернии между коренным и пришлым населением во второй половине XIX в. .......
Литвина Н.В. Визуально-антропологические исследования старообрядчества .................................................................................................
Майер Г.В., Фоминых С.Ф. Д.Д. Иваненко в Томске (1936–1939 гг.) ................................................................................................................
Никулин П.Ф. Материалы сельскохозяйственной переписи 1901 г. как источник для изучения крестьянского хозяйства
Западной Сибири конца XIX – начала ХХ в. ....................................................................................................................................................
Чедурова Е.М. Разработка кооперативных принципов в отечественной историографии ..................................................................................
51
58
64
67
71
77
80
ПРАВО
Каплин С.В. О вопросах выдвижения российскими политическими партиями кандидатов на выборные должности,
определение структуры списка ............................................................................................................................................................................
Николаева Т.А. Судебные процедуры, инициируемые гражданами в органах европейской системы конституционного контроля ...........
Скорикова Т.Н. Информационное и телекоммуникационное право в современном гражданском обороте ………………………………...
Смирнов О.М. К вопросу об установлении уголовно-процессуального значения понятий «личность», «человек», «гражданин»,
«лицо» и их соотношении .....................................................................................................................................................................................
Тюлеева Е.А. Типичные способы совершения мошенничества в сфере кредитования физических лиц ........................................................
86
90
94
98
100
ЭКОНОМИКА
Баландина А.С. Современный теоретический подход к управлению финансами корпораций ...............................................................................................
Колов Ю.Н. Фундаментальное предназначение экономики и система идеалов .................................................................................................
Лях О.А. Эффективность влияния региональной налоговой политики на формирование бюджетов субъектов Российской Федерации ....
Мохначев С.А. Управление конкурентоспособностью вуза на рынке образовательных услуг ……………………………………………….
Подопригора И.В. Задачи стимулирования спроса и предложения на рынке жилья в российской экономике ...............................................
Рюмина Ю.А. Роль государства в управлении инновационным развитием агропромышленного комплекса .................................................
104
108
113
116
121
125
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПСИХОЛОГИЯ И ПЕДАГОГИКА
Любичева В.Ф., Мухамедьянова Р.Р. Обучение младших подростков сочинению дидактических сказок как средство
гуманизации математического образования .....................................................................................................................................................
Паламарчук Л.Н. Организация и некоторые результаты эксперимента по раннему формированию информационно-технологической
компетентности школьников ..............................................................................................................................................................................
Петрова О.В. Личностная проработанность как условие профессионального становления психологов-практиков ......................................
Пустовалова В.В. Самопроектирование управленческой деятельности методистов как условие развития олимпиадного движения .........
Савилова О.И. О креативном письме на занятиях по немецкому языку ..............................................................................................................
Тишина Е.М. Повышение эффективности процесса обучения методами математического моделирования ……………………………….
Шапова Т.Н. Основы мониторинга исследовательской культуры будущего учителя музыки ........................................................................
127
132
136
139
143
145
148
БИОЛОГИЯ
Волков И.В. Статья В.В. Сапожникова «У верхней черты растительности» и современные представления о жизни
высокогорных растений ......................................................................................................................................................................................
Зибарева Л.Н., Лафон Р., Мунхжаргал Н., Иванова Н.А. Идентификация фитоэкдистероидов в некоторых видах
рода Silene L. (Caryophyllaceae) ..........................................................................................................................................................................
Зотикова А.П., Бендер О.Г. Связь фотосинтетических параметров хвои с ростом саженцев кедра сибирского ............................................
151
157
161
НАУКИ О ЗЕМЛЕ
Вылцан И.А., Беженцев А.Ф., Беженцев С.А. Основы ритмостратиграфического, фациально-циклического
и формационного анализа ...................................................................................................................................................................................
Коханенко А.А. Геоэкологические вопросы эксплуатации месторождений лечебных минеральных вод курортных местностей
Красноярского края ...............................................................................................................................................................................................
Макаренко Н.А., Архипов А.Л. Редкометалльный потенциал солей урочища Талое озеро (Республика Хакасия) .....................................
Поднебесных А.В. Особенности химического состава руд Сыдинского месторождения железистых кварцитов (Восточный Саян) ..........
169
172
175
КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ .................................................................................................................................................................
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ .....................................................................................................................................
179
182
4
165
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
FEDERAL AGENCY OF EDUCATION
VESTNIC TOMSK STATE UNIVERSITY
GENERAL SCIENTIFIC PERIODICAL
№ 307
February
2008
Certification of registration: printed version № 018694, electronic version № 018693
Issued by Russian Federation state committee for publishing and printing on April, 14, 1999.
ISSN: printed version – 1561-7793; electronic version – 1561-803Х
on April, 20, 1999 by International centre ISSN (Paris)
CONTENTS
PHILOLOGY
Gaydukova E.B. Cycle of legends about Feodor Kuzmiche (end XX – beginning XXI centuries): the problem of myth destruction in a plot .........
Getta O.N. Newspaper effecting means in Russian and American texts .....................................................................................................................
Dolgova E.U. The image of «hot» in the second nominations of alcohol consumption ...............................................................................................
Seremskaja Yu.A. The notion ‘mother’ in a selkup language ......................................................................................................................................
Pokrovskaya O.V. Lexical synonyms, representing a human being, from the point of view of their genre-stylistic functions and their role
in the genre formation ..............................................................................................................................................................................................
7
11
14
17
20
PHILOSOPHY, SOCIAL AND POLITICAL SCIENCES
Baeva Е.A., Bukovskaya N.V. Kantian logic in classical social theory: society is source of causality and ontology of coming into being .............
Borisov E.V. Hermeneutical Concept of Normativity ..................................................................................................................................................
Orlov M.O., Danilov S.A., Anikin D.A. The Islam Terrorism in the Global World: Social and Philosophic Analysis ...........................................
Popov A.A. The Formation of Institutional Processes of Culture Transmission in Russian Education .....................................................................
24
28
32
38
CULTUROLOGY
Makarova N.I. Titian’s Mary Magdalene. The Mysticism of Love ............................................................................................................................
Mihailova O.V. Explication of the notion «success» in American cultural-historical context ....................................................................................
43
48
HISTORY
Bayandin V.I. A Russian Soldier’s Weapons in the 1800s-in the early 1900s ............................................................................................................
Voskresenskaya M.A. Culturological Concepts of the History Cognition: questions to Historiographies .................................................................
Karikh E.V. Land Relations in the Yeniseisk region between native and newly arrived population in the second half of the 19-th century ...........
Litvina N.V. Methodical problems of visual anthropology of old believers ................................................................................................................
Mayer G.V., Fominykh S.F. D.D. Ivanenko in Tomsk (1936–1939) .........................................................................................................................
Nikulin P.F. Materials of agricultural census of 1901 as a source for study peasant households in Western Siberia
in the end of XIX – the beginning of XX century ...................................................................................................................................................
Chedurova E.M. The history formation of the cooperative legislation .......................................................................................................................
51
58
64
67
71
77
80
LEGAL
Kaplin S.V. About questions of candidates’ nomination by the Russian political parties on elective posts, forming of the list structure .................
Nikolaeva T.A. Judicial processes initiated by citizens in the European Constitutional Control authority ................................................................
Skorikova T.N. Informational and telecommunication law in present-day civil circulation .......................................................................................
Smirnov O.M. To a question on an establishment criminally remedial value of any person concepts .......................................................................
Tjuleeva E.A. Typical ways of commission of fraud in the sphere of crediting of physical persons ..........................................................................
86
90
94
98
100
ECONOMICS
Balandina A.S. Theoretical method of attack on financial manadgment in corporation .............................................................................................
Kolov Uu.N. Fundamental purpose of economy and a system of ideals of economics ................................................................................................
Ljach O.A. The efficiency of influence of a tax policy on the budgets formation of subjects of the Russian Federation .........................................
Mokhnatchev S.A. Management competitiveness of higher educational institution in the market educational services ..........................................
Podoprigora I.V. Problems of supply and demand stimulation in the housing market of Russian economy .............................................................
Rjumina Yu.A. The role of state in administration by innovational development of agriculture ................................................................................
104
108
113
116
121
125
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
PSYCHOLOGY AND PEDAGOGICS
Lyubicheva V.F., Mukhamedyanova R.R. Teaching students to making up the didactical fairy tales on Mathematics as the mean
of humanization of mathematical education ...........................................................................................................................................................
Palamarchuk L.N. Structural arrangement of an experiment on early-stage development of students' information-technology
competence and some results on the problem .........................................................................................................................................................
Petrova O.V. Personal realization as the condition of the professional formation of practical psychologists ................................................................
Pustovalova V.V. Self-projection (Project designing) of the methodologist's management activity as
a an indispesible condition of schoolOlympic movement development ..................................................................................................................
Savilova O.I. On the creative writing at the German lessons .......................................................................................................................................
Tishina E.M. Traning process efficiency improvement by mathematical modeling methods ....................................................................................
Shapova T.N.he basis of monitoring of research culture of future music teachers ......................................................................................................
127
132
136
139
143
145
148
BIOLOGY
Volkov I.V. The article of V.V. Sapoznikov «At the top bound of vegetation» and modern ideas about the life of alpine plants .............................
Zibareva L.N., Lafont R., Munkhjargal N., Ivanova N.A. Identification of the phytoecdysteroids in some Silene
species (Caryophyllaceae) .......................................................................................................................................................................................
Zotikova A.P., Bender O.G. Relationship of photosynthetic characteristics with Siberian Stone pine seedlings growth .........................................
151
157
161
SCIENCES ABOUT EARTH
Vyltzan I.A., Bezhencev A.F., Bezhencev S.A. Fundamentals of the rhythmostratigraphical, facial cyclical and formation analysis .....................
Kokhanenko A.A. Geoecological questions of exploitation of deposits of medical mineral waters of the resort-recreation place
of Krasnoyarsk region .............................................................................................................................................................................................
Makarenko N.A., Arhipov A.L. The rare-element potential of salts from Taloje Lake narrow (Khakassian Republic) ...........................................
Podnebesnykh A.V. Chemical composition of the rocks of Sidin ferruginous quartzite field (East Sayan) ...............................................................
169
172
175
BRIEF INFORMATION ABOUT THE AUTHORS ……………………………………………………………………………………………….
SUMMARIES OF THE ARTICLES IN ENGLISH ………………………………………………………………………………………………..
179
182
6
165
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 307
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Февраль
2008
ФИЛОЛОГИЯ
УДК 821.161.1
Е.Б. Гайдукова
ЦИКЛ ЛЕГЕНД О ФЕДОРЕ КУЗЬМИЧЕ НА РУБЕЖЕ XX–XXI вв.:
ПРОБЛЕМА ДЕМИФОЛОГИЗАЦИИ СЮЖЕТА
Рассматриваются проблемы деконструкции и демифологизации одного из интереснейших национальных сюжетов – сюжета о
царе-старце, представленного корпусом текстов о праведнике Федоре Кузьмиче. Анализируются репрезентативные произведения рубежа XX–XXI вв., в структуре которых традиционная сюжетная схема предстает в травестийном виде.
Проблема трансформации традиционных сюжетов
начала активно исследоваться еще в XIX в. и по сей
день не утратила своей актуальности. Традиционные
сюжеты и мотивы являются теми элементами, которые
в наибольшей мере скрепляют единое целое русской
литературы, связывая между собой разновременные
эпохи. Среди сюжетного репертуара, эксплуатируемого
национальной культурой, достойное место занимает
сюжет о «странствующем» императоре Александре I –
Федоре Кузьмиче.
Старец Федор Кузьмич довольно быстро превратился в национальный символ: уже в конце ХIХ в. он
представлялся легендарной фигурой. Сюжет о нем возник как результат мифологизации реальной исторической личности и подлинных событий, в результате чего
последние утратили историческую и личностную конкретность и вступили в длительный этап идейносемантического обобщения [1. С. 30–32]. Вследствие
этого процесса разнообразные слухи и предания «кристаллизировались» в единое сюжетное целое.
Любой легендарный материал развивается спиралевидно: стадии его актуальности сменяются стадиями
латентного существования. Зародившись практически
на следующий день после официального объявления о
кончине царя, слухи об его «уходе» просуществовали в
латентном состоянии до 80-х гг. XIX в., когда, соединившись с преданием о необычном сибирском старце,
возродились с неожиданной силой.
К началу ХХ в. сюжет о Федоре Кузьмиче проходит
следующие знаковые этапы своей эволюции: народная
легенда – народное предание (на этом этапе акцентируется религиозный характер легенды) – первое печатное
«Сказание о жизни и подвигах раба Божия Федора
Кузьмича...», близкое агиографической традиции. Неоконченная повесть Л. Толстого «Посмертные записки
старца Федора Кузьмича…» (1910 г.) в качестве сюжета-образца сыграла значительную роль в распространении и популяризации рассматриваемого материала в
русской литературной традиции (творчество А. Белого,
П. Гнедича, Д. Мережковского, В. Соловьева).
С приходом советской власти легендарный сюжет
ушел «в подполье», «законсервировался». Спровоцированный рядом сенсационных публикаций Л. Любимова, он снова вышел на эксплицированный общественным сознанием уровень в 1960-х гг., а затем, с новой силой, – в начале 1990-х гг., когда появилась возможность говорить обо всем, что связано с Романовы-
ми и святыми подвижниками. В это время появляются
такие разработки сюжета, в которых он постепенно
утрачивает религиозное содержание и приобретает
подчеркнуто светский характер (например, сочинения
Д. Самойлова, А. Кузнецовой, В. Кожаринова).
В процессе эксплуатации сюжета в русской литературе осуществляется его жанровая переработка. На
раннем этапе он существует в виде устного прозаического предания, духовных стихов скопцов, отдельные
его мотивы фиксируются в исторических песнях об
Александре I в Таганроге [2. С. 114]. Далее сюжет разрабатывается в прозе (Л. Толстой, П. Гнедич, Д. Мережковский, Е. Глуховцева, А. Кузнецова, Г. Петров,
П. Бецкой, Д. Барчук и др.), поэзии (А. Мирская,
С. Бехтеев, В.А. Петрицкий, Д. Самойлов, Н. Ганина,
С. Князев, Н. Бренников) и драматургии (Б. Садовской,
Д.Ф. Чижевский, Л.Я. Нелидова-Фивейская, А. Литвин). Иногда наблюдается смешение жанров, проявление сюжетно-образного материала в уникальных жанровых образованиях («Отрывки из 4-й симфонии»
А. Белого, «Железная мистерия» Д. Андреева).
Но в любом мифе общество может разочароваться,
устать от него; следовательно, способом «отторжения
мифа является его осмеяние, низведение высоких и
сакрализованных идей мифа до сферы “телесного низа”» [3. С. 178]. В конце XX в. мы становимся очевидцами частичной демифологизации сюжета. В ключевых
текстах рубежа XX–XXI вв., варьирующих сюжет о
старце-царе, структура классического сюжета1 существенно видоизменяется, произведения этого периода
представляют собой разработку совершенно оригинальной версии сюжетной схемы и в минимальной степени ориентированы на сложившиеся в литературе направления ее трансформации.
Сюжет о Федоре Кузьмиче стал видоизменяться
еще в середине ХХ в., когда начали актуализироваться
мотивы, ранее не привлекавшие внимание литераторов.
Так, вновь встал вопрос о личности легендарного старца, в подтексте которого – сомнения в царственном
происхождении подвижника, что повлекло за собой
нивелировку религиозно-философского смысла самого
акта отречения. Такое отношение к легенде восходит к
статьям В. Долгорукова (1887 г.), А.В. Адрианова
(1908 г.), М.И. Пыляева (1891 г.), основной пафос которых в том, что старец – самозванец, не царь.
В 1974 г., на пике уфологического бума, появляется
«недостоверная повесть» Д. Самойлова «Струфиан».
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Автор развивает весьма популярный в агиографической традиции мотив рукописания, оставленного подвижником. Записки, так называемая «тайна» Федора
Кузьмича, представляли собой «…несколько <…>
строк <…>, состоящих из букв, цифр и малопонятных
выражений» [5. С. 40], хранились в маленьком холщовым мешочке, что висел на стене в келье старца. По
преданию, перед смертью подвижник, указывая на мешочек, произнес: «…в нем моя тайна» [5. С. 36]. Впервые предпринял попытку прочесть шифр В. Барятинский [6. С. 143–145], однако предложенный им вариант
прочтения является сомнительным и даже несколько надуманным. Разгадка записок старца ведется до сих пор и
вызывает множество разногласий [7. С. 272–292; 8. С. 10–
12; 9. С. 146–149]. Поэма Д. Самойлова представляет собой результат очередной расшифровки «тайны»:
…Один знакомый программист
Искал загадку той цифири
И сообщил: «Понятен смысл
Ее, как дважды два – четыре.
Слова – «а крыют струфиан» –
Являются ключом разгадки».
[10. С. 60].
Поэт изящно высмеивает легендарные таганрогские
события. В поэме «Струфиан» Александр I, похищенный инопланетянами2, исчезает в космическом безвременье и «беспространстве», в некоем подобии знаменитого булгаковского «вечного покоя» – без возвращений, без тревог по оставленному, без земных страстей.
Сибирским же старцем оказывается случайный свидетель происшествия, которого действительно звали Федор Кузьмин – донской казак, в ту роковую ночь тайком пробиравшийся к царю, желая показать ему свой
трактат об исправлении России. Как раз его, казака
Федора, потрясенного после увиденного, «бредившего
словом “струфиан”», бросают в тюрьму, бьют плетьми
и ссылают в Сибирь.
В историческом детективе московского автора
В. Кожаринова «Завещание барона Врангеля» [11] предлагается иная интерпретация известной легенды. Привлечение таких фактов, как сообщение Александра о
желании отречься от престола, мотив предчувствия
смерти, представленный эпизодом со свечами, принесенными царю камердинером днем во время грозы, интригуют читателя: все-таки царя отравили или он скрылся? Но В. Кожаринов моделирует собственную версию
таганрогских событий: Александр был не просто «смещен» с престола группой заговорщиков, но отравлен,
убит, а под именем легендарного Федора Кузьмича в
Сибири поживал есаул Я.В. Анцимирисов – невольный
свидетель и жертва дворцовых интриг3, человек, который всю жизнь мечтал отомстить царской фамилии за
многие годы страданий в военных поселениях.
Книга петербуржца П. Бецкого «Тайна Ф.К.»
(2004 г.) позиционируется как сенсационное открытие
тайны Федора Кузьмича. По сути же этот роман – гибридно-цитатное произведение, сконструированное в
традициях постмодернистской литературы и представляющее собой компиляцию лишенных серьезного критического отбора и соединенных под одной обложкой
текстов. Автор создает «пеструю смесь» из множества
слухов, толков, документов и исторических гипотез о
8
возможном уходе Александра I, обеспечивающих поле
сыскной деятельности главному герою – выпускнику
Корпуса офицеров по особым поручениям. В финале
детективного романа открывается, что император действительно умер в 1825 г., а Федор Кузьмич на самом
деле – Федор Константинович, сын великого князя
Константина Павловича, родной племянник Александра I, действительно самозванец, желающий привести в
исполнение заговор против Николая I и воцариться на
российском престоле. В романе Федор Константинович
изображен высоким, сутуловатым, глуховатым на одно
ухо и «сильно напоминающим постаревшего императора Александра» [13. С. 252]. Но если произвести несложный математический расчет, обнаружится недопустимый анахронизм: «племянник» должен быть
младше «дяди» на 42 года (Константин женился на полячке Иоанне Грудзинской в 1819 г.). Так в романе перед читателем появляется не семидесятилетний старец,
а крепкий самозванец-заговорщик не старше пятидесяти лет от роду. Понятно, что легендарный национальный сюжет о царе-старце для П. Бецкого играет роль
«сырья» для «легкого» детектива и после значительной
переработки теряет свое религиозно-философское содержание.
В 1998 г. появляется прозаический сборник Г. Петрова «Терпеливый Арсений», одноименный рассказ из
которого представляет собой очередной пример варьирования легендарного сюжета.
Рассказ Г. Петрова многослоен и эклектичен как современная действительность и современное постмодернистское сознание. Автор, играя со слухами, сплетнями, элементами телевизионных псевдосенсаций,
иронической фантастики, жития святых, научной концепции, городского фольклора, создает житийную историю «наоборот» в лучших традициях условнометафорической прозы.
В «Терпеливом Арсении» происходит нарушение
традиционных пространственно-временных координат,
что неизбежно приводит к трансформации сюжета,
художественно-эстетических и смысловых его характеристик. Действие происходит не в XIX в., а Федор
Кузьмич живет не в Сибири, что являлось сильнейшим
мифогенным фактором в легендарном сюжете. Традиционно главную тайну старца составляло его прошлое,
никто не знал, откуда он взялся в Сибири; сам же Федор Кузьмич в своих воспоминаниях часто упоминал
Петербург. В рассказе Петрова задается иная перспектива: окружающим старца известно его сибирское житие, но никто не знает, как он оказался в коммунальной
квартире: «Откуда он взялся – никто не знал. Говорили,
что раньше когда-то <…> жил он <…> где-то под Томском <…> теперь вот каким-то образом здесь, в квартире, оказался», а сам Федор Кузьмич часто вспоминает Сибирь: «Я когда в келье сибирской жил, меня хорошо угощали <…>» [14. С. 4–5].
Г. Петров берет за основу традиционную сюжетную
схему, использует практически все основные тематические и сюжетообразующие элементы: облик старца,
обстановка его комнаты-кельи, столкновения с «гонителями» (ссора с соседкой), сообщение правды о себе
избранным (Арсению), чудеса прозорливости (предсказание перемены в судьбе Арсения, предвидение гибели
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
России, предугадывание пожара в соседней квартире);
видения, посещающие Федора Кузьмича (Фотий,
Аракчеев, мадам Ленорман, госпожа Крюденер), свет,
благоухание в комнате старца; посмертные чудеса (после исчезновения старца расцветает сухой цветок).
Но ряд мотивов традиционной структуры сюжета
предстает здесь в травестийном виде. Так, в рассказе
говорится, что «старик с утра до вечера торчал в ванной – мылся в который раз или платки носовые стирал»
[14. С. 4], тогда как в традиционных жизнеописаниях
обычно сообщается, что «никто и никогда не видел, чтобы старец при жизни умывался…» [15. С. 76]. Другой
пример: Федор Кузьмич у Г. Петрова с радостью угощается вином, в традиционных же сюжетах акцентируется,
что старец всегда строго порицал пьянство [15. С. 47].
Изменено и восприятие старца окружающими.
В традиционном сюжете Федор Кузьмич окружен почитателями, считающими его праведником; в рассказе
Г. Петрова все, за исключением Арсения, считают, что
он – сумасшедший, выживший из ума старик: «Время
от времени приезжали за ним санитары и увозили его в
больницу» [14. С. 4].
Но принципиальное новаторство Г. Петрова в том,
что жизнеописание Федора Кузьмича в произведении
не является самоцелью, оно служит необходимым «условием» для подвижничества заглавного героя – Арсения. Арсений становится преемником старца, его
«двойником»: за работу он не получает плату, живет
впроголодь, терпит поношение от злой жены. В финале
рассказа он умирает при странных обстоятельствах, в
это же время исчезает из квартиры Федор Кузьмич. На
отпевании Арсения в церкви собираются приближенные Александра I – персонажи видений старца. Сказанное по смерти об Арсении: «Тому, у кого послушание, помереть нельзя. <…> Ему за подвиг венец нетленный положен. Подвиг смирения и послушания»
[14. С. 15], – в равной степени касается и святого, а
значит, вечного старца, а жена Арсения ездит на безымянную могилу, не будучи твердо уверенной, кто же
там все-таки похоронен.
Обозначенные аспекты – вневременность Федора
Кузьмича, повторяемость эпизодов его жизни в жизни
бедного Арсения – представляются универсализирующими элементами повествования, и философский рассказ Г. Петрова, являясь образцом синтеза мифа и реалистической эстетики, знаменует собой перекресток
явлений де- и ремифологизации прежних образных
систем в современном литературном процессе.
Яркий пример трансформации авторитетных мифов
культуры в игру с этими мифами представлен в романе
Т. Толстой «Кысь». По справедливому замечанию
Г. Нефагиной, в этом романе «демифологизируются национальная идея и национальные святыни, переосмысливается национальная история России» [16. С. 153].
Помимо деконструкции мифа о книге, от которой ожидается высшее, спасительное знание, десакрализируется
и миф о Федоре Кузьмиче, точнее та лежащая в его основе система ценностей, что напрямую связана с «русской идеей», с той неизменной ее составляющей, которая обосновывает собственный путь России в мировой
истории, определяет «глубоко индивидуальный характер
русского мировоззрения» [3. С. 181].
Обычно, обращаясь к анализу романа «Кысь», исследователи специально не касаются образа Федора
Кузьмича, не пытаются объяснить истоки этого образа
со знаковым для русской культуры именем. Федор
Кузьмич характеризуется в работах исключительно как
«карла», «Котя», тиран. Есть, правда, попытки связать
имя Набольшего Мурзы с именем известного писателя
начала ХХ в. Федора Кузьмича Сологуба – Тетерникова (Л. Рубинштейн). Однако связь эта обеспечивается
благодаря схожести образов Кыси и Недотыкомки, являющихся совокупностями всех негативных человеческих качеств, эмоций и мыслей, порождениями нереальности, бреда и бред порождающих.
Думается, обращение Т. Толстой к сюжету о царестарце было абсолютно сознательным и хорошо продуманным ходом. «А зовется наш город, родная сторонка, – Федор-Кузьмичск, а до того <…> звался ИванПорфирьичск», – сообщается в романе [17. С. 18]. Как
и в традиционном сюжете, с появлением Федора Кузьмича связана какая-то тайна, неизвестно как Набольший Мурза пришел к власти. Сообщается только, что
до него не жили – «ползали во тьме, как слепые червыри». Строго говоря, на этом сходства с традиционной
сюжетной схемой заканчиваются.
Анализ имеющегося материала уместно начать с интерпретации облика Федора Кузьмича. Вместо высокого,
крепкого, сохранившего военную выправку старца, каким
он предстает в традиционных сюжетах [15. С. 45–46],
перед читателем появляется маленький человечек, карлик. В его портретных характеристиках присутствуют
уменьшительные суффиксы, подчеркивающие его незначительность: «тельце чахленькое», «глазки», «головка»,
«личико», «ротик». Единственная сохраненная Т. Толстой
портретная характеристика «исторического» старца –
«пышна борода», – и та подана в традиционном фольклорном ключе и проникнута ироническим пафосом.
Акцент сделан на руках Федора Кузьмича: у него
«ручищи, как печные заслонки, и пошевеливаются, все
пошевеливаются» [17. С. 63]. Деталь эта знаковая: сибирский подвижник бескорыстно трудился в Сибири,
помогая крестьянам на огородах. В романе гиперболический образ «ручищ» строится с помощью приема
реализованной метафоры «руки загребущие». И действительно, Федор Кузьмич присвоил себе все – изобретения, книги; его учение: «Хозяйство – дело рук каждого, разбирайся сам» [17. С. 18] свидетельствует об
этом же. Так в самых своих основах дискредитируется
самый подвижнический образ жизни старца.
В травестийном виде предстает и просветительская
функция Федора Кузьмича (старец обучал детей грамоте
и рассказывал взрослым о занимательных событиях отечественной истории). В романе Федор Кузьмич не духовный учитель, не наставник, а скриптор. Он переписывает классические тексты (стихотворения, романы,
сказки, философские трактаты) и указы, не понимая до
конца их смысла, перерисовывает и выдает за свои полотна художников. У Толстой он предстает весьма неразборчивым в чтении, если не сказать – безграмотным
и умственно убогим, тогда как в традиционных сюжетах
подчеркивается, что старец был великолепно образован
и в своей сибирской келье держал книги и картины
только духовного содержания [15. С. 23–24].
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Старец Федор Кузьмич, в котором традиционно видят отрекшегося от власти Александра I, местнопочитаемый томский святой, для русского народа является
скрепой православной веры, одним из символов православной России. В романе Толстой Федор Кузьмич эти
функции утрачивает. Голубчики предпочитают верить
во «всякую нечисть поганую»: в русалок, леших, Кысь.
К финалу романа недовольство Набольшим Мурзой возрастает и ставшие этикетной формулой присловья «слава ему», «долгих лет ему жизни», рефреном проходящие
через весь текст, парадоксальным образом начинают
переплетаться с негативными характеристиками: «проклятый тиран-кровопийца», «ирод», «гнида». В обозначенном контексте самый бунт Кудеяра Кудеяровича и
Бенедикта, называющих, кстати, себя революционерами,
может быть интерпретирован как редукция темы восстания 1825 г., поднятого «заразившимися» либеральными идеями Александра I дворянами: «Слезай, скидавайся, проклятый тиран-кровопийца, – красиво закричал
тесть. – Ссадить тебя пришли! <…> Кончилась твоя неправедная власть! Помучил народ – и будя! <…> Плохо
государством управляешь!..» [17. С. 289–290].
Подвижническая жизнь загадочного старца Федора
Кузьмича увенчена святостью; в финале же романа
Т. Толстой Федор Кузьмич изгнан и уничтожен. Нет
правителя, нет веры в него, значит, нет самого мифа.
Подводя итоги, отметим, что облик сюжета о царестарце к концу ХХ в. существенно видоизменяется. Вопервых, все рассмотренные нами произведения исключают необходимость центрального, узлового мотива
сюжетной схемы о Федоре Кузьмиче – мотива «перехода». Ключевой эпизод перерождения героя, сопровождающийся традиционно переодеванием, уходом от
прежней жизни (положения, статуса), сменой имени, что
восходит к древнейшим обрядам инициации (А. ван
Геннеп), становится лишним, невостребованным. Вовторых, подвергаются переосмыслению такие составляющие легенды, как загадка самой личности Федора
Кузьмича, тайна оставленного им рукописания, связь
подвижника с династией Романовых и Александром I,
окружающий старца ореол святости, в связи с чем предание о царе-старце, устоявшееся в национальном самосознании как национальный миф, к настоящему моменту претерпевает собственную деконструкцию. Писатели
ХХ в., обращаясь к традиционному легендарному материалу, переворачивая миф, превращают его в антимиф, и
роман Т. Толстой, эмблематичный пример мифотворчества ХХ в., наиболее яркое тому подтверждение.
ПРИМЕЧАНИЯ
1
О некоторых константных мотивах в структуре сюжета см. [4. С. 237–248].
Весьма любопытным оказывается факт «подстраивания» научных концепций под готовый литературный сюжет. Г.С. Гриневич в своей монографии (2005 г.) совершенно серьезно (впрочем, без ссылок на источники) пытается доказать, что ироничная поэма Д. Самойлова практически документальна, так как Александр Первый вполне мог улететь из Таганрога на воздушном шаре [9. С. 85]. Так псевдонаучное толкование становится продолжением мифологии.
3
Я.В. Анцимирисов, отставной урядник Черноморского флота – лицо историческое. Впервые он появляется в связи со слухами об отравлении
императора в статье И.Н. Кунтикова и В.И. Денисьева [12. С. 107–109]. Именно этот вариант сюжета и разрабатывает В. Кожаринов.
2
ЛИТЕРАТУРА
1. Нямцу А.Е. Традиционные сюжеты и образы в литературе ХХ века. Киев, 1988.
2. Александр Первый: Сборник / Сост. Н.И. Суворова. М., 1998.
3. Левкиевская Е.Е. Русская идея в контексте исторических мифических моделей и механизмы их образования // Современная российская мифология / Сост. М.В. Ахметова. М., 2005. С. 175–206.
4. Гайдукова Е.Б. Цикл легенд о Федоре Кузьмиче: генезис сюжетных схем // IV Астафьевские чтения в Красноярске: национальное и региональное в русском языке и литературе. Красноярск, 2007.
5. Сказание о жизни и подвигах раба Божия Федора Кузьмича, подвизавшегося в пределах Томской губернии с 1837 года по 1864 год. СПб.,
1892.
6. Барятинский В.В. Царственный мистик (император Александр 1 – Федор Кузьмич). СПб., 1912.
7. Великий князь Николай Михайлович. Легенда о кончине Императора Александра I в Сибири в образе старца Феодора Козьмича // Исторический вестник. 1907. № 7. С. 5–40.
8. Кто он? Император Александр I – старец Феодор Козьмич – святой Феодор Томский. Великая русская легенда в страницах истории и образах времени: Иллюстрированный альманах. Томск, 2004.
9. Гриневич Г.С. Тайна императора Александра Первого. М., 2005.
10. Самойлов Д.С. Струфиан // Самойлов Д.С. Избранные произведения: В 2 т. М., 1989. Т. 2. С. 59–66.
11. Кожаринов В.В. Завещание барона Врангеля. М., 1992. С. 3–111.
12. Кунтиков И.Н., Денисьев В.И. Легенды и документы о смерти Александра I // Советские архивы. 1966. № 3.
13. Бецкой П. Тайна Ф.К. М., 2004.
14. Петров Г. Бедный Арсений // Октябрь. 1998. № 4. С. 3–15.
15. Таинственный старец Федор Козьмич в Сибири и Император Александр Благословенный (Легенды и предания, собранные в Томске кружком почитателей Старца Федора Кузьмича). Изд. Д.Г. Романова. Харьков, 1912.
16. Нефагина Г.Л. Русская проза конца ХХ века: Учеб. пособие. М., 2003.
17. Толстая Т.Н. Кысь: Роман. М., 2006.
Статья представлена научной редакцией «Филология» 24 декабря 2007 г.
10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 800
О.Н. Гетта
СПОСОБЫ ВОЗДЕЙСТВИЯ В ГАЗЕТНЫХ ТЕКСТАХ РОССИИ И США
Рассматривается воздействующая функция газетного текста на материале двух статей из российской и американской прессы,
доказывается, что именно эта функция определяет их содержание и выбор языковых средств (выбор фактуальной информации, синтаксических конструкций, лексических средств и т.д.).
Основной задачей газетного текста является быстрое
и точное информирование адресата, но в публицистике
решение этой задачи неизбежно связано с осуществлением воздействия. Несмотря на стремление к объективности выражаемой информации, газетные тексты всегда
субъективно маркированы, поскольку их адресант не
может оставаться нейтральным. Публицистика – это
важный инструмент управления обществом. Владея механизмами коммуникативного воздействия, она формирует общественное сознание. Авторская позиция проявляется на всех стадиях создания текста посредством
проявления прямого, очевидного или скрытого, не выраженного прямыми оценками воздействия.
Интенция адресанта выражается уже в самом отборе фактов. Доминантой публицистического текста является субъективно-социальная оценочность. В российской прессе частотность описания отрицательных
фактов выше положительных. О.Б. Сиротинина отмечает, что увеличение объема отрицательной (и, более
того, не всегда проверенной) информации связано с
преобладанием не критических, а разоблачительных
фактов для увеличения числа подписчиков [1]. В англоязычной прессе, несмотря на преобладание отрицательных фактов, разрыв не столь очевиден.
Выбор основного факта представляет наименьшие
возможности для оказания воздействия, т.к. фактуальность является необходимым условием информирования. Различая факт-событие и факт-высказывание,
О.Р. Лащук отмечает большие воздействующие возможности последнего [2]. Использование цитат снижает долю ответственности журналиста, при этом выражает позицию автора (и соответственно издательства)
чужими словами. Факт-событие оказывает воздействие
при помощи оценок, использованных для его описания.
Основную воздействующую нагрузку при выборе фактов несет выбор дополнительной информации, т.е.
скрыто воздействующих фактов. В этом случае автор
может сам не только выбирать выгодные для убеждения оценки и события, но и актуализировать их наравне с основным фактом.
Нами был проведен сравнительный анализ двух
статей из газет «Известия» от 10.03.2006 и «Financial
Times» («FT») от 21.02.2007, где основным новостным
фактом является падение доллара. В обеих статьях
преобладает речевой жанр прогноза, но в англоязычной
статье прогноз носит аналитический, фактуальный характер, а в русскоязычной – предостерегающий, экспрессивный. US inflation rose faster than expected last
month, led by increases in prescription drug prices. Consumer prices rose 0.2 per cent in January while core inflation rose 0.3 per cent. The yield of the benchmark 10-year
Treasury bonds rose to 4.7 per cent as the market priced
that Fed would keep rates on hold. Ср.: Риски, безусловно,
остаются: если цены на нефть упадут, то рубль может сильно обесцениться. А вдруг в США грянет кризис? Подобный тон характерен не только для данных
статей, но и в общем для исследуемых газетных текстов.
Эти аспекты связаны с различиями в культуре обществ.
Англоязычная пресса представляет опыт многолетней демократии, российская – вседозволенность после
длительных ограничений и, как следствие, ярко выраженное стремление к экспрессивности. Этим же объясняются и более частые примеры авторских комментариев в наших текстах, а в англоязычных – количество
цитируемых оценок и мнений со ссылкой на источник.
Держать средства «под матрасом» – огромный
риск... Расстраиваться имеет смысл, если вы потом
собираетесь переводить средства с депозита в рубли.
The Federal Reserve grew more confident that inflation
was moderating. The minutes show that all members of the
Federal Open Market Committee agreed that the predominant risk remained inflation rather than growth.
Максимальный воздействующий эффект достигается посредством использования языковых средств.
Представляется возможным выделить внутритекстовые
и внутрифразовые средства воздействия. Первые проявляются в объеме всего текста, вторые находят явное
или скрытое выражение в отдельном предложении.
В рамках внутритекстовых средств можно выделить
структурно-композиционные, синтаксические и лексические средства. Место расположения основной и дополнительной информации служит достижению целей
воздействия. Традиционно основной факт как наиболее
важный располагается на первом месте. Выбор дополнительной информации определяет воздействующую
фактуальную силу текста. Автор может выбирать в
качестве дополнительной информации аргументы, подтверждающие новостной факт.
В англоязычной статье дополнительными фактами
являются рост потребительских цен, рост цен на лекарства, повышение инвестиционных ставок. В начале
текста сообщается основной факт, затем автор подтверждает свою позицию при помощи фактических
аргументов, заканчивает статью цитата, выражающая
отрицательное мнение о новостном факте. Все это
формирует однозначное отрицательное отношение к
основному факту. Для формирования такого отношения авторы мультиплицируют факт роста инфляции, в
отличие от российских, которые не только сообщают
негативный факт, но и разъясняют его положительные
последствия: снижается размер долга, и американские
компании получают толчок для развития. В российской статье дополнительный факт – привлекательность
рубля за счет ослабления доллара – выводится на важное первое место, тем самым затмевая новостной факт,
кроме того, в конце статьи приводятся мнения экспер11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тов, успокаивающие читателей: американцам просто
выгодно поиграть в слабый доллар; критического ослабления никто не допустит. Такой выбор и расположение дополнительной информации формируют спокойное отношение к основному факту.
Анализ заголовков говорит в пользу англоязычной
статьи «Fed remains cautions on inflation». Во-первых, заголовок четко раскрывает тему статьи, во-вторых, содержит оценку remains cautions, способствуя формированию
отрицательного отношения к основному факту, что и является целью авторов. Заголовок русскоязычной статьи
«Спасти рядового Доллара» представляет пример употребления обратной аллюзии. Мы выделяем прямую аллюзию, что создает ассоциативный аналог чего-либо, или
обратную, которая чаще реализуется посредством приема
квазицитации. В таком случае автор рассчитывает на эффект ассоциативного противопоставления прецедентного
факта с настоящим. Однако такое сравнение не совсем
верно. Страны с доллароориентированной экономикой
(Япония, Китай, Россия и др.) зависят, а не влияют на экономику США (что, кстати, подтверждается мнением
экспертов, которые автор приводит в статье), да и коннотация слова «спасение» не способствует формированию
спокойного отношения к новостному факту, к которому
стремится автор.
Синтаксически статьи также построены по-разному.
Статья из «FT» загружена сложными предложениями
(чаще сложноподчиненными) из-за обязательного указания источника данных. The Federal Reserve grew more
confident that; the minutes show that; Haseeb Ahmed, an
economist at JP Morgan, said; according to report; according to fresh government figures. В контексте исследуемой статьи такой синтаксис не затрудняет восприятие, а наоборот, формирует убеждение в правильности
позиции автора, многократно подтвержденное компетентными источниками.
Статья в «Известиях» отличается более простым
синтаксисом, часто за счет использования парцеллированных конструкций. Из-за высокой инфляции рубли
стремительно обесцениваются. Поэтому нужно становиться разумным инвестором. И, расходуя деньги за
рубежом, можно даже серьезно выиграть. Но, уверен,
ничего страшного с экономикой США не случится.
Такой синтаксис облегчает интерпретацию текста, что
объясняется характером адресата статей экономического дискурса: при написании автор ориентируется не
только на людей профессионально связанных с экономикой (которые являются основным адресатом), но и
на массового читателя с разнородными социокультурными характеристиками.
Среди лексических внутритекстовых средств воздействия большую роль играют косвенные оценки.
Англоязычные авторы посредством сообщения отрицательных фактов говорят об ухудшении экономической
ситуации в США, хотя напрямую об этом в статье не
говорится. В русскоязычной статье выводы из основного факта о том, что пока американскую валюту покупать не стоит, раскрываются через контекст за счет
употребления прямых внутрифразовых оценок и фактуальной информации.
Отличным средством убеждения адресата служит
косвенная речь, которая позволяет производить выгод12
ные автору трансформации. При этом передача чужой
речи позволяет выразить оценку эксперта и создать
впечатление фактуальности, иными словами, показывает компетентность журналиста, не перекладывая на
него ответственность за выражаемые оценки. Авторы
англоязычной статьи от себя стараются сообщить лишь
фактические данные со сравнительно небольшим количеством прямых оценок, а в цитатах они приводят резкие эмоционально-оценочные лексемы: unusual recent
weakness, sequence of tepid 0.1 per cent readings.
Эффективным средством убеждения адресата служат различные контактоустанавливающие средства
воздействия, способствующие созданию единого эмоционального пространства автора и читателя (термин
М.А. Кормилицыной) [3]. В статье газеты «Известия»
этому служат употребляемые автором на протяжении
всего текста собирательные местоимения и существительные: для нашей экономики, россияне. В статье газеты «FT» авторы используют обратный прием,
отграничивая себя и народ от управленцев,
регулирующих рост инфляции, часто описывая этих
политиков в третьем лице: they had been, they regarded,
theyГруппа
saw. внутрифразовых средств воздействия включает в себя лексические, синтаксические, морфологические и фонетические средства. В данной статье мы
рассматриваем лексические и морфологические средства. К морфологическим относится употребление различных аффиксов, влияющих на значение слова. В статье из «FT» встречен пример употребления слова tepid,
которое при переводе приобретает суффикс -еньк-, носящий в данном случае уничижительный характер: «тепленькое (слабенькое) повышение на 0,1%».
Среди внутрифразовых средств воздействия широко
и ярко представлена и группа оценок. Большое количество как положительных, так и отрицательных прямых
оценок было встречено в русскоязычной статье: привлекательно, эффективно, сильно, хуже. В англоязычной статье наиболее яркие оценки приводились в цитатах, хотя, разумеется, встречались примеры и в самом корпусе текста: surprisingly strong, downward trend.
Нередко оценка реализуется с помощью собственнооценочных слов, особенно глаголов с оценочным значением: укрепился, бьет все рекорды, радует, расстраиваться; relaxed, stiffened, pushed, pressure on. В
текстах обеих статей встречены примеры выражения
прямой оценки с помощью семантически ударных слов
(definitely established) и местоимений с усилительной
частицей (той же инфляции, тех же долларов). Авторы прибегают к помощи модальных слов для выражения оценки: greater probability, potentially, however, too;
безусловно, однако. Той же цели служат примеры употребления слов, выражающих степень выполнения действия: сильно обесценится, трудно продать; rose
faster. Именно группа прямых оценок помогает четко
выразить авторскую позицию.
Внутрифразовыми контактоустанавливающими средствами воздействия являются разговорные элементы в
текстах статей. Они помогают воссоздать обстановку
естественного общения и делают интерпретацию статьи доступной широкому кругу читателей. Сейчас на
руках у населения «гуляет» $20–30 млрд. ...beat back a
brief rally by the yen. В статье из «Известий» автор
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
употребляет пример перифразы в качестве элемента
разговорности: если вы сберегаете «зеленые»…
Тропы усиливают оценочные и эмоциональноэкспрессивные компоненты речи, служат средством создания образности. Воздействующая сила публицистического текста напрямую зависит от должной выразительности авторского текста. Только логические рассуждения, даже подкрепленные статистическими данными, не обладают полноценным воздействующим потенциалом и могут затруднять восприятие газетного текста,
особенно значительного по объему. Образные средства
языка помогают интерпретировать текст посредством
создаваемых образом, можно сказать, зримо, ощущая.
Образные средства служат в публицистике не украшательством, а средствами воздействия, поясняющими
авторскую позицию и убеждающими в ее правильности.
Тропы – проявление индивидуального видения автора в
тексте, которые при этом способны становиться клишированными выражениями. Авторы используют штампованные метафоры: core inflation; держать средства
«под матрасом» (в последнем примере кавычки служат
еще и средством передачи иронии), поиграть в слабый
доллар. Пример индивидуальной метафоры был встречен лишь в англоязычной статье, что примечательно, в
цитате. Авторы создают образ фактуальной статьи, а за
счет цитат реализуют экспрессивные средства, «сдабривающие» текст: the future path of core inflation. Все авторы употребляют оценочные эпитеты: fresh figures, sharp
fall; разумный инвестор, перспективные объекты, критическое ослабление.
В рамках языковых средств воздействия уместно
вынести в отдельную группу риторические фигуры. В
русскоязычной статье эта группа ярко представлена в
виде вопросно-ответной конструкции. А вдруг в США
грянет кризис? Для нашей доллароориентированной
экономики вопрос стоит иначе. «Если что-то случится в США, то нам уже ничто не поможет», – поясняет Евгений Ясин. Посредством данной конструкции
автор пытается имитировать диспут, задавая вопрос, он
предлагает читателю ответить, определяя его как коммуникативного участника, затем приводит цитату –
мнение эксперта. Контактоустанавливающим моментом является уравнивание в ходе диспута читателя и
эксперта как равнозначных участников коммуникации.
На основании рассмотренного материала можно говорить о том, что информирование находится в функциональном единстве с воздействующим потенциалом газетного текста. Функция воздействия на получателя постепенно оттесняет исторически изначальную информационную функцию. Цель оказания речевого воздействия определяет облик текста газеты, обеспечивает выбор и структурирование информации, подбор и распределение языковых средств, организацию структурно-композиционного
построения текста. И «Известия», и «FT» осуществляют
воздействие на читателя, дают оценки, но делают это разными средствами, некоторые из них были нами показаны.
При этом в русскоязычной статье больше очевидного воздействия за счет использования большого количества прямых оценок, а в англоязычной – скрытого воздействия,
благодаря упоминанию фактуального материала. Однако
несмотря на стремление к абсолютной нейтральности, любая газета направлена на формирование мировоззрения
читателя, на убеждение его в правильности позиций автора, хотя средства воздействия могут различаться.
ЛИТЕРАТУРА
1. Сиротинина О.Б. Современный публицистический стиль русского языка // Russistik. 1999. № 1–2.
2. Лащук О.Р. Проявление авторской позиции в материалах информационных агентств // Мир русского слова. 2002. № 5.
3. Кормилицына М.А. Средства создания эмоциональной тональности газетного текста // Проблемы речевой коммуникации. Саратов, 2005.
Вып. 5.
Статья представлена научной редакцией «Филология» 21 декабря 2007 г.
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 811.161.1
Е.Ю. Долгова
ОБРАЗ «ГОРЯЧЕГО» ВО ВТОРИЧНЫХ НОМИНАЦИЯХ УПОТРЕБЛЕНИЯ СПИРТНОГО
Дается краткая характеристика двух микрополей, входящих в тематическое поле «Употребление алкоголя». Первое микрополе
включает вторичные номинации употребления алкоголя с семантикой «согревать, делать разгоряченным», второе – с семантикой «гореть, сжигать».
Основой для возникновения вторичных значений у
слова часто служат виды образного употребления слов,
среди которых «универсальным в своей понятийной основе
способом переосмысления» [1. С. 210] является метафора.
Предмет настоящего исследования – вторичные номинации употребления алкоголя, основанные на метафорическом переосмыслении значений слов. Объект исследования – метафоры, содержащие образ горячего. Задачей
настоящего исследования является выделение в тематическом поле «Употребление алкоголя» тематических
микрополей и тематических групп, содержащих языковые
средства с метафорой горячего, а также функциональная
характеристика этих метафор.
Тематическое поле (ТП) «Употребление алкоголя»
изобилует метафорами разного плана. Среди метафор
движения (пропустить по рюмочке), разрушения (раздавить бутылочку), тяжести (нагрузиться) и др. частотными являются метафоры ощущения горячего.
Исследование ТП на наличие метафорических наименований, в основе которых лежит образ горячего, позволило распределить все номинации подобного плана по тематическим микрополям. В основе метафорического переосмысления, построенного на образе горячего, находятся два
близких по смыслу, но все же отличающихся свойства
спиртосодержащих напитков: 1) греть/согревать (изнутри)
и 2) гореть. Свойство спиртных напитков «согревать», «горячить» человеческий организм, делать человека «горячим» по его ощущениям задает самостоятельное микрополе вторичных номинаций (см. микрополе 1). Этому микрополю противостоит второе микрополе вторичных номинаций, основанное на свойстве спиртных напитков гореть,
обжигать, распространять на все жар, огонь (см. микрополе 2). Ниже представлены характерные для названных
микрополей тематические группы (ТГ).
Микрополе 1
ТГ «Спиртные напитки»: горячительные напитки,
горячительное, подогрев, антизнобин, душегрейка,
телогрейка;
ТГ «Емкости, меры емкостей»: грелка (о бутылке водки);
ТГ «Состояние человека после употребления
спиртных напитков»: подогретый, тепленький, теплый, разгоряченный, подшофе;
ТГ «Процесс употребления спиртных напитков»:
согреться, подогреться;
При отсутствии процесса употребления спиртных
напитков: мерзнуть.
Микрополе 2
ТГ «Спиртные напитки»: горячие напитки, горючее
(горючка, горячка), керосин, огненная влага, огненная
вода, огниво;
14
ТГ «Места продажи или употребления спиртных
напитков»: керосинка (о вино-водочном магазине);
ТГ «Емкости, меры емкостей»: керосинка, огнетушитель (о бутылке водки), лампада, лампадочка
(о рюмке водки);
ТГ «Процесс употребления спиртных напитков»:
керосинить, вкеросинить, покеросинить;
ТГ «Состояние человека после употребления
спиртных напитков»: душа горит, колосники горят,
рессоры горят, клапана горят (о состоянии похмелья);
сгорать/сгореть (о человеке, умершем от пьянства);
накеросиниться (о состоянии сильного опьянения).
ТГ «Человек, употребляющий спиртные напитки»:
керосинщик, керосин.
Состояние алкогольного опьянения в микрополе
вторичных номинаций с семантикой «согревать», «делать разгоряченным» сравнивается с состоянием разгоряченности, употребление алкоголя скрыто сравнивается с согреванием, алкогольным напиткам приписывается свойство «горячить». Напр.: Вино горячит кровь.
[2. С. 141]. Отсюда и переносное значение разгорячиться (вином, водкой) – «приходить в возбужденное
состояние» [3. Т. 12. С. 249]. Напр.: Разгоряченные
рейнвейном, все болтали, шумели заполночь, почти не
слушая друг друга (Фет. «Ранние годы моей жизни»).
Отглагольное прилагательное горячительный со
значением «согревающий, возбуждающий» создает
стилистически нейтральную вторичную номинацию
горячительные напитки (Ср.: Горячительные напитки.
Спиртные напитки) [4. Т. 4. С. 336]. Напр.: Горячительные напитки… ускоряют биение сердца (Писарев. «Процесс жизни»).
В городском просторечии для обозначения родового понятия «спиртные напитки» частотно использование вторичной номинации горячительное. Напр.: Кузя
в сельской нашей лавочке «У Надюши», покупая горячительное (наши слушания, честно признаюсь, заканчивались пьянками), вдруг познакомился… с солдатиками (Попов. «Чернильный ангел»).
Использование отадъективных субстантиватов высокочастотно в системе обозначений алкогольных напитков.
Напр.: горячительное, спиртное, хмельное, горючее,
красное (о вине), белое (о вине или о водке) и т.д.
«В процессе номинирования вполне естественным
является опредмечивание признака, которое выражается свободным (абсолютным) прилагательным, выступающим в функции существительного и обозначающим не только признак, но и его носителя» [5. С. 10].
Для обозначения состояния опьянения используется
переносное значение глагола подогревать – «приводить кого-либо в возбужденное, разгоряченное состояние» [3. Т. 10. С. 502]. Напр.: Старички мои расходились, вино подогрело их (Герцен. «Былое и думы»);
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сейчас мы тебя подогреем рюмочкой коньячка [6.
С. 525].
В художественных текстах высокочастотны метафоры: подогреть сердце, подогреть душу, разгорячить
головы. Напр.: Обед продолжался долго; хозяин не жалел вин, и наши головы понемногу разгорячились (Тургенев. «Яков Пасынков»);
Его старческое сердце, подогретое шампанским,
музыкой и воскреснувшими воспоминаниями… стучало
все чаще и чаще (Достоевский. «Дядюшкин сон»);
Но Огнев уже не слушал…На душе его, подогретой вином, было и весело, и тепло, и грустно (Чехов. «Верочка»).
В городском просторечии для обозначения легкого
состояния опьянения используются метафоры подогретый, теплый, тепленький. Все они носят несколько
ироничный, шутливый характер. Напр.: Шум, свист, на
трибунах полно подогретой молодежи [7. С. 456];
А он, подогретый, интереснее излагает, и записать успеваешь [6. С. 520];
Те хоть и тепленькие, а музыку ведут плавно [6.
С. 693];
Не наливайте ему больше, он уже теплый [7. С. 606].
Интересным в контексте рассмотрения образа горячего во вторичных номинациях признака, характеризующего употребившего алкоголь человека, является
выражение под шофе (под шефе, подшофе, подшефе).
Переосмысление первоначального значения французского chaufe – «подогретый, натопленный» привело к
возникновению у выражения нового значения: «слегка
пьяный, навеселе». Напр.: Вот из-за стола выходим /
Группами в гостиной бродим / Подают нам дю кафе / Я
была так эшофе / В голове так расшумелось / Что домой
мне захотелось [8. С. 192].
Социально-языковая реальность модифицировала
вариант эшофе в общеизвестный под шофе (ср.: под
мухой, под градусом и т.д.). Напр.:
Находился промеж нас один мужчина. Притворился он, будто лыка не вяжет, а сам даже под шофе
настоящим образом не был (Салтыков-Щедрин. «Пошехонские рассказы»);
– Я не хотел идти к Оле. Не в духе, знаешь, был,
под шофе. Она приходит под окно и начинает ругаться… Я, спьяна, возьми да и пусти в нее сапогом (Чехов.
«Шведская спичка»).
Предметное переосмысление действия или состояния по глаголу подогревать приводит к появлению
отглагольного существительного подогрев в метафорическом значении «любое спиртное». Напр.:
– У тебя подогрев найдется? Без подогрева вкалывать не будем [9. С. 163].
Сюда же, как результат метафорического переноса на
основе согревающего эффекта от употребления алкоголя,
относятся шутливые просторечные варианты названий
спиртного: антизнобин, душегрейка, телогрейка [10. С. 283].
Способность водки быть согревающим средством лежит в основе появления в городском просторечии шутливого метафорического наименования бутылки водки –
грелка. Данная метафора относится к тематической группе «Емкости, меры емкости». Напр.: Раньше на демонстрацию всегда «грелку» прихватишь [6. С. 133].
Примечательно, что на основе переносного метафорического значения подогреваться – «приводить себя в раз-
горяченное, возбужденное состояние посредством алкоголя» – в процессе функционирования этой группы метафор
в городском просторечье возникает антонимическая группа
со значением мерзнуть – «сидеть без спиртного; хотеть
выпить, но не иметь такой возможности» [11. С. 349].
В основе метафоризации во втором микрополе находится физическое свойство спирта, входящего в состав
любого алкогольного напитка. Спирт – вещество горючее.
По этой причине, а также потому, что «при перегонке
ферментированную массу нужно нагревать до температуры кипения спирта, полученную жидкость называли еще
“горячим” или «горючим вином» [6. С. 856].
«Горячее вино» (1653 г.), «горючее», «горящее», «горелое», «жжёное вино» (1672 г.) – термины чрезвычайно распространённые в XVII в. для обозначения водки, а
также сохранившиеся на протяжении XVIII в. и отчасти
дошедшие до XIX и даже до XX в. (в государственных
законах – официально – в виде термина «горячие напитки») [12. С. 77]. При этом прилагательное горячий получило дополнительное значение путем фонетических изменений из причастия горящий [13. Т. 1. С. 204].
Термин «горящее вино» был принят во всех германоязычных странах как официальное название хлебного вина –
водки: «брантвайн» (Brandtwein – «горящее, огненное вино»). Этот термин в украинском языке стал основным официальным названием водки – горiлка (рус. горилка, горелка), что означает «пылающая» (от горiти – пылать), т.е.
«горящее вино», или жидкость, способная гореть. Из украинского языка слово горилка попало в русский язык в значении «крепкий алкогольный напиток, водка». Первые
партии горилки были привозными, поэтому в употребляемом слове подчеркивался иноземный характер напитка.
Украинская горiлка отождествлялась с жженым вином:
«указ о зженом вине, сиречь о горелке» (из «Записок Московского археологического института», 1631 г.). С середины XVII в. горелка становится хорошо известным напитком в России, растет и ее крепость [14. С. 79].
Некоторые варианты названий водки из тех, которые функционировали в русском языке в XVII в. (горячее, горящее, горелое, жженое, паленое, пылающее,
огненное вино) позже закрепились в русском языке в
качестве вторичных наименований спиртных напитков
(ср.: горячие напитки, огненная вода).
Однако вторичная номинация «огненная вода» может
иметь и английские корни. В популярном историкоприключенческом романе великого американского писателя Джеймса Фенимора Купера «Последний из могикан,
или Повесть о 1757 годе» (1826) этот термин упоминается
несколько раз. Именно так (firewater – «огненная вода») в
XVII – начале XVIII в. называли аборигены Америки ром и
виски и именно в таком переводном варианте термин стал
широко известен российскому читателю. Напр.:
– «Справедливо»! – повторил индеец, бросая злобный
взгляд на ее спокойное лицо. – Разве справедливо, сделав
зло, наказывать за него? Магуа был сам не свой, говорила
и действовала огненная вода, а не он [15. С. 110];
Он (Магуа) был счастлив тогда! Потом белые люди ворвались в его леса, научили его пить огненную
воду, и он сделался бездельником [15. С. 109].
Метафора огненная вода стилистически нейтральна
и функционирует в разговорной и публицистической
разновидностях русского языка. Напр.:
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А что у них в таких больших бутылках? Они минеральную воду несут? [Шутя] – А может быть, там у
них огненная вода? (Записи разговорной речи);
Экспертиза проверила эту «огненную воду» и пришла
к заключению: в ней содержатся вредные вещества,
представляющие угрозу здоровью. Иными словами, изъятая водка оказалась опасной для употребления «внутрь»
(газета «Вечерний Николаев». 21.07.07).
В художественной речи, преимущественно в контекстах возвышенного, поэтического повествования употребляется метафора огненная влага, содержащая церковнославянский по происхождению компонент влага. Напр.: Из
одного кубка страданий, как братья, пили они оба, преданный и предатель, и огненная влага одинаково опаляла
чистые и нечистые уста (Андреев. «Иуда Искариот»);
Из полумрака внезапно возник лакей, держащий на
подносе два бокала, очевидно с горячим пуншем, так как
пламя голубыми огненными языками поднималось над
ним. Огненная влага пламенем пробежала по жилам Федора, с первого же глотка ударила ему в голову, и старик,
казавшийся где-то далеко, далеко, вдруг вырос и приблизился, а слова его старческого голоса со звоном ударяли
по голове (Чаянов. «Приключения графа Бутурлина»);
В низком стиле современного русского языка в качестве обозначений спиртных напитков функционируют
метафоры горючее (горючка, горячка), огниво. Напр.:
– Вы нам лучше скажите, как насчет горючего.
А-то ведь в такой воде работать… – Завтра мы вам
спиртику подбросим (Карпов. «Сдвинутые берега»);
– Я на минуту отлучусь. Надо заправиться. – В смысле?
– В смысле горючего. Магазин за углом… Вот принесу горючего, бухнем и разберемся (Довлатов. «Старый петух…»);
Надо огниво взять, а то там выпить нет [16. С. 350].
В городском просторечье используется также внелитературный вариант названия спиртного – керосин.
Ассоциативно-деривационные связи между единицами
языка способствуют созданию новых производных:
керосинка («бутылка спиртного» и «ликеро-водочный
магазин»), вкеросинить («выпить спиртного»), керосинить («пьянствовать, пить спиртное»), накеросиниться
(«напиться») и керосинщик или керосин («тот, кто
пьянствует – пьяница, алкоголик»). Напр.: Болтливых
женщин он называл таратайками… Пиво и водку – балдой, отравой, керосином (Довлатов. «Заповедник»);
Одно дело – отдать гусарский долг Вакху, другое –
керосинить, как сапожник, «как дикий скиф»: уподобляться сапожнику – дело не дворянское (Мелихов,
Столяров. «Бесплодные земли»);
Бросил работу, опустился, совсем керосинщиком
стал [7. С. 254];
Потапов – голый керосин, по-черному злоупотребляет алкоголем на рабочем месте [6. С. 272].
Образ горячего лежит в основе вторичных номинаций не только самого спиртного, но и емкостей для
спиртного. В городском просторечии для обозначения
большой бутылки спиртного употребляется метафора
огнетушитель. Напр.: А вам неведомо, что значит в
два-три приема за короткое время осушить «огнетушитель» [6. С. 448].
Примечательно, что уже во второй половине XIX в.
существовали вторичные номинации емкостей для спиртного, в основу которых был положен образ горячего. Например, рюмку водки называли лампадочкой: Рюмки называют самыми ласкательными именами. Их именуют
собачками, тюричками, лампадочками, наперсточками
(Алектор (Лейкин). «Как веселятся на дачах»).
Похмельное состояние («состояние внутреннего
пожара») также находит свое образное отображение в
народных метафорах. Напр.: Дай полтинник до завтра,
душа горит, похмелиться надо [7. С. 164].
В народе говорят также: колосники горят, рессоры
горят, трубы горят.
В разговорно-бытовой сфере для обозначения состояния человека, умершего от чрезмерного, систематического
употребления спиртных напитков используется метафора
сгорать (Ср.: Сгорать. Перен. Терять силы, здоровье; умирать (в результате лишений, тяжелой работы, от неправильного образа жизни и т.п.) [3. Т. 14. С. 498]). Напр.: Хороший был человек, да сгорел: а все – водка [16. С. 466].
Метафора сгорать, используемая в тематическом
поле «Употребление алкоголя», часто реализуется в
семантико-синтаксической позиции сгореть от вина,
водки. Напр.: Запил шибко наш Кочевой и помер, от
водки сгорел (Чехов. «Три года»).
Лингвистический анализ тематического поля
«Употребление алкоголя» показал, что образ «горячего» широко и разнообразно представлен во вторичных
номинациях спиртного.
ЛИТЕРАТУРА
1. Телия В.Н. Вторичная номинация и ее виды // Языковая номинация. Виды наименований. М., 1977.
2. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М., 2006.
3. Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. М.; Л., 1951.
4. Большой академический словарь русского языка. СПб., 2006.
5. Константинова Л.А. Наименования алкогольных напитков в русском языке XI–XX веков (лингвоисторический аспект): Автореф. дис. ...
канд. филол. наук. Орел, 1998.
6. Никитина Т.Г. Толковый словарь молодежного сленга. М., 2003.
7. Химик В.В. Большой словарь русской разговорной экспрессивной речи. СПб., 2004.
8. Виноградов В.В. История слов. М., 1999.
9. Химик В.В. Поэтика низкого, или Просторечие как культурный феномен. СПб., 2000.
10. О вине и пьянстве: русские пословицы и поговорки / Сост., предисл., словарь, примеч. Г. Ю. Багриновского. М., 2001.
11. Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Большой словарь русского жаргона. СПб., 2000.
12. Арапов М.В. То старый спор славен между собою // Энергия. 2005. № 10.
13. Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: В 2 т. М., 2006.
14. Судаков Г.В. Водка вину тетка // Русская речь. 2003. № 1.
15. Купер Дж.Ф. Последний из могикан: Роман / Пер. с англ. Е.М. Чистяковой-Вэр, А.П. Репиной. М., 2004.
16. Словарь современного русского города / Под ред. Б.И. Осипова. М., 2003.
Статья представлена научной редакцией «Филология» 24 декабря 2007 г.
16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 801.3; 001.4
Ю.А. Зеремская
ПОНЯТИЕ «МАТЬ» В СЕЛЬКУПСКОМ ЯЗЫКЕ
Рассматривается селькупский термин родства «мать», который представлен в четырех вариантах ama, ämä, aβa, äβä.
Род является экзогамной группой, между членами
которой невозможны брачные отношения. Ю.И. Семёнов выделяет две формы рода (материнский и отцовский) и отмечает, что первый предшествовал второму
[1. C. 12–13]. Он считает, что материнский род возник
в то время, когда еще не было семьи. Большинство исследователей не определяют хронологические рубежи
существования матриархата, но многие из них считают,
что по мере возрастания богатств росла роль мужа в
семье, что и привело к изменению порядка наследования. На Севере, как считает Ю.Б. Симченко, именно
оленеводство явилось тем рубежом, после которого
начинает возрастать правовое преимущество мужчин
[2. C. 72]. Что касается безоленных кочевников и полукочевников, охотников и рыболовов, то у них долгое
время сохранялся материнский род [3. C. 382].
По мнению А.Ф. Степанова, структура материнского рода включала три группы родственников, и именно
его он считает начальным этапом трехуровневой модели мира. Узы родства объединяли триаду: прамать –
мать – дети. Наиболее крепко связанными друг с другом были мать и дети, и это была праобщина. Она
представляет собой первую ступень организованного
общества – одноярусную модель мира [4. C. 19, 32, 55].
Отношение между полами было промискуитное (смешанное). Следующий этап в истории этноса связывают
с взаимобрачующимися праобщинами, т.е. с их дуально-праобщинной организацией, и как следствие в истории этноса идет становление рода. Это был период
вступления в матриархат. Первой организованной
структурой человека стала «двухъярусная модель мира», которая преобразовалась в групповой брак. Элементы дуальной системы родства сохранились в семейно-брачных отношениях. Так, например, в случае
смерти жены муж мог жениться на её сестре, а в случае
смерти мужа вдова могла стать женой его брата.
Ю.И. Семенов в своих работах утверждает, что у
значительного числа народов, сохранивших материнско-родовую организацию, представления об общем
родовом предке вообще отсутствуют [1. C. 161], и это
подтверждается существованием большого количества
женских божеств, которые выполняли ту или иную
роль в религиозных представлениях. З.П. Соколова
полагает, что большое количество божеств, представленных в образе женщины, говорит о следах материнско-родовой организации [5. C. 152]. У нганасан пантеон составляют «матери природы»: «земля-мать», «водамать», «солнце-мать», «огонь-мать» и т.д. [2. C. 82]. В
мордовском языке существует термин ведь-ава (ведь
‘вода’, ава ‘мать, женщина’) – покровительница любви
и деторождения [6. C. 226]. У манси существовала богиня огня (nāj-ēkwa), калтась-эква, которая оказывала
помощь беременным женщинам и роженицам, кульотыр, возглавлявшая нижний мир [7. C. 16–21]. У хантов главной богиней была aŋki, которая посылала чело-
веку душу [8. C. 68–88]. В селькупском языке также
широко распространены представления о женских духах-предках, почитание божеств женского рода [5.
C. 152]. Из мифологических исследований известно,
что одна богиня помогала женщинам, в частности, ведала воспитанием девушек до замужества, проверяла
их мастерство в изготовлении пищи и одежды [9.
C. 111]. Другая посылала охранять жизнь женщины
при родах [10. C. 66; 11. C. 178]. Третья посылала души
новорожденным в облике птичек и поэтому одним словом ilsat называли и человеческую душу, и солнечный
луч [11. C. 178].
В свою очередь, Е.Д. Прокофьева полагает, что у
селькупов было главное божество – небесная старухамать, которой подчинялись другие женские божестваматери [9. C. 111]. Можем предположить, что главное
божество называлось термином ana. Я.А. Яковлев считает, что имя главного женского божества не сохранилось или оказалось слишком табуировано, но она могла
представать перед своими подопечными в разных видах: и в антропоморфном (древней старухой, молодой
красивой женщиной), и в зооморфном (n'al neßa ‘зайчихой’, n'al tögö ‘гусыней’, бобрихой).
В селькупском языке сохранились пережитки счета
родства по материнской линии, ср.: Kaj ta neul? ‘Как
тебя зовут?’ (дословно: Кто твои женские) [12. C. 215].
Ознакомившись с этнографическими данными у
всех народов Севера, которые затрагивают период матриархата, хотелось бы его сравнить с лингвистическими данными, которые представлены в рукописных вариантах полевых записей А.П. Дульзона и в селькупско-русском диалектном словаре под редакцией профессора В.В. Быконя. Цель данного исследования –
раскрыть семантику селькупских терминов ‘мать’. Всего было обнаружено четыре термина с таким значением: ama, ema/äma, awa, äwä ‘мать’. Сюда же, на наш
взгляд, можно отнести термин об. С aunopka ‘тетя по
материнской линии’.
Рассмотрим сначала термин тым., ел. ama ‘мать’. В
этимологическое гнездо с am-a входят об., кет. amgu,
ел., тур. amqo ‘есть’, ‘съесть’, тур., ел. amįrqo ‘есть’,
‘кушать’, кет. amįrgu ‘есть’, тур. amərkija ‘бог’:
amərkija nü ‘молния’. Лексема ama вошла в составное
наименование тур. aməjamə ämə ‘прабабушка’. В соединении с корнем ba/pa ‘старая женщина’ образовано
слово amba ‘мать’, которое встречается в словосочетании tün amba ‘хозяйка огня’. Посвященное огню культовое место оказывается специфически женским: в
мансийском языке им является эква пурлактын ма
‘земля бескровного женского жертвоприношения’, а в
селькупском языке – tün amba. Круг соотносительных
основ позволяет выделить для термина ama архисему
‘кормящая женщина’. В культуре семейных отношений
она пользовалась особым уважением и почитанием.
Считаем, что в морфемную структуру слова ama вхо17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дит тот же компонент, что и в структуру слова am-ərkija
‘богиня’. Предполагаем, что термином ama обозначалась
мать в роду небожителей, т.е. в Верхнем мире.
Второй термин – тур. ämä ‘мать’, ‘жена’, тур. emäp
‘мать’, C.WV èm, Tas. ème ‘мать’, emá ‘жена’; тым.
emam ‘невеста’, emem ‘мать’. Словосочетание ememį
tol'moat ‘материнский чум’ позволяет предположить,
что данный термин обозначал мать-роженицу, для которой ставили отдельный чум. Имеются фонетические
варианты тур. įmį ‘мать’, об. Ч əmn'a ‘невестка’. Термины восходят к уральскому корню *ema ‘мать’, ‘жена’, ср. фин. emä, эст. ema ‘мать’ [13. C. 74], к самодийскому *emä ‘мать’, ср. нган. ńаme [14. C. 23]. Использование лексемы emа в качестве термина свойствá обусловлено семантикой корня em- ‘молодая женщина’→
мать → невеста → невестка (жена младшего в семье),
где происходит расширение значений корня.
Термины, восходящие к корню ema, являются наименованиями не только родственников, но и свойственников, ср. кет. emdže ‘жена сына’, ‘жена младшего
брата (отца)’ (<em ‘мать’, -dže является показателем
женской линии), об. C ämnä ‘зять’, ‘жена младшего
сына брата’(<äm ‘мать’, -na является показателем женской линии), ел. emńata ‘невестка’, кет. eməd'a ‘жена
сына’, ‘жена младшего брата’, об. С, Ш emne ‘зять’.
Кроме того, они входят в составные наименования об.
Ч ämija paja ‘бабушка’, əmn'an paja ‘бабушка’ безотносительно к линии родства, т.е. подразумевается женщина-старуха. Следует отметить составной термин тур.
ämäm äsäm ‘родители (букв. мать отец)’. Такой порядок следования компонентов составного наименования
свидетельствует об отражении в данном термине ведущей роли женщины в эпоху матриархата. Термин
ämä отражает определенный этап в истории семейнобрачных отношений. Он стал употребляться в том случае, когда вдова после смерти мужа становилась женой
его младшего брата, ср. об. С, тур. ämnä ‘жена сына
младшего брата’. В корне äm- заложена сема ‘младший’, а в корне am- сема ‘старший’, ср.: вас. amba adž'a
‘родители (букв. мать/отец)’, а также тур. aməjamə ämə
‘прабабушка’. Исходным значением лексем ämä, eme,
įmį считаем ‘молодая женщина’: невеста ~ жена ~ мать.
Что касается фонетического варианта įmį, то он представляется самым молодым в данном терминологическом ряду, ср. тур. įmįl'tēqo ‘забыть ненадолго’.
Третьим термином является об. Ш aßa, об. С, Ш
aßßa, Ласк., кет. aßə, СтС., МЯ awa ‘мать’, ‘тетя’, ср. об.
Ш awįt tarįmba ondž kįbajčentko ‘мать думала о своем
ребенке’, Ласк. mat aße˙Req pōp paγeldžan ‘я матери
своей дров наколол’, об. Ш m'i qwazaj onendž awant ‘мы
сходили-двое к своей тете’. В этимологическое гнездо
корня aß- входят вас. aß ‘еда’, aßdįgu ‘накормить’, об.
Ш aß'ešpugu ‘есть’, ‘кушать’, об. Ч aßdžendžugu ‘приедаться’, об. Ч aßtugu ‘накормить’, об., кет. aßįrgu ‘накормить’, кет. aßįrį ‘обед’, об. Ш aßįrgula ‘подростки’,
об. Ш aßərte ‘еда’. Семантика глаголов от корня aßсовпадает с семантикой глаголов от корня am-, однако
он имеет широкий круг соотносительных основ. Так,
корень аß- сохранился в указательном местоимении аß
‘тот’, ‘другой’, вошел в наречие об. С аßāten ‘иногда’, в
неопределенное местоимение об. Ч aßatə ‘некоторые’:
aßatə qula ‘некоторые люди’, в прилагательное об. Ч
18
aßga ‘короткий’: aßga įlbat ‘короткая жизнь’, в наречие
кет. aßbon, об. Ш āßbot ‘прошлый год’, ‘позапрошлый
год’, ‘через год’. Есть основания предполагать, что
корнем aß- обозначалась ‘женщина’, ‘физическая мать’,
‘самка (зверя)’. В её функции входили не только кормление, но и охрана родового гнезда. Об этом можно
судить на основании фольклоризма вас. aß'ešpədəl paja
‘людоедка’.
Следующим термином в данном ряду является äwä,
который представлен такими фонетическими вариантами, как: об. С, кет., тым. eß, кет. eßə, eßßį, тым. eßə
‘мать’, ‘самка’, об. Ч ēwem, тым.ēwäm, äwä ‘мать’, ср.
кет. It't'e ilįddįze, tebįn eßįt ekus ńuńoka qßəddįg'i pajakka
‘Итьте жил с матерью, его мать была маленькая старая
старушка’. Из этнографических описаний известно, что
у фольклорного героя Итьте не было ни отца, ни матери.
Очевидно, что это была не его кровная мать, это была
‘тетя, бабушка’, которая его воспитывала [15. C. 61]. Так
в селькупской культуре выражается приоритет женщины-наставницы. Ведущая роль женщины нашла также
проявление в устойчивом словосочетании кет. eßįj munį
‘указательный палец’ (букв. материнский палец).
В кетском диалекте лексема eßßį образована повтором корня, так, на наш взгляд, выражается высокий статус матери небесной, eßßį ‘мать’ приближается к божеству. В таком варианте eßßį + i ‘сын’ термин вошел в
составное наименование тотемного зверя – медведицы:
eßß'i qßerγį: eßß'i qßerγį t'elįndžedžįt qßərγəkkalam ‘медведица родит медвежат’, где выступает в значении ‘самка’.
В фонетических вариантах кет. əß, əßßį термин зафиксирован только в значении ‘мать’: tep püdundi əßəndinni
‘она похожа на свою мать’. Представляется, что развитие термина пошло в направлении ‘физическая мать’,
‘самка’. В словосочетании кет. abstəmbədi əßßį ‘кормящая мать’ первый компонент связан эти-мологически с
глаголом кет. abstəgu ‘накормить (ребенка)’, ‘зарядить
(ружьё)’, восходит к слову об. Ч ab, abə ‘еда’, ‘хлеб, злаки’: ab mužešpa ‘хлеб зреет’.
Следует отметить, что корень ab- находится в условиях регулярного чередования с корнем ap-, который
является семантическим этимоном глаголов об. Ш, Ч,
тым., тур. apstįgu ‘покормить’, ел. apstįl'diqo ‘покормить’, об. Ш apstešpugu ‘кормить’. К нему восходят существительные об., тым. aps, apsį ‘еда’, ‘мясо’, ел. apsite
‘еда’, ‘мясо’, об. С, Ш apsodimį ‘еда’, ‘овощи’. Кроме
того, к данному корню восходит термин кет., ел. apa, ел.
ар'а ‘отец’, он вошел в термин кет. appa ‘старшая сестра’, ‘няня’. Можно предположить, что корень ар- стал
выполнять роль термина в период смены матриархата
патриархатом, когда стала проявляться ведущая роль
мужчины, отца, добытчика пищи, но и роль женщины
была ещё велика. Подтверждением тому служит термин
об., вас. aba ‘старшая сестра’, ‘тетя’, ‘бабушка (по отцовской линии)’, apa ‘бабушка’. Анализ семантики рассмотренных слов показывает, что abstəmbįdi əßßə – это
старшая в семье женщина, женщина из рода отца (ребенка), вскармливающая детей добытой промысловый
пищей (поэтому ‘заряжать ружьё’), ср. об. Ш, Ч
abdəmbugu ‘кормить’: об. Ч mi nad'ežnaŋbįt öčka
t'emńaγont, tab mižut abdembla ‘мы надеемся на нашего
младшего брата, что (он) нас кормить будем’; χįrp
abədəmbugu ‘корову кормить’, mat abdəmßak ‘я угощаю’.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Последним термином в этом ряду является термин
aunopka. Его можно разложить на несколько компонентов: au-nop-ka. Первый компонент встречается в глаголах об. Ч aurgu ‘есть, кушать’, тым. autäku ‘накормить’;
об. С auldžägu ‘забыть’, об. Ч auldžēšpugu ‘забывать’.
Второй компонент nop- материально совпадает с существительным об., вас., тым., тур. nop ‘небо’, ‘бог’,
‘молния’, ‘гром’, а третий элемент – с лексемой вас. ka
‘береза’. Данный термин обозначал старшую почитаемую родственницу в роду небожителей. Вероятно, термином aunopka обозначалась родственница, которая
вскармливала и воспитывала Бога.
Следует упомянуть термин тым. ana ‘старшая сестра’, УТ änim ‘младшая/старшая сестра отца’, напр.: ēnam
‘дочь сестры отца’. Семантическое ядро корня * än'ä ~
an'i в тунгусо-маньчьжурских языках составляет понятие
‘мать’ не только по отношению к человеку, но и к животным, ср. эвен. än'ikčän ‘самка лося’, änäkčän ‘самка
рыб’, äntį ‘важенка с теленком’. Признак ‘женский’ может быть обнаружен в хант. aŋki ‘мать, мама’, aŋkaŋki
‘бабушка (по материнской линии)’ [16. C. 10]. Основа
данного термина встречается в лексемах кет. ānį ‘снача-
ла’, тур. äŋ ‘яйцо’, об. Ш, Ч, вас., тым. enne ~ ene ‘верх’,
об. Ш enej ‘верхний’, вас. eneka ‘дед (по отцовской линии)’. Можно предположить, что термин сначала обозначал женщину как прародительницу рода, а может и
всего человечества. Затем, когда на смену матриархата
пришел патриархат, мир стал восприниматься не горизонтально, а вертикально и корень an/en сохранил признак «старший», но поменял признак «пол».
Анализ материала показывает, что термином ama
обозначалась богиня-мать, вскармливающая не просто
какого-то отдельного ребенка, а вероятно весь род человеческий, термином ämä обозначалась мать, невестка
во время родов. Термином awa обозначалась физическая мать, которая воспитывает, термином äwä – некровная богиня-мать (тетя), которая вскормила и воспитала сына Бога. Женские термины со значением ‘мать’
различаются по семантическим признакам: 1) небесная//земная – ama//awa; 2) старая//молодая – ama//ämä,
awa//äwä. В основе первого бинома лежит противопоставление верх//низ в членении мира по вертикали, в
основе второго бинома – прошлое//настоящее в членении мира по горизонтали.
СОКРАЩЕНИЯ
Вас. – васюганский диалект; ел. – елогуйский говор; кет.– кетский диалект; Ласк. – говор в селе Ласкино; МЯ – говор в поселке Максимкин Яр;
нган. – нганасанский язык; об. – обские говоры; об. С – обские говоры Сюсюкум; об. Ч – обские говоры Чумылькуп; об. Ш – обские говоры
Шешкуп; СтС. – говор в селе Старосондрово; тур. – туруханский говор; тым. – тымский диалект; фин. – финский язык; эст. – эстонский язык.
ЛИТЕРАТУРА
1. Семенов Ю.И. Происхождение брака и семьи. М., 1974. С. 309.
2. Симченко Ю.Б. Проблема материнского рода у народов Севера // Общественный строй у народов Северной Сибири XVII – начало XX в. М.,
1970. С. 71–87.
3. Долгих Б.О. Типы отцовско-родовой оганизации народов Севера // Общественный строй у народов Северной Сибири XVII – начало XX в.
М., 1970. С. 361–383.
4. Степанов А.Ф. Сотворение мира (О марийском язычестве в контексте возникновения и эволюции человеческого общества). Йошкар-Ола,
2003.
5. Соколова З.П. Социальная организация обских угров и селькупов // Общественный строй у народов Северной Сибири XVII – начало XX в.
М., 1970. С. 103–153.
6. Мифы народов мира: Энциклопедия. М., 1980. Т. 1. С. 672.
7. Мифология манси. Новосибирск, 2001. С. 196.
8. Мифология хантов: Энциклопедия уральских мифологий. Томск, 2000. С. 310.
9. Прокофьева Е.Д. Старые представления селькупов о мире // Природа и человек в религиозных представлениях народов Сибири и Севера
(вторая половина XIX – начало XX в.). Л., 1976. С. 336.
10. Канаков Н.Д. Общие черты в традиционном мировоззрении коми и народов Сибири // Мировоззрение народов Западной Сибири по археологическим и этнографическим данным. Томск, 1985. С. 65–68.
11. Яковлев Я.А. Иллюстрации к ненаписанным книгам: Саровское культовое место. Томск, 2001. С. 274.
12. Гемуев И.Н. Реликты матриархата у селькупов // Происхождение аборигенов Сибири и их языков: Матер. Всесоюз. конф. Томск, 1973.
С. 214–216.
13. Rédei Karoly. Uralisches etymologisches Wörtebuch. Budapest, 1988.
14. Janhunen Juha. Samojedischer Wortschats. Gemeinsamojedische Etymologien. Helsinki, 1977.
15. Байдак А.В., Тучкова Н.А. Эпизоды «Эпоса об Итте» в чумылькупском диалектном ареале // Коренные народы Сибири: проблемы историографии, истории, этнографии, лингвистики: Матер. регион. науч.-практ. конф. Томск, 2004. С. 51–64.
16. Хантыйско-русский словарь (сургутский диалект). Сургут, 2006.
Статья представлена научной редакцией «Филология» 24 декабря 2007 г.
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 808.2 + 802.0
О.В. Покровская
ЛЕКСИЧЕСКИЕ СИНОНИМЫ, РЕПРЕЗЕНТИРУЮЩИЕ ЯЗЫКОВОЙ ОБРАЗ ЧЕЛОВЕКА,
С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ИХ ЖАНРОВО-СТИЛИСТИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ
И УЧАСТИЯ В ЖАНРООБРАЗОВАНИИ1
Рассматриваются особенности функционирования синонимов, репрезентирующих языковой образ человека, в разных речевых
жанрах. Подчеркивается, что при изучении функционирования лексических синонимов важно учитывать прагматические и
коммуникативные параметры речи.
Cовременная лингвистика антропоцентрична. Антропоцентричность современных исследований проявляется прежде всего в том, что значения слов и выражений изучаются с целью выявления роли «человеческого фактора» в их формировании и функционировании. Этой цели подчинено наше исследование, сфокусированное на особенностях синонимической репрезентации образа человека в русском и английском языках. Антропоцентричность при изучении функционирования синонимов проявляется в учете коммуникативно-значимых условий употребления значимых единиц языка, в том числе синонимов. Одним из таких
условий является речевой жанр (РЖ).
Отметим, что мы не рассматриваем множество синонимических рядов, репрезентирующих образ человека, как поле в понятиях и терминах сложившейся традиции полевого анализа лексики. На наш взгляд, семантика любого языка может быть определена как некое пространство, не очерченное точно и строго, которое можно назвать семантическим пространством человека. Н.Д. Арутюнова отмечает, что «присутствие
человека дает о себе знать на всем пространстве языка»
[1. С. 3]. Конкретно границы того семантического пространства, которое исследуется в настоящей статье,
определены нами по данным идеографического словаря «Лексическая основа русского языка» под редакцией
В.В. Морковкина [2].
Мы опираемся и на существующую в литературе систематику речевых жанров [3–5]. Выбор и употребление
синонимов в том или ином РЖ зависит от особенностей
жанра, в то же время сам жанр формируется и идентифицируется в том числе на основе наличия в нем синонимов
определенных тематических групп. Поставленная в статье
задача решается на материале отдельных высказываний,
извлеченных из текстов двух стилей – художественного и
публицистического2. Общепризнано, что именно в данных стилях лексическая синонимика представлена наиболее богато как с точки зрения семантики, так и с точки
зрения разнообразия функций и приемов использования
синонимов. Кроме того, в художественном и публицистическом стилях воспроизводятся элементы других стилей,
в особенности разговорного.
Остановимся подробнее на понятии речевого жанра,
которое трактуется в лингвистической литературе неоднозначно. В большинстве своем исследователи опираются на концепцию речевых жанров М.М. Бахтина,
который подчеркивал, что жанры речи исключительно
разнообразны [3]. Авторы «Стилистического энциклопедического словаря русского языка», опираясь на
исследования М. Бахтина, дают следующее определение: речевой жанр – это «относительно устойчивый
20
тематический, композиционный и стилистический тип
высказываний (текстов)» [6. С. 352]. РЖ соответствуют
типичным ситуациям речевого общения, типичным темам, т.е. представляют собой отражение в речи многократно встречающихся в жизни определенных видов
социального взаимодействия людей. Лингвисты выделяют информативные, фатические, оценочные, императивные и этикетные жанры речи [4, 5]3.
В теории речевых жанров есть тезис о том, что основным жанрообразующим элементом является коммуникативная интенция («речевой замысел» у
М.М. Бахтина) [3], а именно «мысленное предвосхищение участником коммуникации желательного для
него результата коммуникации» [6. С. 254]. В соответствии с коммуникативной интенцией выбираются те
или иные языковые средства, в том числе лексические
синонимы. Если учесть, что каждый РЖ имеет свою
модель, то можно говорить о том, что на выбор языковых средств, в том числе и синонимов, оказывают
влияние и такие элементы модели РЖ, как образ автора, образ адресата. Таким образом, каждый РЖ характеризуется выбором языковых средств, способствующих достижению желаемого результата коммуникации.
Вышесказанное дает нам основание предположить, что
характерные особенности некоторых РЖ связаны с
употреблением синонимов. Исследуемый нами материал позволяет доказать, что некоторые жанры речи тяготеют к употреблению синонимов, относящихся к определенным тематическим сферам человека.
Таким образом, изучение синонимов в контексте того или иного РЖ может прояснить некоторые аспекты
изучения жанрообразования. Синонимы, выполняя жанрообразующую функцию, употребляются в позиции
предикатов высказывания, причем тематическая принадлежность предикатов соответствует названиям жанров. Например, выбор синонимов в фатическом РЖ
признания в любви обусловлен его тематикой – выбор
из синонимического ряда (СР) с доминантой «любить»:
Почему нам так не везет? Ведь любил бы я ее!.. –
Пашка почти заорал, показывая руками на дверь. – На
руках бы носил, не дышал бы! В чем же дело?!
[В. Шукшин. «Любавины»]; Diana acknowledged the affair
in her 1995 Panorama interview («Yes, I adored him. Yes, I
was in love with him») [Smith. «Diana in search of herself»].
В императивном РЖ просьбы предикатом являются
синонимы СР с доминантой «просить»:
… и сами тоже никогда не воруйте, пожалуйста, я
вас очень прошу, — у жены, у подруги, а если даже и у
чужого человека, все равно умоляю вас! [Вишневецкая.
«Воробьиные утра»]; …please do it for me, I ask you, I
beg you! [Cosmo confessions // Cosmopolitan. 2001].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В элементарном РЖ оскорбления предикатом являются отрицательно коннотированные наименования лица:
Ты же глупая курица, дура полная! [«Добрые советы». 2006]; … you're a parasite, a scrounger, living out of
other people's fridges, a toadie, a mean cadger, you've got
the soul of a servant and a bloody useless dishonest one at
that… [Murdoch. «Nuns and soldiers»].
В вышеуказанных примерах синонимы включаются в
жанрообразующие элементы, но, кроме этого, дополняют
речь экспрессией. В большинстве РЖ синонимы не входят в ансамбль жанрообразующих средств, но, тем не
менее, позволяют говорящему передать тончайшие
оттенки смысла, выразить оценку, эмоции.
В информативных жанрах, имеющих целью
предъявление информации, лексические синонимы
служат точной передаче мысли, точному отображению
ситуации, ее оценке.
В РЖ рассказ чаще всего актуализируются тематические сферы «действия и деятельность» и «речь», что
влияет на выбор говорящим глагольных СР. Актуализация других тематических сфер человека также возможна
в жанре рассказа, когда интенцией автора является не
описание, а сообщение нового, например физиологического состояния объекта (см. пример ниже). Наиболее
часто данный жанр использует лексические синонимы в
функции замещения. Однако синонимы не полностью
замещают друг друга, а, благодаря прозрачной внутренней форме, могут привносить дополнительные смыслы.
Выбор синонимов во многом определяется автором,
субъектом речи, его тяготением к оцениванию объекта:
Но как выпьет, тут уж держись …Нальет глаза,
и все нипочем: на пятерых лезет! [В. Шукшин. «Печки-лавочки»].
В приведенном примере второй синоним содержит
отрицательную оценку действия объекта.
Стремление рассказывающего быть интересным,
сделать рассказ более содержательным ведет к использованию синонимов в качестве эмотивных, экспрессивных элементов:
Когда два года назад умерла наша тетя, я очень сильно горевала и плакала [Аксенов. «Апельсины из Марокко»]. «He just went pomp», the instructor said. «He dropped
like a log. I think he's dead» [Б. Шоу. «Ночной портье»].
Именно лексические синонимы способствуют реализации интенции информативно-описательного
РЖ – точности, детализации описания, разносторонней
характеристики объекта, при этом говорящий выбирает
синонимы с прозрачной внутренней формой, каждый
синоним характеризует объект с разных сторон:
…вторым по силе желанием после подслушивающего аппаратика было именно желание сделать как
можно более равнодушное, безучастное, даже холодное лицо [А. Битов. «Пушкинский дом»]. She felt utterly
confused, baffled [Murdoch. «Nuns and soldiers»].
РЖ описания тематически может содержать описание любого предмета, однако наиболее интересны описания, когда объектом является человек. Синонимы
используются как для описания ипостасей внешнего
человека (поведения, внешнего облика, физиологического состояния, социального положения), так и
внутреннего (в большинстве случаев – эмоциональноволевой и интеллектуальной сфер). В художественных
произведениях чаще всего описывается эмоциональная
сфера человека, при этом синонимизируются именно
обозначения эмоций. Возможно описание рассказчиком (персонажем) своего эмоционального состояния,
чувств (1) либо описание автором произведения чувств
и эмоций персонажей (всеведующий автор, заглядывающий во внутренний мир своего героя) (2):
(1) As the plane disappeared westward, I felt deserted,
left behind, the only one not invited to the party [Б. Шоу.
«Ночной портье»]; (2) Anne was more stunned, more
dazed, more dazzled (than she had at all conveyed to her
friend [Murdoch. «Nuns and soldiers»]; Бронька некоторое время молчит, готов заплакать, завыть, рвануть
на груди рубаху… [Шукшин. «Странные люди»].
Жанр сентенций использует генеритивный регистр,
когда говорящий обобщает информацию, соотнося ее с
универсальным опытом. В данном жанре чаще, чем в
других жанрах, реализуется метаязыковая функция синонимов, т.к., размышляя над языком, человек делает те
или иные обобщения о реалиях, обозначаемых синонимами:
Но есть вранье и есть ложь. И лгать стоит только сильному противнику, и тогда ложь – Событие.
Можно солгать – и умереть. Или убить. А от вранья в
тебе ничего не меняется [Гостева. «Дочь самурая»];
R – Rage is an extreme form of anger and so is wrath but
wrath doesn't begin with an “r” [Hegly. «Anger»].
Использование нескольких лексических синонимов в
жанре сентенций в функции уточнения имеет определенный прагматический потенциал: увеличивается убеждающая способность сентенции. Риторическая экспрессия
сентенции опирается на синонимический ряд, в частности
градационный СР:
…каждый человек имеет дар оставаться человеком:
не возноситься, не гордиться, не хвалиться, а быть
человеком в самом высоком смысле этого слова [«Аргументы недели». 2006]; Our vices (пороки) are general, dull,
the ordinary rotten mud of human meanness and cowardice
and cruelty and egoism, and even when they're extreme they're
all the same [Murdoch. «Nuns and soldiers»].
Специфика жанра сентенций обусловливает выбор
синонимов, принадлежащих сфере «действия и деятельность» человека, именно поведение человека часто
является предметом сентенций в русском и английском
языках (см. примеры выше), т.е. в жанре сентенций
актуализируется поведенческая сфера человека, которая подвергается моральной оценке.
Из сложных информативных жанров достаточно
насыщен лексическими синонимами жанр портретирования. Портретное описание (портретирование)
определятся как «подчиненное определенному коммуникативному намерению (интенции) создателя
портрета, а именно – с требуемой степенью словесной
детализации описать, воссоздать какой-либо предмет
или лицо, его характерные составляющие (части) и
отличительные признаки» [7. С. 94]. Требуемая детализация портрета обусловливает обширное употребление синонимов:
He was looking robust and full of health and vigor
[King. «Hearts in Atlantis»]; Лежала Степанида на
больничной койке – вся какая-то ясная, чистая, светлая… [В. Шукшин. «Любавины»].
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тематически РЖ портретирования включает все
ипостаси человека. Наиболее частотно портретное описание, включающее характеристику внешности, характера, поведения человека. РЖ портретирования может
отличаться достаточно большой степенью вариативности в зависимости от установки на объективное или
субъективное представление человека; так, речь
автора художественного произведения из-за необходимости «объективного» портретирования может лишаться
экспрессии и оценки, прямая речь персонажа характеризуется большей экспрессией. В речи персонажей синонимы часто выполняют оценочную функцию:
– Да он этим своим носом всю мебель посшибает!
Это же не нос, а форштевень! [В. Шукшин. «Позови
меня в даль светлую»].
Субжанр самопортрет имеет целью создание портрета
самого себя, однако выбор синонимов зависит от частной
интенции говорящего. При критичном отношении к себе
говорящий выбирает экспрессивные синонимы, выражающие наивысшую степень проявления признака,
другие же люди, говоря о том же качестве того же человека, склонны выбирать эвфемистичные синонимы:
She frequently belittled her intelligence, saying she was
«thick as a plank» or had a brain the size of a pea». While
she lacked intellectual curiosity and discipline, she had a
practical, canny mind. «She was an entirely intuitive person», said journalist and historian Paul Johnson. She was
not particularly good at rational processes [Smith. «Diana
in search of herself»].
Если намерение говорящего – показать себя с лучшей стороны, то характерно использование приема
амплификации:
…Я был здоров – здоров как бык, / Как целых два
быка, – / Любому встречному в час пик / Я мог намять
бока [В. Высоцкий. «История болезни»].
Генеральной интенцией фатических РЖ является
удовлетворение потребности в общении – коопертивном или конфликтном, с разными формами, тональностью, отношениями (степенью близости) между коммуникантами [8]. Насыщенность фатических РЖ лексическими синонимами объясняется внутренними особенностями данных жанров.
Достаточно насыщенным лексическими синонимами является жанр дружеской беседы. Тематика беседы обусловливает выбор синонимов из той
или иной сферы человека. В данном РЖ может актуализироваться любая сфера человека. Синонимы в
жанре беседы могут принадлежать как речи одного
персонажа, так и речи нескольких собеседников. В
речи одного из собеседников синонимы используются как для характеристики себя самого (1), так и
для характеристики собеседника (2), а иногда и
третьего лица, не участвующего в разговоре и не
присутствующего в ситуации (3).
(1) – Типичная крестьянская психология. Ломовая. Я – рецидивист, дурочка! Я ворюга несусветный… [В. Шукшин. «Калина красная»]. (2) – Жаден,
ладно. Но не тщеславен же! – Какой ты у меня чуткий да обидчивый. Слова тебе не скажи [А. Битов.
«Ожидание обезьян»]. (3) – А если она сама, бедная,
намотается за день, то откуда же у нее веселье
возьмется? – Все равно. Если она грустная, кислая,
22
ная, кислая, я ей говорю: «Пирамидон»…
[В. Шукшин. «Живет такой парень»].
Выбор синонимов в беседе обусловлен степенью
знакомства собеседников, разным социальным статусом, разным возрастом. При малом знакомстве
словарный запас собеседников может отличаться,
что в свою очередь, может явиться причиной непонимания собеседника и обусловить перефразирование с помощью общеупотребительного синонима:
«Да, втроем, моя старуха летит со мной». – «Твоя
старуха?» – «Ну да, жена» [Аксенов. «Апельсины из
Марокко»]. «And don't patronize me»./ «What does patronize mean?» Marcus asked, in all seriousness. So there it was.
Will was being patronized by someone who wasn't even old
enough to understand what the word meant. / «It means,
don't treat me like an idiot» [Hornby. «About a boy»].
РЖ дружеской беседы может быть направлен не только на улучшение межличностных отношений, но и на
ухудшение, и тогда можно говорить о жанре «выяснение
отношений». Говорящий (или оба собеседника) недоволен общением с человеком (друг с другом) или поведением человека. Стремление выразить недовольство ведет к
использованию синонимов в экспрессивной и оценочной
функциях:
– Что же ты мне гад голову морочил? Я сейчас возьму
бутылку, как дам по твоей люстре, чтоб ты у меня рабочее время не отнимал [В. Шукшин. «Брат мой…»]; – А что
это ты ругаешься, начальник, выражаешься грязно и
запугиваешь? Чего надо вам? Что в номере у иностранца
была? Ну, была! [В. Высоцкий. «Роман о девочках»].
В большинстве случаев в РЖ выяснения отношений говорящий употребляет синонимы, номинирующие человека по
его поведению, поступкам, умственным качествам.
Оценочные РЖ предполагают признание оценочной
интенции в качестве ведущей, что наблюдается в основном при оценке человека – поступков, поведения и т.д.,
следовательно, можно предположить, что оценочная
функция синонимов будет основной в данных РЖ.
РЖ Порицание имеет целью обратить внимание
собеседника на его плохое, с точки зрения говорящего,
поведение, поступки, а также изменить подобное поведение. Для должного воздействия на собеседника говорящий использует экспрессивные синонимы. Синонимы могут быть употреблены говорящим в качестве
экспрессивного обозначения собеседника на основе
отрицательной оценки поведения последнего, в таком
случае синонимами выступают обычно имена существительные, используется инвектива:
Думают и стучат, стучат. Зачем стучать? Не
стучите! Слышите! Стукачи! Предатели! Продажные шкуры! [В. Высоцкий. «Жизнь без сна (дельфины
и психи)»]; How dare you say that!? You, faker, fraud,
wolf in sheep’s clothingl! [King. «Hearts in Atlantis»].
Цель императивных РЖ – побудить собеседника к
действию, поэтому в данных РЖ чаще функционируют
синонимы, обозначающие действия человека. В зависимости от отношения коммуникантов друг к другу
можно выделить следующие РЖ, в которых используются исследуемые синонимы, – просьба, совет (рекомендация), инструкция, приказ.
Позиции коммуникантов равны только в РЖ совета
(рекомендации), остальные РЖ подразумевают более
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
авторитетное положение одного из коммуникантов.
Равноправная позиция коммуникантов в РЖ совета
ведет к тому, что говорящие склонны выбирать нейтральные синонимы, служащие цели объемного описания предмета, действия. Чаще всего говорящие – это
люди, состоящие в близких отношениях (1), однако
возможно использование данного РЖ в ситуации, когда
говорящий обращается к неизвестному обобщенному
слушателю (или читателю), при этом отправитель является специалистом в определенной области знания,
относительно которой дается совет, рекомендация (2):
(1) Не мучай волосы свои. / Дай им вести себя как хочется! / На груди и плечи их свали – / Пусть им смеется
и хохочется [Е. Евтушенко. «Нет лет»]. (2) Как же сохранить молодость волос? Конечно, надо каждый день
ухаживать за ними, холить и лелеять, пользоваться
шампунями, бальзамами… [«Добрые советы». 2006].
Этикетные РЖ предполагают некий набор клишированных способов выражения, поэтому не дают субъекту речи возможности широкого варьирования языковых единиц, что обусловливает неспецифичность однореферентного употребления лексических синонимов в
этикетных жанрах.
В результате исследования речежанровой дистрибуции лексических синонимов, входящих в семантическое пространство человека, было обнаружено, что данный участок языковой картины мира совпадает в русском
и английском языках: исследуемые синонимы функционируют во многих речевых жанрах.
Наш материал доказывает, что некоторые характерные особенности РЖ связаны с функционированием
синонимов, а именно в статье мы доказываем на достаточно большом количестве примеров тяготение речевых жанров к употреблению синонимов определенных
тематических сфер человека.
Насыщенность речевых жанров лексическими синонимами связана с коммуникативной интенцией говорящего. Синонимы как жанрообразующее средство
способствуют также выражению смыслов, которые
связаны с образом автора – выразить мысль экспрессивно, эмоционально, в определенной тональности,
уверенность / неуверенность говорящего (автора) в
каком-либо факте.
По нашим наблюдениям, в целом ряде жанров синонимы являются жанрообразующими, о чем свидетельствует их ключевая роль в выражении главного
содержания интенции – это РЖ признания в любви,
просьбы, угрозы, опасения, оскорбления.
Таким образом, синонимы входят в комплекс жанрообразующих средств, особенно в тех РЖ, которые
связаны с характеристикой человека (описанием межличностных отношений, выражением эмоций человека), а выбор синонимов может быть обусловлен жанром речи.
ПРИМЕЧАНИЯ
1
Заявленные аспекты исследования рассматриваются на материале двух языков – русского и английского, что позволяет увидеть национальноспецифическое на фоне универсального как в семантике синонимов, так и в их функционировании. Одни и те же речевые жанры и в русском, и в английском языке позволяют типизировать универсальные базовые функции синонимов и их одинаковую в разных языках роль в
жанрообразовании. В то же время принадлежность синонимов к одному и тому же РЖ не мешает им в контекстах произведений проявить
своеобразные смысловые оттенки, прежде всего коннотативные.
2
Проблема классификации стилей в статье не обсуждается, так же как и сравнение стилей не входит в круг поставленных задач.
3
Жанры классифицируются также на первичные и вторичные, однако проблема разграничения первичных и вторичных РЖ не обсуждается в
статье. Материал исследования относится к первичным жанрам с элементами воспроизведения вторичных.
ЛИТЕРАТУРА
1. Арутюнова Н.Д. Введение // Логический анализ языка. Образ человека в культуре и языке / Отв. ред. Н.Д. Арутюнова, И.Б. Левонтина. М.,
1999. 424 с.
2. Лексическая основа русского языка: Комплексный учебный словарь / Под ред. В.В. Морковкина. М.: Рус. яз., 1984. 1168 с.
3. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.
4. Дементьев В.В. Фатические и информативные коммуникативные замыслы и коммуникативные интенции: проблемы коммуникативной компетенции и типология речевых жанров // Жанры речи. Саратов, 1997. С. 34–44.
5. Шмелева Т.В. Модель речевого жанра // Жанры речи. Саратов, 1997. С. 88–98.
6. Стилистический энциклопедический словарь русского языка / Л.М. Алексеева, В.И. Аннушкин, Е.А. Баженова и др.; Под ред. Н.А. Кожина.
М.: Наука, 2003. 694 с.
7. Седова Н.А. Речевой жанр – «портрет человека»: коммуникативно-прагматическая интерпретация // Вестник Омского университета. 1999.
Вып. 4. С. 94–98.
8. Винокур Т.Г. Информативная и фактическая речь как обнаружение разных коммуникативных намерений говорящего и слушающего // Русский язык в его функционировании. Коммуникативно-прагматический аспект. М., 1993. С. 25–57.
Статья представлена научной редакцией «Филология» 21 декабря 2007 г.
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Февраль
№ 307
2008
ФИЛОСОФИЯ, СОЦИОЛОГИЯ, ПОЛИТОЛОГИЯ
УДК 1:316.2
Е.А. Баева, Н.В. Буковская
КАНТИАНСКАЯ ЛОГИКА В КЛАССИЧЕСКОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ТЕОРИИ:
ОБЩЕСТВО КАК ИСТОЧНИК ПРИЧИННОСТИ И ОНТОЛОГИЯ СТАНОВЛЕНИЯ
Анализируется проблема преемственности логики Канта в теории общества; исследуются взаимосвязи между философским и
социальным знанием с целью поиска ресурсов для современного теоретизирования общества. Трансцендентальный подход и
этический идеализм Канта продемонстрирован через концепцию общества как источника причинности (Ф. Тённис, М. Вебер,
Э. Дюркгейм, Т. Парсонс) и онтологию становления (coming into being) (Г. Зиммель).
Классическая модель теории общества содержит
представление об обществе как источнике причинности
и реальности особого типа (sui generis). Эта каузалистская логика обусловлена трансцендентальным методом
Канта, являющимся одним из основных идейных источников формирования фундаментальной социальной теории. Данный подход встречается у Ф. Тённиса, М. Вебера, Э. Дюркгейма. Несколько отличную позицию, опираясь на философию Канта и психологизм, сформулировал Г. Зиммель, рассматривающий общество в качестве
процесса, где интеракция индивидов опосредована эмпатическим вчувствованием. Таким образом, кантианская логика воспроизводится в двух «ипостасях»: с одной стороны, общество – верховная реальность, существующая независимо от индивидуальной воли, а с другой – процесс взаимодействия отдельных индивидов.
Первая позиция будет обозначена концепцией общества
как источника причинности (Ф. Тённис, М. Вебер,
Э. Дюркгейм, Т. Парсонс), а вторая – идеей онтологии
становления (Г. Зиммель).
Классическая теория общества является продолжением философии Просвещения, этического и трансцендентального идеализма Канта. Категория необходимости Канта позволила классикам разрешить противоречие между индивидуальными интуициями наук о культуре и законосообразностью естествознания. Кантианская философия явилась ресурсом преодоления проблемы, поставленной Дильтеем: как обеспечить исходя
из мира переживаний исследователя общезначимость
научных принципов и тем самым отдалить науку от
эстетики? Другими словами, под влиянием Канта была
сформирована общезначимая логика социологического
знания, обеспечивающая его достоверность и максимальное приближение к критериям научности.
Трансцендентализм Канта, представляющий философскую позицию, отличную от господствовавших до
критической философии взглядов Х. Вольфа на рационализм, перевернул все мыслительные установки западноевропейского мышления. Кантовский подход
возобладал и над эмпиризмом, укреплявшим убеждения в абсолютности опытных данных в человеческом
познании. Согласно Канту, многообразие чувственно
воспринимаемого мира упорядочивается через посредство «синтеза схватывания», подчиненного в свою очередь категориям: «А это синтетическое единство как
априорное условие, при котором я связываю многооб24
разное [содержание] созерцания вообще, есть, если я
отвлекаюсь от постоянной формы своего внутреннего
созерцания, [т.е.] времени, категория причины, посредством которой я, применяя ее к своей чувственности,
определяю все происходящее во времени сообразно его
отношениям» [1. C. 149]. Априоризм Канта является
основой логики необходимого в противовес случайному,
представленному в чувственно воспринимаемом мире.
Все, что необходимо, имеет причинно-следственную
связь. Эта логика находится и в основании взглядов «отцов-основателей» теории общества (Ф. Тённис, М. Вебер,
Э. Дюркгейм, Г. Зиммель), в чьих работах встречается
почти весь категориальный аппарат Канта.
Этический идеализм позволил провести демаркационную линию между пониманием традиционного и индустриального общества, создать фундамент для решения
многочисленных социальных вопросов: «Классическая
социологическая теория была инспирирована оптимистической верой в то, что рациональность может быть основанием для решения проблем светского индустриального
общества» [2. С. 20]. Главную угрозу для достижения
этой цели теоретики видели в проблеме индивидуализма,
которая выступала «ресурсом иррационального» и разрушала представления о трансцендентной и всеобщей
природе общества. По поводу этого факта оппонировали
Э. Дюркгейм и Г. Тард, М. Вебер и Г. Зиммель. Реальность общества как трансценденции по отношению к индивидам закреплялась кантианской категорией необходимости, направленной на подавление индивидуальной
воли, а также понятием «долженствования» (или долга),
«категорического императива» (или «морального закона»). Отсюда общество в классической трактовке
понимается как моральная действительность, источник
долга перед моральными правилами, а следовательно,
источник причинности. Благодаря моральному закону, с
которым должна считаться субъективная воля, возможна
интеграция разрозненных индивидов в единое целое:
«Моральный закон, поэтому есть у них императив,
который повелевает категорически, так как закон
необусловлен; отношение такой воли к этому закону есть
зависимость, под названием обязательности, которая
означает принуждение к поступкам, хотя принуждение
одним лишь разумом и его объективным законом, и
которая называется поэтому долгом …» [3. C. 149].
У Ф. Тенниса в «Gemeinshaft & Gesellshaft» (1887)
очевидна кантовская интенция в социологии: соедине-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ние, связывание (Bindung) индивидов противоположно
свободе и значит есть обязывание, долженствование,
недозволение [4]. Посредством связанностей возникают различные социальные сущности (Wesenheiten) или
формы (Gestalten), объединяющие людей друг с другом. Общество есть некоторая трансценденция, существование которой уподобляется Ф. Тённисом божественному. Социальные сущности, или коллективные
личности, величественны, могущественны и возвышенны. Следуя кантовской логике, Тённис оставляет за
пределами своей концепции возможные проявления
эмпиризма. Л. Вирт, исследуя социологию Тенниса,
замечает, что он использует понятие социальной реальности (soziale Wesenheit) как «реальности, которая
не дана непосредственно в переживании, а воспринимается через коллективное мышление индивидов, которые составляют группу как явление» [5]. Общество
есть некоторая социальная реальность, или «констелляция» взаимоотношений, структурированная определенными нормами. Индивидуальное многообразие нивелируется коллективным разумом.
Практическая философия Канта воплотилась и в
концепции моральных фактов Э. Дюркгейма: «Необходимо отметить влияние Канта и кантианства на теорию
Дюркгейма. Речь идет прежде всего о концепции морали
и нравственного долга, пронизывающей всю теорию
основателя Французской социологической школы» [6.
C. 311]. Доктрина Дюркгейма есть позиция радикального
социологизма, в которой общество рассматривается как
особая реальность, автономная по отношению к индивиду, а социальные факты рассматриваются как вещи. Бесконечность общества превосходит индивида в пространственно-временном отношении, его священный авторитет
способен навязать ему образы действий и мыслей.
Следует отметить, что помимо Канта на Дюркгейма в
его концепции радикального социологизма оказали влияние О. Конт и Г. Спенсер. По Дюркгейму, целое не тождественно сумме своих частей, оно является чем-то иным
и обладает свойствами, отличными от свойств составляющих его элементов. Общество – не простая сумма
индивидов, но система, образованная их ассоциацией и
представляющая собой реальность sui generis, наделенную своими особыми свойствами. Общество создает ряд
условий, которые не поддаются контролю конкретного
индивида, но доступны контролю людей в их совокупности. Поэтому наиболее значительным аспектом социальной среды является система нормативных правил, подкрепленных санкциями. Страх перед санкциями составляет второстепенный мотив соблюдения институциональных норм, а первичный – это моральный долг: «Таким
образом мы обнаружим, но уже путем чисто эмпирического анализа, понятие долга, которому дадим определение, очень близкое тому, что ему дал Кант. Обязанность
составляет, стало быть, первый признак морального правила» [7. C. 25]. Для Дюркгейма мораль и религия взаимосвязаны. Священное также как и моральное представляет собой нечто запретное, неприкосновенное, и одновременно это то, что внушает авторитет. Современная
моральная жизнь насыщена религиозным содержанием,
что формирует тип моральной религиозности в отличие
от телеологической. Интеграция во многом базируется на
этом типе религиозности («моральной религиозности»),
показанном Э. Дюркгеймом в работе «Элементарные
формы религиозной жизни» (1912) [8]. Мораль делает
возможным порядок в обществе. Таким образом, практическая философия Канта служит «лейтмотивом» обоснования концепции социального порядка.
Что касается М. Вебера, то философия Канта привлекла его еще во время учебы в Гейдельбергском университете. В дальнейшем он сформулировал «кантианские» ориентиры понятия «социальный порядок» в
знаменитой главе «Основные социологические понятия» из труда «Экономика и общество» (1921) [9]. Социальный порядок возможен только при обстоятельствах, когда социальное действие равняется, во-первых,
на «максимы», а во-вторых, на их обязательность. Порядок долженствующе значим, поэтому структурирует
многообразные эгоистические мотивы. Авторитет социального порядка подкрепляется моралью как системой правил, действующих в качестве чувства долга.
В концепции «отнесения к ценности» М. Вебер опирался на философию представителя баденской школы
неокантианства Г. Риккерта. Вслед за Г. Риккертом М.
Вебер также соотносит эмпирическое многообразие с
принципом отнесения к ценности, определяя значимость трансцендентального (сверхиндивидуального)
субъекта. Гносеологические акты есть процедура вынесения суждения, а не вчувствование, как у Дильтея. Поэтому принцип отнесения к ценности не содержится в
объекте, а привносится гносеологическим субъектом
[10]. Понятие идеального типа также является преломлением кантовского априоризма, в соответствии с которым теоретическая схема соотносится с эмпирической
реальностью. Таким образом, социология М. Вебера
почти полностью сформировалась под знаком Канта.
Впоследствии данные интенции будут конвергированы Т. Парсонсом в его труде «Теория социального действия» (1937), продолжив тем самым линию преемственности кантианской логики в теории общества. В «Структуре
социального действия» Т. Парсонс в соответствии с замыслом решения утилитаристской дилеммы исследует
научную традицию, которая связана с разработкой систематической теории действия. В этот «канон» он вводит
А. Маршалла, В. Парето, Э. Дюркгейма и М. Вебера. У
Э. Дюркгейма Т. Парсонс заимствует концепцию нормативных правил, закрепленных санкциями. Общество есть
моральная действительность и источник долга перед социальным образованием. Больше всего внимания Т. Парсонс уделяет М. Веберу, изучением которого наряду с
В. Зомбартом занимался в Германии. Для обоснования
структуры социального действия Парсонс заимствует у
Вебера телеологическую модель в качестве основополагающей для всех действий. Кроме типологии действия на
целерациональное, ценностно-рациональное, аффективное и традиционное, Парсонс выделяет у Вебера способы
ориентации действия в терминах обычая, интереса и законного порядка. [11. С. 650]. Парсонс задается вопросом,
как Вебер развивает систему идеальных типов социальных отношений и выделяет классификацию, отражающую диалектику борьбы (Kampf), общности (Vergemeinshaftung) и общества (Vergesellschaftung). Эта трехчленная
классификация основана на дихотомии Gemeinshaft &
Gesellshaft Ф. Тённиса. Соответственно, отношения первого типа органичны, а второго типа – механистичны. Gesell25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
shaft связано с утилитаристским учением Гоббса, Маркса и
Г. де Мана и отражает мотив рационального преследования
собственных интересов индивидами. Теннис также утверждает вслед за Гоббсом, что в рамках этих отношений всегда остается латентный конфликт, который только маскируется компромиссом внутри конкретной ограниченной
сферы. По мнению Парсонса, Вебер использовал концепт,
близкий к Gemeinshaft.
Однако Парсонс стремился свести к минимуму идеалистические предпосылки. Поэтому под его «тезис о конвергенции» не попадает формальная социология Г. Зиммеля,
являющегося также одним из ярчайших представителей
«философии жизни». Г. Зиммель – кантианец, но его особенность в том, что он выходит за ограничения кантовской
философии. Изначально Г. Зиммель задает кантовский
вопрос «Как возможно общество?», по аналогии с вопросом Канта «Как возможна природа?» Опытные данные
становятся связанными благодаря активности духа, который составляет из них предметы субстанции, свойства и
причинные связи. Зиммель заимствует кантовский подход
и пытается рассмотреть априорные условия, на основании
которых возможно общество. Здесь также даны разрозненные индивидуальные элементы, подобно бессвязным чувственным восприятиям, которые синтезируются в единство
общества посредством процесса сознания, соединяющего в
определенные формы и по определенным правилам индивидуальное бытие отдельного элемента с индивидуальным
бытием другого элемента. Так образуется социальная форма, для создания которой не нужно наблюдающего субъекта как в случае с единством природы.
Синтез социального реализуется только своими
собственными элементами, т.к. они сознательны, синтетически активны, и не нуждается ни в каком наблюдателе. Делая такой вывод, Г. Зиммель тем самым преодолевает границы кантианской логики и привносит
индивидуалистские, а значит, случайные мотивы в
трактовку общества: «Положение Канта о том, что
связь никогда не может быть присуща самим вещам,
поскольку она осуществляется только субъектом, не
имеет силы для общественной связи, которая фактически совершается именно в «вещах», а «вещи» здесь –
это индивидуальные души» [12. C. 509]. Общество –
это объективное единство, восприятие которого отличается от восприятия внешнего мира. «Другой» является такой же несомненной реальностью, как и «Я», и их
взаимодействие порождает чувство соучастия. В основе взаимодействия находится социологическое априори – каждый знает, что другой связан с ним. Бытие
другого как продукт представления является глубочайшей проблемой обобществления. Г. Зиммель соединил кантовский трансцендентализм с психологизмом,
что отличает его понимание общества от классических
взглядов Э. Дюркгейма, М. Вебера, Ф. Тённиса. Он
рассматривает общество как процесс, в котором индивиды не поглощаются целостностью общества окончательно, а продолжают сосуществовать и самостоятельно от его реальности. Жизненное содержание пребывает и независимо от «социальной диффузии» в категориях единичной жизни как переживание индивида.
Факт обобществления сталкивается с двойственностью:
с одной стороны, общество заключает индивида в себе,
с другой – он есть замкнутое органическое целое, бы26
тие для себя. В этом и заключается, по Г. Зиммелю,
фундаментальный, формообразующий синтез, представляющий индивида как полностью необобществленный элемент. Общество не только источник причинности, а продукт взаимодействия индивидов.
Г. Зиммель близок к философии жизни, возникшей
на стыке проблем дихотомии «эмпиризм–априоризм», и
представляет собой онтологию становления (А. Бергсон,
Ф. Ницше). Онтология становления позволяет избежать
радикализации какой-то одной стороны – либо преобладание трансцендентных сущностей, каковой является
общество, либо имманентных реальностей, каковыми
являются индивиды, что отвечает требованиям современного анализа общества. Это сочетание можно отобразить понятием З. Баумана «индивидуализированное
общество», в котором можно увидеть его одновременное
стремление и к «текучести», бесконечному становлению, с одной стороны, и к обретению новой институциональной формы – с другой. Поэтому справедливые
слова Л. Вирта еще в 1926 г. о том, что эпохальный
вклад Зиммеля в теорию общества вполне уместно назвать «пост- или неозиммелевским движением», на фоне
критики Парсонса приобретают «второе дыхание» [5].
Аналитика современного общества, подобно социологии Зиммеля, не останавливается на достижениях
кантовской логики и интегрирует в себя виталистские
мотивы, проблематизируя радикально каузалистский
подход. Постклассическая социальная теория движется
в направлении от репрезентации общества как источника причинности к идее процесса, которую можно
охарактеризовать как онтологию социального становления. И вопрос о форме этого процесса становится
возможным благодаря кантианскому априори в изложении Г. Зиммеля, который, опираясь на философию
Канта и психологизм, создал формальный подход, рассматривающий общество как процесс взаимодействующих индивидов. Последнее, в свою очередь, соотносится с поворотом исследовательского интереса, вопервых, от макросоциального мира к микромиру, вовторых, от линейной заданности причин, действий и
развития к нелинейным траекториям, преодолевающим
границы между миром необходимости и свободы. Разумеется данный поворот требует адекватного философско-методологического обоснования и обеспечения.
Таким образом, две рассмотренные перспективы использования кантианского априори в социальном знании
не взаимоисключают, а дополняют друг друга и дают
возможность создать обновленную концепцию научного
знания об обществе в противовес репрезентационистским теориям. Поэтому логика Канта, представленная
различными интерпретациями, продолжает интегрироваться в современное знание в качестве основного ресурса, сохраняя линию преемственности в трансформированном виде. Указывая на «самопротиворечивость
Канта», К.-О. Апель, например, отмечает, что возможна
и необходима трансформация кантовского проекта,
«апории самой основы кантовской трансцендентальной
философии эпохальным образом углубили понимание
философских проблем; в качестве апорий они до сих пор
доказывают свою плодотворность, подталкивая последующих философов ко множеству частичных корректур
и попыток решения» [13. C. 52–53].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЛИТЕРАТУРА
1. Кант И. Критика чистого разума. М.: ЭКСМО, 2006. 736 с.
2. Alexander J. Twenty lectures. Sociological theory since World War II. N.Y.: Columbia Univercity Press, 1987. 393 p.
3. Кант И. Критика практического разума. СПб.: Наука, 2005. 528 с.
4. Тённис Ф. Общность и общество. СПб.: Владимир Даль, 2002. 451 с.
5. Wirth L. The sociology of Ferdinand Tonnies // American journal of sociology. 1926. Vol. 32, № 3. Р. 412–422.
6. Гофман А.Б. Социология Эмиля Дюркгейма // Э. Дюркгейм. Социология. М.: Канон, 2006. C. 307–344.
7. Дюркгейм Э. Определение моральных фактов // Теоретическая социология. Антология. М.: Университет, 2002. С. 25–70.
8. Durkheim E. The Elementary Forms of the Religious Life. N.Y., 1976. 457 p.
9. Вебер М. Основные социологические понятия // М. Вебер. Избр. произв. М.: Прогресс, 1990. C. 495–639.
10. Вебер М. «Объективность» социально-научного и социально-политического познания // Там же. C. 345–415.
11. Parsons T. The structure of social action. N.Y.: The Free Press, 1968. Vol. 1, 2. 817 p.
12. Зиммель Г. Как возможно общество // Зиммель Г. Избранное. Т. 2: Созерцание жизни. М.: Юрист, 1996. С. 509–528.
13. Международное интервью, посвященное 200-летию со дня смерти и 280-летию со дня рождения Иммануила Канта // Историкофилософский альманах. Вып. 1: Кант и современность. М.: Современные тетради, 2005. С. 3–116.
Статья представлена научной редакцией «Философия» 21 декабря 2007 г.
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 1(091)
Е.В. Борисов
ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКОЕ ПОНЯТИЕ НОРМАТИВНОСТИ
Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта РГНФ
(«Концепции жизненного мира и стратегии постметафизического мышления в современной философии»),
проект № 05-03-03389а.
Рассматривается проблема нормативности в философской герменевтике Х.-Г. Гадамера, связанная с принципиальной контингентностью процесса истолкования. Проблема эксплицируется на основе критики герменевтического проекта Гадамера со
стороны А. Хоннета. Обосновывается тезис о совместимости универсального характера норм и контингентного характера истолкования в рамках философской герменевтики.
В статье «Риторика, герменевтика и критика идеологии. Метакритическое рассмотрение Истины и метода» (1967) Х.-Г. Гадамер формулирует тезис, который, по-видимому, можно считать выражением основной программной интенции философской герменевтики: «Мой тезис, который, как я полагаю, с необходимостью следует из признания нашей действенноисторической обусловленности и конечности, состоит в
том, что герменевтика учит нас видеть догматический
характер противоположности между живой, «естественным образом» существующей традицией и ее рефлексивным освоением. За этой противоположностью
скрывается догматический объективизм, который искажает и само понятие рефлексии. Даже в понимающих
науках рефлексия не выводит понимающего из действенно-исторической взаимосвязи его герменевтической
ситуации, так чтобы его понимание уже входило бы в
процесс свершения» [1. С. 240]. И несколько ниже в
более сжатой формулировке: «Действенно-историческое сознание – это… более бытие (Sein), чем сознание (Bewußtsein)» [1. С. 247].
Представляется очевидным, что этот тезис можно
применить, в частности, к нормативной рефлексии,
предметом которой являются регулятивы, направляющие как познавательную, так и практическую деятельность. Его иллюстрирует, например, трактовка научного учебника, представленная в концепции истории науки Т. Куна1. Научная «парадигма» – образец постановки исследовательских задач и базовые методологические принципы их решения – представляет собой, по
Куну, исторически контингентное образование. Прежде всего это означает, что «парадигму» невозможно
подтвердить или опровергнуть в рамках корреспондентского понимания истины: парадигма не соотносится с «объективным» миром (который был бы дан в наблюдении как нечто независимое от теоретической
позиции наблюдателя), но представляет собой категориальную сетку, формирующую сам предмет и задающую стандарт научного познания. Из этого, в частности, следует невозможность рациональной полемики
между альтернативными парадигмами, т.е. сравнительной оценки их истинности.
В учебниках же, согласно Куну, вся история науки
представляется как телеологически стремящаяся к
формированию определенной парадигмы, которая, таким образом, в рамках данной науки утрачивает свой
контингентный характер и приобретает трансцендентально-нормативный статус. Переводя этот тезис в
термины Гадамера, можно сказать, что в учебнике, как
28
его трактует Кун, скрывается «конечность» человеческой
мысли, манифестирующая себя в многообразии и «несоизмеримости» парадигм, и осуществляется конструирование
трансцендентального субъекта как носителя «стандарта
научности», т.е. в качестве универсальной нормативной
инстанции. Иначе говоря, в учебнике в чистом виде воплощается «догматическое противопоставление» исторической традиции и рефлексии, «сознания» и «бытия».
Однако нормативную основу имеет не только объективирующее познание природы, но и собственно понимание. Примечательно здесь, что Гадамер рассматривает герменевтическое отношение к тексту по аналогии с межличностным отношением, что позволяет рассматривать интерпретацию в морально-нормативном
аспекте. Более того, в систематике форм коммуникации, развернутой в «Истине и методе» (см. разд. «Понятие опыта и сущность герменевтического опыта» [3.
С. 352–368; 4. С. 409–426]), Гадамер явным образом
проводит параллель между интерпретативными позициями толкователя и этическими характеристиками
коммуникации. В связи с этим возникает достаточно
проблематичный вопрос о статусе норм, регулирующих сам герменевтический процесс, и о герменевтической роли нормативной рефлексии в данной модификации. Вопрос состоит в следующем: если нормы данного типа, будучи универсальными, являются предпосылкой понимания, то не означает ли это, что рефлексивное осознание этой предпосылки является автономным, внегерменевтическим актом? Если же коммуникативная нормативность, действующая в герменевтическом процессе, не имеет универсального характера,
если она всякий раз действует только в данном конкретном случае, то имеет ли смысл вообще говорить
здесь о нормативности?
Эта апория послужила основанием для любопытного
критического возражения Гадамеру, высказанного одним
из лидеров современной франкфуртской школы А. Хоннетом [5]. Рассмотрим этот вопрос, опираясь на развернутую Гадамером параллель между герменевтическим и
морально-нормативным аспектами коммуникации.
Исходная посылка гадамеровского анализа – понимание Другого в качестве источника направленных на
партнера по коммуникации притязаний, которые имеют смысловой характер и, таким образом, не подлежат
объективирующему объяснению, но требуют понимания. В этом смысле «притязание» (Anspruch) является
конститутивным для любого отношения «Я – Ты» и
вместе с тем для любого герменевтического отношения, поскольку текст – в той мере, в какой он понима-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ется, – никогда не «дан» субъекту как «предмет»: отношение текста к читателю следует рассматривать как
разновидность коммуникации. Именно ответ субъекта
на «притязания» Другого (соответственно, текста) является для Гадамера основанием для различения следующих трех форм коммуникации:
1. «Знание людей» – типизирующее познание другого, который рассматривается как квази-природный объект, т.е. не как партнер по коммуникации, но как
предмет объективирующего (например, социальнонаучного) объяснения. Этот тип коммуникации, таким
образом, характеризуется тем, что одна из сторон полностью игнорирует смысловые притязания, а значит, и
личностный статус другой стороны; поэтому данную
форму интерсубъективного отношения следовало бы
назвать псевдо-коммуникацией. Основу такого рода
отношений составляет специфическая (психологическая, медицинская и т.п.) компетенция, которой обладает только один из участников этой «коммуникации»
и которая позволяет объяснять поведение (речь) другого недоступными для него средствами и на недоступном языке. В практическом плане это открывает возможность манипулирования личностью как предельной
формы редукции морального момента в отношении к
Другому. Очевидно, этот тип межличностного отношения не имеет герменевтического аналога: в когнитивном плане ему соответствует объективирующая методология психологических и социальных наук.
2. Рефлексивное дистанцирование от притязаний
Другого представляет собой более «высокую» форму
коммуникации, поскольку в этом случае опредмечиванию подвергается уже не субъективность Другого, но
само интерсубъективное отношение. Специфика этой
формы состоит в том, что каждый участник коммуникации стремится к «опережающему пониманию» Другого как другого (иного, отличного от меня), которое
позволяет нейтрализовать собственно личностный аспект коммуникации, т.е. прежде всего избежать необходимости ответа на притязания Другого. Иначе говоря, отношения данного типа предполагают, что Я
признаю в Другом личность (в этом состоит отличие
этой формы интерсубъективности от «знания людей»),
но при этом мое понимание Другого не идет дальше
констатации различий между нами, т.е. эти различия не
оказывают никакого влияния на мою собственную
субъективность.
В практическом плане это отношение реализуется,
например, как «авторитарное попечение» [4. С. 424] о
Другом, например, как авторитарное воспитание. Отметим здесь связь этого понятия с хайдеггеровским
учением о формах со-бытия с Другим: «авторитарное
попечение» вполне подпадает под хайдеггеровское понятие «заступающей заботливости», которая представляет собой принятие на себя «заботы» Другого – когда
мы, как нам кажется, со своей позиции понимаем ситуацию Другого лучше, чем он сам, и можем указать
ему на «правильные» действия или взять их на себя2.
Герменевтический эквивалент этого отношения представляет собой, по Гадамеру, «историческое сознание»,
направленное на реконструкцию своеобразия толкуемой традиции в ее историческом «самобытии», т.е. на
схватывание толкуемого предмета как «вещи самой по
себе», вне существенной связи с сознанием толкователя. Предельно отчетливо эта герменевтическая позиция
выражена в «канонах истолкования», предложенных
Э. Бетти в качестве универсальных методологических
правил наук о духе, прежде всего в «каноне смысловой
автономии» текста и соответствующем ему методическом требовании «смысловой адекватности, или конгениальности» интерпретации3.
3. Наконец, «высшая» форма отношения «Я – Ты»,
коммуникация в полном смысле этого слова, герменевтический коррелят которой Гадамер определяет как действенно-историческое сознание, конституируется «открытостью» для притязаний Другого. Отвечая на притязания партнера по коммуникации, не игнорируя их в
объективирующем познании и не уклоняясь от них посредством рефлексии над самим интерсубъективным
отношением, я тем самым полностью признаю его личностный статус. Таким образом, этот тип коммуникации
лишен моментов «дефективности», присущих предыдущим типам. Формально понятие открытости Гадамер
определяет так: «...открытость для другого включает в
себя признание того, что я должен допустить, что нечто
во мне притязает на меня самого (daß ich in mir etwas
gegen mich gelten lassen muß), даже если нет того другого, который мог бы сделать это нечто притязающим на
меня» [3. С. 367].
Это формальное описание требует конкретизации,
которая должна показать, какого рода притязания конституируют коммуникацию и в чем состоит адекватный
ответ на них. Основание для такой конкретизации дает,
в частности, следующее рассуждение Гадамера, посвященное практике толкования закона: «Так, для самой
возможности юридической герменевтики существенно,
что закон одинаково обязателен для всех членов правовой общности. Где это не так, как, например, в случае
абсолютизма, ставящего волю абсолютного монарха над
законом, там герменевтика невозможна… Задача понимания и истолкования стоит лишь там, где нечто положено так, что оно является неустранимым и обязательным» [9. С. 334–335].
В этом примере существенна подчиненность толкователя (судьи) тому самому закону, который он толкует,
т.е. содержание которого он конкретизирует. Предмет
толкования – в данном случае текст закона – имеет нормативный характер, т.е. содержит в себе определенные
притязания, и при этом: 1) содержащиеся в нем нормативные требования эксплицируется и конкретизируются
в толковании, т.е. в определенной мере являются не исходной данностью, но результатом интерпретативной
работы толкователя; 2) сам толкователь подчиняется
этим требованиям, т.е. выявляет их в качестве значимых
не для абстрактного правового субъекта, но для себя
самого. Субъект толкования оказывается в «сфере действия» толкуемого предмета: дав определенную интерпретацию закону, судья тем самым берет на себя самого обязательство руководствоваться этим – так истолкованным – законом в своей деятельности. Это ключевой
момент герменевтического опыта: истолкование не остается без последствий для самого толкователя; интерпретация – как ответ на притязания Другого – всякий раз
налагает определенные обязательства на самого интерпретатора.
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Это положение представляется достаточно очевидным в случае толкования текстов, имеющих явно выраженный нормативный характер – законов, моральных
поучений, религиозных заповедей и т.п. Однако оно получает универсальное значение, если принять во внимание неявные нормативные притязания, содержащиеся во
всяком высказывании: даже «чисто» пропозициональное
(на первый взгляд) высказывание, которое первичным
образом претендует только на истинность, опосредованно – через принятие или отвержение этого притязания
реципиентом (толкователем) – налагает на последнего по
меньшей мере следующие обязательства:
1. Понимание высказывания – это не то же, что принятие к сведению того факта, что тот, кто его произносит, придерживается такого-то мнения: понимание
предполагает также оценку высказывания на предмет его
истинности или ложности. И эта оценка не может быть
произвольной: согласие или несогласие с некоторым
высказыванием предполагает возможность обоснования,
убедительного по меньшей мере для нас самих. Например, мы можем сказать назойливому собеседнику «да,
ты прав», чтобы прекратить бесплодный спор; это, конечно, не признание истинности его слов, но только
средство для остановки неудачной коммуникации. Этот
случай иллюстрирует не коммуникацию в полном смысле, но объективирующее манипулирование собеседником, основанное на «знании людей». Признание тезиса
истинным, как и его отвержение в качестве ложного,
требует готовности ответить на вопрос «почему?»4.
2. Если я соглашаюсь с некоторым высказыванием
(принимаю его в качестве истинного), я тем самым
принимаю на себя обязательство в дальнейшем действовать так, чтобы мои действия не вступали в противоречие с ним. Аналогичное следствие имеет, очевидно,
и несогласие с утверждением: мы должны действовать
в соответствии с его «антитезисом». Само (не)согласие
требует не только когнитивного обоснования (аргументации), но и действенного подтверждения в поведении
соответствующего субъекта, иначе говоря, имеет перспективу ответственности.
Конечно, «принятие всерьез» какого-либо притязания не означает прямого следования «указаниям» (ведь
даже закон можно проинтерпретировать как несправедливый), тем более что притязание не обязательно имеет
форму явного регулятива: это означает только, что отношение к притязаниям другого не может быть произвольным, т.е. что оно всякий раз может быть подвергнуто нормативно фундированной оценке. Но это значит, что при интерпретации нормативного текста и
«пропозиционального» высказывания явный или имплицитный нормативный момент имеет всеобщую значимость: нормативность толкуемого текста, как и обязательство, принимаемое на себя интерпретатором в
ходе интерпретации, имеет не «приватное», но универсальное в рамках определенного сообщества значение.
Рассмотрим в связи с этим вышеупомянутое критическое возражение А. Хоннета.
По мнению Хоннета, «герменевтический опыт» в
гадамеровском описании в морально-нормативном
плане представляет собой идеализацию, которая не может быть воплощена в действительности, что, в свою
очередь, ставит под вопрос и его когнитивную значи30
мость. Этот момент идеализации Хоннет видит в том, что
Гадамер вслед за Хайдеггером (в его учении о со-бытии с
Другими и критике «публичных» форм коммуникации)
абсолютизирует непосредственные и индивидуализированные межличностные отношения, иерархически возвышая их над отношениями, базирующимися на универсальных социальных нормах: «Гадамер воспринимает у
Хайдеггера… не только критику всех видов латентного
«авторитарного попечения», но и… нормативную ориентацию исключительно только на те формы межчеловеческих связей, которые лишены обоюдной соотнесенности с
генерализированными нормами и ценностями. В этой
односторонней ориентации, и только в ней, у Гадамера
находит продолжение тот момент провинциализма, который в хайдеггеровском «Бытии и времени» недвусмысленно проявляется в его аффекте, направленном против
«Некто» (Man)5» [5. С. 321]. В своей критике этого положения Хоннет исходит из того, что универсальнонормативный момент присутствует уже в интимном отношении между «близкими»: «ведь вполне возможно, что
оба партнера [интимной коммуникации. – Е.Б.] оценивают их интерсубъективное поведение из перспективы генерализированного Другого, который репрезентирует
социально универсализированные нормы» [5. С. 322]; и
чем больше дистанция между партнерами по коммуникации, тем более важную роль приобретает это социальноуниверсальное «опосредование» их отношений. Отсюда
его возражение Гадамеру: невозможность «чистой» в своей непосредственности коммуникации означает, если
следовать гадамеровской логике в интерпретации Хоннета, невозможность герменевтического опыта – полной
открытости притязаниям Другого.
В свете вышеизложенного, я думаю, можно утверждать, что критика Хоннета базируется на необоснованно
сильной интерпретации, согласно которой конечность
человеческого существования в гадамеровском смысле
исключает универсальную нормативность как таковую.
Как мне представляется, Гадамер высказывает более
«мягкий» тезис: универсальная нормативность присутствует в любом герменевтическом процессе, но является не
независимой от него внешней «предпосылкой», но его
внутренним моментом. Это значит, в частности, что она
становится (формируется, конкретизируется, трансформируется) в ходе понимания как исторического «свершения», подобно тому как в ходе конкретизирующей интерпретации закона становится (а не эксплицируется) его
содержание. Следовательно, ее всеобщность не означает,
что она может рассматриваться как своего рода трансцендентальный феномен: универсальность, присущая смысловой интенции текста и понимания, не исключает контингентности, связанной с историческим характером ее
существования. Подобно тому, как категориальная структура нашего знания всегда является определенным «наброском», смыслоожиданием, которое при столкновении
с другим всегда может быть подвергнуто коррекции,
нормативная основа «притязаний» текста и интерпретативного ответа на них представляет собой герменевтический (формирующийся в процессе понимания) проект.
В статье «Границы исторического разума» (Die
grenzen der historischen Vernunft), написанной задолго до
публикации «Истины и метода» (в 1949 г.), Гадамер говорит: «Индивид не сможет понять сам себя, если он не по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
знает себя перед Ты, к речи которого он прислушивается
(von dem er sich etwas sagen läßt)» [9. С. 178]. Если учесть,
что самопонимание человека всегда включает в себя рефлексию над социально-значимыми нормами, становится
понятно, что герменевтический опыт (умение слышать
Другого) не только не включает в себя нормативность как
одну из отправных точек понимания, но и опосредует ее
как условие ее возможности.
ПРИМЕЧАНИЯ
1
«Частью вследствие отбора материала, а частью вследствие его искажения ученые прошлого безоговорочно изображаются (в учебнике. –
Е.Б.) как ученые, работающие над тем же самым кругом постоянных проблем и с тем же самым набором канонов, за которым последняя
революция в научной теории и методе закрепила прерогативы научности» [2. С. 183]. Поэтому, отмечает Кун, после каждой научной революции подвергается ревизии и история науки, и каждый раз – в каждой новой концепции истории науки – она приобретает «внешние признаки кумулятивизма». «Кумулятивистское» понимание истории науки является следствием трансценденталистского понимания когнитивной нормативности, пусть даже в ограниченном поле естественно-научного познания.
2
«Заботливость… может с другого «заботу» как бы снять и поставить себя в озабочении на его место, его заменить… При такой заботливости
другой может стать зависимым и подвластным, пусть та власть будет молчаливой и останется для подвластного утаена» [6. С. 122].
3
«Я предложил бы назвать этот… канон каноном герменевтической автономии объекта, или каноном имманентности герменевтического масштаба. Под этим мы подразумеваем, что смыслосодержащие формы следует понимать сообразно их собственным закономерностям, в соответствии с их особыми законами формирования, на основе их интендированного контекста, в их необходимости, когерентности и связности: прилагаемый к ним масштаб должен быть имманентным их изначальному предназначению – тому предназначению, которому сотворенная форма
должна была отвечать с точки зрения автора (хотелось бы сказать: демиурга) и его формообразующей воли в процессе творчества…» [7.
С. 15]. Бетти формулирует этот «канон» в противовес гадамеровскому тезису об «опосредовании прошлого и настоящего».
4
В процитированном определении открытости у Гадамера неоднозначное выражение «gegen mich gelten lassen» можно перевести также следующим образом: «противопоставить что-то себе самому» (даже когда нет того Другого, который мог бы это сделать). Поскольку речь
идет о коммуникации, такое противопоставление должно означать «возражение», выдвижение альтернативных (не разделяемых мною) утверждений, нормативных отсылок и т.п. Тогда «открытость» означает готовность сопоставить «свое» и «иное» без презумптивного допущения собственной правоты, а значит, готовность к ревизии собственных «пред-суждений» и их оснований.
5
Поводом для последнего пассажа в приведенной цитате послужил хабермасовский тезис об «урбанизации» хайдеггеровской «провинции» в
философии Гадамера [8. С. 392]. Хоннет, таким образом, ограничивает этот тезис, обнаруживая, как ему представляется, у Гадамера некий
остаток хайдеггеровского «провинциализма» – ориентацию на «непосредственность» межличностных отношений.
ЛИТЕРАТУРА
1. Gadamer H.-G. Rhetorik, Hermeneutik und Ideologiekritik. Metakritische Erörterung zu Wahrheit und Methode // Gadamer H.-G. Gesammelte
Werke. Tübingen, 1986. Bd. 2.
2. Кун Т. Структура научных революций. Благовещенск, 1998.
3. Gadamer H.-G. Gesammelte Werke. Tübingen, 1999. Bd. 1. S. 352–368.
4. Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М., 1988. С. 409–426.
5. Honneth A. Von der zerstörerischen Kraft des Dritten. Gadamer und die Intersubjektivitätslehre Heideggers // Figal G., Grondin J., Schmidt D.J.
(Hrsg.). Hermeneutische Wege. Hans-Georg Gadamer zum Hundertsten. Tübingen, 2000. S. 307–324.
6. Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997.
7. Betti E. Hermeneutik als allgemeine Methodik der Geisteswissenschaften. Tübingen, 1962.
8. Habermas J. Philosophisch-politische Profile. Frankfurt, 1981.
9. Gadamer H.-G. Gesammelte Werke. Tübingen, 1999. Bd. 10.
Статья представлена научной редакцией «Философия» 29 декабря 2007 г.
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 316.33
М.О. Орлов, С.А. Данилов, Д.А. Аникин
ИСЛАМСКИЙ ТЕРРОРИЗМ В ГЛОБАЛЬНОМ МИРЕ: СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЙ АНАЛИЗ
Целью данного исследования является ответ на вопрос, в результате каких процессов религиозная культура способна к воспроизводству террористических рисков. По мнению авторов, интегральной характеристикой эскалации терроризма в пространстве религиозной культуры является ее политизация.
Глобализация породила терроризм как глобальную
угрозу и в то же время получила от него сокрушительный удар. Ощущение опасности, риска стало всеобщим
и постоянным, в особенности в США, стране, прежде
не знавшей серьезных угроз своему существованию.
«Общество риска» превратилось в реальность. Автор этого термина, немецкий социолог У. Бек, раскрывая его содержание, указывал на состояние всеобъемлющего страха, все более овладевающее людьми:
«Опасность представляет «разрушительная сила войны». Язык опасности заразен: социальная нужда иерархична, новая опасность, напротив, демократична. Она
поражает богатых и бедных. Потрясения затрагивают
все области. Рынки разрушаются, правовые системы не
охватывают состава преступлений, правительствам
предъявляются обвинения, и они одновременно получают новые шансы действовать.
– Жизненное пространство социума объединяет гетерогенное пространство мировой опасности. Опасность –
уже не столько внутреннее дело страны ее происхождения, и страна не может бороться с опасностями в одиночку. Возникает новая «внутренняя политика».
– Наука не уменьшает риск, но обостряет сознание
риска.
– Страх определяет чувство жизни. Ценность безопасности вытесняет ценность равенства. Это ведет к
усилению значимости закона, ценности контроля и
наблюдения.
– Социальный субъект должен воспринять ценность
тотального контроля для «его же безопасности». Безопасность, подобно классическим ресурсам, становится
одним из общественно организованных потребительских благ.
Многие из этих структурных черт общества риска
выглядят сегодня как описание мира после 11 сентября
2001 г., после террористических актов в Нью-Йорке и
Вашингтоне» [1. С. 11].
Несмотря на отмеченную немецким ученым связь
всеобщего страха с терроризмом, термин «общество
риска» был предложен им еще в 1986 г. и относился
преимущественно к экологическим рискам, а также к
рискам социальных перемен. Приступы социального
страха наблюдались и в связи с ядерной, а затем экологической угрозой, но следует признать, что с появлением новых болезней, природных аномалий, террористических атак они значительно усилились. XX в. вообще
был исключительно трагичен и полон опасностей. Этот
век унес миллионы жизней, а многие события, до сих
пор не осмыслены и даже не осознаны.
Однако страх XXI в. стал нарастать не из-за количества жертв, а в связи с возникновением угроз и вызовов
всему человечеству, с глобализацией риска, создающей
ощущение непредсказуемости последствий любого
32
действия. «Политическая корректность» исследователей, опасавшихся резкими заявлениями усугубить
имеющиеся конфликты и спровоцировать новые, уклонение общества от серьезного разговора о терроризме
на деле попустительствовали США в поиске врагов в
разных точках земного шара и разделяемой некоторыми их руководителями манихейской логике рассуждений: «Кто не с нами, тот против нас». Сегодня вопросом, за что они (террористы) ненавидят Америку, задаются уже не только президент Дж. Буш или его оппонент и критик американской политики Г. Видал, но и
англичане З. Сардар, М. Дэвис и другие ученые, указывающие на тот факт, что глобализация, в которой лидируют США, оказывается неравноценной для разных
народов [2. С. 34–38]. Одни страны она отбрасывает
назад, другим же обеспечивает преимущества.
Хотя страны с мусульманским населением изобилуют природными ресурсами, контраст между бедными и богатыми в них чрезвычайно велик, что создает
ситуацию риска эскалации социального насилия. При
этом роль традиционной религии как сохраняющей
внутреннее единство и консолидацию маргинальных
социальных групп возрастает. Глобализация, проникая
в мир традиционных религий, обостряет внутренние
противоречия: усиливает деградацию политических
систем, крах моральных ценностей, развал семьи. Нигде она не производит столь разрушительного эффекта,
как в исламском мире. Замечательный пример – противоречащая религиозным ценностям рациональная феминизация. Женщины постоянно обсуждают мужчин с
точки зрения эффективности, предсказуемости, калькулируемости их достоинств и поведения, а также контроля за качеством, при этом сами не желают становиться продуктом для «потребления» мужчинами. Это
отчетливое торжество феминизма по правилам двойного стандарта продуцирует риск увеличения конфликтов
между полами. Традиционные религиозные культуры
типа исламской слишком серьезны, чтобы воспринимать плоды современной цивилизации с юмором или
безоговорочной терпимостью, поэтому часто воспринимают их с ненавистью и неприятием. Возникает ситуация риска насильственного установления справедливости во имя авторитарной религиозной идеи: нагнетается внутренний социальный конфликт между представителями религиозной традиции (правоверными) и носителями светской, автономной культуры (неверными).
Исламский мир в целом настроен против глобализации на западных основаниях. Именно ислам способен
стать глобальной политической системой, предложить
альтернативный вариант глобализации. События в Боснии, Алжире, новые трудности, с которыми сталкиваются
Турция и Малайзия, свидетельствуют о неустойчивости
модернизационных достижений в исламских странах.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глобальный характер ислама обусловлен несколькими факторами. Во-первых, это религия повседневной
жизни, предлагающая не столько мировоззрение, сколько правила поведения на каждый день любому мусульманину в любой стране. Во-вторых, сущность ислама –
восстановление общинной (деревенской) идентичности
в противоположность персональной или национальной
идентичности. Ислам выступает за глобальную деревню
в прямом смысле и не воспринимает метафор о том, что
глобализация делает и Нью-Йорк, и Москву частью глобальной деревни. Нелишне напомнить, что Россия имеет
в составе населения 8% мусульман. Некогда прочные
традиции совместной жизни православных христиан и
мусульман в нашей стране постепенно ослабевают, поскольку, по мнению ряда специалистов, в предреволюционный период традиции межэтнического единства
поддерживались общинными структурами, а в советский – идеей преобразования в советскую нацию. Сегодня
конфликт традиционных религиозных ценностей и либеральных стратегий организации социума способны поставить Россию перед риском внутреннего распада. Возможны два сценария: архаизация страны и модернизация, ставящая перед обществом новые совместные цели, поворачивающая не только русское, славянское, христианское, но
и исламское население в сторону Запада. При этом обе
модели чреваты социальными потрясениями.
Риск ограничения гражданских свобод в обществе с
главенством авторитарных религиозных ценностей
возрастает. Так, например, в настоящее время на место
мировой системы социализма, по мнению И. Валерстайна, могут быть поставлены конфуцианство и ислам
(в этой связи стоит обратить внимание на концепт исламско-конфуцианского блока С. Хантингтона). Если
включить в число субъектов трансформации страны
Юго-Восточной Азии, процессы в которых не являются
модернизационными в чистом виде, а также Индию, то
в целом вырисовывается сценарий незападной (азиатской) глобализации. Его суть – построение консюмеризированной мировой деревни, иными словами, возобладание предмодернизационного стиля жизни над западным стилем или стилем других форм современности при исключении всякой демократии, кроме общинной, и, разумеется, игнорировании каких-либо прав
человека. Если Россия будет загнана в угол, то при
описанных условиях она может принять в этом процессе активное участие.
В современном мире возрастает риск межнациональных конфликтов, имеющих религиозную подоплеку. Процесс азиатизации мира приводит к экспансии
соответствующей культуры и религии в регионах Европы и Америки. Происходит своего рода реколонизация (за отсутствием лучшего термина обозначим так
стремление людей из прежних колоний в бывшие метрополии или просто более развитые страны по экономическим, политическим, культурным, а в массе своей
по консумеристским мотивам). Падение рождаемости и
пополнение населения за счет мигрантов увеличивают
присутствие этнических представителей Азии на Западе. Но дело не только в миграции; доминирование религиозной политики групповых репрезентаций, в отличие от прежних либеральных подходов, ориентированных на индивида, уже сейчас творит в Америке новые
общины, коммуны и деревни. Поэтому даже уход в
изоляцию не мог бы уменьшить латиноамериканизацию США, их азиатизацию. Те же перспективы и у
большинства стран Европы, население которых стремительно сокращается, и у России с ее огромной демографической убылью.
Существует устойчивая корреляция между подъемом национализма и религиозного фундаментализма и
переходным состоянием общества. Националистические движения обычно укореняются прежде всего в тех
регионах (и, возможно, стратах), где модернизация уже
достаточно проявила себя, чтобы породить проблемы,
но недостаточно продвинулась, чтобы предложить их
решения. Периоды радикальных перемен – это периоды всеобщей неуверенности. И потому люди, проигрывающие от перемен, испытывающие страх перед новым
глобальным миром, обращаются к фундаментальным
ценностям – этническим и религиозным. «Люди спасаются от экономической неуверенности своего реального мира, – пишет Л. Туроу, – отступая в уверенность
какого-нибудь религиозного мира, где им говорят, что
если они будут повиноваться предписанным правилам,
то будут спасены» [3. С. 11]. Свой способ спасения
предлагает и национализм, культивируемый религиозным сознанием, поскольку берется компенсировать
издержки «процесса освобождения», порожденного
модернизацией и глобализацией.
Антизападный мятеж в «третьем мире» направляется
также против секулярного национального государства,
которое, в конце концов, осталось чуждым институтом
для незападных культур. В своей освободительной
борьбе страны «третьего мира» ставили целью получение статуса национальных государств и принятия их в
международное сообщество в качестве суверенных и
полноправных членов. В начале третьего тысячелетия
появились сомнения относительно того, будет ли существовать и в наступившем столетии международный
порядок, созданный по западным стандартам.
Современные исламские авторы, приверженцы идеологии панарабизма, также не принимают существующий
миропорядок, возникший, по их мнению, в результате
западной колонизации. Они отрицают секулярное национальное государство и требуют вернуться к идее
халифата – исламского идеального государства. Отсюда
рост политического влияния исламского фундаментализма, который тотально отвергает западную модель
политического развития. Государства Азии и Африки,
прежде всего мусульманские, переживают сегодня процесс этнизации. Именно этническая и конфессиональная
солидарность приходит здесь на смену национальногосударственной идентичности, заимствованной у бывших метрополий. Глобализация в формах, навязываемых
Западом, воспринимается в этих регионах мира как риск
и угроза дальнейшему существованию, которая преодолевается посредством призыва к возвращению к традиционным формам общности – религиозной и этнической. Тем самым обостряются, с одной стороны, этнические различия между локальными культурами, а с другой – цивилизационный конфликт между исламскими
странами и Западом. Пример Сомали, Ирака, Ирана,
Судана и Афганистана наглядно доказывает правоту
данного утверждения.
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Оппозиция исламской культуры и религии ценностям Западной цивилизации приводит к возникновению
в общественном сознании вопроса: является ли ислам
источником мировых рисков? На этот вопрос почти
единодушно дается отрицательный ответ. Но относительно того, является ли такой угрозой исламский фундаментализм, точки зрения расходятся. Одни исследователи отвечают «нет», доказывая, что угрозу представляют экстремизм и насилие как таковые, а не исламский
фундаментализм, который сам по себе не отрицает необходимости взаимодействия с другими странами и с
представителями которого Запад может найти общий
язык. Другие ученые говорят «да», видя в конфликте
исламской религиозной идеологии и западных ценностей бóльшую угрозу, чем в прежнем противостоянии
коммунистической идеологии и западной системы. Речь
идет прежде всего о недостижимости политики сдерживания исламского фундаментализма, успешно применявшейся в отношении СССР, который все-таки сознавал цену полномасштабного столкновения.
Третья точка зрения состоит в том, что любой фундаментализм – исламский, коммунистический, западный (радикальный модернизм) – является предпосылкой противостояния и в ряде случаев становится угрозой миру. Дело в том, что накапливаемое недовольство
способствует возникновению экстремистской среды,
которая в свою очередь порождает терроризм как разновидность партизанского сопротивления в условиях
отсутствия иных форм представительства на политическом уровне и невозможности революционного сопротивления из-за деформации классов, люмпенизации
масс и неравенства сил.
Удивительно, что среди исламских экстремистов и
террористов много людей, получивших образование на
Западе и имеющих возможность там жить. Но даже
выбрав западный консюмеризм, исламский мир не
принял его социальных и культурных оснований.
Г. Видал приводит слова советника Г. Насера М. Хейкаля: «Мы обнаружили кое-что очень странное: молодые деревенские парни – те, у которых голова работает
и которых мы учили на инженеров, химиков и так далее, – выступают против нас с религиозных позиций»
[2. С. 18]. (Заметим, что Насер, подобно Ататюрку, хотел осовременить Египет, освободив государство от
влияния ислама.) На наш взгляд, феномен арабомусульманских террористов, обретших кров и комфортную жизнь в Америке, обусловлен сознанием исторической обреченности их народа и цивилизации.
Эта мысль в сочетании с сильной верой рождает «true
believer» – истинноверующего (именно так назвал свою
книгу о психологии террористов Э. Хоффер).
Автор концепции «столкновения цивилизаций»
С. Хантингтон считает, что события 11 сентября и американский ответ на них «проходили строго вдоль цивилизационных линий» [4. С. 12]. Это заявление было
встречено преимущественно негативно. Подобная реакция – закономерное продолжение спора между Хантингтоном и глобалистами, начавшегося в 1994 г.
В определенной мере этот спор мнимый, продиктованный (со стороны глобалистов) в основном политической корректностью. Ведь Хантингтон и описывает тот
глобальный мир, каким он, к его и нашему сожалению,
34
может стать, если ценность материального блага возвысится над ценностью свободы, а Запад станет восприниматься исключительно как средоточие комфорта
и неограниченного потребления.
От внимания критиков ускользает то, что Хантингтон использует название статьи Тойнби «Столкновение
цивилизаций», которое, в отличие от хантингтоновского заголовка, не заканчивается знаком вопроса. Согласно Тойнби, цивилизации всегда находятся в конфликте. По мнению Хантингтона, подобный конфликт
может стать определяющим фактором в международных отношениях после окончания «холодной войны».
Ученый выделяет в международных отношениях некий
центральный конфликт, неодинаковый для различных
этапов истории. В феодальную эпоху таковым был
конфликт между феодальными родами и дворами, после Великой Французской революции – борьба между
государствами, после Великой Октябрьской революции – соперничество социальных систем.
И все-таки большинство экспертов не согласны с
Хантингтоном в том, что террористическая атака на
МТЦ есть симптом «столкновения цивилизаций». В
опровержение этого тезиса оппонентами ученого приводятся три аргумента: среди жертв террористов есть
мусульмане; ряд исламских стран были участниками
антитеррористической коалиции; террористические
атаки исламских экстремистов преследуют политические, а не религиозные цели.
Начнем с того, что согласимся с последним утверждением о политической сущности рисков, продуцируемых религией. Бедность целых регионов и неравномерность глобализации, слабость общецивилизационного, общечеловеческого начала и общий фанатизм не
могут быть сброшены со счета при объяснении производства рисков. Но почему протестной реакцией на все
эти явления стал терроризм? Почему именно он, как
утверждается в многочисленных работах, маркирует
XXI в., хотя это явление имело место и в XIX, и в
XX столетиях? Терроризм похож на социальнопротестное, революционное движение, осуществляемое в условиях смерти класса и деполитизации. Одновременно терроризм похож на новый тип войны, который не всегда продолжает политику государства.
Кроме того, терроризм поддерживает международный криминал. Его преобладающий источник – ненависть, зависть, жадность, желание наживы. Однако
почвой для формирования террористических рисков
явилось именно религиозное сознание.
Мусульманская культура столь сильна и прочна, что
воспринимает технологически-модернизационную идею
Запада не как приглашение «потесниться», а как боевой
вызов. Исламский монотеизм монолитен и кумулятивен:
идея Божества не опосредована в нем метафизической
подушкой антично-европейской цивилизации. В исламской культуре не произошло даже институциональной
дифференциации между секулярным и духовным мирами. В результате не возникло предпосылок для дифференциации элементов веры, мотивирующих богословский
дискурс. Прямым выводом из богословия Корана становятся правовые концепции шариата (судейские школы) и
политическая теология. Соответственно, в нем не разработан инструментарий отделения религиозной традиции
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
от светской, нет места «отступления» для культуры. Пассионарность ислама является следствием не только агрессивности, но и неспособности к адаптации к другим культурам, что можно оценивать скорее как трагедию, чем
достоинство культуры. Исламская культура с трудом может реагировать на мотивацию модерна, сосуществовать
рядом с другими культурами или быть ими поглощаема
(колонизирована). Свидетельством этому являются «кровавые границы» ислама, как это формулирует Хантингтон: «В начале 90-х гг. больше мусульман, чем немусульман были участниками насилия между группировками; от
двух третей до трех четвертей всех межкультурных войн
состояли из конфликтов между мусульманами и немусульманами. Границы ислама действительно кровавы, и
внутренняя территория тоже» [5. С. 420]. Хантингтон
обращает внимание как на внутреннюю связь между исламом и высокой степенью «конфликтоспособности»
мусульманского населения, так и на самые высокие квоты
милитаризации и вооружения в исламских странах по
сравнению с другими странами.
Специфическим ответом сильных, но менее развитых
цивилизаций на интервенции иных культур вследствие
глобализации является терроризм. Политический эффект терроризма многократно усиливается реакцией на
него в средствах массовой информации. Медиа-эффект
общественной угрозы, который является целью террористов, в действительности создается СМИ, а не террористической акцией как таковой. Поэтому терроризм следует рассматривать как проблему в контексте развития и
состояния реального коммуникативного сообщества.
Расцвет терроризма диагностирует серьезную болезнь
этого общества, которая во многом возникает вследствие нежелания или неспособности культур или стран
достигать консенсуса и мирного сосуществования друг с
другом. Борьба с деформациями коммуникации в планетарном сообществе должна вестись не военными средствами. Различия аксиологических и политических подходов должны обсуждаться в заинтересованной дискуссии для выработки формулы мирного сосуществования
различных аксиологических систем.
На наш взгляд, интегральная характеристика эсалации риска терроризма в пространстве религиозной
культуры является ее политизация. Немецкий мыслитель К. Шмитт полагал, что специфика политизации
религии может быть определена путем обозначения
той главной проблемы, которую решает политика. Эстетическое решает вопрос о соотношении прекрасного
и безобразного, этическое – добра и зла, экономическое – рентабельного и нерентабельного, религия –
святого и греховного. Специфически политическое
различение, к которому можно свести политические
действия и мотивы, – это различение друга и врага.
«Когда в религию проникают политические ценности,
реальное разделение на группы друзей и врагов приобретает онтологический характер и определяющее значение – изначально религиозные ценности оказываются в подчинении у совершенно новых условий и выводов отныне уже политической ситуации» [6. С. 40].
Шмитт не отрицал значения государства как основного
агента политики. Он просто полагал, что не политическое вытекает из отношения к государству, а напротив,
государство обретает вес и главенство из-за своей по-
литической природы – способности поддержать единство среди друзей, в том числе внутреннее единство и
противостояние врагам. Государство – главный политический деятель, но приведенное выше понимание
политического предполагает возможность и других
акторов, в данном случае религиозных.
Фактически терроризм – это насилие группы людей
по отношению к государству как политическому субъекту, но осуществляемое чаще всего не напрямую, а
посредством насилия или угрозы насилия в отношении
мирных граждан. Это – форма политического послания, ультиматум.
Кому же направлен этот ультиматум? Своим определением сущности политического в религии Шмитт
позволил нам продвинуться в понимании того, что такое «деполитизация»: «Если пропадает это различие
(между другом и врагом), то пропадает и политическая
жизнь вообще» [6. С. 53]. В конце прошлого столетия
возникло ощущение торжества подобной «деполитизации». После XX в. с его бесконечными революциями и
войнами – несомненным следствием господства политики, бесконечной поляризации как международной
системы, так и внутренней жизни государств, на «врагов» и «друзей», – перспективы лучшего будущего связывались с отказом от «политического», со снижением
конфронтационности, а следовательно, с открытостью,
диалогом, демократизацией. Деполитизация в условиях
глобализации оказалась также связанной с объективным ослаблением Вестфальской системы национальных государств, с появлением негосударственных политических агентов (неправительственные и гуманитарные организации), расширением полномочий гражданского общества, исчезновением или фрагментацией
идеологий, более разнородным структурированием
общества и т.д.
Опыт превращения «окончательной победы» в поражение хорошо известен. Атака на Международный
торговый центр показала, что существуют религиозные
группы, готовые объявить ответственных за глобализацию своими «врагами». Эти группы немедленно выделились из пестрой толпы антиглобалистов, борющихся против явления, а не против тех, на кого бы они
могли возложить вину за него. Деполитизация «сверху»
обернулась политизацией «снизу». Перед взором идеологов деполитизации, надеявшихся на роль глобализации в преодолении различных типов конфронтаций,
встали прежние конфликты XX в., подобно тому как
перед военными стратегами всегда витают образы
прежних войн. Ослабление государственной международной системы как главного и легитимного агента
международных отношений, слабость глобальных политических структур, а значит, отсутствие путей политического решения имеющихся конфликтов ведет к
нелегитимным политическим действиям на религиозном основании.
Терроризм является результатом политизации религии, при которой предельно упрощенная система
координат «друг – враг», будучи лишена всяких государственных и дипломатических оснований, взывает к
древнему инстинкту мести (отчасти родовой мести),
что и приводит к атакам против населения ради воздействия на правительства атакуемых стран для
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
достижения политических целей. Мотив мести и самоутверждения, готовность пожертвовать жизнью – эти
архаичные образы политизированной религии извлечены из глубинных пластов культуры разрушаемых материальными и технологическими соблазнами традиционных обществ. Однако несмотря на эту архаическую природу и метафизические цели радикального
ислама, к которым следует отнести также создание исламского халифата, у террористов 11 сентября были
рациональные цели – спровоцировать такое негодование, которое привело бы к падению прозападных режимов в Пакистане, Саудовской Аравии и Египте. Реакция Американского правительства адекватна представлениям террористов, но она также взывает к архаическим началам американского общественного сознания. Практические цели президента Буша состояли в
том, чтобы упредить попытки свержения этих режимов, уничтожив лагеря подготовки антиамерикански
настроенных террористов в Афганистане, и взять под
контроль нефтяные запасы Персидского залива.
Итак, «деполитизация» глобального мира и уменьшение роли традиционных ценностей увеличили риск
активизации и усиления новой специфической и нелегитимной в существующей международной системе
религиозно-политической силы. «Мир не деполитизируется и не переводится в состояние чистой моральности, чистого права… или чистой хозяйственности. Если
некий народ страшится трудов и опасностей политической экзистенции, то найдется некий иной народ, который примет на себя эти труды, взяв на себя его “защиту
против внешних врагов” и тем самым – политическое
господство… Лишь нетвердо держась на ногах, можно
верить, что безоружный народ имеет только друзей, и
лишь спьяну можно рассчитывать, будто врага тронет
отсутствие сопротивления» [6. С. 141]. Таким образом,
вера Запада в свое могущество и вытекающее из него
отсутствие «внешних угроз», равно как и вера России в
то, что политику можно заменить моралью, немедленно отозвалась появлением сил, которые стали считать
эти цивилизации своими врагами. Причем будучи, как
правило, представителями традиционных обществ, где
политика не приняла парламентских, демократических
и юридических форм, эти силы актуализировали архаически религиозный вариант политики, вариант мести и религиозного фанатизма.
Так, например, религиозный фанатизм приводит к
рискам возникновения насилия и смертей в пространстве самого религиозного сообщества: гибель мусульман в террористических атаках связана с тем, что они
живут в США и других странах, а террористы нападают на население, не задумываясь о случайных жертвах.
Сотрудничество ряда исламских стран в антитеррористической коалиции осуществлялось вопреки мнению
исламских фундаменталистов в этих странах. Аргумент
о необходимости разделения народов и правительства
оказывается методологически ущербным. Хантингтон
прав в том отношении, что глобализация натолкнулась
на цивилизационную специфику исламского мира и не
справилась с ней.
Одним из наиболее репрезентативных вариантов
ответа на вопрос как противостоять рискам терроризма
явилась политика нынешнего правительства США и
36
его идеологов. Силы, оказавшиеся неспособными воспользоваться глобализацией в своих интересах, были
выделены в «ось зла», на некоторые части которой обрушилась вся мощь Америки и ее союзников. США
стали единственной сверхдержавой. Идея перфекционизма, улучшения мира, впрочем, сразу же продемонстрировала свой утопизм. Победа в Ираке открыла перспективы эскалации новых рисков, формирующихся на
религиозной почве. Уход со сцены светского, хотя и
диктаторского, режима повлек за собой взрыв энергии
религиозно-радикализированной шиитской массы, составляющей 60% населения. Требования курдских сепаратистов продолжают ссорить Америку с давним и
важным союзником – Турцией. При этом американских
солдат убивают в мелких стычках, в Ираке продолжается криминальный террор, с которым не справляются
американские войска. Сейчас актуализируется миссия
ООН, но необходимо помнить и то обстоятельство, что
накануне войны в Ираке эта организация была объявлена американцами недееспособной.
Противоположный путь предлагается гуманитарными организациями, коммуникативной этикой: диалог, мирное обсуждение больных проблем, поиск компромисса. Все это несколько наивно. Невозможно убедить вступать в диалог людей, сознание которых религиозно до фанатичности и не приемлет сторонних аргументов. Уступки террористам вызовут эскалацию
выдвигаемых ими требований, которые зачастую не
имеют рационального выражения. «Другой» не всегда
дает основания для диалога. Ж.-П. Сартр говорил: ад –
это другие.
Хотя диалог сам по себе не самоцель, без него невозможны другие пути. Диалог – неотъемлемая часть
иных подходов. В снижении религиозных рисков особую роль играют заявления религиозных лидеров. Когда статусные мусульманские лидеры после теракта,
совершенного мусульманами, говорят: «Мы осуждаем
терроризм, и те люди, которые совершили теракт под
мусульманскими лозунгами, – это просто не мусульмане», – эти заявления, очевидно, не работают. Потому
что это риторика отмежевания, которая игнорирует
религиозные мотивации экстремистов и террористов.
Приоритетными сейчас могут стать публичные заявления со стороны авторитетных мусульманских деятелей,
в которых будет указано на ложность того толкования
ислама, которое оправдывает терроризм и шахидизм.
Иначе говоря, единственный способ какого-то реального воздействия на ситуацию заключается в том, чтобы
давать изнутри конфессий такие интерпретации, которые квалифицируют определенные религиозные представления и практики как девиантные, ложные, не соответствующие аутентичной религиозной традиции. Но
при этом надо отдавать себе отчет в том, что в таком
случае возникает новая опасность – опасность раскола
внутри религиозного сообщества, внутрирелигиозного
напряжения, что, разумеется, не способствует общественной стабильности.
Это связано с двумя моментами: с проблемой авторитета внутри религиозных сообществ, с одной стороны,
и с вопросом о демократии – с другой. И ислам, и православие консервативны. Но главное не в этом, а в том, что
речь идет не о большей или меньшей консервативности,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
а об Истине (с большой буквы). Религия имеет дело с
предельными ценностями, а демократии до предельных
ценностей нет дела: «предельной ценностью» является
она сама, т.е. возможность выбора ценностей и сам механизм этого выбора. И поэтому когда институциональные религиозные авторитеты начинают обличать своих
радикалов, призывая их к умеренности и благоразумию,
то в ответ часто слышатся обличения уже в адрес самих
религиозных лидеров: они коррумпированы, они за положение и власть отказываются от предельных ценностей религии. И в результате радикальное крыло религиозного сообщества только усиливается. Поэтому
большой вопрос, насколько государство и общество могут рассчитывать на внутриконфессиональные ресурсы.
Это очень сложная вещь именно потому, что религиозные ценности предельны. Их нельзя выбрать, они открываются вдруг – это обращение. У одних людей такое
обращение и погружение в религиозную глубину порождает готовность нажать на кнопку, чтобы все вокруг
взорвалось, у других – несравнимо более невинные вещи, например, «стоять насмерть», отказываясь принимать идентификационные номера или новые паспорта с
биометрическими данными.
Что касается «межконфессионального диалога», то
его ресурсы еще меньше. Ведь предполагается, что есть
какие-то полномочные представители конфессиональных сообществ, которые могут выступать в диалоге от
их имени, а затем транслировать результаты на все религиозное поле. Но очевидно, что это не так. Возможен
диалог, скажем, между исламом и христианством на
уровне богословов, т.е. знатоков религиозных смыслов
и практик. Безусловно, он полезен как встреча двух
миров, которая сама по себе, в случае взаимного уважения, взаимного внимания и интереса, снимает межрелигиозное противостояние. Носители традиций узнают друг друга и узнают об иной религиозной традиции из первых рук. Но самые положительные результаты такого богословского диалога нельзя транслировать
дальше – в религиозные массы. Потому что религиозные массы работают не со сложными религиозными
конструкциями, а с простыми. Кроме того, следует
иметь в виду и организационную асимметричность ислама и христианства: если в христианстве существует
централизованная религиозная институция – церковь,
то в исламе аналога ей нет.
Поэтому более реальным в смысле возможной, но
также и императивной эффективности преодоления террористических рисков является не богословский межконфессиональный диалог, а диалог в политическом и в
общегражданском пространстве. У самих религиозных
сообществ и общества в целом есть задача и проблема
сосуществования в одном социальном пространстве.
Идеологически религии вытесняют друг друга, социально они должны соучаствовать в одном гражданском и
политическом процессе. Тем более в ситуации, когда
формируются и в какой-то степени уже действуют конфессионально ориентированные политические элиты,
когда в собственно религиозном плане в настоящее время имеет место и развивается межрелигиозная полемика: мусульмане «опровергают» христианство, а христиане «обличают ислам» (по крайней мере, в своих конфессиональных СМИ, в том числе в Интернете, который
открыт всем).
Иными словами, реальной проблемой для государства и общества остается проблема мирного сосуществования различных религий в условиях демократии и
свободы совести, которое было бы религиозно обосновано. Практический опыт такого сосуществования есть.
Например, деятельность Межрелигиозного совета России, который защищает общие прагматические интересы конфессий. Но этого мало, потому что религии эксклюзивны. Вопрос в том, как примирить претензии на
религиозную эксклюзивность с необходимостью участвовать в одном гражданском процессе.
Религия является одним из важнейших элементов
культурной идентичности. Никакой иной фактор не может доставлять более богатого материала для культурной интеграции. Поэтому не случаен парадокс: параллельно развитию культурной глобализации в кризисе
оказывается то, что называют «религиозной глобализацией», экуменическое движение. Коль скоро культурная
глобализация подтачивает положение национальных
религий и ведет к прозелетизму, росту религиозных сект
(особенно в странах с разрушенной религиозной культурой), представители религиозных институтов становятся
во главе антиглобалистского движения. Тем не менее
экуменический диалог, который воспроизводит ситуацию равного религиозного диалога и обмена, имеет будущее. Путем межрелигиозного диалога церкви получают возможность представлять свой голос и голос своих верующих в мировом коммуникативном сообществе.
Развитие экуменического движения является важным
императивом дискурсивного управления. В общем случае верно: коль скоро универсализация глобального
культурного пространства происходит на секулярной
основе, не подавляющей, а предоставляющей национальным религиям голос, такая глобализация не вызывает религиозного сопротивления.
ЛИТЕРАТУРА
1. Интервью с профессором Ульрихом Беком. 2003 // Журн. социол. и соц. антропол. 2005. Т. 6, № 1(21). С. 10–18.
2. Видал Г. Почему нас ненавидят? Вечная война ради вечного мира. М.: АСТ, 2003. 278 с.
3. Туроу Л. Будущее капитализма. Как сегодняшние экономические силы формируют завтрашний мир. Новосибирск, 1999. 312 с.
4. Huntington S. The Age of Muslim War // Newsweek, Special Davos Edition. 2002. P. 6–14.
5. Huntington S. The Clash of Civilisation. N.Y., 1996. 468 р.
6. Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. 1992. Т. 1, № 1. С. 38–52.
Статья представлена научной редакцией «Философия» 26 декабря 2007 г.
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 316.33
А.А. Попов
ИНСТИТУАЛИЗАЦИЯ ПРОЦЕССОВ КУЛЬТУРНОЙ ТРАНСЛЯЦИИ
В РОССИЙСКОМ ОБРАЗОВАНИИ
Рассматриваются проблемы в сфере образования, показаны культурно-исторические механизмы их решения. Вводятся понятия «трансляция культуры» и «открытое образование».
В связи с последними преобразованиями в системе
среднего и высшего образования (введение профилей,
внедрение ЕГЭ, Болонский процесс и т.д.) ожидания и
реальные возможности, векторы развития (или деградации) снова, как и во второй половине 1980-х, стали
предметом публичных и академических дискуссий.
Независимо от попыток реформирования или консервации школа как массовый образовательный институт
перестала сегодня выполнять своё основное назначение: перестала быть каналом трансляции культуры.
С этой точки зрения серьёзным и осмысленным изменением в образовании можно считать только такое,
которое восстановит статус системы образования как
института трансляции культуры либо выстроит новый
институт трансляции культуры параллельно существующей, теряющей смысл системе.
Проанализируем более подробно понятие трансляция культуры. Будем опираться, с одной стороны, на
системное представление схемы трансляции культуры,
введённое Г.П. Щедровицким [1, 2], рассматривавшим
образование с позиции управления и нормирования, с
другой – на работы Ю.М. Лотмана [3] и М.К. Мамардашвили [4], рассматривавших иные, в классическом
смысле ненормируемые и неуправляемые институты
воспроизводства культуры «на теле искусства» и «на
теле жизни».
Г.П. Щедровицкий рассматривает трансляцию культуры и контексты системы образования как механизм воспроизводства деятельности в условиях, когда человеческий
материал заведомо обновляется. Задавая схему трансляции
культуры, он обсуждает ее как исходный конструкт, в котором «вечная и незыблемая» норма за счёт деятельности
трансляции «матрицируется» на деятельностных и социальных ситуациях, воспроизводясь каждый раз как бы заново. Речь идёт о том, что норма как бы «надевается» на
ситуацию и находящийся в ней человеческий материал,
какая-либо качественная трансформация человеческого
материала не подразумевается [1. С. 32–37].
В этой схеме преемственность реальных ситуаций в
социальном пространстве задаётся только скрепляющей и
объединяющей их нормой в отличие от «естественного»
воспроизводства, когда носители нормы деятельности
просто переходят со своими нормами, схемами соорганизации и инструментами из одной ситуации в другую, вовлекая новых людей в уже сложившиеся соорганизации.
Таким образом, уже внутри системы воспроизводства
деятельности, не подразумевающей формирования определённых человеческих качеств, появляется специальная,
выделенная позиция, по отношению к которой можно
ставить задачу, в том или ином смысле, образования новой человеческой возможности.
Требование перехода «человека натурального» в
некое новое качество впервые актуализируется в кон38
тексте воспроизводства управляющей элиты, отвечающей, в свою очередь, за воспроизводство социокультурного целого. Требуется, с одной стороны, другая
норма (рефлексивная по отношению к исходной), с
другой – иной канал трансляции, основанный не на
управлении ситуацией, а на изменении человека.
Там, где воспроизводство управляющей элиты имеет
единичный, ситуативный характер, оно случается как
непосредственная передача способа, аналогично включению новичка в ремесло через практику (от практики шамана до традиции прямой передачи в эзотерических учениях Востока). Впервые способы и формы такого образования начинают систематически практиковаться софистами и Сократом и подвергаются осмыслению и рефлексии у Платона (у которого, собственно, и появляется понятие образования) [5]. Помимо способности превращать
теоретическое (рассудочное) знание в ситуативные решения («схваченной» как основная компетенция софистами)
Платоном обсуждается также предельное основание, позволяющее пользоваться этой способностью правильно.
Таким образом, с самого начала понятие образования
приобретает одновременно интенцию практическую и
интенцию трансцендентную, связанную с полаганием
надситуативного основания для деятельности не через
тексты, а через лично прожитый опыт.
В традиции, начинающейся с Платона, образование – это, с одной стороны, опыт научного и метафизического мышления, с другой – и чем дальше, тем в
большей степени – опыт понимания и воспроизведения
уже состоявшегося мышления на основе фиксирующих
его текстов. Аутентичным содержанием такого образования является именно сложное мышление, но в способе его организации содержится соблазн редукции к
риторике и схоластике. Именно риторическая и схоластическая составляющие могут быть институциализированы: если мышление случается (это зависит от искусства учителя и многих привходящих обстоятельств),
то риторический приём и схоластическая догма могут
быть легко усвоены независимо от личных способностей учителя и ученика.
Итак, образование в его исходном понятии представляет собой не само по себе воспроизводство культурной нормы, но помещение человека в такую позицию, в которой он может управлять процессами воспроизводства культурной нормы, и наделение его необходимыми для этого качествами. Институтом такого
образования выступает «книжная» школа, основанная
на нормированном повторении и упражнении приёмов
работы с текстами и организации коммуникации.
Переход от образования элиты к массовому образованию происходит тогда, когда массовая деятельность
требует ситуативных решений по воспроизводству нормы. Переход от ремесла к технологически организован-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ному производству предполагает массовое умение восстанавливать способ деятельности по её описанию, т.е.
самостоятельно выполнять то, что за египетских крестьян, например, выполняли писцы. Понятно, что технологические описания по своему статусу в культуре суть
нечто иное, чем вечные истины на каменных скрижалях,
но сама схема трансляции сохраняется.
С другой стороны, само образование, превращаясь
из элитарного в массовое, требует не только нормирования, но и собственного технологического описания.
На этом переходе теряется культивируемое со времён
Платона требование собственного опыта сложного
мышления, мышление заменяется знанием. Место
трансцендентных оснований занимает мировоззрение
или кругозор, практическая же интенция представлена
двояко: с одной стороны, как выделенный из массовых
профессиональных практик инвариант – превращение
знания в правило (принципиально важно, что этот инвариант воспроизводится для одного и того же ученика
на различном материале), с другой – фрагменты универсума актуальных практик представлены в описаниях (эта линия прослеживается от Я.А. Коменского до
представителей прагматизма).
Принципиально важно, что в описываемой конструкции не делается различий между знаниями разного
уровня общности, между теоретическим знанием и
описанием. Схема движения от простого к сложному,
явившаяся реакцией на отвлечённость и умозрительность «книжной» школы (в свою очередь, обоснованной отсылкой к традиции метафизического мышления,
основанного на абстракциях предельного уровня), приводит к формированию искусственной иерархии знаний и соответствующей иерархии уровней образования. Позже эта иерархия проецируется на динамику
взросления, приводя к представлениям о «готовности
ученика» к освоению определённого типа знания.
Институционально сохраняется прежняя организация
школы, но сам статус института меняется: превращаясь
в массовое, образование становится желательно; ценность образованного человека из ценности принадлежности к элите превращается в массовое квалификационное требование. За счёт иерархизации знаний появляется
возможность определить фиксированные уровни достижений; «урок» как единица организации учебного времени и «класс» как единица измерения образовательного
уровня. Образование как форма становится почти безразличным к своему изначальному содержанию (точнее,
к тому материалу, на котором оно выстраивается) и начинает порождать собственное содержание, отличное от
культурных эталонов.
Позже, становясь обязательным на государственном
уровне, образование начинает рассматриваться как инструмент культурной политики, позволяющий сформировать у населения общий язык, общую систему образов и представлений, ликвидируя тем самым всевозможные локальные различия.
Окончательную институциональную форму в СССР
такая школа приобретает в виде «педагогической трубы» (или «инкубатора» [1. С. 41]), линейной системы с
одним входом и одним выходом, в которой школьник
совершает целенаправленное движение, подвергаясь
столь же целенаправленным воздействиям (которые, в
основном, являются демонстрациями упражнений с
текстами и инструкциями к упражнениям). Считается,
что вся остальная жизнь должна строиться либо как
продолжение школы, либо как подготовка к школе,
либо как восстановление сил; никакие другие интересы
ученика и коммуникации, в которых он участвует, не
рассматриваются.
В результате вокруг системы образования – проектных разработок, аналитики эффектов и изменений –
складывается своего рода «школоцентризм», системный солипсизм на уровне общественного института.
С другой стороны, катастрофическое усложнение
представлений о реальности, универсума человеческой
деятельности и человеческого знания требует выделить
какое-то основание, «идеологию школы», позволяющую отобрать из всего этого многообразия материал
для работы в школе.
Таких базовых идеологий можно выделить несколько.
Первая основана на прагматическом характере любого образования; на включении человека в наличную
(ставшую) ситуацию в некотором натуральном качестве. Перечень таких качеств задаётся социокультурной
матрицей, фиксирующей набор режимов существования человека («ролей») и, как правило, не становится
предметом проблематизации.
Вторая, наоборот, связана с претензией на универсальность: независимо от социального страта и рода
деятельности человек должен иметь «карту» окружающего мира во всей его сложности. Идеология эта
работает независимо от существования в обществе социальных лифтов и может вытекать из совершенно
различных ценностных оснований, будь то государственная задача унификации или романтическое стремление компенсировать частичность человека в любой
социальной позиции универсальностью и богатством
его духовной жизни. С другой стороны, именно такое
образование провоцирует завышенные социальные
притязания, в особенности если оно достаточно эффективно, чтобы человек понимал разницу между образом
своих возможностей и реальным положением.
Кризис классно-урочной системы стал очевиден ещё
в середине XX в. Во-первых, это было связано со стремлением дать в школе представление «обо всём», превратившимся в задачу знакомства школьников с основными
достижениями современной науки и технологий и схемой
движения «от простого к сложному». Стало очевидно, что
«обо всём» рассказать невозможно, руководствуясь теми
критериями отбора материала, которыми руководствовались прежде (исходя из того, что новое знание должно
надстраиваться над предыдущим как новая ступень).
Научные модели и представления XVII и даже
XIX в. до какой-то степени могли претендовать на наглядность и доступность на уровне обыденного сознания и житейских представлений, наука XX в. требует
изощрённых приёмов мышления. Линейная схема развития знания из простых и очевидных фактов через
простые обобщения к сложной абстракции в методологии науки сменилась представлением о системе знаний,
разворачивающейся из предельно всеобщих мыслительных допущений и приёмов мышления (парадигм),
тем самым школьный предмет стал окончательно непохож на научный.
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Во-вторых, социокультурные трансформации XX в.
привели к тому, что взрослому человеку стало необходимо осваивать не только новые сведения (описания,
модели, технологии), но и новые смысловые единицы;
массово начали складываться сферы деятельности, в
которых для достижения успеха недостаточно применить известное правило, нужно, скорее, его проблематизировать и выстроить новое.
Место «вечных истин на каменных скрижалях» в
качестве предельной культурной нормы, обосновывающей и позволяющей развернуть всё многообразие
деятельности, заняла норма развития (понятая ещё Гегелем как норма организации мышления, а философами второй половины XX в. – как норма организации
деятельности).
В-третьих, появление одних сфер деятельности и проблематизация других повлекли за собой радикальную
трансформацию всех социокультурных матриц, определявших «роль» и статус в зависимости от сферы деятельности. Поведение «массового человека» стало регулироваться, скорее, нормами массовой культуры, существующими в ином виде, чем школьный учебник, и значительно
более яркими и доходчивыми; сложился канал трансляции норм редуцированной, «одномерной» жизни, существующий вне и независимо от любого образования. С другой стороны, действия «культурного героя» стали осмысливаться как опирающиеся на собственное полагание
трансцендентальных оснований, тем самым на уровне
рефлексии культурной нормы произошло как бы возвращение к исходной конструкции Платона, но теперь этот
опыт также противопоставлялся образованию.
Таким образом, вместо института воспроизводства
деятельности и управления процессом трансляции
культуры образование становится институтом, воспроизводящим разрыв в системе воспроизводства деятельности; иначе говоря, выпускник школы выходит заведомо не готовым ни к какой реальной жизни и деятельности, в некотором смысле даже куда менее готовым, чем первоклассник.
Если на уровне культурных и управляющих элит
норма развития удерживается (за счёт эксклюзивных,
часто эзотерических образовательных форм, нередко
по схеме воспроизводящих ремесленный тип обучения
как в научных и художественных школах либо схемы
«прямой передачи» сакрального знания), то на уровне
массовой нормы развитие не удерживается.
Эти трудности могут быть преодолены за счёт новой схемы организации содержания образования, основанной на норме развития. Но норма развития логически (и практически, как показал опыт «внедрения развивающего обучения») не совместима с идеей линейной последовательности, с дроблением учебного материала на равноположенные фрагменты – уроки. Более
того, практическая реализация развивающего обучения
показала, что дифференциация школьников по уровням
внутри одного учебного коллектива – не досадная случайность, а естественное следствие и механизм развития учебной коммуникации.
С тех пор как существует искусство, существует и
представление о том, что культура транслируется не
только (а в определённые эпохи – и не столько) через
управляемые и нормируемые институты образования,
40
но и через «естественные» механизмы, связанные с
помещением человека внутрь особым образом организованного пространства – произведения.
Такое помещение может произойти натурально,
как, например, помещение афинянина времён Эсхила и
Платона в театр или даже как помещение прихожанина
в храм. Заметим, что в средневековой христианской
Европе параллельно книжной Библии, культура работы
с которой воспроизводилась в школах и университетах,
существовала церковная живопись как «Библия для
неграмотных». Для многих верующих эта живопись
демонстрировала реальность Неба и Ада куда более
непосредственно, чем проповеди.
Может помещение произойти и метафорически, за
счёт особенной способности художественного текста,
задавая читателю (зрителю) набор условностей, необходимых для понимания текста, помещать его в особенный мир, «очищенный», идеализированный и демонстрирующий действие каких-либо всеобщих законов и норм, в отличие от непосредственного, эмпирического горизонта обыденности.
В любом случае произведению удаётся совместить
элитарность (которой сопутствует представление о
том, что автор – существо совершенно особенное) и
доступность. Зрелище (как и в эпоху массовой грамотности) в отличие от текстов, фиксирующих научное
знание или профессиональную норму, не требует от
зрителя специальной подготовки, но при определённых
условиях, зависящих, по преимуществу, от мастерства
автора, «поднимает» читателя до его уровня, помещает
его в мир произведения и даёт возможность почувствовать себя демиургом этого мира.
Такая дистанцированность «мира произведения» от
непосредственно переживаемой жизни двойственна.
С одной стороны, именно за счёт дистанции, искусственности, специально организованного контекста (который можно было бы охарактеризовать как институт
прекращения обыденности) произведение может выступать в качестве носителя эталона. С другой стороны, с необходимостью возникают вопросы о статусе
этого эталона и о способах его употребления.
Реалистическое понимание искусства фактически
претендовало на придание произведению статуса учебника, показывающего всеобщее и типическое в жизни,
как она есть. Тем самым произведению приписывались
не свойственные ему «школьные» задачи; но по сравнению со схемой движения от простого к сложному
через серию обобщений здесь сложное сразу постигается в простом (либо даже впервые в этом простом
случается: в России времён Белинского не существовала социология, но существовала русская реалистическая литература).
Идеалистическое (или скорее романтическое) понимание также представляло произведение как учебник, но не за счёт того, что в нём выражены всеобщие
законы, а потому, что представлен образец, задающий
возможность нового поведения и отношения к жизни,
новой нормы, основания для принятия решений. Эту
тенденцию можно проследить, по крайней мере, от радикального тезиса «модернистов» в литературе о том,
что жизнь должна подражать искусству, и подражания юношества эпохи романтизма модным литератур-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ным героям1 до целенаправленной культурной политики СССР по воспитанию детей на героических образцах и, возможно, менее целенаправленной, но весьма
последовательной интервенции Голливуда.
Мы видим, что вопрос об эталоне здесь есть вопрос
культурной политики, которая в итоге и оказывается
иным институтом трансляции культуры, чем образование. Этот институт, в отличие от образования, не может
быть однозначно нормирован; он основан не на точечном, а на «полевом» воздействии. Более того, как показывает феномен массовой культуры, в зависимости от
нормы, положенной в основание эталонов, с одинаковой
возможностью могут транслироваться как норма сложного мышления, так и норма «одномерного человека».
Заметим, однако, что в обоих подходах, рассматривающих содержание произведения как единицу культурной политики, не обсуждаются вопросы ни о собственной внутренней сложности произведения, ни о том,
как выстраивается основание автора, откуда автор берёт транслируемую норму.
Эти вопросы впервые были поставлены в начале
XX в. практически синхронно с началом кризиса классического естественно-научного мировоззрения, с изменением оснований мышления в физике и математике.
С одной стороны, сформировалось упомянутое выше
представление о том, что авторский опыт – это собственный опыт трансценденции, фиксируемый не в метафизическом тексте, а в теле произведения как своего
рода дневник «потустороннего» опыта. Как отмечает
М.К. Мамардашвили, комментируя авторский опыт
Пруста, «…текст, то есть составление какой-то воображаемой структуры, является единственным средством
распутывания опыта; когда мы начинаем что-то понимать в своей жизни, и она приобретает какой-то контур в
зависимости от участия текста в ней, в жизни» [4. С. 20].
То есть не то, что пережил, понял, записал, а наоборот:
записал то, что записать просто так невозможно, совершил усилие и за счёт этого пережил и понял.
Таким образом, появляется представление о движении автора, совпадающем с движением произведения;
по этой же траектории должен двигаться читатель – т.е.
не просто попасть в некоторый условный мир, предложенный автором, а пережить как одну из возможностей
себя трансцендентное основание этого мира и существование человека в этом мире. Иначе говоря, не эталон и
не социальный закон, а некоторая предельная возможность, в знании которой можно выстроить себя.
Поколение литераторов, обратившихся к философской
рефлексии, одновременно задало новый контекст рефлексии искусства как деятельности, порождающей особым
образом организованное символическое пространство возможностей, пространство, в отличие от религиозного поля
символов (и в отличие от школьного учебника), собираемое каждый раз заново в момент чтения и интерпретации.
Ю.М. Лотман, опираясь в первую очередь на работы этого поколения, но руководствуясь системной методологией, а не метафизикой символизма, выделил
инвариантную схему структуры произведения.
Согласно этой схеме основным событием произведения является преодоление границы, совершающийся
переход из пространства внутреннего, эмпирически выстроенного, обустроенного, понятного (в фольклоре –
дом) в пространство внешнее (в фольклоре – тот свет,
тридевятое царство). Это внешнее пространство, повидимому, противопоставлено внутреннему, но в действительности в нём находится основание для разрешения
противоречий и конфликтов, разрушающих внутреннее.
Именно для разрешения этих конфликтов герой покидает родное пространство, часто ставя перед собой задачу,
для решения которой должен быть использован ресурс
внешнего пространства (знание, артефакт, новый социальный опыт). Тем самым совершается развитие: герой
возвращается домой, обретя новое основание для восстановления своего пространства (но уже в преобразованном из нового основания виде).
Сам переход может быть единомоментным («долго
ли, коротко ли») или чрезвычайно растянутым («Одиссея» [7] и современный «Улисс» [8]), может даже в
итоге оказаться тем светом. В любом случае именно в
произведении, в смысле, в котором это понятие было
выстроено в XX в., норма развития представлена как
предельное основание.
Таким образом, мы получаем прототип того института, в котором может транслироваться норма развития. Этот прототип мы сегодня обозначаем как открытое образование.
От линейной последовательности «педагогической
трубы», в которой основной категорией является время, мы переходим к пространственной организации
образовательного содержания. Тогда как в классической школе основной единицей содержания образования является, как мы показали, правило (обслуживаемое, с одной стороны, знаниями, с другой – упражнениями); в обсуждаемом, ещё не ставшем, но становящемся образовательном пространстве такой единицей
является задача2. Для ученика это задача прежде всего
практическая (или воспроизводящая практическую
задачу в игровой или знаково-символической форме).
Наиболее наглядно такая практическая сторона видна в
системе развивающего обучения: ученик должен, например, восстановить игрушечный мостик, или научить робота Сам Самыча орфографии, или определить
положение каравеллы… [9]. В программах, рассчитанных на более старший возраст, предлагается, например,
«описать мир…» или «построить карту…» [10]. В любом
случае речь идёт о задании, результат выполнения которого оценивается не учителем по трафарету, а самим учеником по успешности или неуспешности действия.
Другая сторона задачи представлена с самого начала разработчику образовательного пространства и педагогу. Это подвох3, присутствующий в задаче и делающий её решение невозможным в рамках наличного
ресурса, более того, требующий в итоге переосмысления оснований самой постановки задачи и интерпретации её смысла. Образовательным результатом является именно новое основание (в зависимости от масштаба
задачи – от нового способа локального действия и до
новой схемы мировоззрения).
Обращение к основанию и есть метафорический
выход во внешнее пространство (где, возможно, всё подругому: другой язык, другая логика, другие правила
мышления, в отличие от тех, к которым привык
школьник); определение же способа выполнения исходного задания, после того как оно уже переинтерпре41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тировано вместе с его контекстом, есть метафорическое «возвращение домой»4.
Такая задача может быть названа образовательной, для того чтобы подчеркнуть, с одной стороны,
генетическую общность понятия с учебной задачей
теории развивающего обучения, с другой – чтобы
дистанцироваться от таких практических задач, которые подразумевают, может быть, сложное и изощрённое техническое исполнение, но не подразумевают
рефлексии и переосмысления; или чтобы отличить её
от репродуктивных заданий на закрепление правила,
которые принято называть задачами в школьных курсах точных наук.
В этом контексте иной смысл приобретает и понятие образовательной программы. Если в классноурочной системе программа – это материал, аккуратно
«порезанный» на фрагменты, увязанные в линейную
последовательность, то в пространстве образовательной задачи это, скорее, система недетерминированно
(по мере попадания ученика в определённую точку
пространства) срабатывающих заданий, ловушек, подвохов, точек рефлексивной остановки.
Если образовательное событие представляет собой
переход через границу, то вся образовательная траектория теряет линейность, появляется возможность обсуждать образовательные маршруты, а следовательно,
основная задача педагога в таком пространстве – обеспечивать появление данных маршрутов, в том числе
задействуя вовремя элементы программы либо организуя последствия столкновения с ними школьника.
В отличие от «педагогической трубы», образовательное пространство не может не быть открытым.
ПРИМЕЧАНИЯ
1
«Подражание литературным героям» и осмысление собственной жизненной ситуации через ситуацию литературного героя Ю.М. Лотман
обстоятельно раскрывает в анализе текста и контекстов романа «Евгений Онегин» (см. [6]).
Понятие образовательной задачи развернуто в работах А.А. Попова и И.Д. Проскуровской [11, 12].
3
На «техническом» языке теории образовательной задачи – разрыв. Впрочем, говоря об эмоциональной составляющей переживания разрыва
учеником, Г.А. Цукерман [13] употребляет более эмоционально окрашенный термин – взрыв непосредственности.
4
Интересно, что фактически эту же схему использует Платон в знаменитом «мифе о пещере». Вопрос о том, насколько эта схема для самого
Платона была не только метафорой, но и рабочей схемой организации образовательного пространства Академии, насколько нам известно,
остаётся открытым; в современных же практиках такая схема вполне операциональна.
2
ЛИТЕРАТУРА
1. Щедровицкий Г.П. Система педагогических исследований (методологический анализ) // Педагогика и логика. М.: Касталь, 1993. С. 16–201.
2. Лефевр В.А., Щедровицкий Г.П., Юдин Э.Г. «Естественное» и «искусственное» в семиотических системах // Щедровицкий Г.П. Избранные
труды. М.: Школа Культурной Политики, 1995. С. 50–56.
3. Лотман Ю.М. О метаязыке типологических описаний культуры // Лотман Ю.М. Избранные статьи: В 3 т. Таллин: Александра, 1992. Т. 1.
С. 386–406.
4. Мамардашвили М.К. Лекции о Прусте (Психологическая топология пути). М.: Ad Marginem, 1995. 548 с.
5. Платон. Государство, книга 7 // Платон. Сочинения: В 4 т. М.: Мысль, 1994. Т. 3. С. 295–326.
6. Лотман Ю.М. Роман в стихах «Евгений Онегин». Комментарии // Лотман Ю.М. Пушкин. СПб.: Искусство-СПб, 2001. С. 3–121.
7. Гомер. Одиссея. М.: АСТ, 2006. 386 с.
8. Джойс Дж. Улисс. М.: Республика, 1993. 671 с.
9. Дусавицкий А.К. 2х2 = ? М.: Знание, 1985. 208 с.
10. Ефимов В.С., Лаптева А.В., Ермаков С.В. и др. Возможные миры. Инициация творческого мышления. Красноярск: КГУ, 1994. 148 с.
11. Попов А.А., Проскуровская И.Д. Понятие образовательной задачи в контексте теории педагогики самоопределения // Открытая модель дополнительного образования региона. Красноярск, 2004. С. 212–225.
12. Проскуровская И.Д. К программе построения педагогики самоопределения // Введение в педагогику самоопределения. Томск: UFO-press,
2001. Вып. 3. С. 7–14.
13. Цукерман Г.А. Виды общения в обучении. Томск: Пеленг, 2005. 268 с.
Статья представлена научной редакцией «Философия» 24 ноября 2007 г.
42
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 307
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Февраль
2008
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
УДК 130
Н.И. Макарова
«МАРИЯ МАГДАЛИНА» ТИЦИАНА: МИСТИЦИЗМ ЛЮБВИ
Проводится анализ картины Тициана «Кающаяся Мария Магдалина» в свете мистицизма любви – популярного течения в
позднесредневековом и ренессансном католицизме, развившегося во многом на основе комментариев к библейской книге
«Песнь Песней».
«Кающаяся Мария Магдалина» (1530–1535, Флоренция, Палаццо Питти) кисти великого венецианского живописца Тициана не раз привлекала к себе внимание исследователей в силу чрезвычайно чувственного изображения святой. Действительно, образ Магдалины имеет,
без сомнения, эротический характер: ее обнаженное тело
придвинуто к переднему плану картины настолько, что
почти не ощущается граница между образом и зрителями,
которые, кажется, способны почувствовать тепло тела
Марии, нежность ее кожи и мягкость прекрасных золотистых волос. Однако, каков смысл такого чувственного
изображения? Некоторые исследователи считают, что
картина была написана для того, чтобы порадовать взгляд
зрителя-мужчины видом женской обнаженной и «доступной» натуры. Они согласны с Хоупом, что «религиозное
содержание составляет решающе незначительный элемент» в художественном строе полотна [1. C. 14]. Б. Айкема полагает, что Тициан написал свою Магдалину «настолько чувственной, насколько это возможно», из соображений морали: зрители должны преодолеть искушение
плотских желаний, вызываемых произведением, и осознать, что перед ними кающаяся грешница, которая решила оставить мир [2. C. 54]. Айкема полагает, что образ
является своеобразным тестом для зрителей, которые
должны выдержать искушение и, так же как Мария, обратиться мыслями к миру духовному. Таким образом, Хоуп
и Айкема связывают чувственность изображения Магдалины с желанием художника вызвать преимущественно
сексуальный отклик у зрителей, который в результате или
разрушает религиозный смысл картины, или вынуждает
воспринимать образ как провокационный, направленный
на проверку их добродетели.
Кроме чувственности образа святой, вторым аспектом, привлекающим особое внимание исследователей,
является красота Марии. Р. Гоффен подчеркивает, что
Тициан изобразил не просто хорошенькую куртизанку,
как предполагают некоторые авторы, но создал образ
Магдалины в соответствии со своим идеалом женской
красоты. Действительно, красивое крупное тело, чудесные длинные волосы, белые руки с длинными пальцами, округлая упругая грудь и прекрасное лицо, полное внутренней экспрессии, создают удивительно
сильный и цельный образ. Гоффен, однако, считает
идеальную красоту святой всего лишь отражением греховного прошлого Магдалины. Мария – это «сладострастная женщина, которая отвергла свою красоту и
взывает к Господу» [3. C. 181]. Исследователь полагает, что Тициан специально написал свою святую не-
обычайно привлекательной для того, чтобы напомнить
зрителям о недавних грехах Магдалины. Таким образом, для Гоффена Мария – это кающаяся проститутка,
взывающая о прощении, и ее красота всего лишь напоминает о ее греховном прошлом.
Однако чувственность и красота святой могут обрести
иной, положительный смысл, если рассмотреть произведение в свете позднесредневекового мистицизма любви. Любовь является краеугольным камнем средневековой духовности – она обладает безусловной гносеологической ценностью и представляет собой прямой путь к познанию Всевышнего. Мистики в своих текстах уделяли внимание преимущественно любви небесной. Однако любовь земная и
телесная тоже находила себе достойное место в их взглядах; если, конечно, эта любовь была в рамках отношений,
одобряемых Богом и Церковью. Авторы мистических произведений учили своих читателей направлять эмоциональную силу души и пламя естественной плотской страсти к
постижению высших реальностей [4. C. 37]. Решающую
роль в формировании позднесредневековой духовности
сыграли образы из библейской «Песни Песней».
Книга «Песнь Песней», чрезвычайно популярная в
западноевропейской культуре позднего Средневековья
и Возрождения, описывает любовь между царем Соломоном и его возлюбленной Суламифью или, иначе,
между Женихом и Невестой. В христианских комментариях на «Песнь Песней» Жених ассоциировался с
Христом, а Невеста – с Церковью, Богоматерью или
душой отдельного человека. Образы любви из этой
библейской оды любви наложили свою печать на всю
культуру позднего Средневековья, определяя отношения между людьми и Богом как между Невестой и Женихом [5. C. 32]. Согласно св. Бернарду Клервосскому,
Бог усвоил себе черты Жениха в тексте «Песни Песней», поскольку Он хотел вызвать любовный брачный
отклик со стороны верующих [6. Т. 2. C. 38–39]. Способность «Песни Песней» вызывать сильный эмоциональный отклик у читателей особенно ценилась. Считалось, что в душе можно выделить несколько составляющих, или способностей, главной из которых была
«женская», или эмоциональная, связанная с волевым
началом [7. C. 11–14]. Именно эмоциональная часть
души давала начало добродетелям и порокам, определяющим духовный облик человека. Любовь как главная добродетель составляла основу отношений человека и Бога. Поэтому авторы толкований «Песни Песней»
ставили своей целью пробуждение и правильное ориентирование «женской» способности любить – любить
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Бога и своего ближнего. Говоря метафорически, спасение души было результатом «действий новой Евы,
женщины, живущей внутри каждого человека, Невесты
Христа» [7. C. 9]. Яркая чувственная образность текста
«Песни Песней», снабженная духовным комментарием,
служила прекрасным средством для возбуждения и
направления способности любви к ее истинной цели –
божественному Жениху. Специфически женская реакция читателей была обусловлена основным голосом
книги, который был женским, а не мужским, в отличие
от других средневековых текстов о любви [7. C. 138].
Акцент на женском начале в «Песни Песней» соответствовал намерению комментаторов актуализировать
anima читателей и привлечь внимание разума к эмоциональной жизни души. Поэтому они представляли
Невесту как идеальную фигуру и призывали читателей
подражать ей [6. Т. 2. C. 86].
Образ Марии Магдалины в католической традиции
вобрал в себя черты, характерные для нескольких евангельских персонажей, включая проститутку из Евангелия от Луки, которая омыла ноги Христа своими слезами. В ранний период церковной истории этот образ
кающейся грешницы стал доминирующим в облике
Магдалины. Однако в позднем Средневековье и Возрождении развитие мистической и сакраментальной
тенденций в Церкви повлекло за собой изменение
акцентов в образе святой, выдвинув на передний план
эротические мотивы, отождествляющие Марию с Невестой из «Песни Песней». В комментариях на эту
библейскую книгу святая персонифицировала душу
верующих или обозначала Невесту-Церковь как сообщество праведных душ. Связь между святой и возлюбленной из «Песни Песней» прослеживается не только в
текстах этого времени, но также в изобразительном искусстве. Например, изображение Магдалины, созданное
Фра Бар-толомео для капеллы женского монастыря около
Фьезоле, включает в себя слова из библейской оды
(Песн. 3:4): «Я нашла того, которого любит душа моя»
[8. C. 219]. В «Biblia pauperum» (1460–1465) сцена
встречи воскресшего Христа и Марии в саду около
гробницы (Ин. 20) изображена рядом с фигурами возлюбленных из «Песни Песней». Надо подчеркнуть, что
хотя ренессансный образ Магдалины включает в себя
черты как кающейся грешницы, так и нежной возлюбленной Христа, тем не менее, художественная трактовка ее облика может быть весьма различна у того или
иного мастера. Достаточно сравнить пугающе экзальтированный образ изможденной постом и духовным
страданием скульптурный образ Марии, созданный
Донателло, и прелестный, полный ожидания встречи с
любимым образ Магдалины, возносящейся в небеса,
запечатленный в гравюре Дюрера.
Сближение образа Магдалины с обликом Невесты
из «Песни Песней», намеченное в комментариях на эту
библейскую книгу, получило яркое развитие в популярных текстах XIII в., посвященных святой, таких как
«Житие святой Марии Магдалины и ее сестры Марфы», а также жизнеописание Магдалины в «Золотой
легенде». Эти тексты дают нам образ Марии, ярко окрашенный мотивами ее страстной любви к Христу. В
этих произведениях акцент сделан не на грехи Магдалины и ее покаяние, а на ее любовь. Горе Марии из-за
44
смерти Христа описано не как горестное сожаление
ученика о потере учителя, но как отчаяние возлюбленной, потерявшей любимого [9. C. 171]. Эти тексты
формируют образ святой, в значительной степени отличный от того образа Магдалины – «типичной грешницы», что преобладал в ранний период католицизма.
«Житие святой Марии Магдалины и ее сестры Марфы»
прославляет Марию, как «зеркало всей святости», как
«восхитительную возлюбленную Христа, нежно любимую Им» [10. C. 27]. Магдалина представлена читателям полной очарования – у нее «поразительной красоты тело, великолепные манеры и чрезвычайно приятная речь» [10. C. 29]. Ее прошлые грехи едва упомянуты – это проступки юной особы, которая ошибочно
увлеклась плотскими удовольствиями и удалилась «от
Бога, ее родной страны». Автор утверждает, что Магдалина отдалась радостям земной любви только на короткое время и затем «поспешила вернуться к благодати» [10. C. 31]. Он настаивает, что после обращения
Марии в доме Симона Фарисея она больше не запятнала грехом ни свое тело, ни душу [10. C. 38]. «Житие»
изображает Магдалину в пустыне не как кающуюся
грешницу, но как возлюбленную, тоскующую о своем
любимом: «Но кто может описать, как друг Спасителя
проводила свою жизнь в воздыханиях и томлении, даже притом, что она часто наслаждалась обществом ангелов? Воистину, я говорю, она сгорала от желания,
стремясь быть с Христом» [10. C. 107]. Автор уверен,
что Мария оставалась прекрасной всю жизнь вплоть до
своего вознесения на небо. Само вознесение описано в
«Житии» словами, напоминающими строки из «Песни
Песней». Святая видит «Его – Иисуса Христа, ее единственное желание», Кто пришел, чтобы взять ее с Собой на небеса, и слышит Его слова: «Приди, Моя возлюбленная, и Я посажу тебя на Моем троне, потому
что Царь возжелал твоей красоты» [10. C. 107]. В сцене
обращения Марии Христос говорит ей: «Твои грехи
прощены: жар твоей любви сжег твои прегрешения»
[10. C. 38]. Эти слова могли бы стать эпиграфом ко
всему «Житию»: проступки Магдалины прощены не
ради ее покаяния, но ради ее любви – это любовь очищает душу, выжигая грех. Более того, автор «Жития»
подчеркивает не только любовь Марии к Христу, но
также любовь Иисуса к Марии. Он верит, как и его современники верили, что настоящая любовь должна
найти отклик в любимом. Поэтому автор ярко описывает, как Иисус плакал, когда Он увидел горе Марии
после смерти ее брата Лазаря, и как после Своего Воскресения Христос спешил успокоить Магдалину, потому что Он «искал ее даже более страстно, чем она искала Его» [10. C. 71]. Согласно мистической традиции
именно такая взаимная любовь между человеком и Богом ведет верующих к спасению.
Поскольку позднесредневековые тексты делают акцент на образе Магдалины – страстной возлюбленной
Христа, Невесты из «Песни Песней», то эротический
характер картины Тициана не противоречит этой мистической традиции. Однако как современники Тициана
воспринимали эротический характер произведения?
Согласно анализу позднесредневековой эротики, проведенному Д.К. Шугер, целесообразно отделять эту
эротику, которую исследователь называет «зритель-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ной», от «генитальной» эротики более позднего времени, связанной с сексуальностью [9. C. 178]. В соответствии со «зрительной» эротикой любовь имеет свое
начало в объекте желания, преимущественно в глазах.
Исходя из глаз, желание входит в субъект тоже через
глаза и затем попадает в воображение, а оттуда в сердце.
Плотское желание представляет собой только вторичный аспект любовного чувства. Шугер пишет, что в этой
зрительной модели нет прямого отождествления эротики с сексуальностью, и духовная любовь не обязательно
имеет отношение к сексу или имеет только опосредованное отношение. Эта эротика скорее физическая, нежели сексуальная и выделяет сердце как эротический
центр [9. C. 179]. Например, Руперт Дьюпский в своем
комментарии на «Песнь Песней» (5:4) («Возлюбленный
мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него») привлекает внимание
читателей к сердцу как сосредоточию любви: «Возлюбленный, видимый ночью в видении, удивительным образом просунул свою руку в ее грудь …и схватил ее
сердце внутри, и держал его некоторое время, сжимая
его с большой приятностью, и это сердце, подпрыгивая
и танцуя в этой руке, ликовало от невыразимой радости»
[11. C. 67].
Шугер считает, что «генитальная» эротика, близкая к
сексуальности, приобрела во взглядах европейцев существенное значение только начиная со второй половины
XVII в. Согласно этой модели основу эротического желания составляет сексуальное возбуждение, которое и является истинным источником религиозной любви.
Переход от «зрительной» к «генитальной» эротике
характерен для сочинений таких авторов, как Генри
Мор и Джонатан Свифт и связан с критикой религиозного воодушевления. Оба автора считают, что религиозный энтузиазм имеет сексуальные причины. По их
мнению, это своего рода болезнь, вызванная «направлением спермы от чресл вверх» [9. C. 180]. Основание
же средневековой «зрительной» эротики лежит в убеждении, характерном еще для Античности, что операции
ума или души зависят от воображения, опирающегося
на зрительные образы [12. C. 54]. Можно сказать, что
язык ума и души визуальный: не слова, но образы. Эти
образы зависят от опыта, получаемого с помощью физических чувств. Поскольку есть зависимость между
духовными и физическими чувствами или между операциями ума и эмоциональной жизнью, то не обязательно должна быть психологическая или эмоциональная разница между духовным и физическим желанием
[9. C. 181]. Оба типа желаний производят в любящем
человеке одинаковое ощущение томления и стремления к союзу с объектом любви. Поэтому, например,
эротический язык «Песни Песней», повествующий о
физической любви влюбленных, снабженный аллегорическим толкованием, может выражать глубокое религиозное чувство.
В свете этой связи между физическими и духовными чувствами внутренняя жизнь людей зависит от их
физического опыта. Мария Магдалина демонстрирует
эту зависимость, когда она стремится видеть Христа,
касаться Его, быть с Ним рядом, «обернуть свое тело в
Его погребальные пелены» [9. C. 172]. Авторы текстов
подмечают эти ощутимые знаки любви Марии, описы-
вая с особой теплотой сцену обращения Марии, когда
она омывает ноги Иисуса своими слезами. Такие описания накладывают опыт духовной жизни, любви и
стремления к союзу с Создателем на каждодневный
опыт телесного существования. Читатели текстов приглашаются следовать Магдалине и участвовать в своем
воображении в ее физическом и духовном опыте общения с Христом. В этом опыте мотивы, обращающиеся к
физическому миру, играют роль ступеней, ведущих к
духовному постижению Бога.
Согласно позднесредневековому мистицизму любви
именно страстное желание достичь союза с Богом является наиболее верным средством, ведущим к Нему.
Препятствия на пути к достижению этой цели только
усиливают желание, открывая дорогу для более глубокого постижения божественной правды, более страстного слияния с Творцом [7. C. 95]. Пасхальная проповедь на тему Воскресения (Ин. 20), написанная Григорием Великим и читаемая в день празднования Марии
Магдалины, описывает этот путь к Богу через усиление
желания следующим образом: «Плача, Мария наклонилась и заглянула в гробницу. Конечно, она уже прежде
видела, что гробница была пуста, поскольку она сказала, что тело Господа унесли. Почему же она снова наклонилась, снова желая увидеть? Но для возлюбленной
недостаточно взглянуть один раз, поскольку сила любви возрастает, когда кто-то старается узнать. Поскольку она вначале искала и ничего не нашла, она возобновила свои поиски и в результате нашла, потому что
желания, выполнение которых откладывается, ширятся
и растут... и, усиливаясь, могут постичь то, что они
находят» [13. C. 186].
Удовлетворение желания ведет к радости и наслаждению. Согласно мистицизму любви наслаждение сопровождает как физические ощущения, возникающие
от восприятия земной красоты, так и духовные ощущения, связанные с постижением Бога. Более того, наслаждение является ключом к познанию. Ричард из СенВиктора, описывая путь от физического удовольствия к
духовной правде, утверждает, что невидимые вещи
предчувствуются в красоте видимых вещей, пробуждающих в человеке желание высшей красоты [14.
C. 35]. Мистики утверждали, что духовный союз Бога и
души сопровождается чарующими ощущениями, похожими на ощущения, испытываемые на физическом
уровне, но гораздо более сильными. Св. Бернард писал:
«Твое отношение к твоему Господину Иисусу должно
быть нежным и интимным, чтобы противостоять притягательным соблазнам чувственной жизни: сладость
побеждает сладость» [6. Т. 1. C. 150].
Описывая состояние мистического союза с Богом,
Ричард Ролле противопоставляет экстаз, охватывающий только душу, и экстаз души вместе с телом и утверждает, что второй союз выше первого, потому что
он влечет за собой преображение всего человека, а не
только преображение души. Слияние души с Богом
может сопровождаться телесным наслаждением, сравнимым с удовольствием, испытываемым от физической
любви: «Что может быть более поразительным, чем
созерцание наготы божественной сущности? Что может быть более трогательным, чем союз души с Богом,
когда она дает Ему место между своих грудей?
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
...Какую нежность она испытывает, когда они, оба раздетые, обнимают друг друга? Какая сладость наполняет
ее, когда левая рука ее супруга под ее головою, а правая рука обнимает ее (Песн. 8:3), проникает внутрь ее,
и живым божественным касанием действует в ее сокровенных частях?» [7. C. 109]. Благодаря взаимозависимости физических и духовных ощущений, притягательный вид физической красоты Христа может привести верующего к созерцанию Бога духовным взором.
Так, св. Бернард Клервосский восклицает: «Как прекрасен ты, Господь Иисус!» [6. Т. 1. C. 150]. Руперт
Дьюпский описывает привлекательность Жениха из
«Песни Песней» следующими пылкими словами: «Открой свои глаза, свои духовные очи для того, чтобы
увидеть этого Возлюбленного, увидеть Его золотистые
волосы, Его сверкающие глаза, Его поразительные щеки, Его сияющие безупречные губы, Его гладкие золотистые руки, Его живот слоновой кости, украшенный
сапфирами, Его прямые ноги. И дотронься до Его шеи,
невыразимо приятной, в соответствии со сказанным:
«Вкуси и увидишь, что благ Господь» [15. C. 192].
Поскольку наслаждение соответствует физическому
и духовному удовлетворению желания, то оно служит
оправданием физической любви и телесных удовольствий, если, конечно, они не выходят за рамки религиозных предписаний. Согласно Вильяму Тьерскому, «даже
после того, как человек стал духовным, он, тем не менее, разделяет наслаждения телесной любви, которые
естественны для него» [16. C. 18]. Однако мистики постоянно настаивают на контролирующей роли разума и
веры в этом процессе раскрытия и развития эмоционального мира человека. Верующие должны всегда
помнить, что чувственное удовольствие хорошо не само по себе, но как знак присутствия Бога в мире. Оно
должно вести человека от земли к небу. Так, например,
брачная любовь мужчины и женщины является земным
отражением всеобъемлющего космического союза Бога
и Церкви [16. C. 88].
Автор «Жития святой Марии Магдалины и ее сестры
Марфы» использует наслаждение как путеводную нить в
своем описании святости Марии, которая должна служить
образцом для читателей: «Счастлив тот, кто прослушал
все сказанное о Марии Магдалине с наслаждением. Более
счастлив тот, кто поверил этому и вспоминал об этом с
благоговением. Еще более счастлив тот, кто дивился святости Марии и почитал святую с любовью, и стремился
подражать ей. Однако наиболее счастлив тот, кто был
настолько растроган и восхищен невыразимым благоуханием деяний Марии, что он последовал примеру ее обращения, запечатлел в своей душе образ ее покаяния и наполнил свой дух ее благочестием до такой степени, что
сделал себя соучастником той лучшей участи, которую
она избрала» [10. C. 14]. Автор, таким образом, указывает
своим читателям этапы духовного совершенствования.
Сначала образ Марии должен вызвать наслаждение в их
душах. Затем читатели должны вспомнить с восхищением
и любовью деяния Марии. Это, в свою очередь, должно
побудить их к отождествлению себя со святой. Отождествив себя духовно с Марией, верующие могут надеяться на
обретение «лучшей участи» – близости с Христом через
благодать Святого Духа. Так автор стремится вызвать у
своей аудитории чувство удовольствия при встрече со
46
святой, которое является первой ступенью лестницы духовного восхождения, ведущей верующих к Творцу.
Анализ произведения Тициана выявляет ту же методику позднесредневекового мистицизма, стимулирующую духовный рост верующих, знакомых с житиями святой: от наслаждения видом прекрасной женщины к воспоминанию слов и поступков Марии; от
восхищения, вызванного воспоминанием о деяниях
святой, к активному отождествлению с Магдалиной –
Возлюбленной Христа, тоскующей и стремящейся к
встрече с небесным Женихом. В этой связи необходимо отметить, что Тициан с особым вниманием написал
волосы и руки Марии. Художник, несомненно, учитывал, что эти детали будут пробуждать в воображении
зрителей сцены из позднесредневековых текстов, свидетельствующие об особой близости Магдалины к Иисусу Христу. Такой, например, является трогательная
сцена в доме Марии и Марфы в Вифании: «Обрызгав
ноги Спасителя драгоценным нардом, она наложила
благовоние ровным слоем и стала массировать Его ноги своими руками и пальцами, затем она обернула их
бережно своими волосами, которые были чрезвычайной красоты. Прижав их к своей груди и губам, она
нежно обсушила их. Она держала и ласкала их долгое
время, затем только отпустила» [10. C. 55].
Если обратиться к свидетельству современников Тициана, то окажется, что они воспринимали образ Магдалины, созданный художником, именно в соответствии с
этой моделью духовного совершенствования, отправной
точкой которой было наслаждение. Например, Виттория
Колонна выразила свое восхищение картиной, изображающей обнаженную Магдалину, в поэме «О «Магдалине» Тициана, присланной герцогом Мантуи»:
Огненная страстная женщина, в одиночестве,
Вдали от греховной толпы
Явилась ко мне радостной, оставив позади
Все, что не по нраву истинному вечному
возлюбленному;
И желание замерло, замерли ее шаги,
Наверху высокой горы, когда я вижу перед собой
Как в зеркале, прекрасный пример, и выпрямляю,
и поднимаю свою душу,
Следуя за благословенными следами
и святыми деяниями...
В таких размышлениях я освободила себя
от хватки греха,
Молясь ей со смелостью и настойчивостью,
Чтобы упросить Господа приготовить
мне место рядом с ней
[3. C. 179].
В своей поэме Виттория Колонна подчеркивает эмоциональную глубину созданного Тицианом образа святой
и пишет о Магдалине как о прекрасном образце для подражания. В ряде других своих произведений Колонна
также обращалась к Марии Магдалине, своей любимой
святой, и превозносила не покаяние Марии, а ее страстную любовь к Христу как основное средство, ведущее
Магдалину к спасению [17. C. 501]. Этот женский голос
современницы Тициана находит отклик у зрителеймужчин, тоже воспринимавших образ тициановской Магдалины в свете молитвенного созерцания и отождествления со святой. Например, в конце XVI в. генуэзец Ан-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
жело Грилло в книге, посвященной герцогине Урбинской,
написал об изображении Магдалины Тицианом как об
образце истинной веры и зеркале святости:
Вздыхая горестно,
Кто в этом прелестном, печальном образе
Являет свое очарование мне,
Запечатлевая свое лицо в моем?
[2. C. 55].
Поэтому если мы взглянем на картину глазами современников Тициана, то увидим не кающуюся куртизанку,
чья красота вызывает вожделение зрителей, но возлюбленную Христа, которая ведет нас к своему небесному
Жениху. Брачная символика «Песни Песней», которая
наложила печать на позднесредневековые тексты, посвященные Магдалине, проступает в тех чертах облика святой, которые напоминают зрителям об особой близости
Марии к ее небесному Возлюбленному. Красота и чувственность образа Магдалины в контексте мистицизма
любви вызывают чувство наслаждения у зрителей, пробуждая эмоциональное начало в их душах. Это наслаждение является исходной точкой в процессе духовного роста, ведущего верующих к воспоминанию о жизни и деяниях Марии, к отождествлению себя со святой и в конечном результате с объектом ее любви и поклонения.
ЛИТЕРАТУРА
1. Hope C. Problems of Interpretation in Titian’s Erotic Paintings, in Tiziano e Venezia: Convegno Internazionale di Studi, Venezia 1976. Gemin, M. et
al. (eds.) Vicenza, 1980. Р. 11–24.
2. Aikema B. Titian’s Mary Magdalen in the Palazzo Pitti: An Ambiguous Painting and Its Critics // Journal of the Warburg and Courtland Institute. 1994.
Vol. 57. Р. 48–59.
3. Goffen R. Titian’s Women. New Haven: Yale University Press, 1997.
4. Glossa Ordinaria, in Patrologiae Cursus Completus, Series Latina / J.P. Migne (ed.). Paris, 1844. Vol. 113.
5. Matter E.A. The Voice of My Beloved: The Song of Songs in Western Medieval Christianity. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1990.
6. Bernard, St, On the Song of Songs, in The Works of Bernard of Clairvaux. 4 vols / K. Walsh et al. (trans.). Kalamazoo, Mich.: Cistercian Publications,
1971. 80 р.
7. Astell A.W. The Song of Songs in the Middle Ages. Ithaca: Cornell University Press, 1990.
8. Haskins S. Mary Magdalen: Myth and Metaphor. London: HarperCollins, 1993.
9. Shuger D.K. The Renaissance Bible: Scholarship, Sacrifice, and Subjectivity. Berkeley: University of California Press, 1994.
10. Rabanus Maraus, Archbishop of Mainz. The Life of Saint Mary Magdalene and of Her Sister Saint Martha, A Medieval Biography. Mycoff, D.
(trans.). Kalamazoo, Mich.: Cistercian Publications, 1989.
11. Rupert of Deutz: Commentaria in Cantica Canticorum // Patrologiae Cursus Completus, Series Latina / J.P. Migne (ed.). Paris, 1844. Vol. 221.
Р. 837–962.
12. Beecher D. Quattrocento Views on the Eroticization of the Imagination, in Eros and Anteros: The Medical Traditions of Love in the Renaissance /
D. Beecher (ed.). University of Toronto Italian Studies: Dovehouse Editions Inc., 1992. Р. 49–65.
13. Gregory the Great. XL Homiliarum in Evangelia Libri Duo // Patrologiae Cursus Completus, Series Latina / J.P. Migne (ed.). Paris, 1844. Vol. 76.
14. Richard of St Victor, Benjamin Minor, in Patrologiae Cursus Completus, Series Latina / J.P. Migne (ed.). Paris, 1844. Vol. 196. Р. 1–64.
15. Emery K. Jr. Renaissance Dialectic and Renaissance Piety: Benet of Canfield’s Rule of Perfection, Medieval and Renaisance Texts and Studies,
Binghamton, 1987.
16. William of St Thierry, Exposition on the Song of Songs, Mother Columba Hart (trans.), Spencer. Mass.: Cistercian Publications, 1970.
17. Arkin M. ”One of the Marys…“: An Interdisciplinary Analysis of Michelandgelo’s Florenitine Pieta // Art Bulletin. Sep. 97. VLXXIX, № 3. Р. 493–
517.
Статья представлена научной редакцией «Культурология» 24 ноября 2007 г.
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 130.2
О.В. Михайлова
ЭКСПЛИКАЦИЯ ПОНЯТИЯ «УСПЕХ» В АМЕРИКАНСКОМ
КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ
Анализируется понятие «успех» в контексте американской культурно-исторической традиции. Протестантская этика формирует уникальный склад характера американцев: трудолюбие, бережливость, стремление к высоким достижениям, рационализм, индивидуализм. Но с точки зрения психоаналитического подхода эти положительные качества превращают «человека
успешного» в невротическую личность.
Слово «успех» в словаре современного человека не
только часто употребимо, но приобретает качественно
новое значение. Можно говорить об изменении статуса
феномена «успех», становлении его как философской
категории, вследствие чего появляется возможность определения категории «успех». Цель настоящей статьи –
эксплицировать философские основания понятия «успех» через обращение к американской традиции. Именно Америка культивировала и произвела на свет концепт
успеха, успешного человека, и именно «американскими
стандартами» определяются достижения индивида к
какой бы национальности он ни принадлежал. Культурно-исторический материал будет дополнен психоаналитическими и экзистенциальными исследованиями, проведенными Э. Фроммом [7] и другими последователями
этой традиции [8].
В США «успех» прошел множество стадий культурно-исторической эволюции, оформившись, в конечном
счете, в сильную и функциональную национальную идею.
Представляется значимым проследить объективноисторические события, сопровождающие трансформации
понятия «успех» в американском обществе.
Ведущую роль в становлении нации, особенно до
XIX в., играла религиозная общность. Американцев
нельзя назвать гомогенным, исторически сложившимся
как единое целое народом, они представляют собой
эклектичное национальное соединение. Соответственно и религиозная репрезентация в Америке была поливариантной. И все же, по мнению большинства исследователей, в том числе М. Вебера [1], ведущие позиции
в обществе занимал протестантизм. Возможно, популярность и распространенность протестантской религии обусловлена наличием здесь «нерелигиозного»
фактора в большей степени, нежели в других религиях,
светскостью, направленностью на решение повседневных задач, характером ее принципов. Нельзя однозначно сказать, явилась ли специфика американского менталитета причиной того, что протестантизм утвердился
в качестве главной мировоззренческой основы или,
наоборот, «протестантское» сформировало «американское». На то, что протестантизм не только занял привычное место религии – духовную сферу жизни, но и
повлиял на многие другие – гражданскую, экономическую и в целом культурную, указывает многое. Так, по
мнению американского политолога У. Галстона, протестантизм явился той точкой, где сплелись воедино
социальные действия и умонастроения, которые формировали лицо доминировавшей социальной группы и
конструировали стандарты поведения и образ мыслей в
целом [2]. Этой доминирующей социальной группой на
волне экономического роста становится класс буржуазии, которому предстоит сложная задача – обрести ре48
левантную духовно-символическую систему, оправдывающую их способ жизни.
Конец XIX в. проходит для церкви под лозунгом
«Продажа религии – дело церкви». Церковь собственным примером демонстрирует богоугодность делового
стиля жизни и культивирует дух предпринимательства.
Фактически происходит сращение экономической и
духовной сфер: чем более человек успешен в бизнесе,
тем более религиозно значим. Религия, как утверждал
известный протестантский теолог Н. Пил, прежде исполняющая функцию подготовки человека к внемирскому, стала носить «характер научной рекомендации
по созданию жизни, полной успеха здесь и сейчас на
этой земле» [3. С. 15]. По его мнению, религиозная вера – это не нечто благочестиво-пуританское, в таком
качестве она не имеет смысла, но инструментарий по
переплавке экономического достояния в духовное. В
конечном счете это и обеспечит спасение – духовноэкономическое или, наоборот, экономически духовное.
Важно найти те мировоззренческие основания, на
которых строился протестантизм и которые позволили
этой религии создать особый предпринимательский
склад характера американского народа. В отличие от
другой христианской религиозной ветви – католицизма
(который также исповедовался в Америке) – ранняя
кальвинистская версия протестантизма не признавала
никаких «магических средств» влияния на Бога: ни
индульгенции, ни мессы, ни соблюдения добродетели.
Торговля с Богом, по Кальвину, невозможна, поскольку все уже предрешено: мы либо спасемся, либо нет.
От нашей воли ничего не зависит – на все «воля Божья»,
любая надежда изменить Божественное решение – ересь.
Человеку остается одно – осознать свое место в сложном
мире-машине, который сотворил Бог. Это можно сделать через профессиональную деятельность.
Если большинство религий строго разделяло мир на
сакральный и профанный и определяло последний как
греховный, то для Кальвина повседневность становится сферой реализации подлинного богослужения. Примечательно, что немецкое слово «BERUF» имеет два
значения: профессия и призвание. В профессиональной
деятельности могут быть обнаружены знаки богоизбранности. Избрание человеком определенного вида
профессиональной деятельности приравнивается к готовности следовать Божественному предназначению.
Если труд приносит прибыль – это знак богоугодности
и правильного истолкования Божественного предназначения. Само по себе стремление к прибыли ради
прибыли осуждается Кальвином, она должна быть не
целью, но результатом прилежной и непрестанной работы. Даже если человек оказывался на неквалифицированной работе и зарабатывал мало денег, это не оз-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
начало, что он попадет в ад. Главное – «быть на своем
месте» и справляться с работой хорошо и честно. Примечательно, что быстрое, неожиданное обогащение
оценивается как порочное, не имеющее морального
оправдания и чревато последующими жизненными
проблемами. Удача, как везение, не приводит к социальному признанию. В качестве успеха может быть
оценена только просчитанная, достигнутая собственными рациональными усилиями вершина. Любая неожиданность, случайность, везение должны быть изгнаны как нежелательные эффекты. Поэтому большую
роль приобретают целенаправленные усилия по воспитанию в себе характера, соответствующего «успешному», «богоизбранному» человеку.
Главные американские добродетели выделяет автор
крылатого выражения «время – деньги» – «первый буржуа» Бенджамин Франклин в своей «Автобиографии».
Перечень основных добродетелей для ежедневного самосовершенствования таков: 1) воздержанность в еде и
питье; 2) немногословность, способность избегать пустых разговоров, от которых нет пользы ни одному из
собеседников; 3) порядок; 4) решительность, неукоснительное выполнение того, что решено; 5) бережливость;
6) трудолюбие; 7) искренность, отказ от обмана; 8) справедливость; 9) умеренность; 10) чистота, опрятность в
одежде и пище; 11) спокойствие, т.е. способность не
волноваться по пустякам, из-за неприятностей обычных
или неизбежных; 12) целомудрие; 13) скромность [4.
С. 482–483]. Как видно, воспитание всех этих качеств
имеет весьма прагматические задачи: порядок способствует четкому исполнению указаний, работе любой системы; бережливость – концентрации экономического
ресурса для предпринимательской деятельности; спокойствие и скромность отвечают религиозному требованию быть «послушным исполнителем» воли Божьей,
своего предназначения.
Американский исследователь А.В. Грисволд в работе
«Новая мысль: культ успеха» указывает на то, что важной становится установка на созидание добродетелей,
которые непременно привлекут успех, что, в конечном
счете, означает независимость личности от внешнего
стечения обстоятельств и, следовательно, увеличение
жизненных шансов [5]. Формально же полагается некая
экономически и социально привлекательная концепция
«equal opportunities» («равные возможности»), которая
предполагает равноисходность и равнозначность стартовых позиций: «успеха достоин каждый», «успех потенциально заложен в каждого». Добиться успеха – значит приобрести добродетель, доказать себе и окружающим правильность избранного пути и утвердиться в богоизбранности. Однако следует подчеркнуть, что «равные возможности» не уравнивают и не приближают людей друг другу, но, наоборот, создают условия для активной конкуренции. В конечном счете, наиболее успешен только тот, кто становится «первым», и не существует понятия «разделить успех с кем-то». Человек отчитывается перед Богом один на один за индивидуально
совершенную работу.
Помимо профессиональной честности, индивидуальной ответственности перед Богом, другим требованием в кальвинизме было аскетичное существование –
запрещались любые виды развлечений, такие как театр
и художественная литература, а также приобретательство. Полагалось иметь несколько платьев простого
покроя и никаких украшений. Профессиональная сфера
рассматривалась как единственно приемлемая для реализации не только интеллектуальных, духовных, но и
материальных капиталов. По мнению М. Вебера, произошло высвобождение из всех сфер человеческой
жизнедеятельности огромного количества энергии,
которая устремилась в сферу предпринимательства.
Это и привело к появлению «экономического чуда»
капиталистического общества. Протестантизм (или его
исток – кальвинизм) породил новый класс – предпринимателей.
Такая религиозная основа превратилась в идеологию, которая оправдывала и обосновывала деловой,
предпринимательский стиль жизни и образ мыслей.
После того, как экономический эффект был достигнут,
нормы и предписания могли быть, как утверждает
М. Вебер, трансформированы без ущерба для достигнутого уровня благосостояния, что постепенно и происходило. Так, в скором времени служение Богу заменяется служением себе, поскольку высшая инстанция, в
сущности, не являлась ответственной за человека –
если «наверху» все уже решено, то теперь единственным свидетелем и критерием успеха или неуспеха становился сам человек.
Итак, «протестантская этика» (в ее первоначально
кальвинистской форме) послужила той основой, которая воспитала у американской нации духовное стремление к предпринимательству как оправданному во
всех отношениях образу жизни. Во-первых, необходимо было «найти свое место», что являлось признаком
богопослушания и потом оформилось в концепцию
«призвания»; во-вторых, предполагалось честное и
усердное служение на благо дела и строгое убеждение
не тратить время и ресурсы на удовольствия; в-третьих,
значимыми являлись только индивидуальные усилия и
достижения, «личная эффективность» перед Богом, что
послужило причиной становления американского индивидуализма; в-четвертых, осуществилась интериоризация принципов протестантской стратегии жизни в
личностную психологию. Об этом говорит Ричард Хубер, монография которого «Американская идея
успеха» [6] представляет собой наиболее фундаментальную разработку темы «успех». Он указывает на то,
что в 30-е гг. XIX в. протестантизм сформировал своеобразную парадигмальную структуру – «этику характера». Исходя из этой парадигмы, успех был гарантирован при воспитании «успешного характера», главными чертами которого являлись дисциплинированность, трудолюбие, усердие, честность, неприхотливость в своих нуждах и, конечно, стремление к увеличению благосостояния. Квинтэссенцией сращивания
религиозных и светских принципов жизни становится
надпись на американском долларе: «In God we trust»
(«Мы верим в Бога»). Если ты служишь доллару, то не
можешь не служить Богу. Экономическая религиозность приобретает основополагающее значение в формировании человека американского типа.
Прагматическое мировосприятие выразилось в известной американской философской традиции, представленной У. Джемсом и Ч. Пирсом. Философы обосновали
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
понимание истины через прагматизм: знание постольку
истинно, поскольку оно приносит пользу. Такое убеждение легло в основу многих социальных институтов, в том
числе в американскую систему образования. Для преподавания в американских учебных заведениях выбирались
только те знания и навыки, которые могли помочь в достижении материального успеха или же способствовать
формированию черт характера, ассоциируемых с «selfmade man» («человек, сделавший самого себя»). Человек
умен постольку, поскольку может конвертировать свои
знания в материальный эквивалент.
Совершенно иное видение протестантизма – психологическое – дает Э. Фромм в работе «Бегство от свободы» [7]. Он ставит психоаналитический диагноз человеку
эпохи зарождения капитализма. Положительные в экономическом плане черты преломляются в психологической
плоскости в свою противоположность: рост деловитости
и занятости человека, полный уход в профессиональную
деятельность оборачиваются растворением и потерей
личности, желанием укрыться от внутренних проблем и
решений во внешней активности. Увеличение индивидуальной ответственности за дело и перед Богом, рост личной эффективности в связи с высокой конкуренцией приводят к обособлению, враждебности, ощущению одиночества. Как говорит Э. Фромм, индивид, охваченный
страстным стремлением к власти, преступает через других, поскольку рассматривает их не иначе как помеху,
которую необходимо устранить на пути к собственной
успешности. Результатом является не только отчуждение
между людьми, но и человека от самого себя. Протестантизм перекладывает на индивида ответственность только
за профессиональную деятельность, тем самым акцентируя внимание на его реализации лишь в этой сфере. Во
всех других областях жизни обнаруживается порочность,
ничтожность и беспомощность человека, подчеркивается
необходимость безоговорочного подчинения внешней
силе. Тем самым Э. Фромм констатирует разрушение
духовного стержня, гордости и достоинства человека.
Доктрина Лютера и Кальвина способствовала добровольному превращению человека в орудие зарабатывания денег и инструмент достижения власти. Постоянное недовольство достигнутым выражалось в саморазрушении, неуверенности, тревоге, что еще более
усугублялось ощущением возрастающей конкуренции
и враждебностью окружения. Стремясь противопоставить свои идеи влиянию надвигающегося капитализма,
разрушавшего стабильность жизни в эпоху позднего
Средневековья, Лютер и Кальвин в своей богословской
концепции заложили основы нового мировоззрения,
которое не благодаря, а вопреки замыслу создателей
способствовало еще большему упрочнению и расцвету
капитализма и предпринимательства. Поскольку главным условием спасения, по Лютеру, являлось полное
подчинение власти Бога через уничижение личности,
работа стала единственно возможной сферой приложения сил человека. Стремление к труду превратилось из
внешней потребности во внутреннюю, заставляющую
«трудиться с такой интенсивностью, какая в другом
обществе была бы возможна лишь у самого строгого
хозяина» [7. С. 86]. Как замечает Э. Фромм, за столь
интенсивной и всеохватывающей экономической деятельностью успех и материальная выгода становятся
самоцелью, а человек рассматривается как средство,
способствующее утверждению экономической системы, умножению капитала, и не для целей собственного
счастья, а ради самого капитала. Поскольку человек
превращается в винтик гигантской машины, то вполне
закономерным оказывается явление «автоматизирующего конформизма». Его результатом становятся несостоятельность, неспособность различения интересов и
целей своих собственных и навязанных извне.
По сути, «человек успешный» представляет не что
иное, как невротическую личность, механизмы функционирования которой подробно описаны К. Хорни [8]. Внутренние конфликты и порочные круги возникают благодаря
принципу соревновательности в американской культуре,
которая основывается на материальном изобилии. Последнее приводит к повышению агрессивности, которая создает
внутренние конфликты и не приносит положительного
результата. Безопасность обменивается на возможность
высокой награды, достижение которой, однако, не устраняет чувства тревоги, связанного с недостаточностью безопасности. Цена участия в соревновании – невроз, поскольку само общество рассматривает награду, заставляющую
каждого кинуться за нею.
Таким образом, происходит смещение «точки опоры»
развития личности с внутренних оснований на внешние,
энергия индивидуальных ресурсов высвобождается во вне
и происходит «переворачивание» схемы адаптации: социальное самоутверждение становится решающим фактором
в формировании человека. Если человек социально состоялся, то его значимость расценивается высоко. Социальнопсихологические тенденции, описанные Э. Фроммом, а
также исследователями американского характера, работающими в русле психоаналитической школы, свидетельствуют, что невротическая основа, заложенная протестантской культурой, будет трансформироваться и дальше. Меняясь в зависимости от разных исторических контекстов,
эти тенденции сохраняют принципы функционирования
протестантской этики.
ЛИТЕРАТУРА
1. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. Избранные произведения: Пер. с нем. / Сост., общ. ред. и послесл. Ю.Н. Давыдова; Предисл. П.П. Гайденко. М.: Прогресс, 1990. 808 с.
2. Galston W. Public morality and religion liberal state // PS. 1986. Vol. 15, № 5. P. 810–812.
3. Peal N. The positive religion. N.Y., 1953. P. 31.
4. Франклин Б. Избранные произведения. М., 1956.
5. Griswold A.W. New thought: A cult of success // The American journal of sociology. Vol. 40, № 3. P. 309–318.
6. Huber, Richard M. The American idea of Success. N.Y.: McCraw-Hill, 1987. P. 563.
7. Фромм Э. Бегство от свободы: Пер. с англ. / Общ. ред. П.С. Гуревича. М.: Прогресс, 1995. 256 с.
8. Хорни К. Невроз и личностный рост. Борьба за самоосуществление / Пер. с англ. Е.И. Замфир. СПб.: Восточно-Европейский институт психоанализа и БСК, 1997. Режим доступа: http://www. psylib.org.ua, свободный.
Статья представлена научной редакцией «Культурология» 24 ноября 2007 г.
50
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 307
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Февраль
2008
ИСТОРИЯ
УДК 947.083
В.И. Баяндин
ВООРУЖЕНИЕ РУССКОГО СОЛДАТА (ВТОРАЯ ПОЛОВИНА XIX – НАЧАЛО ХХ в.)
Анализируется огнестрельное оружие солдат русской армии со времен Крымской войны до начала ХХ в., дается сравнительный анализ солдатского оружия ведущих стран мира второй половины XIX в.
К середине ХIХ в. на вооружении русской армии
имелись в основном гладкоствольные ружья, в Бельгии
закупались люттихские штуцера – нарезное оружие, но
количество их было крайне незначительным. Лишь
после Крымской войны в пехотные и кавалерийские
части стали поступать более современные нарезные
винтовки. Гладкоствольные ружья имели прицельную
дальность стрельбы 300 шагов, в то время как из нарезного оружия можно было вести стрельбу более чем
на 1 000 шагов (табл. 1).
Таблица 1
Ручное огнестрельное оружие в русской армии к середине ХIХ в. [1. С. 55]
Наименование оружия
Люттихский штуцер
Пехотное ударное
Казачье ударное
Драгунское ударное
* Вес без штыка.
Год выпуска
1843
1845
1846
1847
Л.Н. Толстой в «Севастопольских рассказах» описал,
какие неприятности доставлял защитникам Севастополя
огонь штуцеров английской и французской армий, которыми противник успешно обстреливал позиции русских
войск, при этом оставаясь вне пределов огня русских
гладкоствольных ружей. Даже в начале ХХ в. в Сибири
еще можно было встретить участников Крымской войны, которые помнили о том, каким губительным был
огонь ружей англичан и французов. И. Галушко, житель
города Колывани Томского уезда Томской губернии,
вспоминал о тех днях: «…наши винтовки всего на 300
шагов брали, а у них на 1 000–1 200 шагов. Пойдут наши
в атаку и пока дойдут до того места, откуда и им можно
стрелять, смотришь, а уже и половины нет из тех, что
пошли…» [2]. При обороне Севастополя не хватало даже патронов, поэтому было принято решение собирать
неприятельские пули, чтобы затем их переливать на пули для русских ружей. Неудачные итоги Крымской войны заставили российское самодержавие и высшее военное руководство пойти на серьезные реформы в русской
армии и прежде всего на перевооружение.
Уже весной 1855 г. были приняты на вооружение новые боевые патроны французского образца для гладкоствольных пехотных и драгунских ружей и карабинов. Вместо прежней круглой пули вводилась продолговатая
французская диаметром 6,8 мм. Средний вес пули этого
образца составлял 29,89 г [3. С. 209]. Новая пуля позволяла вести прицельный огонь из гладкоствольных ружей на
большее расстояние. В 1856 г. была разработана новая
винтовка – 6-линейная, заряжающаяся, как и прежние
винтовки, с дула. При этом, как отмечает известный военный историк П.А. Зайончковский, «...изготовление новых 6-линейных винтовок в значительной части было, по
установившейся традиции, заказано немецким и бельгийским фабрикантам…» [4. С. 137].
Калибр
7
7,1
7,1
7,1
Ствол
Нарезной
Гладкий
Гладкий
Гладкий
Вес пули, г
49,56
27,98
27,98
27,98
Вес ружья, кг*
5,280
4,700
3,400*
3,730
По свидетельству современников, в годы правления
императора Николая I больше внимания обращалось на
внешний блеск и лоск армии: «Командиры частей так
были заняты наружным блеском и выправкой, что самое ружье усиливалось подвести под эти же условия.
…От казны же денег на смазку ружья не полагалось…
и ружья смазывать не требовалось» [5. С. 192]. Солдаты специально ослабляли винты на оружии и крепление шомпола на винтовке, чтобы при выполнении оружейных приемов в строю эти действия производили
больше бряцанья, которое очень нравилось начальству.
А при обучении стрельбе нередко употреблялись глиняные пули, от чего в некоторых стволах пехотных ружей
вскоре появлялись продольные полосы вроде нарезов. Поэтому в январе 1854 г. циркуляром Инспекторского департамента Военного министерства было запрещено использование глиняных пуль [5. С. 173].
В начале 1861 г. Военное ведомство закупило за
границей для испытания 500 новых винтовок, изготовленных на заводе в Зуле (Пруссия). Этими винтовками
были вооружены солдаты одного из стрелковых батальонов. Главной особенностью данного оружия являлось то, что ствол был изготовлен из литой стали.
Спустя несколько лет специальная комиссия после обследования этих винтовок отметила, что за 4,5 года не
было необходимости в замене ствола [6. С. 151–152].
К началу 1871 г. пехота русской армии была вооружена винтовками четырех различных систем:
– винтовки образца 1856 г., заряжаемые с дула;
– винтовки, заряжаемые с казны, по системе Карля с
бумажными патронами;
– винтовки системы Крынка с металлическими патронами;
– малокалиберные винтовки Бердана, заряжаемые с
казны, с откидным затвором (образца 1868 г.).
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Так, инженерные войска и 28 пехотных дивизий
были вооружены винтовками Крынка, а 32 батальона –
винтовками Бердана № 1 и 2. Шесть пехотных дивизий
и весь Кавказский корпус имели винтовки Карля. Кроме того, русская кавалерия была вооружена драгунскими винтовками системы Крынка [7. С. 12–13].
В 1872 г. планировалось снабдить винтовками системы Карля воинские части Туркестанского и Сибирского военных округов.
Значительные изменения в вооружении армии приводили к тому, что старые ружья заменялись на переделанные, переделанные – в свою очередь на новые
игольчатые, а последние заменялись на новейшие магазинные винтовки. Все это приводило к пестроте в вооружении русской армии. Так, в 1874 г., когда в русской
армии была введена всесословная воинская повинность, по данным военного ведомства, в войска было
отпущено [8. С. 32]:
– винтовок малокалиберных пехотных – 25 092;
– винтовок игольчатых – 17 077;
– 7-линейных драгунских нарезных ружей – 2 003;
– малокалиберных казачьих винтовок – 1 000;
– винтовок Крынка – 778;
– 7-линейных гладкоствольных пехотных ружей –
721;
– малокалиберных кавалерийских карабинов – 469.
Различались между собой винтовки разных систем
и калибром, поэтому патроны от одних ружей не подходили к другим.
Незадолго до Русско-турецкой войны, в 1867 г. стала
производиться переделка 6-линейных винтовок, сначала по
системе Терри–Нормана, а позже по системе Карля. Скорость стрельбы из нарезной винтовки, переделанной по
системе Терри–Нормана и заряжаемой с казенной части
бумажным патроном, составляла 5–6 выстрелов в минуту.
Такая же винтовка, переделанная по системе Карля–Зонса,
увеличивала скорость стрельбы до 8 выстрелов в минуту,
но реальная скорострельность винтовок в боевых действиях, как вскоре стало ясно, была далека от расчетной.
Серьезным испытанием для новых русских винтовок стала Русско-турецкая война 1877–1878 гг. Заметим, скорострельность винтовок была по-прежнему
невелика. А. Куропаткин отмечал в своих воспоминаниях: «Мы видели наших солдат в редутах, взятых
штурмом, бросающих свои ружья и берущих ружья
своих убитых товарищей или даже турецкие. Тяжело
было видеть таких храбрецов, тщетно щелкающих по
несколько раз затвором, когда наступающие турки уже
были в 40–50 шагах. Тяжело в такую минуту лезть за
шомполом и выбивать им пустую гильзу. Затем уже
каждый последующий выстрел… требовал участия
шомпола. Скорость стрельбы при этом вместо 7–10
выстрелов в минуту обращалась в два, то есть приравнивалась к стрельбе из прежних ружей» [9. С. 68].
В зимнее время при обороне перевала на Шипке
ружья русских солдат нередко отказывали: «…ружья
заносило снегом, запирающий механизм леденел, спиральная пружина переставала действовать. Жирно смазанные маслом затворы не двигались, потому что масло
замерзало. Механизм только с величайшим трудом
очищался при господствующей непогоде, затворы приходилось вынимать и держать в кармане» [10. C. 122].
52
Офицер, участник боев на Шипке, вспоминал: «Стрелять нам было строго запрещено, дабы сберечь патроны на черный день. К счастью, у В-ва (офицер полка. –
Б.В.) было турецкое ружье Мартини–Пибоди, патронов
тоже вволю, и я недолго думая взял сумку, винтовку и
направился к батарее. Там было очень удобное место
для стрельбы…» [11. С. 143].
Русские солдаты называли винтовки Крынка
«крымками», и во время русско-турецкой войны, по
воспоминаниям участников, часто использовали отбитое у противника стрелковое оружие. «Прицел у ружей
Крынка был близкий, на шесть сот шагов. А у турок
тот за полторы версты уже палит… У него ружье отличное: эстрактор так гильзу выбрасывает, что только
рыло в сторону отворачивай, чтобы в глаз не попал. И
живо! И прицел у них дальний. …Много они тогда ружей побросали…» [12. С. 246–247]. Во время войны на
вооружении турецкой пехоты находились закупленные
за границей винтовки систем Мартини–Пибоди, Снайдера, а часть турецкой кавалерии была вооружена карабинами Винчестер.
Участники войны с турками отмечали в своих воспоминаниях, что и патронов в турецкой армии было с
избытком. «Мы прошли турецкий лагерь и построили
колонну. В лагере турки бросили свою артиллерию,
оружие и массу патронов. Странно нам было смотреть
на эти наваленные везде груды патронов, мы берегли
свои как зеницу ока, имея их всегда ограниченное число, у турок же они даже не были сложены в ящики, а
просто целыми грудами валялись по линии укрепления» [13. С. 246–247].
Ружейный огонь турецких солдат не отличался
большой точностью, к тому же турки начинали стрельбу с предельных расстояний, т.е. задолго до сближения
с противником, но даже такая неподготовленная
стрельба, как отмечали участники русско-турецкой
войны 1877–1878 гг., давала эффект:
«Но еще более странным было то, что огонь турок,
не имеющий никаких претензий на меткость, кроме
нравственного давления наносил нам жестокие потери
с таких расстояний, о которых мы прежде и не думали.
Наш огонь при обороне (при наступлении мы стреляли
редко или совсем не стреляли) имел большое значение,
наши залпы почти в упор производили впечатление и
наносили урон противнику, от которого он обращался в
бегство» [14. С. 69–70]. Турки начинали стрелять с расстояния в 1 800 и даже 2 000 шагов.
Лишь после окончания войны с Турцией в 1877–
1878 гг. военным командованием было признано необходимым переделать у бердановских винтовок боевой
прицел с дальностью до 2 250 шагов.
Если воинские части, расположенные в военных округах европейской части страны, могли рассчитывать
на появление в самое ближайшее время у них нового
вооружения, то у солдат частей, расположенных в Сибири и на Дальнем Востоке, надежд на это было значительно меньше. В их распоряжении еще долго будут
находиться ружья устаревших систем.
В середине ХIХ в. нижние чины, находившиеся в
постах на Амуре и Сахалине: Александровском, Петровском, Николаевском, Марининском, были вооружены «дрянными кремневыми ружьями» [15. С. 276].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Командир Якутской местной команды капитан Вежен в своем отчете за 1879 г. докладывал, что «во вверенной мне команде состоит ружей: 110 ударных, 10
кремневых и 14 карабинов…» [16. Ф. 12. Оп. 1.
Д. 1982. Л. 4]. То есть фактически признавалось, что
это ружья XVIII – начала ХIХ вв.
Специалисты отмечали, что с развитием скорострельного оружия резко возрастал и расход патронов в бою.
«Когда на вооружении нашей пехоты состояли 7-линейные нарезные ружья, носимый запас патронов не
превосходил 40, с переходом к 6-линейному калибру
запас патронов уже составлял 80 патронов, с введением
3-линейного калибра носимый запас патронов достиг
цифры 120–150 патронов. В драгунских полках выделялось по 140 патронов на винтовку» [17. С. 53].
Уже в Русско-турецкую войну 1877–1878 гг. в войсках гвардии солдаты имели не по 60, как было предписано наставлением, а по 90–105 патронов, которые
по неимению места в сумах носили в сухарных мешках
или карманах шинелей и даже в башлыках [18. С. 68].
В винтовках системы Крынка после 3–4 выстрелов
приходилось выталкивать гильзу шомполом, вследствие
чего скорость стрельбы уменьшалась. Кроме того, патроны, носимые в холщевой сумке и в багаже, часто терялись,
особенно при стрельбе лежа [19. С. 276]. Расход патронов
при магазинных винтовках резко возрастал, поэтому приходилось выдавать большее количество патронов каждому
солдату. К началу 90-х гг. ХIХ в. запас патронов, предназначенных на винтовку, распределялся в некоторых европейских армиях следующим образом (табл. 2).
Таблица 2
Запас патронов на одну винтовку в европейских армиях [17. С. 152, 157, 163, 165]
Страна
Место хранения патронов
В пехоте, шт.
В кавалерии, шт.
Австро-Венгрия
У солдата
В полковом обозе
В дивизионном парке
У солдата
В полковом обозе
В парковой бригаде
У солдата
В полковом обозе
У солдата
В полковом обозе
В парковой бригаде
100
42
57
150
50
80
84
–
112
29
66
50
9
50
10
60
46
84
36
–
66
Германия
Россия*
Франция
* В расчете на винтовку Бердана № 2.
Таким образом, у немецкого солдата был самый
большой носимый при себе запас патронов – 150, что
превышало носимый запас австрийского солдата на
50%, французского – на 25%, русского – на 44%. Поэтому русской армии необходимо было как можно скорее переходить на более современное ручное оружие и,
конечно же, значительно увеличивать носимый солдатом запас патронов, что позволяло бы поддерживать
высокую плотность огня во время боевых действий.
Во время войны войска обычно перенимают у противника тот опыт, что признается более успешным.
Так, во время военных действий в августе 1878 г. один
из нижних чинов после боя подобрал брошенный турецкий патронташ и показал его своим товарищам, которым он понравился, и они стали шить себе такие же.
Генерал Скобелев обратил внимание на этот патронташ
и, убедившись в его годности, приказал завести таковые для всей своей дивизии [19. С. 276].
Перед началом Русско-турецкой войны 1877–
1878 гг. развернулась борьба вокруг штыка для русской
армии. Четыре раза, как отмечает в своем дневнике
военный министр Д.А. Милютин, в высших сферах
«…обсуждался вопрос о замене нашего прекрасного
трехгранного штыка на немецкий тесак-штык… и чтобы стрельба производилась без примкнутого штыка…
С большой вероятностью тут можно предполагать настояния герцога Георга Мекленбург-Стрелицкого, который не может допустить, чтобы у нас что-либо было
лучше, чем в прусской армии» [4. С. 155].
Во время Русско-турецкой войны холодным оружием было ранено около пяти тысяч человек, что составляло лишь 8,3% всех раненых. Русских штыковых атак
турки боялись так же сильно, как англичане и французы во время Крымской войны. К концу ХIХ в. в европейских армиях на вооружении находились следующие
штыки (табл. 3).
Турецкий штык был самым тяжелым, а самым
длинным – французский, но русская армия, как отмечали современники, штыковые атаки в сражениях использовала значительно чаще других армий. Таким
образом, русский штык был не самым большим, зато
весьма эффективным оружием солдата в бою.
Таблица 3
Размеры и вес штыка в европейских армиях [20. С. 392]
Страна
Франция
Турция
Россия
Англия
Италия
Австро-Венгрия
Германия
Размер штыка, см
51
46
43
30,5
30
24
20,5
Вес штыка, г
400
620
420
370
340
360
400
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Некоторые крупные военные деятели России в ХIХ в.
отдавали предпочтение штыку в ущерб огненному бою. К
их числу можно отнести известного генерала М.И. Драгомирова: «Огнестрельное оружие, – писал он, – отвечает
самосохранению; холодное – самоотвержению. Представитель самоотвержения есть штык, и только он один. Отсюда учить солдата стрелять далеко и быстро – значит
морально портить и губить его» [1. С. 133].
Но далеко не все военные специалисты к концу
ХIХ в. разделяли это мнение. Критики чрезмерного увлечения штыковыми атаками в условиях появления
дальнобойных и скорострельных винтовок имелись как
в России, так и в других странах. Французский военный
агент генерал Негрие, находившийся при японской армии в годы Русско-японской войны, отмечал: «Культ
штыка так велик (в русской армии. – Б.В.), что при всяких обстоятельствах он остается прикрепленным к ружью. Что касается до способов ведения стрельбы, и тут
господствовало не меньшее лжеучение, до конца августа
1904 г. русские исступленно стреляли залпами, как во
времена Апраксина» [21. С. 586].
В определенной мере большая склонность русской
армии доверять своему штыку объяснялась, как подчеркивали современники, не только воспитанием русского солдата, но и тем, что ручное огнестрельное
оружие русской армии уступало оружию противника,
так было и во время Крымской войны, и во времена
Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Но в конце
ХIХ в. ситуация в корне изменилась. «Для нас вопрос о
значении ружейного огня имеет особое значение. Мы в
прежние войны были нередко вооружены хуже неприятеля, потому вера в свой ружейный огонь была поколеблена. Но теперь обстоятельства изменились. Мы
имеем лучшее ружье в мире» [13. С. 257]. В боевом
обеспечении солдата русская армия также занимала не
первое место в Европе (табл. 4).
Таблица 4
Количество патронов, имеющихся у солдата [22. С. 261]
Страна
Турция
Италия
Россия
Германия
Франция
Англия
Австрия
Кол-во патронов у солдата
100
88
84
80
78
70
70
В эти годы очень быстро происходили изменения и в
системах винтовок европейских армий, и в боеприпасах
для этих винтовок. В 1890 г. в итальянской армии появляется новый патрон с зарядом баллистита и пулей с медной
оболочкой, причем благодаря уменьшению веса патрона
количество носимого солдатом запаса оказалось возможным увеличить до 112 [23. С. 303]. Уменьшение калибра
ружей происходит в это время во многих странах и некоторые из них (Италия, Румыния, Швеция, Норвегия, Голландия) уже приняли на вооружение ружья 2 ½-линейные.
Начальная скорость пуль была более высокой, чем у 3линейных, примерно на 20%, а следовательно, и более значительно проникновение их в различные среды [24. С. 194].
После окончания Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.
в военных кругах России стали раздаваться настойчивые
призывы изменить систему боевой подготовки в русской
армии. В военной печати нередко появлялись статьи, авторы которых считали необходимым внести ряд изменений в
действующие уставы. «В уставе можно насчитать до
27 команд, которые все сводятся к тому, как солдату носить ружье и как отдавать ружьем честь» [25. С. 290].
После принятия на вооружение в русской армии в
1891 г. винтовки капитана Мосина русская винтовка
стала более легкой и поэтому русский солдат мог теперь иметь при себе большее количество патронов, чем
прежде (табл. 5).
Вес одного патрона, г
50,5
34,5
39,8
42,0
43,8
50,5
42,5
Общий вес всех патронов, кг
5,050
3,036
3,343
3,360
3,416
3,535
2,975
Увеличение количества патронов для скорострельной
магазинной 3-линейной винтовки заставило пересмотреть
не только нормы патронов, переносимых солдатом, но и
способ их переноски. В мае 1893 г. император Александр
III утвердил для носки патронов: а) постоянную патронную суму; б) запасную патронную суму [26. С. 1724].
Специалисты отмечали, что при трудностях доставки патронов к воинским частям во время боевых действий необходимо обеспечить солдата наибольшим запасом патронов, которые он мог иметь постоянно при себе. При
примерном расчете общего веса всех патронов в 4 кг солдаты могли иметь на протяжении ХIХ в. при себе все
больший запас патронов (табл. 6).
Начавшаяся вскоре Русско-японская война позволила проверить не только техническое оснащение армии, но и уровень ее подготовки.
В воспоминаниях главнокомандующего русской
армией на Дальнем Востоке А.Н. Куропаткина встречается весьма красноречивое признание: «Прибывшие
укомплектования до мукденских боев представляли из
себя запасных старых сроков службы, начиная с
1887 г., незнакомых с настоящим вооружением (3-линейной винтовкой). И чтобы довести их подготовку до
того уровня, на котором находились кадровые нижние
чины, требовалось большое внимание и напряжение
сил…» [28. С. 249].
Таблица 5
Винтовка и количество патронов у солдат [17. С. 166]
Страна
Россия
Германия
Австрия
Франция
54
Винтовка
Магазинная (1891 г.)
Магазинная (1888 г.)
Повторная (1888 г.)
Повторная (1886 г.)
Калибр
7,6
7,9
8,0
8,0
Вес винтовки, кг
4,25
4,2
4,91
4,58
Вес патрона, г
25,81
27,2
29,7
29,0
Кол-во патронов, шт.
150
150
100
112
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Таблица 6
Вес пули и пороха в патронах разного калибра в ХIХ в. [27. C. 42]
Калибр
Вес пули, г
Вес пороха, г
Вес патрона, г
Кол-во патронов
10
19,8
4,1
36,3
110
9
16,1
3,6
30,5
131
Весьма яркие впечатления о винтовках Русскояпонской войны сохранили и сестры милосердия: «Есть
в жизни случаи, которые никогда не забываются, время
не может их стереть из памяти… Я не помню его фамилии: то ли Диких, то ли Мягких, это был сибиряк, но
прекрасно помню, что я звала его дядей Ваней. В надвинутой на нос папахе, из-под которой торчала борода, а
на ней лежала винтовка, которую он прижимал к себе
обеими руками. Винтовка – я ее ненавидела, потому что
у нас был приказ – прежде всего записать винтовку, а
потом уже заниматься человеком!» [29. С. 255].
Интересно, что Морское ведомство до принятия на
вооружение винтовки капитана Мосина само предпринимало поиски подходящей винтовки для вооружения морских команд. Так, капитаном 2-го ранга Л.П. Семечкиным
по собственной инициативе были заказаны в Северной
8
12,7
2,6
25,2
159
7
9,7
2,2
20,3
197
6
7,1
1,5
16,0
250
Америке, куда он был командирован для доставки закупленных нами в США крейсеров, магазинные американские
ружья системы Ивенса, вмещающие в магазине, находящемся в прикладе, 26 боевых патронов калибра 4,4. При
испытании этих ружей выяснилось, что без прицеливания
можно было делать 27 выстрелов в течение 27 секунд [27.
C. 36]. Но в ходе испытания у ружей этой системы был
выявлен очень существенный недостаток – самопроизвольный спуск курка, и от них решено было отказаться. К
концу ХIХ в. уже многие страны определились с системами винтовок, которые следует взять на вооружение, но
очередные усовершенствования уже существующих систем ручного оружия и появление нового, более перспективного оружия заставляло правительства и военные круги
этих стран вновь менять ручное огнестрельное оружие
своих войск (табл. 7).
Таблица 7
Эволюция винтовки в странах мира в последней трети ХIХ в. [30. С. 134–135, 192–193, 374–376, 504–508]
Страна
Система
Год
Калибр
Россия
Россия
Англия
Англия
Австро-Венгрия
Австро-Венгрия
Германия
Германия
Италия
Италия
Франция
Франция
США
США
Турция
Турция
Япония
Япония
Бердана № 2
Мосина
Генри–Мартини
Ли–Энфильд
Манлихер
Манлихер
Маузер
Маузер
Веттерли
Манлихер–Каркано
Гра
Лебель
Ремингтон–Ли
Спрингфилд
Пибоди–Мартини
Маузер
Мурата
Арисака
1870
1891
1874
1895
1876
1895
1871
1898
1870
1891
1874
1886
1882
1902
1870
1890
1880
1897
10,67
7,62
–
7,7
–
8,0
–
7,92
–
6,5
–
8,0
6,0
7,62
–
6,5
–
6,5
Материалы представленной таблицы позволяют
считать, что лишь две страны из названных, а именно
Австро-Венгрия и Германия, сохранили прежнюю систему винтовки – в первой это Манлихер, а во второй –
Маузер.
Самая тяжелая по весу была винтовка американской
системы Спрингфилд – 4,9 кг, немного легче была английская винтовка – 4,62 кг. Самые легкие из винтовок
к концу ХIХ в. были у австрийской (системы Манлихер – 3,93 кг) и итальянской (системы Манлихер–
Каркано – 4,16 кг) армий. Русская винтовка системы
Мосина занимала промежуточное положение, она была
тяжелее австрийской на 370 г и легче американской на
600 г, и это при том, что американская винтовка была
образца 1902 г., т.е. появилась на одиннадцать лет позже, чем русская. Винтовка русской армии стала легче
почти на 600 г, примерно так же уменьшился вес япон-
Патрон
вес, г
39,24
26,1
50,5
26,7
42,5
29,5
43,04
27,88
32,84
22,00
43,85
29,0
–
26,93
50,5
27,0
44,9
22,4
Винтовка
вес, кг
4,890
4,300
4,770
4,620
5,170
3,930
5,240
4,560
4,690
4,160
4,760
4,580
4,900
4,900
4,800
4,400
4,860
4,300
Кол-во патронов в магазине
–
5
–
10
5
5
–
5
–
6
–
8
5
5
–
5
–
5
ской и итальянской винтовок, но самое заметное снижение веса боевой винтовки к концу ХIХ в. произошло
в австрийской армии – на 1,240 кг. Таким образом, вес
австрийской винтовки уменьшился почти на четверть.
Наибольшее количество патронов вмещал магазин
английской винтовки – 10, у французской – 8 патронов.
Винтовки почти всех остальных стран были рассчитаны на 5 патронов (лишь в итальянской винтовке – 6).
Наибольший калибр в конце ХIХ в. оставался у австрийских и французских винтовок – 8, наименьший –
6,5 – имели три армии: итальянская, турецкая и японская. Наиболее тяжелый патрон был австрийский –
29,5 г, а самый легкий – итальянский, всего 22 г. Почти
на 50% стали легче японские и английские патроны.
Что касается российского патрона, то он стал легче
приблизительно на треть, т.е. примерно так же, как и
германский, итальянский и французский патроны.
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Винтовка Бердана № 2, состоящая на вооружении в
русской армии, имела следующие отличия от Берданы
№ 1: скорострельность (неприцельная) увеличилась с
18 до 28 выстрелов в минуту, калибр уменьшился с 11
до 10,67 мм, вместо откидного затвора появился скользящий. Кроме того, винтовка Бердана № 2 была дешевле в изготовлении, что также немаловажно.
Почти все перечисленные страны к началу ХХ в.
имели винтовки собственной системы, лишь Турция попрежнему предпочитала закупать оружие за границей.
В конце ХIХ в. обучение стрельбе в русской армии
производилось уже иначе – либо воздушными винтовками, либо из обычных ружей, но дробинками. В инструкции подчеркивалось: «Стрельба из ружей Монте–Кристо,
а также из особых приборов, приспособленных к учебным винтовкам, приучает людей практически к выполнению всех правил прикладки, прицеливания и спуска
ударника. Стрельба дробинками ведется поочередно, в
полном снаряжении на расстоянии в 10–20 шагов в мишень, уменьшенную в 10 раз. Ружья должны быть всегда
с примкнутыми штыками» [31. С. 84; 32; 33].
Рекомендовалось также производить стрельбу дробинками в весеннее время и теплые дни на открытом
воздухе, например на дворах казарменного расположения. В этом случае обучающиеся стрельбе впервые начинали знакомиться с влиянием освещения солнца, а
также с воздействием ветра.
Осенью 1899 г. царем Николаем II был утвержден
устав Южно-русского стрелкового общества, которое
сразу же взял под свое покровительство великий князь
Николай Николаевич. Важнейшей задачей этого общества считалось «…развитие народного стрелковогимнастического спорта, что может поднять и укрепить
воинскую подготовку населения… и в особенности
будущих новобранцев» [34. С. 398].
В конце ХIХ – начале ХХ в. производилось перевооружение русской армии винтовками системы Мосина,
обладавшими высокими баллистическими данными. По
свои качествам русская винтовка была одной из лучших
в мире. Русская 3-линейная винтовка 7,62-миллиметрового калибра имела магазин с подающим механизмом, в ствольной коробке была установлена отсечкаотражатель, обеспечивающая безотказную стрельбу,
скользящий затвор гарантировал надежное запирание.
Первую очередь этих винтовок изготовляли как на русских, так и на французских заводах. Тульский, Сестрорецкий и Ижевский заводы дали с 1892 по 1896 г.
1 470 000 винтовок, а заводы Шательро во Франции изготовили 503 359 винтовок [35. С. 73].
Воинские части, расположенные в Приамурском
военном округе, были перевооружены новыми винтовками уже осенью 1894 г., а войска Сибирского военного округа получили ее позднее, в самом конце ХIХ в.
[36. С. 583]. В годы первой русской революции властям
пришлось весьма широко привлекать воинские части и
для борьбы с «внутренним врагом» – собственным народом. В среде высшей администрации возникла мысль
об использовании против участников революционных
выступлений другого оружия: либо ружей старых образцов, либо, как предлагал московский генералгубернатор весной 1905 г., «патронов специального образца для этой цели предназначенных и снаряженных
меньшим количеством пороха…» [37. Ф. 102. 1905. Оп.
233. Д. 2613. Л. 1 об.]. Но Военное министерство высказалось категорически против этого предложения, считая, что
«вооружать войска для действия против толпы особым
оружием помимо неудобств с чисто военной точки зрения
представляется весьма нежелательным и потому, что такой
порядок придавал бы войскам значение силы, предназначенной для борьбы против народа» [37. Л. 4–4 об.].
К тому же эта мера, по мнению военного ведомства,
ввиду невозможности предусмотреть, где и какой части
потребуется применить огнестрельное оружие для
водворения порядка, потребовала бы при современном
нахождении в наряде почти всех частей Европейской
России двойного вооружения и обучения, на что не
имелось ни средств, ни времени. К тому же вопрос об
использовании при вызове войск особых патронов возбуждался еще в 1903 г. военным министром генераладъютантом А.Н. Куропаткиным, но император Николай II распорядился «оставить все по-прежнему». Совершенствование этой винтовки производилось и
позднее; так, в 1908 г. для винтовки Мосина стал изготовляться патрон с остроконечной пулей, а в 1910 г. –
новый прицел.
В 1912 г. на Олимпийских играх в Стокгольме команда из России, участвовавшая в состязаниях по стрельбе из
армейских ружей, сумела занять лишь девятое место, обогнав только команду Австро-Венгрии. Причину такого
фиаско автор статьи, опубликованной на страницах «Военного сборника», видел в «слишком плохой организации
подготовки к Олимпийским играм» [38. С. 191]. Заслуга
русских оружейников и главным образом Мосина в том,
что в 1891 г. удалось разработать совершенную винтовку
и Россия не занималась перевооружением армии, как это
пришлось делать многим странам.
Иностранные винтовки, принятые на вооружение
армиями других стран примерно в то же время, когда
появилась новая русская винтовка, продержались несколько лет:
Австро-Венгрия – 6 лет (1889–1895 гг.).
Япония – 9 лет (1888–1897 гг.).
Германия – 10 лет (1888–1898 гг.).
Франция – 21 год (1886–1907 гг.).
Англия – 26 лет (1889–1914 гг.).
В России винтовка образца 1891 г. продержалась
39 лет (1891–1930 гг.) [39. С. 94].
Таким образом, в первой четверти ХХ в. русская
армия имела на вооружении очень хорошую по своим
техническим характеристикам винтовку капитана Мосина. Новая русская винтовка вполне соответствовала
тем требованиям, которые предъявила к ручному огнестрельному оружию солдата начавшаяся летом
1914 г. Первая мировая война.
ЛИТЕРАТУРА
1. Федоров В.Г. Эволюция стрелкового оружия. Ч. 1: Развитие русского огнестрельного оружия от заряжания с дула и кремневого замка до
магазинных винтовок. М., 1938.
56
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
2. Народная летопись. Новониколаевск. 1909. № 7. 11 января.
3. ПСЗ РИ. Т. 30. Собр. 2-е. Отдел. 1. 1855. СПб., 1856.
4. Зайончковский П.А. Военные реформы 1860–1870 годов в России. М., 1952.
5. Яковлев Л. О сбережении оружия // Военный сборник. 1859. № 1.
6. Бенерт. Стальные 6-линейные винтовки // Военный сборник. 1865. № 12.
7. Исторический очерк деятельности Военного управления в России в первое двадцатипятилетие благополучного царствования Государя Императора Александра Николаевича (1855–1880) / Сост. Хорошхин и Евреинов. СПб., 1881. Т. 4.
8. Всеподданнейший отчет о действиях Военного Министерства за 1874 год. СПб., 1876.
9. Куропаткин А. Под Плевной (Практика траншейной войны) // Военный сборник. 1878. № 9.
10. Два зимних месяца на Шипке (Из дневника 94-го Енисейского полка) // Военный сборник. 1878. № 11.
11. Дацевич В. Несколько дней на горе св. Николая (Воспоминания об обороне Шипки) // Военный сборник. 1878. № 7.
12. Иванов Д. Из рассказов раненых (за нынешнюю войну) // Военный сборник. 1878. № 1.
13. Бауфал В. Огонь в минувшую войну 1877–1878 у нас и у турок // Военный сборник. 1897. № 2.
14. Рудзинский. Под впечатлением дел минувшей войны. Стрельба и движение рассыпным строем // Военный сборник. 1879. № 1.
15. Подвиги русских морских офицеров при крайнем востоке России 1849–1855 гг. Приамурский и Приуссурийский край. Посмертные записки
адмирала Невельского. Изданы супругой покойного Е.И. Невельской. СПб., 1878.
16. ЦГА Якутии – Саха.
17. Макшеев Ф. Снабжение современный армий огнестрельными припасами на войне // Военный сборник. 1894. № 7. С. 165.
18. Зедделер Л. Несколько практических советов из нашей последней войны // Военный сборник. 1878. № 5.
19. Юрьев. Заметка о снаряжении пехоты // Военный сборник. 1879. № 6.
20. Эпов Н. Об изменении штыка // Военный сборник. 1900. № 8.
21. Негрие. Несколько уроков русско-японской войны // Русский вестник. Апрель 1906. Т. 302.
22. Фон-дер-Ховен А. Новейшие усовершенствования ручного огнестрельного оружия // Военный сборник. 1883. № 6.
23. Лазаревич Ю. Стрелковое дело в иностранных армиях. Италия // Военный сборник. 1900. № 2.
24. Попкевич А. Фортификация в борьбе с современным ручным огнестрельным оружием // Военный сборник. 1894. № 11.
25. Гвардейский стрелок. О сокращении ружейных приемов // Военный сборник. 1881. № 2.
26. Систематический сборник приказов по военному ведомству и циркуляров Главного Штаба за время с 1 января 1869 г. по 1 января 1896 г.
Составил генерал-майор Коссинский. Изд. 3-е. СПб., 1896.
27. Фон-дер-Ховен А. Очерк современного вооружения армии и флота магазинными ружьями // Морской сборник. № 4. 1896.
28. Куропаткин А.Н. Русско-японская война 1904–1905. Итоги войны. СПб., 2002.
29. Игнатьев А.А. Пятьдесят лет в строю. М., 1989. Т. 1, кн. 1–3.
30. Жук А.В. Справочник по стрелковому оружию. Револьверы, пистолеты, винтовки, пистолеты-пулеметы, автоматы. М., 1993.
31. Маркевич В.Е. Русское огнестрельное оружие. История развития со времен возникновения до введения бездымных порохов. СПб.: Полигон, 1994.
32. Федоров В.Г. Эволюция стрелкового оружия. М., 1938. Ч. 1.
33. Балагинский. Комнатная стрельба дробинками // Военный сборник. 1883. № 11.
34. Никитин М. Народное стрелковое образование // Военный сборник. 1900. № 2.
35. Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в начале ХХ века. Очерки военно-экономического потенциала. М., 1986.
36. Русско-японская война 1904–1905 гг. События на Дальнем Востоке, предшествовавшие войне и подготовка к этой войне. СПб., 1910. Т. 1.
37. РГИА. ДП ОО. II отделение.
38. Смирнский А. Стрелковый спорт // Военный сборник. 1913. № 1.
39. Федоров В.Г. История винтовки. М.: Воениздат, 1940.
Статья представлена научной редакцией «История» 14 декабря 2007 г.
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 930(091):008
М.А. Воскресенская
КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ В ИСТОРИЧЕСКОМ ПОЗНАНИИ:
ВОПРОСЫ ИСТОРИОГРАФИИ
Рассматриваются вопросы историографии культурно-исторического познания.
Осмысление исторической реальности в ракурсе
культуры, поиски культурных оснований действительности имеют в новоевропейской гуманитаристике давнюю традицию. Ее постоянное присутствие в исследовательской практике, пусть и не оформленное институционально, сопровождается периодической актуализацией культурно-исторической проблематики в широком научном сознании.
Становление историософских теорий, опирающихся
на анализ культурных реалий, непосредственно связано
с формированием принципа историзма в новоевропейском гуманитарном познании. При этом ранние культурно-исторические концепции, совпав во времени с
эпохой Просвещения, серьезно расходились с ее идейно-эпистемологическими установками.
В первой четверти XVIII в. Дж. Вико, итальянский
мыслитель, чье имя после долгого забвения заново открыл для мировой гуманитаристики П.А. Сорокин, высказал мысль о том, что смена исторических эпох непосредственно связана с изменением характера сознания людей, их способов суждения, представлений о
мире [1]. Поскольку история творится людьми, то
принципы ее развития «возможно открыть в видоизменениях самого человеческого сознания» [1. С. 118].
Специфика исторической эпохи, по убеждению
Дж. Вико, находит свои проявления в самых разных
сторонах жизнедеятельности общества: в поэзии, религии, законах, структуре социальных институтов и т.д. В
построениях ученого история предстает как целостный
процесс, являющий собой не только социальное, но и
культурное развитие общества, включая динамику конкретных форм жизни и образ мыслей людей в различные исторические времена.
Для характеристики культурного контекста социальной действительности Дж. Вико использовал понятие Humanitas («человечность»). С конца XVIII в. в
категориальный аппарат философии, а позже – истории
и социологии прочно входят термины «культура» и
«цивилизация» в понимании, близком современному и
употребляемые нередко как синонимы.
И.Г. Гердер, философ-просветитель конца XVIII в.,
применял термин «культура» при анализе исторического опыта различных народов. Во многом разделяя историософские взгляды Дж. Вико, оставшегося неоцененным по достоинству другими деятелями Просвещения, он понимал под культурой самобытный уклад
жизни, специфические для каждого конкретного народа системы ценностей, способы осмысления мира [2].
Философия истории и культурфилософские воззрения И.Г. Гердера оказались ближе по духу скорее романтикам, нежели просветителям. Идея поступательного и унифицирующего все исторические сообщества
прогресса, лежащая в основе просветительских представлений о содержании мирового исторического дви58
жения, осталась чуждой романтической историографии, принципы которой сформировались в первой половине XIX в., но находили развитие и в более поздние
периоды. Пространство мировой истории мыслилось
романтикам средоточием бесконечного разнообразия
самобытных и самодостаточных, автономно развивающихся культур. Ведущей эпистемологической установкой романтической историографии был принцип
историзма, в соответствии с которым каждое историческое явление рассматривалось как неповторимый феномен и интерпретировалось с точки зрения миропредставлений и ценностей той конкретной культурной
среды и эпохи, к которой оно принадлежало. Не разделяли романтики и просветительского понимания культуры как некоего образцово-нормативного состояния
социума, достижимого лишь на определенной стадии
общественного развития. Культура трактовалась в историософии романтизма как уникальный способ жизни
того или иного народа.
Выявление самобытных культурно-исторических
черт, особенностей народного духа и национального
характера в каждом изучаемом явлении ставилось в качестве первостепенной исследовательской задачи учеными, принадлежавшими к различным направлениям
романтической историографии – от историко-политических течений как консервативного, так и либерального толка до исторической школы права. Но особенно
заметно эта романтическая установка прослеживается в
трудах представителей мифологической школы – филологов, выходивших в своих научных штудиях далеко за
пределы литературоведения и языкознания и заложивших основы историко-компаративного изучения культуры. Методологический инструментарий А. Шлегеля,
Я. Грима и их соратников был воспринят российской
академической наукой в лице русской мифологической
школы, сложившейся в середине XIX в., и нашел творческое применение в трудах Ф.И. Буслаева, А.Н. Афанасьева и других специалистов в области фольклористики [3–6].
Новые формы и методы культурно-историческое познание обретает в ту пору, когда наиболее распространенным методологическим основанием исследовательской
практики как в естественных, так и в общественных науках
становится позитивизм (начиная с 1830-х гг. и особенно во
второй половине XIX в.). Чрезвычайная влиятельность
позитивизма на умы той эпохи объясняется его значительными и несомненными успехами на путях поисков всеобщих закономерностей в природе и человеческом бытии.
При этом, вопреки расхожему мнению, что в рамках позитивизма «вопрос о необходимости проникновения исследователя в историко-культурный контекст изучаемой эпохи вообще не ставился» [7. С. 179.], позитивистская методология позволила существенно обогатить исследовательскую практику в данном направлении.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Заметным явлением социально-гуманитарного познания второй половины XIX – начала ХХ в. стала
культурно-историческая школа, представленная учеными-позитивистами различных специальностей. Основатель культурно-исторической школы в историографии, швейцарский историк и философ культуры
Я. Буркхардт базировал свою общеисторическую концепцию не столько на анализе государственнополитических реалий, сколько на исследовании культурных аспектов истории – развитии науки, литературы, искусства, техники, быта [8]. Культуру, под которой ученый понимал «всю сумму процессов развития
духа» [9. С. 56], он считал одним из ключевых факторов развития мировой истории.
Французский философ, социолог и историк искусства И. Тэн, основавший культурно-историческую
школу в искусствознании и литературоведении, продемонстрировал в своих научных изысканиях широкий
культурологический подход. Стремясь раскрыть механизм общественных перемен, познать действие исторических законов в различных сферах существования
человека, он предложил метод исследования духовной
жизни общества, предполагающий установление системных связей между художественным творчеством и
другими социокультурными доминионами: «Исходная
точка этого метода заключается в признании того, что
художественное произведение не есть одинокое, особняком стоящее явление, и в отыскании поэтому того
целого, которым оно обусловливается и объясняется»
[10. С. 8]. Глубинным основанием любого литературно-художественного произведения, по мнению И. Тэна,
следует признать «нравственное и умственное состояние» [10. С. 9] той эпохи, в которую жил и творил его
создатель: «…чтобы понять какое-нибудь художественное произведение, художника или школу художников, необходимо в точности представить себе общее
состояние умственного и нравственного развития того
времени, к которому они принадлежат» [10. С. 10].
Предметом исследования И. Тэна были не столько искусствоведческие проблемы, сколько общественная
природа искусства, связь творчества со средой, породившей художника, с эпохой и условиями его жизни.
Под «средой» мыслитель понимал прежде всего нравы
и мировоззрение конкретного общества, его социокультурную специфику. Для раскрытия особенностей
этой среды И. Тэн считал необходимым изучение литературных памятников, «из которых будет видно, как
люди того времени понимали счастье, бедствие, любовь, веру, рай, ад – все великие интересы человеческой жизни» [10. С. 12]. В некотором смысле метод
И. Тэна стал предтечей исследовательского инструментария истории ментальностей.
Германский историк-позитивист К. Лампрехт стал
основателем школы культурно-исторического синтеза.
В конце XIX в. ученый ввел в Лейпцигском университете семинар по истории культуры, на базе которого
впоследствии был создан Институт истории культуры
и всеобщей истории. В своих научных изысканиях
К. Лампрехт стремился воссоздать синтетическую картину исторического развития общества. В качестве
главного предмета исторического исследования он рассматривал культуру в широком смысле слова, включая
в ее сферу не только феномены духовной жизни, но и
экономику и общественные отношения. Специфику
национальной истории исследователь объяснял особенностями психологического склада народа [11].
Столь же многоаспектный анализ культурноисторического процесса, но в социологическом ключе,
представлен в исследованиях П.Н. Милюкова, также
разделявшего позитивистскую парадигму истории [12].
Методологическая установка позитивизма на выявление всеобщих закономерностей способствовала значительному накоплению эмпирического материала в области исследования культурных аспектов истории и позволила ученым сформулировать ряд важных теоретических выводов. Вместе с тем культурно-исторические
изыскания в мировой гуманитаристике второй половины
XIX – начала ХХ в. не сводились только к позитивистскому историописанию.
В 1860-е гг. Н.Я. Данилевский разрабатывает свою
теорию культурно-исторических типов [13], в определенном смысле восходившую к построениям Дж. Вико
и романтиков и, в свою очередь, предвосхитившую
относящиеся уже к ХХ в. концепции О. Шпенглера,
П.А. Сорокина, А. Тойнби, в которых история предстает как циклическая смена самобытных культур (цивилизаций) [14–16]. Н.Я. Данилевский, как впоследствии
и авторы различных цивилизационных теорий, стремился выявить и осмыслить закономерности развития
конкретных обществ, но отрицал существование единой общечеловеческой цивилизации и идею культурного прогресса.
На рубеже XIX–ХХ вв. представители баденской
школы неокантианства в своих теоретических трудах пытаются переосмыслить цели исторической науки. В противоположность позитивизму, констатировавшему единство исследовательских методов и критериев для всех
наук, неокантианцы В. Виндельбанд, Г. Риккерт и другие
обосновывали различие способов естественно-научного и
общественно-гуманитарного познания. Подразделяя научную сферу на «науки о природе» и «науки о культуре»,
они определяли первые как номотетические и генерализирующие, т.е. постигающие общие законы, а вторые –
как идиографические (от лат. idios – своеобразный) и индивидуализирующие, т.е. изучающие единичные, неповторимые явления. История позиционировалась неокантианцами как главная из наук о культуре, назначением
которой является описание уникальных феноменов, обладающих культурной ценностью и вследствие этого обретающих историческое значение [17–19].
В начале ХХ в. в гуманитаристике наметилась тенденция к преодолению крайностей позитивистских и
неокантианских позиций, их мнимой непримиримости.
В это время активно разрабатываются методологические основы междисциплинарного синтеза, предлагаются исследовательские подходы, предполагающие
теоретическое осмысление изучаемых исторических
явлений при одновременном раскрытии их индивидуальных, самобытных черт. Французский философ и
социолог, автор теории исторического синтеза А. Берр
объединяет творческий потенциал представителей
множества общественных и естественных наук для
комплексных социокультурных исследований в области истории. Благодаря его усилиям был учрежден Ме59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ждународный центр синтеза, издавалась серия исторических монографий «Эволюция человечества. Коллективный синтез», проводились научные семинары по
проблемам исторического синтеза, был основан теоретический «Журнал исторического синтеза», который
спустя годы Л. Февр назовет «постоянным голосом
протеста против всего, что старается нарушить единство человеческого духа, против всяческих барьеров,
возводимых между различными сторонами его проявления» [20. С. 127].
С критикой жесткого разграничения методов гуманитарных и естественных наук выступил немецкий
ученый М. Вебер [21], чью дисциплинарную принадлежность трудно строго определить, поскольку этот
мыслитель сочетал в своей научной деятельности профессионализм социолога, историка, экономиста, юриста. Широкий междисциплинарный круг научных интересов позволил М. Веберу обосновать концепцию
многофакторности истории. Интегрирующим элементом аналитических построений ученого выступают
культурные механизмы исторической динамики, поскольку сущность любого исторического явления или
процесса определяется его культурным смыслом.
М. Вебер исследовал процесс становления современной западной цивилизации в аспектах его религиозноэтических мотиваций, в плане формирования определенной системы ценностей, особого типа мышления
(«духа капитализма») [22]. При таком подходе переосмысливается сам предмет истории: «Автор “Протестантской этики и духа капитализма”, подчеркнув активное воздействие религии и других духовных структур на общественную жизнь и производство, тем самым поставил в центре исторического исследования
мыслящего, чувствующего и деятельного человека.
Вместо политико-экономических и социологических
абстракций в фокусе исторического анализа оказывается человеческий индивид» [23. С. 76–77].
В межвоенный период складывается новое направление исторического поиска, которое позже получит
название «история ментальностей». Оно разрабатывалось изначально на материалах западноевропейского
Средневековья, но выработанные в его рамках методологические принципы подтвердили свою научную значимость и применимость в более широкой историографической практике. Основоположником данного направления принято считать нидерландского историка
Й. Хейзингу [24], однако параллельно с ним в том же
культурно-историческом ключе работали представители петербургской школы медиевистики, в частности
Л.П. Карсавин, П.М. Бицилли и др. [25–31].
В рамках этого направления назначение истории
трактуется как построение интегрированного знания о
культуре. Исходной посылкой выступает мысль о своеобразии форм мышления в различные эпохи, что побудило исследовать характерные черты мировидения,
поведенческие реакции и стереотипы, установки коллективного сознания, специфику жизненного уклада
конкретного социума. Исследовательские интересы
историка оказываются сосредоточенными на человеке,
его внутреннем мире: «Личность есть в конце концов
единственный реальный фактор исторического процесса», – настаивал П.М. Бицилли [27. С. 12–13]. Его на60
учные убеждения разделял и Л.П. Карсавин, утверждавший: «Предметом истории является человечество»
[28. С. 1]. Человечество, т.е. главный предмет истории,
ученый рассматривал в единстве политического, социального, духовного развития. Непрерывная цепь исторических изменений, вся деятельность людей в истории направляется психологической сферой: потребностями, желаниями, чувствами, настроениями. Эта сфера находит свои проявления во всех аспектах жизнедеятельности общества, от социально-экономических
отношений до религиозной и философской областей
[29. С. 1].
Решения и поступки человека во многом определяются сложившимися культурными традициями, характером мировосприятия, картиной мира. Мировоззренческие основы развития общества могут служить интегрирующим началом культуры. Их анализ важен для
выявления взаимосвязи всех сторон жизни при изучении исторической действительности и моделировании
целостного образа культуры: «Неповторимое своеобразие той или иной эпохи составляют некие свойственные только этой эпохе формы и приемы мышления и
свойства человеческого духа, который одинаково обнаруживается во всех ее продуктах» – подчеркивал
П.М. Бицилли [27. С. 11]. Поэтому задача историка
состоит в том, чтобы «осознать, почему в известное
время и в известной среде создаются те, а не другие
ценности-символы, свести творческую деятельность
единиц и масс к ее общему источнику, истолковать
психологически культуру…» [26. С. 224].
Глубокая, многоплановая разработка истории ментальностей и методологии исторического синтеза нашла
свое осуществление в научной деятельности французской школы «Анналов». Сложившаяся первоначально
вокруг журнала «Анналы экономической и социальной
истории», основанного Л. Февром и М. Блоком, эта
школа насчитывает уже несколько поколений исследователей. Главным предметом исторического познания
для ученых школы «Анналов» стал человек и принципы
его взаимодействия с миром. Основной исследовательской целью явилось стремление обнаружить специфику
социальной психологии и сознания человека изучаемой
эпохи, неизбежно присутствующую во всех формах
жизнедеятельности,
включая
материально-хозяйственные отношения, социальные структуры и институты, системы права, искусство, религию, быт, образ жизни, обычаи и традиции и т.д. На первый план исторических изысканий вышла реконструкция картин мира различных эпох, т.е. изучение специфических черт мировосприятия, социального поведения, жизненного уклада,
коллективного сознания, представлений, верований,
ценностных ориентаций общества [32–39]. Л. Февр подчеркивал: «…Ни механизмы общественных учреждений,
ни идеи той или иной эпохи не могут быть поняты и
разъяснены историком, если он не охвачен первоочередной заботой…: стремлением увязать, соизмерить
каждую совокупность условий существования данной
эпохи со смыслом, который вкладывают в свои идеи
люди этой эпохи» [40. С. 118].
Исследовательская стратегия школы «Анналов»,
благодаря оригинальным подходам к исследованию
прошлого, получила наряду с наименованием «история
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ментальностей» определение «новая история», или
«новая историческая наука» (la Nouvelle Histoire).
Представители школы «Анналов», строго говоря, не
были первооткрывателями темы человека в истории, но
именно их трудами она стала неотъемлемой гранью
мировой историографии.
«Новой исторической науке» пришлось в течение десятилетий отстаивать свои позиции в условиях господства
традиционного историописания, воспроизводившего привычные модели экономической и политической истории и
тяготевшего к предельным обобщениям без учета специфики локальных культур, конкретных исторических явлений и ситуаций. Подлинное признание школы «Анналов» и «новой исторической науки» пришло в 1960–80-е
гг., когда в мировой историографии явственно обозначился рост профессионального внимания к культурным аспектам исторической действительности. Этот процесс,
определяемый как «антропологический поворот» в историческом познании, во многом изменил представления о
проблематике, задачах и подходах исторической науки.
Все более очевидной становилась недостаточность внешне-событийной, экономически и социально детерминированной истории, пришло осознание необходимости взгляда
на историческую реальность с точки зрения представлений
и ценностей самих участников исторического процесса.
В те годы заметным явлением в историографии стал
все более возраставший интерес историков к социальной
и культурной антропологии (этнологии): «С конца 1960х гг., в поисках способа связать культуру с обществом,
они обратились к антропологии как альтернативе представлению, что культура – лишь отражение общества,
надстройка, что-то вроде сахарной глазури на торте»
[41. С. 71]. Теоретические выкладки и эмпирические
разыскания культурантропологов XIX–ХХ вв. обнаружили свою актуальность для историков в методологическом плане. Методы антропологии оказались вполне
применимыми при исследовании уже отживших, ушедших в прошлое культур. История, повернувшаяся в сторону внутреннего пространства человека, начала восприниматься как «историческая антропология». Однако
не только этнологические импульсы побуждали к разработке историко-антропологической или культурноисторической проблематики. «Антропологический поворот» стимулировал новое прочтение трудов историков
культуры конца XIX – начала ХХ в., лингвистов, фольклористов, психологов, философов прошлого и современности, в которых затрагивались вопросы мировидения в различные культурно-исторические эпохи.
Отечественная гуманитаристика не осталась в стороне от процесса антропологизации истории, ставшего
одной из ведущих тенденций мировой исторической
науки ХХ в., особенно его второй половины, несмотря
на то, что в советское время культурно-историческая
проблематика фактически оказалась вытесненной на
периферию исторических штудий. Формационный
подход не исключал исторических исследований в области культуры, но задавал им специфические условия.
Культура трактовалась как явление надстроечное, производное от материально-экономических отношений,
поэтому она изучалась, как правило, с позиций партийно-классового принципа и в первую очередь в аспекте
проблем общественно-политического сознания. Изуче-
ние вопросов культуры в те годы в основном сводилось
«к отражению политико-идеологического функционирования отраслей культуры, что полностью соответствовало
доминирующему тогда пониманию ее роли» [42. С. 154].
На методологической основе марксистско-ленинского
учения создавалась не столько культурная история (то
есть история общества в ракурсе культурных механизмов
его развития), сколько история культуры, содержание
которой сужалось до странного перечня выборочных явлений общественной жизни, включавшего вершинные
произведения литературно-художественного творчества,
научные достижения, уровень образования и здравоохранения, развитие сети культурно-просветительных учреждений [43–45]. Такой подход давал очень многое в плане
накопления фактического багажа, но отводил культурным
явлениям второстепенную, подчиненную роль в жизнедеятельности общества.
Вместе с тем, вопреки методологической гегемонии
теории исторического материализма, не рассматривавшей культуру в качестве самодостаточного предмета
исторического познания, в историографии советского
периода развивались и подходы, ставившие в центр
культурно-исторического исследования проблемы человека, его самосознания, отношений с миром.
О.А. Добиаш-Рождественская, Б.А. Романов и другие
историки, фольклорист В.Я. Пропп сохраняли преемственность с традициями дореволюционной отечественной историографии в изучении мировидения и жизненных ориентаций людей прошлого [46–48]. Стремлением взглянуть на мир глазами человека изучаемой эпохи
проникнуты
научно-философские
размышления
М.М. Бахтина [49]. Особенности мышления и поведения людей далеких эпох, диктовавшиеся спецификой
социокультурной среды, к которой они принадлежали,
рассматривались в культурно-исторических трудах
Д.С. Лихачева и А.М. Панченко [50–52]. Формы духовного взаимодействия человека с миром в различные
культурно-исторические эпохи исследовались методом
проникновения в глубинные пласты индивидуального
и коллективного сознания Ю.М. Лотманом и другими
учеными семиотического круга [53–57]. Проблемы социальной психологии в историческом измерении поднимал в своих трудах и в работе возглавляемого им в
1960–70-е гг. научного семинара Б.Ф. Поршнев [47,
58]. Менталитет безымянных участников исторического движения стал основным предметом профессиональных изысканий А.Я. Гуревича [59–62]. Личностное
начало в культуре, индивидуальные человеческие проявления в условиях корпоративного общества вошли в
круг научных интересов Л.М. Баткина [63, 64].
С отказом отечественной гуманитаристики на рубеже 1980–90-х гг. от безусловного подчинения априорным предельно социологизированным объяснительным схемам постепенно начинает признаваться равноценность различных теоретических подходов к историописанию. Следствием методологического плюрализма становится стремительное расширение проблемно-тематического поля истории. Среди важнейших тенденций, определяющих облик современной отечественной исторической науки, обращает на себя внимание
заметная активизация культурно-исторических штудий
как в форме эмпирического исследования конкретных
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сюжетов, так и в плане глубокой разработки вопросов
методологии и историографии, о чем свидетельствуют
массовое переиздание отечественных и зарубежных
трудов по культурно-исторической проблематике, появление новых монографий, многочисленных сборников
научных статей и докладов, учебных пособий в данной
области, дискуссии на научных форумах.
Исторические изыскания в области культуры демонстрируют широкий спектр исследовательских позиций.
Наряду с трудами, создаваемыми в прежних традициях
истории культуры – насыщенными фактическим материалом, но описательными, пусть и лишенными откровенной идеологизации [65], – продолжаются и поиски
подходов, направленных на раскрытие внутренних смыслов культурно-исторических явлений и процессов [66–
79]. Отечественное историческое познание оказалось вовлеченным в примечательный процесс, начавшийся в
мировой гуманитаристике на рубеже XX–XXI вв. и определяемый в научном обиходе как «культурный», или
«культурологический поворот». Это новое явление означает не столько радикальное методологическое обновление исторической науки, сколько дальнейшее развитие
антропологически ориентированной истории: продолжающееся расширение ее проблемно-тематического поля,
углубление теоретических изысканий в области культурной истории, сочетающееся с исследовательским вниманием к разнообразным культурным практикам. В мировой гуманитаристике наметился сдвиг от социальноструктурной истории к социально-культурной, в парадигме которой сфера человеческого сознания, повседневное бытование и внутренний мир человека признаются
неотъемлемыми составляющими социальной жизни.
«Культурный поворот» задал новые тематические и
проблемные направления научного поиска в области
антропологически ориентированной истории: наряду с
историей ментальностей сложились микроистория
(К. Гинзбург, Дж. Леви, Х. Медик, С. Черрути и др.),
история повседневности (А. Людтке и др.), «новая культурная история» (П. Берк, Р. Дарнтон, Н.З. Дэвис и др.)
[80–84]; история идей, на протяжении долгого времени
представавшая преимущественно как анализ общественно-политической мысли, трансформировалась в интеллектуальную историю, изучающую динамику различных
форм человеческой мысли в широком социокультурном
контексте [85]. Ученые, работающие в данных направ-
лениях, не составляют какой-то единой «школы». Напротив, они демонстрируют самые разные методы и
приемы научно-исследовательской работы, выдвигают
оригинальные концепции, обращаются к подчас неожиданным источникам и сюжетам исторической действительности. Однако их объединяет общий ракурс рассмотрения исторической действительности: постижение
пространства истории в его человеческих измерениях,
выявление реалий исторической эпохи через проникновение в суть и способы отношений человека с миром.
Совокупность множества историографических течений культурно-исторической направленности обозначается сегодня различными вариантами обобщающих определений: историческая антропология, историческая культурология, культурная история и т.д. [42,
86, 87. С. 142–156]. Разграничения между различными
течениями и направлениями культурно-исторической
мысли вряд ли стоит абсолютизировать: «Нельзя упускать из виду, что названия и самоназвания всех ветвей
историографии – необходимая условность, удобная
маркировка, часто – способ профессионального самоутверждения, но отнюдь не естественное размежевание
неких сущностей» [85. С. 12].
Современные историко-методологические искания, в
том числе многие широко используемые сегодня теоретические установки культурно-исторического познания, оказались весьма созвучными идеям мыслителей прошлого.
Различные школы и традиции, исследовавшие в прежние
времена и разрабатывающие сегодня культурно-историческую проблематику, представляют собой не столько
целостное интеллектуально-научное направление, сколько
совокупность самостоятельных течений научной мысли,
оперирующих методами различных наук и опирающихся
на многообразные методологические позиции. Объединяющим моментом в их изысканиях выступает изучение
культурных контекстов истории, а в связи с этим и основной предмет исследования – человек во времени. И все же,
несмотря на отсутствие непосредственной преемственности между ними, даже беглый, далеко не полный историографический обзор в рассматриваемой сфере показывает,
что культурные исследования – неотъемлемая часть постижения истории. Культурная история не единственное и
не «магистральное» направление мировой историографии,
но не менее актуальное и значимое, чем история экономическая или социально-политическая.
ЛИТЕРАТУРА
1. Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. М.; Киев: REFL-book-UCA, 1994. 656 с.
2. Гердер И.Г. Идеи к философии истории человечества. М.: Наука, 1977. 703 с.
3. Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. М.: Индрик, 2000. 574 с.
4. Афанасьев А.Н. Происхождение мифа: Статьи по фольклору, этнографии и мифологии. М.: Индрик, 1996. 640 с.
5. Буслаев Ф.И. Догадки и мечтания о первобытном человечестве. М.: РОССПЭН, 2006. 703 с.
6. Буслаев Ф.И. Народный эпос и мифология. М.: Высшая школа, 2003. 398 с.
7. Репина Л.П., Зверева В.В., Парамонова М.Ю. История исторического знания. М.: Дрофа, 2004. 288 с.
8. Буркхардт Я. Культура Возрождения в Италии. М.: Интрада, 2001. 534 с.
9. Буркхардт Я. Размышления о всемирной истории. М.: РОССПЭН, 2004. 560 с.
10. Тэн И. Философия искусства. М.: Республика, 1996. 351 с.
11. Лампрехт К. История германского народа: В 3 т. М.: Издание К. Солдатенкова, 1894–1896.
12. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры: В 3 т. М.: Прогресс, 1993–1995.
13. Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к Германо-Романскому. М.: Известия, 2003. 605 с.
14. Сорокин П.А. Социальная и культурная динамика. СПб.: РХГИ, 2000. 1054 с.
15. Тойнби А. Постижение истории. М.: Прогресс, 1991. 736 с.
16. Шпенглер О. Закат Европы: Очерки мировой истории: В 2 т. М.: Мысль, 1998. Т. 1: Гештальт и действительность. 663 с., т. 2: Всемирноисторические перспективы. 606 с.
17. Риккерт Г. Границы естественно-научного образования понятий: Логическое введение в исторические науки. СПб.: Наука, 1997. 532 с.
62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18. Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М.: Республика, 1998. 413 с.
19. Риккерт Г. Философия истории. СПб.: Жуковский, 1908. 155 с.
20. Февр Л. Дань признательности Анри Беру: От «Журнала синтеза» к «Анналам» // Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991. С. 126–129.
21. Вебер М. Критические исследования в области наук о культуре // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 416–494.
22. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 61–272.
23. Гуревич А.Я. Двоякая ответственность историка // Общественные науки и современность. 2007. № 3. С. 74–84.
24. Хейзинга Й. Осень средневековья: Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах.
М.: Наука, 1988. 539 с.
25. Бицилли П.М. Место Ренессанса в истории культуры. СПб.: Мифрил, 1996. XIV+256 с.
26. Бицилли П.М. Очерки теории исторической науки. Прага: Пламя, 1925. 339 с.
27. Бицилли П.М. Элементы средневековой культуры. СПб.: Мифрил, 1995. XXVII+244 с.
28. Карсавин Л.П. Введение в историю (теория истории). Пг.: Наука и школа, 1920. 39 с.
29. Карсавин Л.П. Культура средних веков. Пг.: Наука и школа, 1918. 244 с.
30. Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в XII–XIII вв. СПб.: Алетейя, 1997. 421 с.
31. Карсавин Л.П. Философия истории. СПб.: Комплект, 1993. 351 с.
32. Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М.: Наука, 1986. 254 с.
33. Блок М. Короли-чудотворцы: Очерки представлений о сверхъестественном характере королевской власти, распространенных преимущественно во Франции и в Англии. М.: Языки русской культуры, 1998. 709 с.
34. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV–XVIII вв.: В 3 т. М.: Прогресс, 1986–1992.
35. Дюби Ж. Время соборов: Искусство и общество 980–1420. М.: Ладомир, 2002. 378 с.
36. Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000. 325 с.
37. Ле Гофф Ж. Средневековый мир воображаемого. М.: Прогресс, 2001. 439 с.
38. Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М.: Прогресс-Академия, 1992. 372 с.
39. Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991. 629 с.
40. Февр Л. Чувствительность и история // Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991. 630 с.
41. Берк П. Историческая антропология и новая культурная история // Новое литературное обозрение. 2005. № 5 (75). С. 64–91.
42. Кузнецова Е.И. Отечественная историография культуры: история и перспективы развития (60-е годы ХХ в. – начало XXI в.) // Вопросы
истории. 2004. № 5. С. 153–157.
43. Очерки русской культуры XIII–XV вв.: В 2 ч. / Под ред. А.В. Арциховского. М.: Изд-во МГУ, 1969-–1970. Ч. 1–2.
44. Очерки русской культуры XVI в.: В 2 ч. / Под ред. А.В. Арциховского, А.М. Сахарова. М.: Изд-во МГУ, 1977. Ч. 1–2.
45. Очерки русской культуры XVIII в.: В 4 ч. / Под ред. Б.А. Рыбакова. М.: Изд-во МГУ, 1985–1990.
46. Добиаш-Рождественская О.А. Культура западноевропейского средневековья. М.: Наука, 1987. 350 с.
47. Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. Л.: Изд-во ЛГУ, 1946. 340 с.
48. Романов Б.А. Люди и нравы Древней Руси (Историко-бытовые очерки XI–XIII вв.). Л.: ЛГУ, 1947. 344 с.
49. Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1965. 527 с.
50. Лихачев Д.С. Смеховой мир Древней Руси. Л.: Наука, 1976. 200 с.
51. Лихачев Д.С., Панченко А.М., Понырко Н.В. Смех в Древней Руси. Л.: Наука, 1984. 295 с.
52. Панченко А.М. Русская культура в канун Петровских реформ. Л.: Наука, 1984. 205 с.
53. Иванов Вяч.Вс. Очерки по истории семиотики в СССР. М.: Наука, 1976. 300 с.
54. Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. СПб.: Искусство, 2002. 765 с.
55. Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического. М.: Прогресс; Культура, 1995. 621 с.
56. Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. 473 с.
57. Труды по знаковым системам / Отв. ред. Ю.М. Лотман. Тарту: Изд-во Тартус. ун-та, 1964–1992.
58. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории: Проблемы палеопсихологии. М.: Мысль, 1974. 487 с.
59. Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М.: Искусство, 1972. 318 с.
60. Гуревич А.Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников. М.: Искусство, 1989. 366 с.
61. Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. М.: Искусство, 1981. 359 с.
62. Гуревич А.Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М.: Искусство, 1990. 395 с.
63. Баткин Л.М. Итальянские гуманисты: Стиль жизни и стиль мышления. М.: Наука, 1978. 199 с.
64. Баткин Л.М. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности. М.: Наука, 1989. 270 с.
65. Очерки русской культуры XIX в.: В 6 т. / Под ред. Г.В. Кошелевой, Л.В. Кошман, Л.В. Дергачевой и др. М.: Изд-во МГУ, 1998–2005.
66. Баткин Л.М. Европейский человек наедине с собой: Очерки о культурно-исторических основаниях и пределах личного самосознания. М.:
Изд-во РГГУ, 2000. 1004 с.
67. Баткин Л.М. Итальянское Возрождение: проблемы и люди. М.: Изд-во РГГУ, 1995. 448 с.
68. Бессмертный Ю.Л. Жизнь и смерть в средние века: Очерки демографической истории Франции. М.: Наука, 1991. 235 с.
69. Горский А.А. «Всего еси исполнена земля русская…»: Личность и ментальность русского Средневековья: Очерки. М.: Языки славянской
культуры, 2001. 175 с.
70. Гуревич А.Я. Индивид и социум на средневековом Западе. М.: РОССПЭН, 2005. 421 с.
71. Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начала XIX века). СПб.: Искусство, 1996. 400 с.
72. Споры о главном: Дискуссии о настоящем и будущем исторической науки вокруг французской школы «Анналов». М.: Наука, 1993. 208 с.
73. Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре: В 2 т. М.: Языки русской культуры, 1998. Т. 1. 874 с.; т. 2. 863 с.
74. Успенский Б.А. Царь и император: Помазание на царство и семантика монарших титулов. М.: Языки русской культуры, 2000. 140 с.
75. Успенский Б.А. Царь и патриарх: Харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М.: Языки русской культуры, 1998. 676 с.
76. Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М.: МИРОС, 1998. 448 с.
77. Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории / Гл. ред. Л.П. Репина. М.: ИВИ РАН; Эдиториал УРСС, 1999–2004. Вып. 1–13.
78. Казус: Индивидуальное и уникальное в истории / Под ред. Ю.Л. Бессмертного, М.А. Бойцова, И.Н. Данилевского. М.: ОГИ, 1998–2003. Вып. 1–5.
79. Одиссей. Человек в истории / Отв. ред. А.Я. Гуревич. М.: Наука, 1989–2006.
80. Берк К. Антропология итальянского Возрождения // Одиссей. Человек в истории. 1993. М.: Наука, 1994. С. 272–283.
81. Гинзбург К. Сыр и черви: Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М.: РОССПЭН, 2000. 269 с.
82. Дарнтон Р. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2002. 378 с.
83. Дэвис Н.З. Возвращение Мартена Гера. М.: Прогресс, 1990. 206 с.
84. Дэвис Н.З. Дамы на обочине: Три женских портрета XVII века. М.: Новое литературное обозрение, 1999. 391 с.
85. Репина Л.П. Интеллектуальная история на рубеже ХХ–XXI веков // Новая и новейшая история. 2006. № 1. С. 12–22.
86. Шартье Р. Новая культурная история // Homo historicus: К 80-летию со дня рождения Ю.Л. Бессмертного. М.: Наука, 2003.
87. Кром М.М. Историческая антропология. СПб.: Дмитрий Буланин, 2004. С. 142–156.
Статья представлена научной редакцией «История» 24 ноября 2007 г.
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 94”18”(571.1)
Е.В. Карих
ПОЗЕМЕЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ЕНИСЕЙСКОЙ ГУБЕРНИИ МЕЖДУ КОРЕННЫМ
И ПРИШЛЫМ НАСЕЛЕНИЕМ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в.
Анализируются поземельные отношения коренного и пришлого населения Енисейской губернии во второй половине XIX в.
Подробно рассматривается один конфликт на юге Минусинского округа.
В процессе хозяйственного освоения Сибири русские
крестьяне неизбежно затрагивали интересы коренных
жителей, ранее беспрепятственно пользовавшихся всеми
землями и угодьями. Однако эти отношения не приобретали антагонистического характера в силу слабой населенности края. Особенно явно эта тенденция просматривается в Восточной Сибири. Рассмотрим ее на примере
Енисейской губернии.
Во второй половине XIX в. основу механического
прироста в Восточной Сибири составляли ссыльные. За
период с 1871 по 1896 г. в Енисейскую губернию приехали 137,1 тыс. чел. Это только 3,59% от всех переселившихся в Сибирь и на Дальний Восток за этот период.
Ссыльные переселенцы преобладали здесь вплоть до
1892 г. Эта группа населения в большей степени была
ориентирована на ремесло и наемный труд, нежели на
создание крестьянских хозяйств. Массовое крестьянское
переселение приходит в Енисейскую губернию только в
XX в. с началом столыпинской аграрной реформы. В конце XIX – начале XX в. (1897–1916 гг.) переселенческий
поток в Енисейскую губернию возрос до 321 тыс. чел.
(6,14% всех переселенцев в Азиатскую Россию), но все же
остался не столь существенным по сравнению с Западной
Сибирью, куда за период с 1871 по 1896 г. приехали
18,25% всех переселенцев, а за 1897–1916 гг. – 33,02% [1.
С. 136]. Все это, конечно, отражалось на интенсивности
поземельных отношений в Енисейской губернии. Во второй половине XIX в. здесь не было больших партий переселенцев, нуждающихся в земле и нарушающих уже устоявшиеся отношения, как это было в Алтайском крае, но и
тут имели место поземельные тяжбы.
В основном споры возникали между соседями, крестьянами разных деревень, земельные наделы которых
пересекались, и если спор не решался полюбовно, то
его разрешение оставлялось до проведения землеустройства в Восточной Сибири. Земельные тяжбы между
крестьянами и инородцами в Енисейской губернии не
были масштабным явлением. Из 5 округов губернии, в
которых было возможно земледелие (Енисейский,
Красноярский, Ачинский, Минусинский и Канский),
такие споры были отмечены в основном в Ачинском и
Минусинском округах, где коренное население составляло заметную долю населения.
На самом деле в Енисейском округе коренное население почти не занималось земледелием, только 0,1%
эвенков в Пинчугской волости [2. C. 140–143]. В Красноярском округе тюркское население (качинцы) было
немногочисленным (429 чел.). Они жили по течению
р. Енисея севернее г. Красноярска. Все они были причислены к крестьянским обществам, проживали в одних селах с крестьянами в Зеледеевской, Вознесенской
и Частоостровской волостях и вели сходный с русскими образ жизни. Большинство их занималось хлебопа64
шеством (по 8,8 дес. на одно хозяйство), половина –
еще и скотоводством, и только 2 хозяйства – еще охотой и рыболовством.
В Канском округе самодийское население (камасинцы) продолжали заниматься тем же, чем и много
веков назад, – охотой и хлебопашеством, постепенно
ассимилируясь с русскими крестьянами. В конце
XIX в. чиновники енисейского губернского правления
насчитали 89 хозяйств камасинцев (449 чел.) по притокам р. Кана – Агулу и Рыбной, и только 15 из них жили
в деревне Агулькино Ирбейской волости, остальные –
в крестьянских селах Ирбейской и Рыбинской волостей. Лошадей и скот держали все хозяйства [3. Л. 58–
59, 61–65]. Инородцы Агульского сельского общества
помимо отмежеванной им дачи нередко пользовались
сенокосами в государственных пустопорожних землях
и имели из-за них споры с крестьянами Ирбейской волости, устраивавшими в этих землях свои заимки. По
всей видимости, споров было немного, и в основном
они решались полюбовно [4. С. 44].
В Минусинском и Ачинском округах шли процессы
консолидации тюркских этносов чулымских татар и хакасов. В Ачинском округе находилось два инородческих
ведомства: Мелецкое и Кызыльское. Чулымские татары
(мелетцы) проживали на севере Ачинского округа по
течению р. Чулым. Как кочевые инородцы они не были
наделены землей. В 1860-е гг. губернский землемер
только примерно обозначил пункты их улусов, и всю
землю между улусами они считали своей. Здесь располагались их рыбные ловли, кедровники, выгоны для скота, пашни. Земледелием занимались не все: из 16 улусов
(899 чел.) только в 5 – 102 хозяйства (624 чел.). Земледелие, если судить по размерам запашки, не было их основным занятием (наделы составляли в среднем по
3,3 дес. на 1 хозяйство). Они занимались также скотоводством, рыболовством и охотой. В остальных 11 улусах (75 хозяйств) основу существования составляла зверопромышленность и другие промыслы. Лиц других
сословий среди них проживало только 24 чел. При таком
положении вещей земельной тесноты не было и, соответственно, земельных споров не возникало.
Однако чулымцы проживали не только в инородческих улусах, но и в крестьянских деревнях Большеулуйской волости (52 хозяйства, 328 чел.). Собственно
улусы чулымцев здесь находились до того, как возникла крестьянская волость. Все они держали скот, большинство также имело небольшие пашни (по 3,4 дес.), а
многие занимались еще охотой и рыболовством. Судя
по сообщениям губернских чиновников, ни одно из
этих занятий не было для них основным и лишь комплексное хозяйство обеспечивало существование.
Южнее чулымцев жили кызыльцы. 6 их улусов располагались по течению р. Чулыма (634 чел.) среди рус-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ских селений Большеулуйской и Покровской волостей.
По образу жизни и источникам своего существования,
по заверениям губернских чиновников, они ничем не
отличались от русских крестьян: занимались охотой,
рыбной ловлей, извозом, скотоводством и земледелием
(по 4,4 дес. на 1 хозяйство).
Русское население в конце XIX в. здесь уже было
довольно значительным, свыше 1 000 хозяйств. Средняя запашка Ачинских крестьян составляла около
13,6 дес. на 1 хозяйство. Наделы крестьян и инородцев
располагались чересполосно. Нередко это приводило к
земельным спорам в селах Бирилюсском, Кумырском,
Шуточочкином. Причинами раздоров служили пашни,
покосы или участки дровяного леса.
40 улусов кызыльцев располагались между р. Урюп
и р. Б. Июс (5 540 чел.). Их основным занятием было,
конечно, скотоводство, земледелием занималось только
около половины хозяйств, и пашни держали небольшие
(по 2,6 дес. на 1 хозяйство). Некоторые семьи также
промышляли зверя и рыбу [3. Л. 32–37, 48–49, 86]. Несмотря на то, что кызыльцы проживали достаточно
компактно, в их владения вклинивались угодья крестьянских обществ. Постепенное расширение хозяйств и
тех и других приводило к возникновению поземельных
споров. Так, в конце XIX в. спорили инородцы Можарского улуса и крестьяне деревни Корниловской из-за
рыбной ловли на Белом озере и из-за участка дровяного
леса; крестьяне деревни Парнинской и инородцы Косоложинского и Усть-Парнинского улусов – из-за пашен
и сенокосов в инородческих дачах [4. С. 77, 98–101].
В Минусинском округе проживали тюркские и
отюреченные самодийские и кетские народы, которых
сейчас называют хакасами [5]: кызыльцы, качинцы,
койбалы, сагайцы и бельтиры (28 499 чел.) По инородцам здесь приведены данные губернских чиновников
из дела 1899 г. [3]. Очевидно, что данные С.К. Патканова более полные, но сопоставимые. Он определяет
численность хакасов в Минусинском округе –
29 756 чел., а в селениях крестьян – 2 526 чел., численность пришлого населения в волостях – 146 529 чел. [6.
С. 358–359]. Небольшая часть хакасов (около 2 886 чел.)
обитала на правом берегу р. Енисея, там, где располагались селения крестьян и казаков. Оседлые инородцы
были наделены землей и жили в 40 селах (1 735 чел.)
всех волостей Минусинского округа. Так же, как и крестьяне, они занимались хлебопашеством и скотоводством. Только пашни у них были поменьше: от 4 до
10 дес. на 1 хозяйство (средняя запашка минусинского
крестьянина составляла 13,5 дес.), а скота они держали
побольше.
Кочевые инородцы (1 151 чел.) землей наделены не
были и проживали в селениях крестьян и казаков (в
53 селах) так же, как и оседлые инородцы во всех волостях Минусинского округа. Основным занятием кочевых инородцев было скотоводство, они держали лошадей, крупный рогатый скот, овец. Пашню имели
почти все, но очень небольшую (по 2 дес. на 1 хозяйство), сено заготавливали незначительно, однако нуждались в обширных выгонах для скота. Второстепенное
значение, а для некоторых хозяйств основное, имели
промыслы: охота, рыболовство, извоз, пчеловодство и
др. Многие семьи кочевников не имели своего хозяйст-
ва и нанимались в пастухи к крестьянам и казакам. Конечно, земельная неустроенность кочевых инородцев
создавала почву для конфликтов, но поскольку коренное население пока не очень нуждалось в пашнях и
покосах, то и земельных споров было немного. В частности, казаки сагайской волости жаловались, что моторцы рубят в их дачах лес на продажу.
Большинство кочевых хакасов (25 613 чел.) компактно проживало на левом берегу р. Енисея и находилось в ведении двух инородческих ведомств: Абаканском и Аскызском. Однако граница между инородческими ведомствами и крестьянскими волостями проходила не ровно по р. Енисею: то на одном, то на другом
берегу земли их соприкасались; там и имели место поземельные конфликты, сопровождавшиеся просьбами к
губернскому начальству. Так, Абаканские инородцы
спорили из-за грани между их землями с крестьянами
деревни Кривенской Шушенской волости. Аскызские
инородцы выясняли принадлежность сенокосных участков с казаками деревни Монокской Бейской волости.
Этот спор сильно затянулся и достаточно долго привлекал к себе внимание губернского начальства [4.
С. 81, 86, 96–98].
По указу от 1 декабря 1775 г. Абаканской управительной конторой казакам были предоставлены пустопорожние государственные земли по р. Моноку (приток р. Абакана) при деревне Бейковой. Между тем, на
этих землях обитали кочевые инородцы (бельтиры),
постепенно переходящие к оседлому образу жизни. В
1871 г. в этих местах проживало: казаков – 156 чел.,
крестьян – 43 чел., инородцев оседлых – 13 чел., кочевых – 633 чел. Сразу же возникли споры и жалобы друг
на друга. Казаки просили наделить их еще большим
количество земли, крестьяне – наделить их отдельно от
казаков, а инородцы указывали на то, что земли эти
принадлежат им и казаки стесняют их в землепользовании. На место неоднократно высылались чиновники
межевого управления, но дела решить не могли.
В 1885 г. была проведена съемка всех земель и представлен проект полюбовного размежевания, который
не устроил всех. После многочисленных споров и жалоб межевые чиновники составили комбинацию, при
которой казаки и крестьяне из казаков оставались на
правом берегу р. Абакана, а крестьяне и инородцы с
1891 г. должны были переселиться на левый берег.
28 июня 1886 г. полюбовный акт был подписан и утвержден генерал-губернатором Восточной Сибири.
Однако, по всей вероятности, инородцы, не умеющие
читать, знали не все нюансы этого соглашения и с
1891 г. спор разгорелся с новой силой.
Действительно, часть инородцев и крестьяне после
размежевания ушли вверх по Моноку, а часть инородцев осталась и продолжила спор с казаками. Предметом споров являлись два участка «Сухой степи»: Сарын-Кол и Соринский.
Р. Абакан в своем течении на левом берегу давала
рукав – Байкалиху, образуя длинный остров, этот участок земли и назывался Сарын-Кол. Казаки считали этот
рукав р. Абаканом и соответственно этот остров частью
своих земель по правому берегу реки. Инородцы, напротив, видели этот участок частью левого берега и считали, что граница идет вдоль острова. Судя по донесению
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
крестьянского начальника 5-го участка Минусинского
округа, дело было так: после размежевания казаки захватили этот участок, но инородцы проигнорировали это
обстоятельство и выкосили спорный надел, на что казаки пожаловались земскому заседателю, тот приказал
инородцам спорный надел вернуть как лежащий по левую сторону от р. Абакана. Однако казаки в долгу не
остались и стали препятствовать инородцам пользоваться этой территорией, в частности запрещали рубить лес,
отбирали топоры, сани и пр. Так, к 1897 г. тяжба вновь
потребовала внимания губернского управления.
Спорный участок Соринский, по произведенному
землемером Поповым расследованию, располагался
смежно с участком Сарын-Кол на левом берегу р. Абакана, занимая полосу по обе стороны ключа Соринского,
впадающего в Байкалиху, между Байкалихой и дачей
Абаканского железоделательного завода. В 1879 г. казачьим землемером Громадзким этот участок был отведен во владение хорунжего Байкалова как офицерский
участок (250 дес.) и зафиксирован в полюбовном акте
1886 г. Инородцы законность этого надела не признавали и требовали вернуть участок в их владение.
Интересы инородцев в этом деле представлял их доверенный – Николай Михайлович Амзараков, инородец
Дальне-Каргинского рода. Он был неграмотен, но вероятно
обладал определенным авторитетом. Доверие ему Аскызских инородцев было выражено в двухстраничном документе, где в частности указывались его права и обязанности в качестве доверителя: «Вы можете подавать прошение
и заявления по начальству, выслушивать решение и повестки делать резонные возражения – одним словом, что по
сему делу потребуется. …Вам верим, спорить и прекословить не будем, в том и подписуемся. Разных родов инородцы» [7. Л. 10]. Затем на листе располагались подписи рядовых граждан управы и 4 подписи родовых старост: Сандыкова, старосты Карачерского рода, Шебуракова, старосты
Ивушерского рода, Чудогашева, старосты Кивинского рода, Кургашева, старосты Кийского рода.
Амзараков бомбардировал губернское управление
ходатайствами о вводе в беспрепятственное владение
инородцев описанных угодий и аргументировал это довольно просто: «...так как ими пользовались с древних
лет инородцы – наши предки, казаки же не имеют никаких прав касаться левого берега р. Абакана» [7. Л. 8].
В 1900 г. енисейская казенная палата, отвечая на
запрос губернского управления, сообщила, что не
смогла обнаружить дело об отводе участка земли хорунжему Байкалову. Однако, несмотря на это, тяжба
закончилась неожиданно. Спорные участки были оставлены за казаками на основании полюбовного соглашения 1886 г. 30 января 1901 г. крестьянский на-
чальник 5-го участка Минусинского округа ознакомил
Н.М. Амзаракова с окончательным решением по этому делу [7. Л. 1–27].
На этом закончилась поземельная тяжба, но не закончились конфликтные отношения монокских казаков и
инородцев, как это видно по другому делу. 9 сентября
1901 г. крестьяне деревни Иудинской Бейской волости
обратились в губернское управление с просьбой разрешить им построить оросительную канаву от р. Абакана до
их угодий с тем, чтобы превратить их голодную степь в
хлеборобные поля. Между их землями и р. Абаканом располагались пашни и выгоны бельтиров и казаков. Канава
должна была занимать 10 саженей в ширину и проходить
3 версты через скотский выгон Монокского общества и
4 версты через земли инородцев.
Соответственно, для ее устройства, кроме санкции начальства, требовалось разрешение инородцев Аскызской
управы и казаков деревни Монокской. Инородцы, у которых этот участок частично был занят под пашни, оказались
также заинтересованы в устройстве канавы и уже 27 сентября дали разрешение на ее постройку. Однако монокские
казаки упорно отказывались давать такое разрешение.
Объясняя свой отказ крестьянскому начальнику 5-го участка Минусинского округа, они высказывали опасения, что
в канаве будут тонуть скот и малые дети, что канава размоет их песчаную почву и что инородцы смогут даже выжить
их с этой земли, а крестьяне д. Иудиной к ним с этой
просьбой не обращались. Так, в тексте приговора Монокского общества оросительное сооружение для иудинских
крестьян неожиданно превратилось в посягательство инородцев на их территорию. Безусловно, на такое антагонистическое отношение повлияла только что закончившаяся
поземельная тяжба. Но, судя по всему, это дело кончилось
не в пользу казаков, т.к. енисейский губернатор 8 декабря
1901 г. просил крестьянского начальника еще раз разъяснить Монокскому обществу суть дела и, если они опять не
дадут согласие, грозил отчуждением необходимых для
устройства канавы земель [8. Л. 6–17].
В целом монокский конфликт дает представление о
том, насколько запутанным было землеустройство в
Сибири в конце XIX в. и как оно отражалось на межэтнических отношениях. В целом в Енисейской губернии
поземельные отношения между коренным и пришлым
населением во второй половине XIX в. не часто осложнялись конфликтами. Эти конфликты не выходили за
рамки судебных тяжб и мелких бытовых столкновений.
При этом необходимо отметить, что поземельные споры отражали процессы, характерные для Сибири этого
времени: оседание кочевых инородцев и постепенное
расширение территории пришлого населения за счет
бывших кочевий инородцев.
ЛИТЕРАТУРА
1. Кабузан В.М. Эмиграция и реэмиграция в России в XVIII – начале XX века. М.: Наука, 1998.
2. Первая всеобщая перепись населения Российской империи. Енисейская губерния. СПб., 1904. Т. 73.
3. Дело об изменениях действующих узаконений об инородцах. 1899 г. // Архивное агентство Красноярского края (ААКК). Ф. 595. Оп. 30. Д. 1204.
4. Материалы по исследованию землепользования и хозяйственного быта сельского населения Иркутской и Енисейской губерний. Иркутск:
Типография К.И. Витковской, 1893. Т. 4, вып. 2.
5. История Хакасии с древнейших времен до 1917 г. М.: Наука, 1993.
6. Патканов С.К. Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев. СПб., 1911. Т. 2.
7. ААКК. Ф. 595. Оп. 30. Д. 247.
8. ААКК. Ф. 595. Оп. 30. Д. 717.
Статья представлена научной редакцией «История» 20 декабря 2007 г.
66
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 093.6
Н.В. Литвина
ВИЗУАЛЬНО-АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ СТАРООБРЯДЧЕСТВА
Дается краткое определение предмета и области исследований визуальной антропологии. Описаны особенности видеосъемки в
старообрядческой среде, основные тематические блоки видеоархива старообрядчества в МГУ и состав видеофонда верхокамского
старообрядчества. Анализируются некоторые проблемы визуально-антропологического исследования.
Работы в области визуальной антропологии в нашей
стране начались сравнительно недавно (в конце 1980-х гг.)
в Москве (МГУ им. М.В. Ломоносова, Институт культурного и природного наследия, Лаборатория визуальной антропологии ИАЭ РАН, Центр социальной антропологии
РГГУ), Томске (Музей археологии и этнографии ТГУ),
Новосибирске (лаборатория визуальных информационных систем ЦНИТ НГУ и Центр визуальной антропологии кафедры ЮНЕСКО НГУ), Екатеринбурге (Этнографическое бюро). До настоящего времени происходит методическое оформление этой научно-практической деятельности, а число ее профессиональных приверженцев
не превышает трех десятков.
Под предметом визуальной антропологии чаще всего понимают «создание и анализ этнографических
фильмов» [1. С. 1]. В 2000 г. был издан единственный
переводной учебник по визуальной антропологии, а
также исторический обзор зарубежной визуальной антропологии [2, 3]. Название одной из глав учебника
К. Хайдера – «Целостные люди и целостные образы в
целостных действиях» – определяет суть методики визуальной антропологии, которая во многом схожа с
этнографическими методами исследования. Это «вживание в культуру, проникновение в ее “символический
мир” путем обретения общего опыта и нахождения
общего языка с ее представителями» [4. С. 1].
Единственная монография по проблемам визуальной антропологии, вышедшая в первом отечественном
центре, целенаправленно занимающемся теорией и
практикой этого научного направления, принадлежит
Е.В. Александрову. Автор значительно расширяет область исследований: «В визуальной антропологии, как
правило, важным оказывается не производство единичного фильма, а создание комплекса материалов, в
совокупности нацеленных на формирование многоаспектного представления о состоянии отображаемой
культуры. Это направление является новым и для архивистики, и для источниковедения» [5. С. 19].
Видеофиксация в старообрядческой среде сопряжена с несколькими не всегда преодолимыми трудностями. Во-первых, не каждая община дает согласие на видеосъемку, но даже если и соглашается, то чаще всего
не позволяет присутствовать на молениях, к тому же
каждый старовер всякий раз заново решает принять ли
участие в съемке в зависимости от настроения, самочувствия, а чаще от того, что услышит в общине или
прочтет. Во-вторых, чаще всего в работе невозможно
использовать дополнительные технические средства –
выносные микрофоны, осветительные приборы и т.п.
Введение дополнительных технических ресурсов может спровоцировать запрет на съемку вообще либо
участники съемки будут чувствовать себя скованно,
отвечать односложно.
Таким образом, съемки осуществляются преимущественно в тех старообрядческих районах, где полевые
исследования проводятся не один год и уже возникли
доверительные отношения. Богатые возможности для
видеосъемок в Верхокамье были обеспечены 20-летней
работой экспедиций МГУ в этом регионе [6. С. 40–70],
а также стремительным угасанием традиции, благодаря
чему запрет на фото- и видеосъемку встречается все
реже. В других регионах визуальным антропологам
приходится работать с учетом целой системы запретов,
принятых в той или иной общине. Например, община
федосеевцев Южной Вятки предупредила, что официально разрешить съемку отпевания они не могут, но
если визуальный антрополог «возьмет грех на себя», то
и запретить они также не могут. Пришлось взять грех
на душу. Недоступными для съемки по сей день остаются филипповские общины Южной Вятки, а в общинах часовенных-духовных Горной Шории (съемки
здесь ведутся с 2002 г.) под запретом видеофиксация
молений и обрядов.
Съемочная группа обыкновенно состоит из двух человек: видеооператора и интервьюера, хотя в последнее время появились исследователи, объединяющие
эти функции.
На протяжении последних десяти лет многие этнографы и фольклористы берут в экспедиции видеокамеры
и осуществляют съемки. Как правило, цель таких съемок – дополнительная запись информации, например о
порядке и технологии снаряжения в традиционный костюм, о содержании семейных фотоальбомов и др. То
есть у исследователей появляется дополнительный визуальный полевой дневник, фрагменты которого потом
могут демонстрироваться в качестве иллюстративного
материала к научному докладу. Такие видеоматериалы
обычно содержат ценный материал, но они не систематизируются, не архивируются и редко публикуются, а
значит, могут служить только авторам.
Видеофонд традиционной культуры старообрядчества археографической лаборатории, хранящийся в
лаборатории видеокомпьютерных технологий ЦНИТ
МГУ, по приблизительным подсчетам составляет около
500 часов видеозаписей (1993–2006 гг.), снятых в Верхокамье, Молдавии, в Ставропольском и Краснодарском краях и на Южной Вятке. Кроме того, сотрудники
лаборатории продолжали формирование старообрядческого видеофонда на территории Горной Шории и Челябинской области совместно с исследователями Архива РАН, СО РАН, ИЭА РАН, музея Истории МГУ,
что составляет еще около 150 видеочасов. На основании этих материалов смонтировано 22 фильма.
Телевизионные съемки стали частью программы
исследований комплексных археографических экспедиций МГУ (руководитель И.В. Поздеева) с 1993 г.
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
благодаря сотрудничеству с группой лаборатории видеокомпьютерных технологий ЦНИТ МГУ (руководитель Е.В. Александров). Съемки проводили сотрудники
ЦНИТ МГУ Л.С. Филимонов, А.Ю. Горячев и
Е.В. Александров, а также сотрудники экспедиции,
прошедшие обучение в ЦНИТ МГУ, Н.В. Литвина,
И.С. Куликова, К.И. Зорина, Е.В. Литвяк.
В 1993 г. И.В. Поздеева (руководитель археографической лаборатории истфака МГУ) впервые организовала экспедицию с видеогруппой в старообрядческие поселки Краснодарского края и Пермской области. Именно
в этой экспедиции был заложен основной принцип видеофиксации традиционной культуры старообрядчества – полная съемка события от начала до конца, а также
сложились основные тематические блоки:
– длительные интервью с наиболее грамотными
членами общин (в основе которых лежат темы книжности, история согласия, история общины, история семьи,
рассуждения о вере);
– полная видеосъемка богослужений и обрядов (выбор сроков выезда в связи с Великими праздниками
или организация молений по просьбе экспедиции);
– видеосъемка существующих ремесел.
С 1993 г. практически все экспедиции археографической лаборатории МГУ включали видеогруппу или
визуального антрополога, а все видеоматериалы откладывались в фондах. С 1996 г. визуальные антропологи
стали все чаще жить в гостях у старообрядцев по нескольку дней. Видеофонд пополнился материалами о
повседневной жизни староверов, которые можно отнести к следующему тематическому блоку.
Замечательным примером длительных визуальноантропологических работ в составе комплексных экспедиций является верхокамский видеофонд, который является наиболее значительным в отношении длительности
и регулярности полевой работы, количества отснятого
материала, полноты отображения традиционной культуры. Как доказывают работы исследователей различных
специальностей, традиционная культура старообрядчества Верхокамья еще в 1970-х гг. существовала во всей
полноте, что определялось уровнем сохранности отдельных ее элементов: книжности, устной традиции,
ремесла, молитвенной практики и других. Несмотря на
быстрое оскудение традиций верхокамского старообрядчества, визуальным антропологам удалось зафиксировать многие элементы местной традиции.
В Верхокамье при участии съемочной группы произведено 33 выезда с общим сроком работы не менее
500 дней. На 2006 г. видеофонд Верхокамья содержит
320 часов; в него вошли: около 150 бесед и интервью,
из которых порядка 15 коллективных, 30 сюжетов индивидуальной ремесленной деятельности, 10 – коллективных сельскохозяйственных работ, 7 – богослужения
и совершение обрядов в белокриницких храмах на территории Верхокамья, 15 сюжетов – моления, крещения
и отпевание в общинах беспоповцев. В видеоархив вошли материалы местных музеев и выступления в сельских клубах, интервью с представителями местной интеллигенции и администрации и др. Съемки проводились в двух городах (Очер, Верещагино), восьми селах
(Сепыч, Соколово, Кулига, Мысы, Сива, п. Северный
Коммунар, Кониплотино, М.-Сива) и семнадцати де68
ревнях. В большинстве домов видеогруппа работала не
один сезон. Например, материал о духовнице «деминского» собора Евдокии Александровне Чадовой, с которой сегодня, пожалуй, никто в районе не может
сравниться в знании традиционной книги и богослужения, составляет около 60 часов, снятых в двадцати
восьми экспедициях. Это съемки молений «деминского» собора в ее доме, описание соборной библиотеки,
рассказы Евдокии Александровны о себе, пение духовных стихов, работа в поле, сюжеты обыденной жизни и
многое другое.
Идея «видеомониторинга культуры» старообрядчества оформилась в 1997 г., в основе ее – расширение
задач использования полевого видеоматериала [7.
С. 56–60]. Полевой видеоматериал предполагалось использовать для создания не только так называемых
визуально-антропологических фильмов, но и разного
рода образовательных фильмов и программ, а также
для проведения научных исследований. Кроме того, в
это время осуществлялись попытки создания базы данных визуального фонда старообрядческой культуры,
которая так и не была заполнена [8. С. 72–76].
Относительно небольшое количество фильмов на
темы старообрядческой культуры в сравнении со значительным объемом видеофонда объясняется не только
техническими проблемами, нерасторопностью авторов,
недостаточностью стимулов для производства визуально-антропологических фильмов (малой востребованностью, коротким фестивальным сроком «проката», скорым пресыщением публики образами старообрядчества
одних и тех же нескольких регионов и т.д.), но и тем,
что большая часть материала не подходит для создания
фильмов. Это означает, что на видео много продолжительных интервью, большинство сюжетов дублируется – моления, сельскохозяйственные работы, выпечка
хлеба и др. Накопленный визуальный материал далеко
не всегда перерастает в фильм, однако и в статусе исторического источника не задерживается.
Если мы говорим о том, что эти визуальные материалы – продукт полевых визуально-антропологических исследований и фактографическая база для
проведения дальнейших исследований, то необходимо
рассмотреть их недостаточную полноту. В своей работе визуальные антропологи снимают верхние, «зримые», доступные слои культуры. Если же культура закрытая (или полузакрытая, как в случае со старообрядцами п. Килинск Горной Шории), она явно не пускает в
свои точки восхождения.
Как быть с тем, что исследователи в буквальном
смысле «не видят», а значит, не имеют возможности зафиксировать сакральные, глубинные стороны культуры?
Или что делать с тем, что зритель видит больше,
нежели есть на самом деле, и начинает относиться к
видеоматериалу как к продукту творчества, а значит,
допускает свое зрительское самовыражение, «вчитывание» в визуальный текст. Визуальный антрополог может жестко структурировать («высушить») материал
при помощи четкого использования визуальных правил: общий, средний, крупный планы и среда, в которой происходит то или иное событие; структурировать
содержание: разбить обряд на составные части, жестко
использовать вопросник. С таким материалом проще
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
будет работать – проводить сравнения и делать выводы. Если же визуальный антрополог впускает в свой
материал жизнь со всеми нестроениями, да еще и себя,
такого как есть, материал теряет «науковидность», становится похожим на кино и зритель легко может поддаться «провокации», не заметить видимого, увидеть
нечто свое.
Другая тема – что делать с тем, что снять невозможно,
т.к. событие происходит слишком спонтанно, существует
просьба не снимать, у героев появляется очевидная реакция на камеру. Здесь помогают полевой дневник, фотоаппарат и диктофон. Первые два из этих дополнительных
средств полевого визуально-антропологического исследования избыточно субъективны.
Вот два примера: первый фрагмент видеозаписи
длинного разговора с дедом Лаврином, насыщенный
вербальной информацией, визуально скудный [9.
С. 19–20, 22–23]. Средний и крупный план сменяются в
зависимости от нюансов реакции героя во время повествования. Дед сидит, почти не меняя позы, эмоционально сдержан.
Второй – фрагмент полевого дневника, описывающий последнюю встречу с Лаврентием Евграфовичем и
его женой [9. С. 25]. В спешке прощания в последний
вечер экспедиции видеокамера не использовалась.
С визуальной точки зрения материал мог бы получиться интересным и эмоциональным, вербальное содержание такого материала не усыпляло бы зрителя как в
первом фрагменте, и такая съемка вполне годилась бы
для использования в фильме. Жаль только, что этот
фрагмент жизни не был снят.
Резюмируем это краткое вступление к фрагментам
так: слишком многое о культуре мы узнаем со слов
героев-информантов, большая часть визуальноантропологических материалов о старообрядчестве –
это рассказы о жизни вместо жизни, т.е. то, что в источниковедении называется термином «нарратив».
ГШ-2003. Килинск. Видео.
Фрагмент разговора с Лаврентием Евграфовичем
Каракуловым (1931 г.р.) на крытом высоком крыльце
его дома. Лаврентий Евграфович в рабочей одежде и
шляпе сидит на табурете в углу: нога на ногу, руки
сложены на груди. Говорит тихо, но разборчиво. Мы с
Иваном Бойко – напротив, на лавке. Во время беседы
начинается дождь с грозой.
Н. Литвина: А как научиться по-человечески Писание толковать?
Лаврентий Евграфивич: Ну, вам сразу это, конечно,
трудно понять. Нужно сначала человеку быть начитанному, и потом понимать. Я уж, как сказать, занимаюсь этим
делом пощти с детства, можно так сказать, но всё равно
слабо. Тут всё-таки нужно хорошо понимать, растолкавывать. Там написано так, а понять можно так и эдак.
Н.Л.: Ну, вот отчего чувственники получились,
ведь по одним книгам толкуют?
Л.Е.: Одно и то же, одни и те же книги, всё. Вот там
вот написано. Вот из книг, вам бы прочитать, вы бы и
сами поняли, скажем, там как Последнее Время придёт,
ну, придут пророки Илия и Енох, Иоанн Богослов и
ещё кто-то. Это для примера я говорю, это так написано. Они это поняли, как что за действительность. А
там, в других книгах написано, что не они сами придут,
а ихно пророчество, ихны книги, ихны бытия. Они говорят: «Мы понимаем так, как написано», вот. Теперь
вот, там тоже есть, написано: в Последнее Время придёт, значит, Антихрист будет ходить по народу, писать
цифры на лбу – шесот шейсят шесть, вот. Это нужно
понимать. Ну, какой Антихрист? Он же не пойдёт,
скажем, ну, пусь бы какая-то чёрная сила шла, вот, писала бы каждому. Это люди не допустят, и власти не
допустят. Скажем, антикоммунист вы знаете ведь, что
такое? Значит – против коммунизма. Вот. Антихрист?
То же самое. Кто против Христа идёт, значит вот. Если
я не верую, я и есть Антихрист, значит против Христа.
Вот мы… В книгах, вот мы и есть Антихристы, если я
не верую, я отказался – всё. А они понимают, что нет,
какой-то там придёт, как будто бы в Иерусалиме какойто он строит там себе престол, там будет царствовать.
Но это есть написано к этому. Там же в Израиле в Иерусалиме же всё началось, Исус Христос там же был,
распялся. Вот, первая Святыня, первое Божество появилось в Израиле, в Иерусалиме, а потом Оно пошло по
другим сторонам. И первое отступление, стали отступать от веры, опять же в Иерусалиме. Вот первые там
получились люди против Христа, то есть Антихристы,
вот они там. Ну, как начальство или прочие отказались
от этого ото всего. Вот и в книгах там написано, что
Антихрист в Иерусалиме строит престол себе, то, другое, ну, то есть – власти. А они это понимают в прямом
смысле, как чувственно. Вот у нас разница. А мы, ну,
как, наши это не признают. Нужно как духовно понимать. Всё: и там молятся, и книги одно и то же, и служба, и всё. Всё одно и то же, а вот понятие. А там написано, если разногласие в людях есть, ну, вобщем, воедино не могут… Вот, скажем, вы так понимаете, я –
иначе. Значит, мы должны – я с вами не должен быть
вместе или вы – со мной. А так всё одно и то же у нас
за исключением этого.
<…>
Вот я был зимой там, у Митрофана (Митрофан
Кондратьевич Козлов, наставник общины старообрядцев часовенных-духовных. Славится строгими требованиями к общине. – Н.Л.), он со мной разговаривать…
Н.Л.: Не стал?
Л.Е.: Пощти не стал. То, что я пенсию получаю.
Так я тридцать лет отйишачил, в шахте работал и лес
рубил, на тяжёлых работах на всяких. А получали-то в
конце войны, после войны там всего ничего, выходных-то даже пощти не давали. По десять, по двенадцать часов работали, а кормиться, ну, чем, дома картошкой. Считай, задаром работали. А там есть, написано в книгах, в двух даже. Одно место там написано:
почему ты работал, говорит, и уходишь когда на отдых,
отказываешься от своих заработанных средств, то если
они тебе не нужны, то их возьми и раздай требующим – сиротам, вдовам, старым, калекам, инвалидам.
Видишь. Понятия разные у нас. Он говорит наотрез:
«Ты от Антихриста получаешь, значит, ты сам такой
же». Конечно, если, скажем, это есть, написано: если у
меня, я ещё молодой, у меня силы, в достатке живу, ну,
капитал позволяет меня, кроме этого можно жить, всё,
да ещё на эти деньги, скажем, я роскоши какие-то
справляю, или пьянствую, или ешо что. Вот это другое
дело, такому и грешно получать, не положено. А если
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вот мы счас с бабкой работать не можем, помогать некому, если мне не получать, значит. Ну, пока мы могли,
молоды были, скота прикармливали, мясо продавали,
ну, там, картошка, то, другое, орех готовил, продавал.
Можно было кормиться, я не получал.
Н.Л.: И вы тогда не получали пенсию?
Л.Е.: Не получал. Мне было чем кормиться, охотой
занимался, соболей ловил. А счас я никуда, беспомошный. Нужда заставила. Но я ни на пьянку, никуда,
по прямому назначению – купить муки, крупы, то, другое. И ещё что: огород вот надо огородить, спахать вот
надо, наймую, прошу. Люди поработают, я плачу. Самто не в состоянии уже работать, семисят три года, да и
здоровье-то плохо. Вот тот раз, пошёл, меня солнцем
прихватило, и там я свалился. Вот вщера маленько отдыхался, сёдня тяпали маленько картошку.
Из полевого дневника Н. Литвиной.
2005 год. 14 июня. Вторник. День отъезда.
Интенсивно гремело и черная туча вроде как наползла на полнеба, поэтому, когда я проходила мимо
Лаврина, то решила не отвлекать. Он и бабуля, как
угорелые, с вилами по полстога носились по двору и
метали сено под крышу.
К Лаврину зашла уже вовсе под вечер. Гроза так и
прошла мимо. Он к тому времени успел проверить
мордушку и набрал кучу мелкоты, только один серебряный. Бабуля потрошила все эти «семечки» в очках.
Одну рыбешку она изрезала и отправила в тазик с
требухой. Оказалось, что это негодная рыба, которая
называется усач или усатый, сказали ее шорское название, которое я не запомнила. (Шорцы ее едят.) У
этой рыбы пять перьев, кроме того, она плавает –
извивается, неприятно. «В книгах написано», что дозволено есть рыбу, у которой семь перьев, а птицу, у
которой пальцы расположены крестообразно, а у которой под углом (вороны, например) – нельзя. Еще он с
тоской вспомнил, что раньше рыбы было полно, тайменя, хариуса.
Я на прощание пожелала им здоровья, а Лаврин сказал, что к старости цветок вянет, некрасивый делается,
а потом совсем чернеет и сохнет, ничего не изменить.
Исследователям рассказывают не только о делах
прошлых, но и о взаимоотношениях, о существующих
правилах, о том, как следует вести себя на охоте, как
прошла свадьба внучки, о многом, что составляет реальную жизнь. У визуальных антропологов не всегда
хватает терпения, времени, сил, электрической энергии
и пленки для того, чтобы найти возможность увидеть
эту жизнь своими глазами через объектив. А в результате антропологи могут дополнить рассказы героев
своими рассказами, повествовательными и аналитическими, но на пленке остается только крошечная часть
той действительности, которая соприсутствовала исследователям «в поле» или произошла потом, после
всегда краткой экспедиции.
Существует мнение, что исследователям визуальноантропологические материалы их коллег не особенно
нужны. И не только из-за недостаточной полноты или
потому, что их слишком неудобно структурировать, но
и потому, что они не свои собственные. Возможно,
поэтому они с таким трудом используются в качестве
настоящего исторического источника. И тем не менее,
университетский видеофонд старообрядчества открыт
для широкого круга исследователей.
ЛИТЕРАТУРА
1. Христофорова О.Б. Программа курса «Визуальная антрпология» // Фольклор и постфольклор: структура, типология, семиотика. М.:
RUTHENIA.RU, 2003. Режим доступа: http://www.ruthenia.ru/folklore/hristoforova1.htm, свободный.
2. Хайдер К. Этнографическое кино. М.: ИЭА РАН, 2000.
3. Рокитянский В.Р. Визуальная антропология: частное расследование. М., 2000.
4. Христофорова О.Б. Полевые методы в визуальной антропологии // Фольклор и постфольклор: структура, типология, семиотика. М.:
RUTHENIA.RU, 2003. Режим доступа: http://www.ruthenia.ru/folklore/hristoforova3.htm, свободный.
5. Александров Е.В. Опыт рассмотрения теоретических и методологических проблем визуальной антропологии. М., 2003.
6. Поздеева И.В. Верещагинское территориальное книжное собрание и проблемы истории духовной культуры русского населения верховьев
Камы // Русские письменные и устные традиции и духовная культура. М., 1982.
7. Александров Е.В. Видеомониторинг культуры: от лицевой летописи к виртуальной информационной среде // Материальная база сферы культуры. М.: Изд-во РГБ, 1997. Вып. 1.
8. Александров Е.В., Петров А.В. База данных образовательной аудиовизуальной информации визуальной антропологии: исходные позиции и
решения // Материальная база сферы культуры. М.: Изд-во РГБ, 1997. Вып. 1.
9. Бойко И.В., Литвина Н.В. Чулеш и Килинск, XXI век. Межкультурная коммуникация староверов-беспоповцев, челканцев и шорцев. Полевые материалы 2001–2005 гг. М., 2005.
Статья представлена научной редакцией «История» 24 ноября 2007 г.
70
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 53(092)(571.16)
Г.В. Майер, С.Ф. Фоминых
Д.Д. ИВАНЕНКО В ТОМСКЕ (1936–1939 гг.)
Рассмотрен томский период жизни, научной и педагогической деятельности выдающегося отечественного физика-теоретика
Д.Д. Иваненко.
Научная биография выдающегося отечественного
физика-теоретика Дмитрия Дмитриевича Иваненко
(1904–1991) тесно связана с Томском и Томским университетом. Судьба свела его с Сибирскими Афинами,
как принято называть этот сибирский город вот уже
более 100 лет, в силу трагических событий середины
30-х гг. XX в.
Убийство в Ленинграде С.М. Кирова повлекло за
собой массовую высылку из этого города представителей интеллигенции дворянского происхождения. Среди
тех, кто вынужден был покинуть северную столицу,
был и Д.Д. Иваненко, в то время старший научный сотрудник
знаменитого
Ленинградского
физикотехнического института (ЛФТИ). Его директор, академик А.Ф. Иоффе в 1935 г. дал следующую характеристику молодому ученому: «Дмитрий Дмитриевич Иваненко является одним из крупнейших представителей
теоретической физики в Союзе. Им опубликовано около 30 научных работ, из которых широкую известность
получила предложенная им теория строения атомного
ядра из протонов и нейтронов. Большой научный интерес представляют также его исследования в области
волновой теории материи, квантовой геометрии и ряд
работ по строению элементов и расщеплению атомных
ядер» [1. Л. 3]. В 1935 г. Научный совет ЛФТИ постановил допустить Иваненко к защите диссертации на
степень доктора физико-математических наук, минуя
степень кандидата: «Ввиду большого научного значения опубликованных Д.Д. работ, присудить ему ученую степень кандидата наук за работы по уравнению
Дирака и предложил защищать докторскую диссертацию на основе работ по атомному ядру» [1. Л. 18]. Однако этого не произошло в силу изменившихся обстоятельств. Забегая вперед, скажем, что докторскую диссертацию Д.Д. Иваненко защитил в 1940 г., работая
уже в Уральском государственном университете.
Постановлением ОСО НКВД от 4 марта 1935 г.
Д.Д. Иваненко был осужден на 3 года как «социально
опасный элемент» и выслан из Ленинграда в Карагандинский лагерь (Карлаг). Новым постановлением от
31 декабря 1935 г. он был направлен отбывать ссылку в
Томске. Сам Д.Д. Иваненко считал, что своему освобождению он был обязан С.И. Вавилову [2]. С 1 марта
1936 г. его приняли на работу консультантом теоретического отдела Сибирского физико-технического института (СФТИ) при Томском государственном университете
с окладом в 300 руб. С 1 апреля того же года он стал
получать 400 руб. в месяц. С 1 сентября 1936 г.
Д.Д. Иваненко по совместительству состоял профессором кафедры теоретической физики [3. Л. 1–4].
В Томском университете, как пишет Д.Д. Иваненко в
своей автобиографии, он читал студентам физикоматематического факультета курсы: квантовая электродинамика, теория атомного ядра, космические лучи. Посещение этих курсов сотрудниками теоретического отде-
ла СФТИ и преподавателями-теоретиками «помогло сделать первые шаги по созданию научной группы, развивающей ряд самостоятельных идей» [4. Л. 85. C. 242–243].
Теоретический отдел СФТИ и кафедру теоретической физики ТГУ возглавлял в то время известный советский физик П.С. Тартаковский, направленный в
Томск в 1929 г. из Ленинградского политехнического
института по инициативе А.Ф. Иоффе, лично занимавшегося подбором научных кадров для созданного в
Сибири научно-исследовательского института физического профиля. В Томске П.С. Тартаковский разрабатывал теорию внутреннего фотоэффекта в диэлектриках и проблему пластичности твердых тел. Здесь он
построил законченную квантово-механическую картину этого явления и опубликовал свои результаты в ведущих физических журналах мира [5. С. 92–93]. Как
справедливо отмечают В.Г. Багров и А.И. Потекаев,
появление в ТГУ П.С. Тартаковского, а затем
Д.Д. Иваненко, «стало без преувеличения судьбоносным для томской науки – они “завезли” теоретическую
физику» [5. С. 92–93].
Однако обстановка в то время и в СФТИ, и в Томском университете была довольно сложной. В октябре
1933 г. П.С. Тартаковского обвинили в том, что он «окружил» себя «враждебными элементами», которые
якобы он протаскивал на возглавляемую им в Томском
университете кафедру теоретической физики [6.
С. 414–415]. Он был подвергнут резкой критике.
В 1936 г. и.о. директора СФТИ Н.П. Загорский, выступая на общем собрании работников института по итогам мартовской (1936 г.) сессии АН СССР, обвинил
Тартаковского в формализме и в стремлении теоретического отдела изолироваться от решения практических задач социалистического строительства [7]1.
В марте 1937 г. П.С. Тартаковский покинул Томск и
возвратился в Ленинград. Академик А.Ф. Иоффе писал
ректору ТГУ: «Приглашая проф. П.С. Тартаковского
для работы по кафедре экспериментальной физики в
Ленинградском индустриальном институте, мы рассчитывали на возможность его замены в Томске в качестве
профессора теоретической физики Д.Д. Иваненко. Как
по своей научной квалификации, так и по своей одаренности Иваненко является исключительно ценным
работником, и мы позволяем себе потому рекомендовать его как наилучшего кандидата на остающееся вакантным с отъездом Тартаковского место заведующего
кафедрой теоретической физики в Томском университете. Работы Д.Д. Иваненко по теории ядерных процессов и сил взаимодействия между частицами, образующие атомные ядра, по нашему мнению, могут быть
представлены им в качестве докторской диссертации;
таким образом, он фактически уже имеет все предпосылки получения докторской диссертации» [8. Л. 31].
После отъезда П.С. Тартаковского Д.Д. Иваненко
стал заведовать кафедрой теоретической физики на
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
физико-математическом факультете ТГУ. Однако спустя несколько месяцев приказом ректора ТГУ Б.П. Токина от 26 октября 1937 г. Д.Д. Иваненко был освобожден от должности профессора физико-математического факультета и научного консультанта в СФТИ.
Правда, уже 10 ноября 1937 г. и.о. ректора ТГУ
М.Г. Журавков отменил этот приказ. Д.Д. Иваненко
был снова допущен к научно-исследовательской работе
в СФТИ в качестве старшего научного сотрудника со
ставкой 500 руб. в месяц. Одновременно на него возложили руководство общеинститутским теоретическим
семинаром [3. Л. 54, 56, 63]. С апреля 1938 г. Д.Д. Иваненко вернулся и на преподавательскую работу в качестве старшего преподавателя физико-математического
факультета ТГУ.
Включение Д.Д. Иваненко в работу отдела теоретической физики СФТИ сразу же внесло свежую струю и
значительно усилило его научный потенциал. В отделе,
наряду с изучением ставшей уже традиционной тематики (теория строения диэлектриков, пластичность
твердых тел), стало разрабатываться новое направление – квантовая электродинамика и теория атомного
ядра. В отчете отдела за 1936 г. говорится: «По вопросам строения ядра и квантовой электродинамики получены весьма существенные результаты. В работе по
нейтринной теории света показана возможность получения статистики Бозе из статистики Ферми (при определенных условиях), в работах о тяжелых частицах
найден закон взаимодействия, дана теория массы тяжелых частиц». К работе отдела было привлечено 5 человек студентов-практикантов и дипломников. Всего в
отделе было в 1936 г. закончено и сдано в печать
14 работ [9. Л. 3 об.].
Научная работа Д.Д. Иваненко в Томске была весьма продуктивной. Ко времени приезда в Томск им был
уже выполнен большой цикл работ по теории атомного
ядра. Еще в 1932 г. им была установлена протоннейтронная модель ядра [10]. В СФТИ Д.Д. Иваненко
продолжил изучение взаимодействия частиц в ядре.
Как писал он в своей автобиографии, датированной
6 апреля 1938 г., «последняя проблема получила законченную математическую формулировку в Томске» [11.
Л. 3 об. C. 245]. Наряду с этим, в томский период им
разрабатывалась проблема квантовой электродинамики
и ее различные применения, вплоть до теории космический лучей.
В 1937–1938 гг. основной проблемой, которой занималась часть сотрудников отдела во главе с Д.Д. Иваненко, было построение нейтринной теории света, продолжалась разработка теории атомного ядра. Развитие теории
велось как в направлении разработки методов квантовой
электродинамики, так и в описании основных уравнений
релятивистской квантовой механики и их применении к
атомным ядрам и космическим лучам.
Несколько его работ томского периода было написано совместно с талантливым молодым физикомтеоретиком, выпускником физико-математического
факультета ТГУ А.А. Соколовым, который впоследствии вместе с Д.Д. Иваненко работал на кафедре теоретической физики МГУ. В отзыве о работах А.А. Соколова по нейтринной теории света, написанном в середине сентября 1937 г., Д.Д. Иваненко отметил, что в
72
них дан «наиболее ясный и последовательный анализ
одномерной нейтринной теории света». А.А. Соколов
использовал при этом новый метод квантования уравнения Дирака, развитый им совместно с Д.Д. Иваненко.
«Преодолевая значительные математические трудности, – подчеркнул он, – автору удается построить выражение фотонного поля через нейтринное для случая
трех измерений, удовлетворяющее всем требованиям, а
именно условиям квантования и уравнения де Аламбера. Интересно, что при этом оказалось необходимым
уточнить характеристику нейтрино, приписав последним некий специфический неэлектромагнитный «заряд». Заряд и масса нейтрино отдельно стремятся к
нулю, но отношение их остается постоянным. Условие
когерентности оказываются при этом точно выполненным». В конце отзыва Д.Д. Иваненко сделал вывод, что
работы А.А. Соколова по нейтринной теории света «не
только дополняют имеющиеся результаты, но и существенно обобщают их в математическом и физическом отношении». Таким образом, работы А.А. Соколова по нейтринной теории света не только дополняют имеющиеся
результаты, но и существенно обогащают их в математическом и физическом отношении» [4. Л. 85. С. 242–243].
Резюме на английском языке одной из своих статей,
написанных вместе с А.А. Соколовых и опубликованной в 3-м и 4-м т. «Трудов СФТИ» («О собственной
энергии протонов и нейтронов»), он направил профессору Бристольского университета, члену Английского
королевского общества Н.Ф. Мотту. Осенью 1936 г.
Д.Д. Иваненко получил от него ответ, в котором Мотт
сообщал, что он намерен опубликовать это резюме в
английском журнале, найдя сообщение сибирских физиков «чрезвычайно интересным». В свою очередь английский физик предложил Д.Д. Иваненко написать
статью для помещения ее в «Трудах Английской академии наук» («Proceeding of the Royal Society»). «Мне
кажется, – писал Н.Ф. Мотт, – что Вам следует написать статью в 4–5 раз большую, объяснив точно, как
Вы получаете ряд для энергии взаимодействия между
двумя частицами». 21 октября 1936 г. Д.Д. Иваненко
обратился к директору института В.Д. Кузнецову с
просьбой дать разрешение на посылку статьи профессору Н.Ф. Мотту при одновременной публикации ее на
русском языке.
Однако оценка работы отдела по нейтронной теории света была «не совсем лестная». В «Журнале экспериментальной и теоретической физики» была опубликована критическая статья В.А. Фока, посвященная
совместной работе Д.Д. Иваненко и А.А. Соколова.
Теоретический отдел был подвергнут резкой критике и со стороны руководства института и общественных организаций за то, что его сотрудники не занимались решением задач прикладного характера, не перестроили своей тематики в «направлении непосредственного ответа на нужды социалистического хозяйства» [12. C. 266].
Не остался Д.Д. Иваненко и в стороне от развернувшейся летом 1936 г. кампании против лузинщины
[13. С. 198–220]. Статьи газеты «Правды», появившиеся в июле 1936 г., разоблачали «вредительскую деятельность» академика математика Н.Н. Лузина и поднимали вопрос о «советском научном патриотизме».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В статье «Традиции раболепия», появившейся в центральном партийном органе 9 июля, звучал недвусмысленный призыв «подвергнуть беспощадному осмеянию
и презрением окружить людей, которые с лакейским
подобострастием относятся ко всему, что носит на себе
заграничный штамп». В той же «Правде» 6 августа появляется статья «Достоинство советской науки», которая обращала внимание советских ученых на необходимость повести решительную борьбу с лузинщиной.
«Лузинщина, – писала газета, – еще гнездится кое-где в
советской научной общественности. …От советской
научной общественности требуется величайшая бдительность. Это относится не только к той группе ученых, которая занимается по преимуществу теоретическими вопросами. Еще в большей мере бдительность
требуется от тех советских ученых, работы которых
непосредственно связаны с практикой социалистического строительства». На состоявшихся повсеместно
собраниях научной общественности выступавшие
клеймили тех научных работников, которые публиковали свои статьи за рубежом, и в первую очередь в фашистской Германии.
Такие собрания научной общественности прошли в
сентябре 1936 г. и в Томске. Д.Д. Иваненко выступил
на институтском собрании, где, по сути, поддержал
Лузина, за что подвергся резкой критике. В газете
«Красное знамя» появилась статья «Беспощадно разоблачать конкретных носителей раболепия перед буржуазной наукой», написанная сотрудниками СФТИ
А.В. Светлановым, Н.Ф. Отпущенниковым, К.А. Водопьяновым и П.А. Борисовским. В ней П.С. Тартаковский и А.А. Соколов осуждались за то, как писали авторы, что все их главные научные работы «опубликованы в фашистской Германии». «Профессор Иваненко, – говорилось далее в статье, – совместно со старшим научным сотрудником Соколовым недавно послал
свою научную работу “Нейтринная теория света” для
напечатания в фашистскую Германию. Профессора
Тартаковский и Иваненко считают, что только опубликование работы в буржуазной стране дает ей марку
научности». Статья заканчивалась следующими словами: «Научная общественность университета, надо полагать, не пройдет мимо раболепствующих, чуждых
советской науке позиций профессора Тартаковского и
его единомышленников и резко их осудит» [14].
Д.Д. Иваненко пишет в дирекцию института записку, в которой поднимает важную для советских ученых
проблему публикации своих научных результатов в
зарубежных изданиях. Д.Д. Иваненко выразил свое
несогласие с теми, кто предлагал вообще прекратить
публикацию научных работ советских ученых в зарубежных изданиях. «Поднятые статьями в “Правде” вопросы о печатании трудов весьма актуальны, в частности для советских физиков и нашего Института, – писал Д.Д. Иваненко. – Следует различать, прежде всего,
два независимых вопроса: 1) публикация в Союзе или
за границей; и 2) печатание на русском или иностранных языках» [3. Л. 20].
Он считал, безусловно, необходимым прекратить
печатание работ советских ученых в немецких журналах и признался в том, что и сам совершил ошибку,
направив туда свою статью, написанную совместно с
А.А. Соколовым. Вместе с тем Д.Д. Иваненко категорически возражал против запрета на публикацию статей советских ученых за рубежом. «Создавать абсолютный барьер для печатания за границей нет оснований, ибо наука, – подчеркивал он, – интернациональна
и нет смысла порывать без того небольшой контакт с
западной физикой. Ведь помещаем же мы статьи иностранцев (Дирака, Пейерла, Блоха и др.)». Печатание
статей по физике на одном лишь русском языке делает
их, по словам Д.Д. Иваненко, практически неизвестными за границей, и «наша молодая наука рискует тогда оказаться варящейся в собственной соку, что приведет к плохим последствиям». В качестве примера он
сослался на работы по ядерной физике советских физиков И.Е. Тамма, И.В. Курчатова, Л.В. Мысовского и
др., опубликованные в «Докладах Академии наук»,
которые, по его словам, «оказались пропавшими» в
силу отсутствия ссылок на них в зарубежных научных
журналах [3. Л. 20–21]. В то же время издававшийся в
Харькове на немецком языке «Physikalische Zeitschrift
der Sowiet Union», одним из инициаторов организации
которого и редактором в 1931–1933 гг. являлся сам
Д.Д. Иваненко, был хорошо известен за границей и
приобрел международный известность.
Д.Д. Иваненко предлагал руководству СФТИ добиваться введения своего представителя в редакционном
совете харьковского журнала, чтобы оперативно публиковать там статьи томских ученых. Точно так же он
рекомендовал поступить и в отношении журнала «Техническая физика». В «Трудах СФТИ», по его мнению,
следовало бы перепечатывать наиболее ценные статьи
из центральных физических журналов, что способствовало бы улучшению контактов с довольно разобщенными в то время физическими центрами страны, что
может привести к созданию Всесоюзного физического
общества [3. Л. 21–22]. По инициативе В.Д. Кузнецова
он был привлечен к редактированию «Трудов СФТИ».
23 октября 1936 г. Д.Д. Иваненко пишет на имя директора института В.Д. Кузнецова заявление с просьбой предоставить ему отпуск на 20 дней ввиду «срочной необходимости поездки в Ленинград по весьма важным серьезным мотивам, а также с целью обсуждения… докторской
диссертации». Его просьба была удовлетворена: отпуск
разрешили с 7 по 27 ноября [3. Л. 1, 3–4, 10, 12].
В ноябре 1937 г. Д.Д. Иваненко направил в научный
совет СФТИ докладную записку с предложением организовать в Томске научную конференцию с участием
ученых Уральского физико-технического института,
переехавшего к тому времени из Ленинграда в Свердловск, а также физиков Москвы, Ленинграда. И хотя
эта конференция должна была главным образом обсуждать проблемы металлофизики и техники в свете взятого СФТИ курса на усиление связей с промышленностью края и в первую очередь с Кузбассом. Известно,
что эта тематика особенно интенсивно разрабатывалась
в лаборатории твердого тела СФТИ, руководимого
профессором В.Д. Кузнецовым. Тем не менее,
Д.Д. Иваненко считал, что на конференции должны
обсуждаться и вопросы дефектоскопии, решением которых занимался отдел колебаний (А.Б. Сапожников).
«Несомненно, – писал в своей записке Д.Д. Иваненко, –
кроме основной программы конференции, возможно,
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
будет организовать ряд семинаров, секционных заседаний, обсуждая на них отдельные вопросы химической
физики, теоретической физики и т.д.». Эта конференция, по его мнению, должна была «послужить институту стимулом к работе» [12. С. 244–245].
Д.Д. Иваненко выделялся не только своими выдающимися научными способностями, но и независимостью
взглядов, резкостью в суждениях, что нередко ставило его
в трудное положение с коллегами по институту.
Так, после его отчета о научной командировке в Ленинград осенью 1936 г. в институтской стенной газете
на него была помещена карикатура. Д.Д. Иваненко в тот
же день на стенгазете сделал надпись от своего имени
против помещенного материала. Это стало предметом
разбирательства на общем собрании научных работников СФТИ, на котором присутствовало 40 человек. Некоторые из выступавших расценили поведение
Д.Д. Иваненко как «антиобщественный поступок» и даже как «антисоветское хулиганство». Д.Д. Иваненко
припомнили и его выступление на собрании по осуждению лузиновщины. За него заступился директор института В.Д. Кузнецов, который назвал поступок Д.Д. Иваненко «мальчишеством». Тем не менее, собрание осудило «поступок» Д.Д. Иваненко как «антиобщественный,
несоветский» и вынесло предупреждение, что «дальнейшее повторение подобного поступка побудит общественность института придать делу юридический характер, тем более, что у Иваненко имеются и другие антиобщественные поступки и нежелание признавать свои
ошибки» [3. Л. 36–38]. Иваненко обвинили также в том,
что он «пытался в лекциях и студенческих кружках проповедовать культ “чистой науки”, “науки беспартийной”, проповедовать пути западно-европейских физиков-идеалистов» [15. Л. 56].
В Томск была переведена его жена К.Ф. Корзухина,
которую вначале выслали из Ленинграда в Оренбург.
Вместе с женой Д.Д. Иваненко жил по адресу: ул. Черепичная, 5, кв. 4. Денег, которые он получал в СФТИ,
было явно недостаточно. Незадолго до своего отъезда
из Томска профессор П.С. Тартаковский, которого пригласил А.Ф. Иоффе для работы на кафедре экспериментальной физики в Ленинградском индустриальном
институте [8. Л. 31], написал директору СФТИ В.Д. Кузнецову служебную записку, в которой ходатайствовал
об увеличении зарплаты молодому ученому. «Из ряда
разговоров с Иваненко, – писал он, – я знаю, что по его
семейным обстоятельствам он никак не может существовать при теперешнем заработке. Между тем Иваненко является одним из наиболее выдающихся теоретиков СССР, и ТГУ, безусловно, заинтересован в сохранности его в числе своих сотрудников, т.к. работа в системе университета такого крупного специалиста очень
поднимает “марку” университета. Я не говорю уже о
том, что Иваненко работает по одному из актуальнейших направлений теоретической физики» [3. Л. 41].
К сожалению, В.Д. Кузнецов не смог удовлетворить
эту просьбу, сославшись на только что изданный приказ Наркомата просвещения РСФСР, «категорически
воспрещающий повышение зарплаты в связи с предстоящими введением госнормирования». Однако выход
был найден. Приказом директора СФТИ с 10 апреля
1937 г. был организован семинар по теоретической фи74
зике для сотрудников института, руководить которым
был назначен Д.Д. Иваненко. На занятия отводилось
4 часа в месяц с оплатой руководителю в размере
60 руб. Кроме того, после отъезда профессора
П.С. Тартаковского на Д.Д. Иваненко было возложено
руководство и общеинститутским теоретическим семинаром с оплатой 90 руб. в месяц за 6 часов занятий.
Посещать этот семинар обязали научных сотрудников
теоретического отдела А.А. Соколова, В.А. Жданова,
А.В. Светланова и аспиранта Е.А. Дурандина. Наряду с
этим, он вплоть до середины октября 1937 г. вел занятия по иностранным языкам с аспирантами и сотрудниками СФТИ, занимаясь техникой перевода с немецкого и английского языка (1 час в неделю с оплатой
50 руб. в месяц) [16. Л. 4, 41–42, 45].
Что касается теоретического семинара, то на нем
главным образом обсуждались актуальные проблемы
теории атомного ядра. Вот, что писал Д.Д. Иваненко в
дирекцию СФТИ 4 октября 1937 г.: «Ход работы общеинститутского теоретического семинара и обсуждения
его перспектив с участниками показали желательность
создания подобного семинара как постоянно действующего, не ограничиваясь ныне разбираемым циклом
атомного ядра. План работы семинара (заседания коего
предполагается вести еженедельно…)… на ближайшие
3 месяца следующий: 1) цикл атомного ядра: сентябрь–
ноябрь: теория бета-распада, ядерные силы, магнитные
моменты ядер; 2) цикл квантовой химии (чередующиеся заседания): обменные силы, молекулярная связь.
Метод молекулярных орбит. Силы Ван дер Вельда.
Основы спектроскопии молекул».
В январе 1938 г. Д.Д. Иваненко составил план работы общеинститутского теоретического семинара на
первое полугодие. Он писал в записке, датированной
17 января, которую передал В.Д. Кузнецову: «1. В настоящее время семинарий (регулярный актив около
10 человек, посещаемость около 15 человек) работает в
двух циклах: ядерный и квантовой химии. Ядерный
цикл, начавшийся весной 1937 г., заканчивается в январе текущего года и с февраля на его месте начнется
цикл астрофизический: изложение ядерной физики и
затем, до конца года, цикл космических лучей. 2. По
астрофизике предполагается рассмотреть основные
физические вопросы строения звезд, …и вопрос об источниках энергии. 3. Изучение космических лучей, которые становятся важной проблемой наших дней,
предполагается вести как в направлении теории прохождения быстрых частиц через материю и теорию
ливней, так и в смысле обзора всего большого эмпирического материала. 4. Цикл квантовой химии будет
продолжен дальше (строение молекул, вариационные
методы расчета, барьерные эффекты, ван-дерваальсовы и дисперсионные силы). Примерно с марта
месяца на место химического цикла станут вопросы
твердого тела, в частности основательный обзор явлений и теории сверхпроводимости. По самому характеру
семинара, занятия в котором выдвигают новые проблемы, более детальное уточнение не видится возможным» [8. Л. 23].
О.П. Семенова вспоминает: «Запомнился один из таких семинаров, на котором горячо обсуждался вопрос о
правомерности теории относительности. В ее защиту убе-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дительно выступал Дмитрий Дмитриевич, несмотря на
серьезный риск получить ярлык идеалиста» [17].
Однако Д.Д. Иваненко тяготился тем, что ему не удавалось раскрыть в Томске весь свой научный потенциал физика-теоретика. Научная библиотека ТГУ, как и библиотека СФТИ, не получала многого из того, что выходило по
физике в центре и за границей. В апреле 1938 г. он обратился с письмом к вдове А.М. Горького Е.И. Пешковой в
Комитет помощи политзаключенным с ходатайством способствовать его возвращению в Ленинград. Он, в частности, писал: «В качестве профессора ТГУ и старшего научного сотрудника Сибирского физико-технического института мною прочитан ряд важнейших курсов, проведены и
организованы семинары, создана научная группа, давшая
за 2 года более 30 работ (тогда как прежде здесь не велась
самостоятельная работа по теоретической физике). Конечно, нет и не может быть речи о настоящей плодотворной
работе и использовании всего моего опыта и знаний в обстановке оторванности от родных, от маленькой дочери
шести лет (оставшейся у престарелых родителей в Ленинграде). При крайней угнетенном сознании человека, стоящего за бортом полноценной жизни, не имеющего возможности повысить свою научную квалификацию в научных центрах Союза, при нередких нападках крикунов и
перестраховщиков, пытавшихся нажиться на моем положении ссыльного» [18. С. 215–216].
Да и обстановка, которая к тому времени сложилась
в Томском университете, сказывалась не самым лучшим образом. В адрес Д.Д. Иваненко продолжали раздаваться всевозможного рода обвинения. 23 октября он
имел беседу с Я.Д. Горлачевым, тогдашним директором ТГУ. «Директор заявил мне, – писал Д.Д. Иваненко на следующий день в своей записке на имя
В.Д. Кузнецова, – что ввиду ненужности работ по атомному ядру и квантовой электродинамике в Томске, мне
предлагается подать заявление об уходе. На мое заявление, что моя специальность физика-теоретика не
ограничивается указанными двумя разделами, хотя и
играющими весьма важную роль, и, что, в частности, я
читаю, например, курсы в ТГУ (где физика атомного
ядра имеется в программе Наркомпроса), – на это директор добавил, что вообще де на меня будто бы имеются жалобы со стороны студентов» [8. Л. 12].
Из дальнейшего разговора с Я.Д. Горлачевым
Д.Д. Иваненко убедился в беспочвенности выдвинутых
против него обвинений. Тем не менее, ему дали понять,
что следует подумать об уходе из университета. «Хотя
я считаю предложение увольнения совершенно необоснованным, – писал Иваненко, – я вынужден был
дать директору обещание принять срочные меры к переходу в другой вуз, что и сделал». Д.Д. Иваненко получил обещание, что ему будет предоставлена возможность «спокойной работы в ТГУ и СФТИ» на то время,
пока он не подыщет новое место работы. Он, в свою
очередь, попросил В.Д. Кузнецова при возможности
попросить ректора ТГУ о том, чтобы тот подтвердил
свое обещание [8. Л. 13–14].
Насколько серьезной была угроза увольнения
Д.Д. Иваненко, можно судить из содержания служебной записки на имя Я.Д. Горлачева, которую подготовил В.Д. Кузнецов 19 октября. Директор СФТИ, в частности, в ней писал: «Для снятия с работы Иваненко
требуются достаточно веские основания, так как комиссия советского контроля и НКП, куда он, без сомнения обратится, потребуют подробные причины освобождения. При первом увольнении я получил предложение от УВШ (Управление высшей школы Наркомпроса РСФСР) от 4 декабря 1937 г. следующего
содержания: «По имеющимся у нас сведениям проф.
Д.Д. Иваненко сейчас отстранен от работы. Срочно
сообщите УВШ подробные причины его освобождения. Ответ ожидается к 10.XII. с.г.» [8. Л. 17].
По мнению В.Д. Кузнецова, «несмотря на ряд отрицательных свойств Иваненко, в данный момент его
увольнять не следует». «Нужно предупредить его приказом по СФТИ о том, чтобы он перестроил свою тематику в направлении, необходимом для СФТИ, – писал
В.Д. Кузнецов; в приказе указать, что в случае не перестройки, он будет уволен с 1.1.39 г.» [8. Л. 16]. Директор
СФТИ самым положительным образом охарактеризовал
научную и педагогическую деятельность Д.Д. Иваненко.
«На сессиях Академии наук в 1936 и 1937 г. ряд академиков (Иоффе и Вавилов), членов-корреспондентов
(Френкель, Тамм, Скобельцын и др.), – подчеркнул
В.Д. Кузнецов, – просили меня создать благоприятные
условия для работы Иваненко… Если бы Иваненко не
представлял ценности как ученый, то вряд ли такие
просьбы были возможны» [8. Л. 17 об.]. Что касается
качества преподавания Д.Д. Иваненко, то В.Д. Кузнецов
отозвался о его лекциях наилучшим образом. «…Иванеко, – писал он, – читает лекции по квантовой
электродинамике и по строению ядра очень хорошо и
увлекает студентов». «Если почти вся группа студентов
5-го курса желает специализироваться по теоретической
физике, – отметил он, – то это говорит в пользу Иваненко как лектора, а не против него». В.Д. Кузнецов решительно отмел обвинения в «антисоветском» поведении
молодого ученого. «Никаких антисоветских поступков и
выступлений за последнее время, – писал он, – Иваненко
не сделал, и увольнять его за это нет оснований». По
мнению В.Д. Кузнецова, то, что Иваненко занимается
ядром атомов, «не является преступлением, так как ядру
в СССР уделяется большое внимание; было созвано несколько конференций по ядру. Поэтому мотивировать
увольнение Иваненко его занятием ядром и квантовой
электродинамикой мне кажется невозможным». Он считал, что для объективного анализ
деятельности
Д.Д. Иваненко было бы целесообразно «создать достаточно авторитетную комиссию с привлечением в нее
лиц, посторонних ТГУ и СФТИ» [8. Л. 16–17].
Тем временем механизм «выдавливания» Д.Д. Иваненко из ТГУ продолжал раскручиваться. Приказом по
университету № 189-С от 28 октября 1938 г. была создана комиссия «для проверки научной и учебновоспитательной деятельности ст. преподавателя Иваненко Д.Д. в связи со снятием его научной тематики в
СФТИ и с имеющимися компрометирующими его материалами». В ее состав были включены профессора
В.Н. Кессених (председатель), В.Д. Кузнецов, В.М. Кудрявцева, доценты А.Б. Сапожников и П.П. Попов. Распоряжением Я.Д. Горлачева комиссии было предложено
закончить свою работу к 10 ноября [8. Л. 15].
В декабре 1938 г. Д.Д. Иваненко получил приглашение перейти на работу в Уральский государствен75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ный университет, а в начале 1939 г. он попросил командировку в Москву и Ленинград сроком на один
месяц. В заявлении на имя директора СФТИ
В.Д. Кузнецова он писал: «Ознакомление с работой
научных центров Союза является для меня крайне
необходимым для обеспечения плодотворной работы
в области теории твердого тела и для общего повышения квалификации в связи с подготовкой диссертации». Однако ему в поездке отказали. Тогда Д.Д. Иваненко написал другое заявление о предоставлении ему
отпуска [3. Л. 66, 67]. Такое же заявление он написал
и на имя ректора ТГУ. Из командировки в Томск он
уже не вернулся. В телеграмме, присланной из Ленинграда на имя ректора ТГУ, Д.Д. Иваненко просил освободить его от работы в университете с 1 февраля
1939 г. в связи с переездом в Свердловск [3. Л. 85].
В своем письме В.Д. Кузнецову, датированном
18 февраля 1939 г., Д.Д. Иваненко сообщил, что, будучи в Москве, он имел разговор с А.Ф. Иоффе, который и порекомендовал ему переехать в Свердловск,
где в Уральском физико-техническом институте в то
время работали над проблематикой, близкой к той,
которой занимался и он [8. Л. 9 об.]. Дальнейшая научная биография этого ученого была связана с работой в Свердловске, а затем в Москве, хотя его контакты с Томским университетом не прерывались и в последующие годы. Вместе с ним вначале в Уральском
государственном университете, а затем и в МГУ работал выпускник ТГУ А.А. Соколов. Д.Д. Иваненко неоднократно приезжал в Томск в качестве официального оппонента на защите диссертаций, а также для участия в работе научных конференций.
ПРИМЕЧАНИЯ
1
24 апреля. Н.П. Загорский окончил Институт красной профессуры, заведовал кафедрой социально-экономических наук в ТГУ. С февраля по
август 1936 г. – и.о. директора СФТИ. 29 августа того же года был арестован и обвинен «в контрреволюционной деятельности» и «собирании и
организации контрреволюционных троцкистско-зиновьевских кадров» для ведения «активной борьбы против политики ВКП(б) и ее руководства». Расстрелян в 1937 г. Реабилитирован посмертно в 1958 г.
ЛИТЕРАТУРА
1. Государственный архив Томской области (ГАТО). Ф. Р-815. Оп. 15. Д. 967.
2. Сарданашвили Г.А. Дмитрий Дмитриевич Иваненко: 100 лет со дня рождения. Режим доступа: http://www.ivanenko-d-d.ru/articlesga.htm
3. Архив Сибирского физико-технического института (Архив СФТИ). Оп. 2а. Д. 922.
4. Архив СФТИ. Оп. 2а. Д. 2310 // Сибирский физико-технический институт: История создания и становления в документах и материалах
(1928–1941 гг.). Томск, 2005.
5. Багров В.Г., Потекаев А.И. Становление теоретической физики в Сибири: к 125-летию Томского Императорского университета // Известия
вузов. Физика. 2003. № 9.
6. Профессора Томского университета: Биографический словарь. Томск, 1998. Т. 2: 1917–1945.
7. Красное знамя (Томск). 1936.
8. ГАТО. Ф. Р-1562. Оп. 1. Д. 777.
9. ГАТО. Ф. Р-1638. Оп. 1. Д. 40.
10. Космос, время, энергия: Сб. статей, посвящённых 100-летию Д.Д. Иваненко. М., 2004.
11. ГАТО. Ф. Р-815. Оп. 15. Д. 967 // Сибирский физико-технический институт: История создания и становления в документах и материалах
(1928–1941 гг.). Томск, 2005.
12. Сибирский физико-технический институт: История создания и становления в документах и материалах (1928–1941 гг.). Томск, 2005.
13. Кликушин М.В., Красильников С.А. Анатомия одной идеологической кампании 1936 г.: «лузинщина» в Сибири // Советская история: проблемы и уроки. Новосибирск, 1992.
14. Красное знамя (Томск). 1936. 15 сентября.
15. ГАТО. Р-815. Оп. 1. Д. 955.
16. Архив СФТИ. Оп. 2а. Д. 922; ГАТО. Ф. Р-815. Оп. 15. Д. 967.
17. Томский вестник. 1995. 18 марта.
18. Репрессии 30–40-х гг. в Томском крае. Томск, 1991. С. 215–216.
Статья представлена научной редакцией «История» 14 января 2008 г.
76
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК. 94(571.1) «18/19»: 630(571.1)
П.Ф. Никулин
МАТЕРИАЛЫ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОЙ ПЕРЕПИСИ 1901 г. КАК ИСТОЧНИК
ДЛЯ ИЗУЧЕНИЯ КРЕСТЬЯНСКОГО ХОЗЯЙСТВА ЗАПАДНОЙ СИБИРИ
КОНЦА XIX – НАЧАЛА ХХ в.
Рассматривается новый, еще не введенный в научный оборот массовый статистический источник – Томская сельскохозяйственная
перепись 1901 г. Дается источниковедческая оценка ее поселенных и подворных материалов на предмет изучения внутреннего социально-экономического строя крестьянского хозяйства Западной Сибири конца XIX – начала ХХ в.
В современных исторических исследованиях остается актуальным процесс расширения источниковой базы.
Особый интерес представляет поиск статистических
источников, отражающих массовые общественные системы. Одной из таких важнейших социальных систем
России конца XIX – начала ХХ в. являлась экономика
российской деревни и, в частности, ее крупнейшее подразделение – крестьянское хозяйство Сибири.
История крестьянского хозяйства Сибири данного
периода в целом обеспечена статистическими источниками достаточно полно. Об этом очень ярко свидетельствуют фундаментальные исследования сибирских аграрников второй половины ХХ – начала XXI в. [1–5].
Вместе с тем следует признать, что более широко представлена история экономики сибирской деревни 1905–
1917 гг. Особое значение для данного периода имеют
подворные опубликованные материалы Всероссийских
сельскохозяйственных переписей 1916 и 1917 гг. [6, 7].
Очень важный, переломный этап с конца 90-х гг.
XIX в. – 1905 г. статистически отображен гораздо слабее. В этой связи огромный интерес представляют ранее
не обнаруженные и до сих пор не введенные в научный
оборот подворные сведения сельскохозяйственной переписи 1901 г. по Томской губернии, хранящиеся в Государственном архиве Томской области [11. Д. 568–
2372, 2404–2499, 2732–2749, 2751–2953]. Они требуют
общей и специальной источниковедческой критики.
Настоящая работа является первой такой попыткой.
Ее цель – оценить подворные материалы сельскохозяйственной переписи 1901 г. как источник для изучения внутреннего, социально-экономического строя крестьянского
хозяйства Западной Сибири на рубеже XIX–ХХ вв.
Общий источниковедческий анализ статистического
источника направлен на определение его фактического
содержания и оценку достоверности имеющейся в нем
информации. Он включает в себя выявление учреждения,
проводившего обследование, определение объекта статистического наблюдения (исследуемой общественной системы), целей и задач исследования, единицы учета (описания) и выяснение его программы. Программа переписи
включает в себя набор описанных признаков. Она дает
возможность оценить фактическое содержание статистического источника. Не меньшее значение имеет определение методов сбора количественной информации. С их
помощью можно оценить степень достоверности и надежности первичных сведений. Далее необходимо дать
оценку представительности хранящегося в архиве комплекса подворных данных. Завершает общую источниковедческую характеристику статистического источника
определение круга научно-исторических проблем и тем,
которые можно изучать по его данным.
Специальная источниковедческая критика завершает анализ. Она направлена на достижение поставленной в настоящей статье цели – определение информационных возможностей подворных данных переписи
1901 г. для изучения внутреннего социального и производственного строя крестьянского хозяйства Западной
Сибири конца XIX – начала ХХ в. Большую роль в
специальном анализе имеет оценка сопоставимости
данных переписи 1901 г. с подворными сведениями
Всероссийской сельскохозяйственной переписи 1916 г.
по Томской губернии, которые уже достаточно широко
использовались историками и известны как очень надежный источник [3. С. 147–211; 9]. В заключение следует определить круг необходимых для изучения внутреннего социально-экономического строя крестьянского хозяйства Сибири описательно-статистических и
математико-статистических методов.
Приступая к источниковедческому анализу имеющихся материалов губернской переписи, следует отметить, что они представлены только статистическими
результатами. Никаких других документов, раскрывающих ее причины, цели, задачи, методы сбора и обработки собранной информации обнаружить не удалось. Поэтому решать поставленные источниковедческие задачи пришлось на основе косвенных данных
поселенных бланков.
Первую томскую сельскохозяйственную перепись
осуществил входивший в структуру губернского правления статистический комитет. Губернское правление
поставило перед ним задачу провести подворное обследование состояния крестьянского хозяйства и оценить масштабы и последствия сильнейшей засухи, поразившей сельское хозяйство региона в 1901 г. Обследование проводилось в конце лета. Информацию в губернский статкомитет посылали волостные старшины.
Нужные сведения они получали от сельских старост и
брали из волостных книг. Данные о состоянии посевов,
последствиях засухи и количестве нуждавшихся в хлебе им доставляли сельские старосты, собиравшие информацию путем опроса крестьян. Отчеты подписывались волостными старшинами или сельскими старостами. Таким образом, подворная перепись 1901 г. являлась по сути общегубернским сводом данных волостных правлений и представляла текущую волостную
статистику (учет) Томской губернии. Как показали исследования томских статистиков начала ХХ в., сведения текущего волостного учета были вполне достоверными. По главным показателям: рабочим лошадям,
коровам и посеву, присущий российской статистике
недоучет составлял лишь 5–10%. Менее полным (до
25%) был учет молодняка крупнорогатого и мелкого
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
скота, значение которых для крестьянского производства было гораздо меньше. В общем, по степени надежности данные волостной статистики вполне сопоставимы с весьма достоверными и точными данными
Всероссийской сельскохозяйственной переписи 1916 г.
[10. С. 184, 196–205; 11. Д. 4. Л. 77; 12].
Материалы поселенной и подворной переписи
1901 г. поистине масштабны. Она охватила 2 123 селения Барнаульского, Томского, Кузнецкого, Каинского и
Змеиногорского уездов Томской губернии. В ее ходе по
приблизительным подсчетам было описано не менее
250 тысяч крестьянских хозяйств.
Программа общегубернского обследования 1901 г.
достаточно широка и представляет несомненный интерес для исследователей истории крестьянского хозяйства Западной Сибири. Она была осуществлена и
оформлена в виде поселенных списков домохозяев.
В архивной описи фонда губернского правления поселенные бланки обозначены как «Именные списки…».
Поселенный список домохозяев составляют две независимых и одинаковых по формуляру части: форма
№ 1 – «Список старожилов» и форма № 3 – «Список
непричисленных переселенцев, проживающих в старожильческих селениях или переселенческих поселках».
В списках переселенцев к общей программе добавлены
графы о времени поселения и губернии выхода. Форма
№ 2 отсутствует. Очевидно, она имела делопроизводственное значение.
Рассмотрим содержание программы переписи по
основной форме № 1. На лицевой части бланка обозначались уезд, волость и название описываемого старожильческого селения. В нижней части титульного листа в виде примечания излагался перечень требуемых
сведений о сельском обществе, необходимых крестьянскому столу губернского правления: «Во-первых, имеет ли сельское общество, к которому принадлежит селение, мирские капиталы и сколько, во-вторых, имеет
ли мирские оброчные статьи и сколько с них получает
ежегодно дохода, в-третьих, какой предвидится с селения урожай хлеба, т.е. сколько примерно пудов ржи,
пшеницы и овса предполагается вымолотить с десятины, и, в-четвертых, какой был урожай трав, то есть
сколько копен скошено с десятины» [8. Д. 1303. Л. 1].
Формуляр подворной программы имел списочную
форму и размещался в табличном виде на двухстраничном развороте. Таблица включала в себя следующие разделы и показатели: имя и фамилия домохозяина
с указанием порядкового номера в списке; число душ
мужского и женского пола в отдельности; количество
годных работников с разделением по полу; имущество,
под которым имелось в виду количество лошадей, коров и мелкого скота в отдельности; размеры посева
отдельных культур – озимой ржи, озимой пшеницы,
ярицы (яровой ржи), яровой пшеницы и овса. В связи с
засухой в формуляр были включены разделы об имевшихся в хозяйстве запасах хлеба (ржи, пшеницы, овса в
отдельности), количестве сена и размерах поврежденных засухой и вредителями посевов. В бланках, предназначенных для обследования крестьянских хозяйств
Томского уезда, не затронутых засухой, графа о поврежденных посевах отсутствует. Ее место занял раздел о
недоимках по казенным податям, губернскому земско78
му сбору и по мирским повинностям [8. Д. 1097–1403].
После изложения подворных данных в бланке приводились общие поселенные итоги и отчет по доходам от
мирских капиталов и оброчных статей и предполагаемой урожайности хлебов и трав. В заключении отчета
на его последней странице давались записанные карандашом сведения о числе нуждавшихся семей и количестве необходимого им хлеба.
Форма № 3 заполнялась аналогично. Она сшивалась
в одну тетрадь с первой формой. В отдельных случаях,
когда непричисленных крестьян в селении было мало,
сведения о них заносились в форму № 1.
Как уже отмечалось, сведения общегубернской переписи 1901 г. хотя и страдают некоторым преуменьшением, достаточно точны и достоверны и в этом плане
вполне сопоставимы с очень надежными подворными
данными Всероссийской сельскохозяйственной переписи 1916 г. Сопоставимы их сведения и в программном
отношении. Программа переписи 1916 г. шире и включает в себя важнейшие показатели, которые отражены в
подворной программе переписи 1901 г. Это прежде всего данные о размерах семьи, количестве семейных работников обоего пола, о числе рабочих лошадей, коров и
сведения о величине и структуре посевов.
Материалы общегубернского обследования 1901 г. с
учетом их практически полной сохранности, безусловно,
представительны. Они в целом достаточно полно и достоверно отражают основные стороны и элементы крестьянского хозяйства региона: население и семейные
работники представляют его социально-трудовую сторону; рабочие лошади, коровы и посевы – его производственно-технические аспекты. Несмотря на ограниченное количество эти показатели в подворном плане дают
представление о размерах и масштабах крестьянского
хозяйства; в расчете на душу отражают уровень производства. Данных, характеризующих товарно-денежные
отношения (найм, аренда и др.), в программе переписи
нет. Поэтому прямое изучение товарно-денежной системы хозяйствования на основе ее сведений невозможно.
Подворные материалы обследования прямо отражают
лишь жизненно важную для земледельца традиционную
патриархально-потребительскую систему хозяйствования, имевшую целью воспроизводство семьи и крестьянской культуры.
В конце XIX в. сибирская деревня шла по пути развития товарно-денежных отношений. Рыночная система стала органичной частью хозяйственной жизни крестьянина. Поэтому, не получив в переписи прямого
количественного выражения, она отразилась в форме
скрытой структурной информации, как система взаимосвязей между зафиксированными обследованием
показателями [13]. В объективном плане скрытая
структурная информация настоящей переписи отображает внутренний социально-экономический строй
(структуру) крестьянского хозяйства Западной Сибири
на рубеже XIX–ХХ вв. Важное значение имеет подворный уровень материалов общегубернского обследования. Он обеспечил полную сохранность явной и скрытой информации и создал предпосылки для создания
достаточно полной и объективной модели внутреннего
строя крестьянского хозяйства края. Моделирование
может быть основано на достаточно проверенной и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
надежной математико-статистической методике корреляционного и регрессионно-факторного анализа. Особенно эффективен метод парной линейной корреляции.
Его достоинство – относительная простота, доступность и широкие возможности для интерпретации.
Таким образом, подворные и поселенные материалы общегубернской сельскохозяйственной переписи
1901 г. являются, несмотря на относительную узость
программы, прекрасным источником по истории крестьянского хозяйства Западной Сибири. Ее первичные
материалы обширны, представительны и достаточно
надежны. На их основе можно изучать общее состояние, масштабы и уровень крестьянского хозяйства региона. Особая ценность томского обследования в полной сохранности его первичной подворной информации. Подворные данные дают возможность системно
исследовать внутренний социальный и производственно-технический строй хозяйства сибирского крестьянина. Его внутренняя структура является целостносистемным, интегральным результатом очень сложного
процесса взаимодействия традиционно-патриархальной
и товарно-денежной культур (систем) хозяйствования.
Изучение процесса их взаимодействия и интеграции
даст возможность выяснить место и степень развития в
крестьянском хозяйстве края конца XIX – начала ХХ в.
товарно-денежных отношений и определить роль традиционной хозяйственной культуры в жизни сибирского крестьянства.
Подворные материалы общегубернского обследования сопоставимы с первичными губернскими данными
Всероссийской сельскохозяйственной переписи 1916 г.
Их сравнение позволяет оценить природу и динамику
развития социально-трудовых и производственных
процессов, происходивших во внутреннем строе крестьянского хозяйства Западной Сибири в течение очень
важного для судеб России периода с 1901 по 1916 г.
В конечном счете произведенный анализ дает эффективные основания для определения социокультурного
облика и социальной природы сибирского и российского крестьянства начала ХХ в.
ЛИТЕРАТУРА
1. Тюкавкин В.Г. Сибирская деревня накануне Октября. Иркутск, 1966.
2. История Сибири. Л., 1968. Т. 3.
3. Горюшкин Л.М. Аграрные отношения в Сибири периода империализма (1900–1917 гг.). Новосибирск, 1976.
4. Асалханов И.Л. Сельское хозяйство Сибири конца XIX – начала ХХ в. Новосибирск, 1975.
5. Крестьянство Сибири в эпоху капитализма. Новосибирск, 1983.
6. Массовые источники по социально-экономической истории России периода капитализма. М., 1979. С. 276–316.
7. Островский И.В. Материалы сельскохозяйственных переписей 1916 и 1917 гг. – источник для изучения сельского хозяйства и аграрных
отношений накануне Октябрьской революции // Источниковедение отечественной истории. 1981. М., 1982. С. 72–99.
8. Государственный архив Томской области (ГАТО). Ф. 3. Оп. 44.
9. Слепцов Е.Я. Материалы Всероссийской сельскохозяйственной переписи 1916 года как источник для изучения классового разложения сибирского крестьянства накануне Октября 1917 года и методика их исследования // Некоторые вопросы расстановки классовых сил накануне и в период Великой Октябрьской социалистической революции. Томск, 1976. С. 115–136.
10. Алтайско-Томская часть Сибири по данным сельскохозяйственной переписи 1916 года, собранным и разработанным под руководством и
ред. В.Я. Нагнибеды. Томск, 1927.
11. ГАТО. Ф. 239. Оп. 13.
12. Филиппов И.Т. Сельскохозяйственная перепись в Томской губернии. Приложение // Статистико-экономические бюллетени. Томск, 1917.
№ 6.
13. Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. М., 2003. Гл. 3.
Статья представлена научной редакцией «История» 25 ноября 2007 г.
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 902
Е.М. Чедурова
РАЗРАБОТКА КООПЕРАТИВНЫХ ПРИНЦИПОВ В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
Рассматривается история исследования кооперативных теорий в отечественной историографии дореволюционного периода: изложены взгляды и концепции видных российских ученых, экономистов-аграрников и руководителей кооперативного движения.
Выделены три основных направления в развитии кооперативной мысли, оформившихся к началу XX в.
Интерес к изучению кооперации в России свидетельствует не только об исторических основаниях кооперативных форм в социально-экономической жизни,
но и о необходимости освоения западноевропейского
опыта кооперативных объединений в связи с переходом к развитию рыночных отношений после крестьянской реформы 1861 г.
Русская общественно-политическая мысль середины XIX – начала XX в. осваивала теорию и практику
кооперации прежде всего как инструмент борьбы с политическим деспотизмом и произволом, ограничивающим возможности общественно-экономического развития страны. Идеи Р. Оуэна и Ш. Фурье быстро распространились из Англии и Франции в Германию и другие
страны Европы, в том числе и в Россию. Особенно широкое распространение в нашей стране получила система Ш. Фурье, которую изучали в кружках М. Петрашевского, Н. Кашкина, В. Дурова. Так, М.В. Петрашевский связывал с организацией производства (по аналогии с ассоциациями Ш. Фурье) перспективу возникновения новых форм экономического устройства российского общества. Ассоциация (этот термин он употреблял, характеризуя кооперацию) должна объединять
добровольцев не только по интересам, но и в совместной
хозяйственной деятельности. Кооперация – это прежде
всего коллективная организация производства и потребления, позволяющая каждому из ее членов сохранить
свою частную собственность: распределение в ней осуществляется пропорционально внесенному капиталу,
сообразно труду и таланту.
Сильное влияние оказала она и на мировоззрение
Н.Г. Чернышевского, став, по сути дела, основой центрального положения его теории о производственных
ассоциациях. Н.Г. Чернышевский был первым в России, кто научно исследовал крестьянскую кооперацию.
Он считал, что на основе общины сложатся производственные товарищества, в которых может быть реализован принцип коммунистического общежития. Его
теория оказала сильнейшее влияние и на последующие
концепции кооперации, и на практический ход кооперативного процесса в стране.
Экономическая теория Н.Г. Чернышевского явилась
вершиной экономической науки домарксовского периода. Им был рассмотрен и проанализирован широкий
спектр проблем политэкономии феодализма, капитализма и социализма. При этом в отличие от западных
утопических социалистов он искал материалистическую основу социализма в предшествующей исторической эпохе. И такой основой он считал товарищество
трудящихся, артель. Именно это центральное положение его учения, хотя он нигде не употребил само слово
«кооперация», позволяет считать его первым русским
теоретиком кооперации.
80
Развивая свою экономическую теорию, Н.Г. Чернышевский критиковал господствовавшую тогда вульгарную буржуазную политэкономию, которая, по его
мнению, выражала интересы капитала, и называл ее в
противовес последней – теорией трудящихся. Под трудящимися он понимал все социальные слои общества,
которые не эксплуатируют чужой труд.
Основной ход рассуждений мыслителя сводится к
следующему: производство наиболее эффективно тогда, когда работник сам хозяин дела и собственник
производимого продукта. Это достижимо только в
рамках семейного предприятия, такого как самостоятельное крестьянское хозяйство. Но в современных для
автора условиях «почти каждое производство для своей успешности требует размеров, превышающих рабочие силы одного семейства» [1. С. 341–342].
Н.Г. Чернышевский подчеркивал, что капиталист
создает крупное производство путем найма, трудящимся же остается только один путь – создавать товарищество с такими же трудящимися. «Таким образом, форма, находимая для производства теорией трудящихся,
есть товарищество» [1. С. 341–342]. Объединение трудящихся в ассоциацию, по его мнению, должно представлять естественный, ничем не ограниченный процесс. Если капиталист из соображений собственной
выгоды вынужден конкурировать, «подрывать» другого капиталиста, то для трудящихся нет никакого расчета держаться особняком; сейчас они соперничают друг
с другом только из-за получения работы. Например,
«...земледельцы, имеющие свое хозяйство, проникнуты
взаимным доброжелательством...» [2. С. 29].
Это положение показывает насколько высоко поднялся Н.Г. Чернышевский над своими предшественниками по утопическому социализму в материалистическом понимании истории. Основу социального реформаторства он видит в росте эффективности производства, хотя и своеобразно понятом. Но дальнейшая его
аргументация сохраняет утопические черты. Отвечая
возможным оппонентам эффективности товарищеского
производства, он пишет: «...На какой фабрике больше
производится продуктов: на фабрике, принадлежащей
одному хозяину-капиталисту, или на фабрике, принадлежащей товариществу трудящихся? Я этого не знаю и
не хочу знать; я знаю только, что товарищество есть
единственная форма, при которой возможно удовлетворение стремления трудящихся к самостоятельности,
и потому говорю, что производство должно иметь
форму товарищества трудящихся» [1. С. 341–342].
В крестьянском хозяйстве ученый видел наиболее
эффективную форму производства. Однако мелкое хозяйство, по его убеждению, обречено на гибель в условиях капиталистического общественного устройства,
ибо оно не в силах выдержать соперничества с круп-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ным. Спасти его от разорения может лишь сохранившееся в России общинное землепользование – зачаток
будущих ассоциаций трудящихся. В народе, как подчеркивал ученый, еще сохранилась привычка к общинному ведению дел, есть готовая форма, которая позволит от крепостничества сразу перейти, минуя капитализм, к идеалу теории трудящихся.
Видел в обновленной крестьянской общине основу
будущего общества и А.И. Герцен. С 1860-х гг. консерватизм стал чаще восприниматься русской общественно-политической мыслью как экономическая форма,
отличная от всех уже существующих, с ней все чаще
начинали связывать программу радикального переустройства экономики. Однако кооперативная идеология в
России продолжала культивировать романтические
составляющие идеи кооперации, такие как нравственная направленность и стремление к достижению социальной справедливости в экономических отношениях.
Первым практическим шагом в деле организации
кооперативных обществ стали молочные артели
Н.В. Верещагина [3. С. 27–42]. Устав же первого в России кредитного крестьянского товарищества появился,
как известно, 22 января 1865 г. Его «организаторами»
стали братья С.Ф. и В.Ф. Лугинины [4]. Деятели же
Санкт-Петербургского комитета о сельских ссудносберегательных и промышленных товариществах
А.И. Васильчиков, А.В. Яковлев, Н.П. Колюпанов,
П.А. Соколовский превратили его в 1860–1870 гг. в координационный центр содействия кооперации.
А в монографии В.С. Садовского, увидевшей свет в
1870 г., уточнен смысл и содержание понятия «кооперация». По мнению автора, кооперацией можно признать
только такое объединение производительных сил, которое предполагает возникновение новых хозяйственных
форм. Одним из первых он обозначил и проблемы, связанные с формированием подлинно кооперативного сознания и поведения масс, что предполагало воспитание
навыков самоуправления, мотивацию к свободному обмену мнениями и достижению консенсуса [5. С. 184–186].
С такой постановкой вопроса несколько не согласился исследователь и популяризатор учения К. Маркса в России Н.И. Зибер, полагавший, что под воздействием «духа коммерции и промышленности» идут
процессы, ослабляющие начала социально-кооперативного взаимодействия». Им была введена в русскую
социально-экономическую литературу, предложенная
Марксом универсалистская трактовка кооперации как
макроэкономического процесса. По его мнению, теория
кооперации – это теория самого общества, «остеология
обществ, науки» [5. С. 184–186].
Концептуализации кооперативной тематики были
посвящены и работы Н.П. Баллина. По его мнению,
идея кооперации нуждается прежде всего в философском толковании, т.к. она выражает коллективистские
устремления личности. Н.П. Баллин писал, что из множества форм кооперации, предпочтение следует отдать
потребительским обществам, которые он характеризовал как начальную форму кооперативного движения,
главный результат которого – это цель жизни в обществе, состоящая в потреблении, необходимом для производства и развития. По его убеждению, из потребительских обществ, рабочих союзов и промышленных
товариществ сложится в будущем новая общественная
система, экономической основой которой станет союз
общественного капитала, т.е. банков, орудий труда и
объединений работников. Общественный капитал, по
мысли Н.П. Баллина, выступает как противовес объединительным тенденциям, характерным для частного
капитала и губительным для кооперативного движения
[5. С. 184–186].
В нашей стране сельскохозяйственная кооперация
стала бурно развиваться лишь с первой трети ХХ в. В
силу самобытности исторического процесса укоренение товарных отношений в российской деревне происходило с некоторым опозданием по сравнению с развитыми странами того времени, поэтому и распространение крестьянской кооперации началось позднее.
Начав позднее других, Россия не только стала быстро
догонять в практике кооперации, но и сумела избежать
положения теоретической провинции. Российские теоретики кооперативного движения начала века на равных
вошли в европейскую аграрно-экономическую науку и
стали признанными авторитетами: их книги издавались
за рубежом, их приглашали преподавать в известные
европейские университеты и т.д. Имена таких видных
ученых, как М.И. Туган-Барановский, В.Ф. Тотомианц
до сих пор значатся в библиографиях мировой кооперативной литературы. Но особую известность в мире получила теория сельскохозяйственной кооперации, созданная выдающимся советским экономистом А.В. Чаяновым. Она нашла свое полнейшее подтверждение в
современной практике кооперативного строительства в
сельском хозяйстве развитых стран, ее давно взяли на
вооружение в странах третьего мира. У нас же она была
квалифицирована, к сожалению, как мелкобуржуазная, а
значит, неподходящая для социалистического общества,
и поэтому имя выдающегося ученого на долгие годы
было вычеркнуто из советской науки.
Кооперация же, как известно, подразумевает демократические методы управления, создается только на
добровольных началах. Управленческая иерархия в
истинно кооперативной системе строится снизу вверх,
на принципах выборности и подотчетности перед низшими уровнями, а значит, исключает бюрократизацию
аппарата. Важнейшая характеристика кооперации –
постепенность выбора форм, переход от простейших к
более сложным, их сосуществование и взаимное переплетение. Таким образом, она воплощает в себе то, что
принято называть экономическими методами. Поэтому
кооперация, кооперативные принципы необходимы
сейчас как важнейшее условие и неотъемлемая часть
процесса демократизации, а на его основе и перехода
на новый уровень эффективности экономики страны.
К началу XX в. в развитии российской кооперативной мысли обозначились три направления: 1) традиционная ориентация на артельные формы кооперации;
2) ориентация на индустриализм и либерализм, рассматривавших кооперацию преимущественно как средство приспособления к процессам капитализации и
идеологию кооператоров; 3) социалистические установки в кооперативной теории и практике.
Если говорить в этом плане об исследователях, то
К.А. Пажитнов, к примеру, склонялся к первой концепции и предлагал усилить влияние артелей за счет
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вовлечения профессиональных рабочих союзов в кооперативную практику. В противовес ему В.Ф. Тотомианц разрабатывал концепцию кооперативного реформизма, всецело опираясь на идеи Д.С. Милля об эволюции общества от капитализма к социализму, т.е.
введение системы участия рабочих в прибылях и организация рабочих производственных кооперативов.
Оценивая кооперативные формы с точки зрения их социалистического потенциала, В.Ф. Тотомианц считал,
что сельская кооперация еще не освободилась от недостатков, свойственных капитализму; следовательно,
необходимо установить отношения зависимости ее от
городских потребительских обществ, в основании которых он, вслед за Ш. Жидом, и видел новое содержание коллективизма [6, 7].
Серьезную попытку наполнить кооперативную тематику
экономическим
содержанием
предпринял
С.Н. Прокопович. Свою историко-экономическую концепцию кооперации он противопоставлял «органической» артельной концепции кооперации. Выделяя три
стадии развития экономического хозяйства: натуральное
хозяйство, меновое докапиталистическое, меновое капиталистическое, он видел особые формы кооперации в
каждой из этих формаций. Русские артели он относил, к
примеру, к формам докапиталистических меновых отношений, которые по мере их вытеснения капиталистическими отношениями уничтожают почву для артельной
организации труда. С.Н. Прокопович, как известно, не
принял идею кооперации как средства борьбы против
капитализма. По его убеждению, кооперация есть только
следствие развития экономических отношений и «как
производное явление» она «находится в полной зависимости от производящего явления – экономических отношений». По его мнению, «на основе одного и того же
способа производства могут развиться различные уклады социальной жизни» [8. С. 5, 11].
Первым среди российских экономистов, кто ввел вопрос о кооперативном идеале в русло теоретического исследования был М.И. Туган-Барановский. В его концепции социализма, в которой превалировали нравственноэтические приоритеты, кооперация служила той средой,
где торжествует коллективистское начало. Задачей социализма, по мнению М.И. Туган-Барановского, является
сочетание коллективного и индивидуального, личного и
общественного начал. Производственному коллективизму, основанному на индивидуализме (цель – получение
прибыли), он противопоставлял организацию потребительского общества, в котором коллективизм выражал
установки солидаризма. Кооперация мыслилась им как
основание социализма, его организационное начало и
идеал, прообраз высшей ценности будущего.
В первую очередь М.И. Туган-Барановский был
крупным деятелем кооперации, руководителем Комитета о сельских и ссудо-сберегательных товариществах, бессменным редактором журнала «Вестник кооперации», а также основателем кооперативных институтов в Москве и Киеве. Его книга «Социальные основы
кооперации» (1916 г.) была признана в кооперативных
кругах одной из лучших по этому вопросу и выдержала
три переиздания на родине.
В этой книге, пожалуй, впервые в России были разделены понятия кооперативного движения и коопера82
ции как хозяйственного предприятия. Идеалы кооперативного движения – это социалистическая община,
коммуна, новый человек. Реальный же кооператив, по
мнению автора, вполне укладывается в ткань современности, уживается в капиталистическом хозяйстве,
возникает ради экономической выгоды.
Главный определяющий признак кооператива, его
основное отличие от капиталистического предприятия
виделось М.И. Туган-Барановскому в отсутствии прибыли как цели функционирования. Кооперативное
предприятие создается, по его мнению, не для получения прибыли на вложенный капитал, а для «увеличения, благодаря общему ведению хозяйства, трудовых
доходов своих членов или уменьшения их расходов на
потребительские нужды» [9. С. 497–498].
Это наиболее характерная черта любого кооператива. Но каждый класс создает кооперативы специфического типа со своими целями, формами, методами. Существует пролетарская, крестьянская, мелкобуржуазная кооперация. Каждому типу М.И. Туган-Барановский посвятил раздел книги. В условиях капиталистической экономики для крестьянского хозяйства
кооперация необходима, ибо она позволяет ему пользоваться выгодами и преимуществами крупного хозяйства. Крестьянские товарищества, объединенные в
союзы, становятся конкурентоспособными с крупнейшими капиталистическими предприятиями. Автор утверждает, что сельскохозяйственная кооперация не
нарушает самостоятельности мелкого крестьянского
хозяйства, а наоборот, укрепляет его, повышает его
производительность. Однако кооперация, по его мнению, привносит в крестьянское хозяйство и новое: оно
утрачивает свой индивидуалистический характер, изолированность, становится частью сложной кооперативной системы. Отдельные формы кооперативов внедряются в производственные процессы, регулируют внутреннюю жизнь крестьянского хозяйства.
М.И. Туган-Барановский заключал, что таким образом крестьянская кооперация не только поднимает
экономический уровень крестьянского хозяйства, но и
глубоко его преобразует, воспитывает нового крестьянина, приучает его к самостоятельности, повышает его
культурный уровень, общественную активность. Крестьянское хозяйство, хотя и остается индивидуальным,
но в то же время становится общественно урегулированным, и в этом заключается новый тип крестьянского
хозяйства, который создается кооперацией.
Еще один этап в развитии кооперативной мысли в
России связан с исследованием специальных проблем
сельскохозяйственной кооперации, организационнопроизводственного направления аграрной экономической теории. Это проблемы кооперативного движения,
которые воспринимались как выражение внутренней
логики развития крестьянского хозяйства, внешних
условий его функционирования. Заслуга создания завершенной, логически выверенной, прочно стоящей на
базе практического опыта теории сельскохозяйственной кооперации принадлежит выдающемуся русскому
ученому, экономисту-аграрнику, лидеру организационно-производственного экономического направления
А.В. Чаянову. В его работах, написанных до 1917 г.,
заложен новый теоретический фундамент исследова-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ния сельскохозяйственной кооперации как инструмента преобразования общества и человека. Обосновывая
идею органических форм жизнедеятельности деревни,
А.В. Чаянов ставил проблему кооперирования. Функции кооперации он не ограничивал достижением частнохозяйственной выгоды и повышением эффективности сельского труда. Он видел в ней новую социальную
среду – это культуросозидающая функция кооперации,
которая, по его убеждению, проявлялась в ее агрономической практике. Появление земледельческой кооперации, с точки зрения А.В. Чаянова, имело не меньшее значение для общественной эволюции и трансформации, чем генезис промышленного капитализма.
Более того, целью аграрных преобразований, изменявших традиционные формы хозяйствования на земле,
являлось создание новой культуры, «нового народного
сознания. А.В. Чаянов воспринял развиваемый многими русскими и европейскими экономистамиаграрниками того времени тезис об устойчивости крестьянского хозяйства в эпоху капитализма. «Лет 20
тому назад, – писал он в 1918 г., – ученые люди, наблюдая блестящие победы капиталистического производства в промышленности и полную гибель в ней кустарного хозяйства, полагали, что и в земледелии трудовое крестьянство не избежит той же печальной участи.
Однако эти грозные для крестьянства предсказания не
оправдались, и во всех странах мира трудовое земледельческое хозяйство не только не разорилось, но даже
скорее, наоборот, укрепилось и сделалось более прочным» [10. С. 37].
«В чем секрет сохранения мелкого крестьянского
хозяйства в условиях капиталистической экспансии в
сельское хозяйство?» – спрашивал ученый и тут же
пояснял, что «экономический закон, по которому крупное производство при прочих равных условиях имеет
преимущество перед мелким, действует и в земледелии, но здесь он имеет естественные границы. В силу
пространственной рассредоточенности сельскохозяйственного производства выгоды от чрезмерного его
укрупнения поглощаются ростом транспортных издержек». Поэтому «вопрос о наилучших размерах сельскохозяйственных предприятий должен быть поставлен
не в плоскость сравнения крупных и мелких, а в плоскость отношения оптимальных размеров...» [11. С. 13].
Ученый разъяснял, что трудовому крестьянскому
хозяйству обычно противопоставляют крупное капиталистическое концентрированное предприятие. Но в
этом случае идет речь уже не о количественном, а о
качественном противопоставлении, ибо первое основано на труде самого хозяина и его семьи, второе – на
наемной рабочей силе. А они различаются мотивами и
методами хозяйственной деятельности, пониманием
выгоды. Те преимущества, которые получает капиталистически организованное производство в силу больших масштабов, нивелируется недостатками самого
типа предприятия. В частности, наемный труд всегда, а
в сельском хозяйстве особенно, менее производителен,
чем труд работающего на себя труженика-хозяина.
Обосновав таким образом устойчивость крестьянского
хозяйства при разложении натурального строя деревни
и утверждении рыночных отношений, А.В. Чаянов показал далее, что для отдельных процессов в этом хо-
зяйстве «крупная форма дает сразу непосредственную
большую выгоду» [12. С. 7].
Крестьянские хозяйства легко выделяют из своего
организационного плана отдельные технические или
экономические процессы, объединяя их с такими же
процессами соседних хозяйств и организуя для их выполнения кооперативное предприятие любого требуемого рационального размера. В то же время те стороны
крестьянского хозяйства, для которых мелкое семейное
производство предпочтительнее, не разрушаются.
А.В. Чаянов построил универсальную систему классификации кооперативных форм. Классификация и систематизация – это обязательные элементы научного познания наблюдаемых явлений и объектов. Практически
все исследователи кооперации классифицировали ее
формы, но за основу обычно брали вторичные признаки,
производные от собственно специфики сельскохозяйственного производства. А.В. Чаянов увидел основу классификации в самом производственном процессе. Он, по
его выражению, сравнивал свою классификационную
систему с периодической системой элементов Менделеева в том смысле, что она оставляет пустые места там,
где возможна некая новая кооперативная форма.
Не менее пристально рассматривал А.В. Чаянов и
диалектику кооперативных форм, их взаимную обусловленность и организующее их воздействие на все
сельское хозяйство. «Вначале, – подчеркивал он, – возникают наиболее простые формы кооперации – потребительские и закупочные товарищества, которые подготавливают почву для организации сбытовых кооперативов. Последние – реформируют сельское хозяйство
в сторону его наибольшего соответствия рыночной
конъюнктуре, особенно когда встает проблема овладения переработкой. Тогда же создаются и кооперативы
по переработке сельскохозяйственного сырья. Наконец,
на основе созданной высокоорганизованной системы
сельскохозяйственной кооперации появляются производственные формы – машинные, мелиоративные и
водные товарищества, племенные союзы и т.д. И в завершение этого вся система качественно перерождается из системы крестьянских хозяйств, кооперирующих
некоторые отрасли своего хозяйства, в систему общественного кооперативного хозяйства, построенную на
базе обобществления капитала, оставляющую техническое выполнение некоторых процессов в частных хозяйствах своих членов почти, что на началах технического поручения» [10. С. 37].
В своих поздних работах (конца 20-х гг.) А.В. Чаянов несколько изменил мнение о коллективном земледелии. Возможно, это произошло в силу нараставшего
колхозного движения в стране, когда ученый не мог не
считаться с экономической реальностью, было следствием общественно-политической ситуации в СССР.
Таковы общие черты кооперативной теории
А.В. Чаянова. Развитие кооперации в годы нэпа, мировой опыт всецело подтвердили ее правильность. К сожалению, в нашей стране кооперативное движение волевым усилием государственного аппарата было направлено совсем по другому, отнюдь не магистральному руслу. Более того, насильственное сведение всех
кооперативных форм к колхозу привело, в конце концов, к потере им своей кооперативной сути.
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Теория А.В. Чаянова явилась – это сегодня вне сомнения – вершиной развития теоретических воззрений на
сельскохозяйственную кооперацию в России. Она опиралась на широкую научную базу, большой фактический
материал. Его теоретические воззрения разделяли в той
или иной степени сторонники так называемого организационно-производственного направления: Н.П. Макаров,
А.Н. Минин, А.А. Рыбников, А.Н Челинцев и другие,
взгляды которых на кооперацию принципиально не отличались от взглядов А.В. Чаянова.
Но наряду с ними были и представители других течений, в первую очередь это М.И. Туган-Барановский, о
котором мы уже упоминали, а также известный ученый
С.Л. Маслов. Это был известный экономист-аграрник,
член партии эсеров, министр земледелия в последнем
составе Временного правительства, один из создателей
Центрального товарищества льноводов. С первого дня
существования Центра сельскохозяйственной кооперации Сельскосоюза (1921 г.) он долгое время был бессменным председателем его совета, много занимался
практическими проблемами организации кооперативной
системы в Советской России. Он был также председателем правления Льноцентра, проректором Высшего кооперативного института в Москве. В 1920-е гг. им было
опубликовано около десяти работ по крестьянской кооперации; наиболее фундаментальная из них – это монографическое исследование «Экономические основы
сельскохозяйственной кооперации. Экономика кооперированного крестьянского хозяйства», увидевшая свет в
1928 г.
Концепция С.Л. Маслова интересна тем, что развивал он ее применительно к сельскохозяйственной кооперации, действовавшей в условиях государственного
регулирования экономикой, это обусловливало новые
формы и методы кооперативной работы [13. С. 17–20].
Автор подчеркивал, что основной задачей кооперации становится не противостояние частному капиталу,
эксплуатирующему мелкого сельскохозяйственного
производителя, а дополнение государственного, недостаточно разветвленного на этот момент аппарата. Многие экономисты в то время считали, что кооперация
перерождается, объединения кооперации становятся
прямым продолжением соответствующих объединений
государственной промышленности. И С.Л. Маслов пытается разрешить это противоречие разделением центров и союзов, с одной стороны, и кооперативной периферии – с другой. Отстаивая экономическую независимость кооперации, он пытается показать, что огосударствление свойственно лишь ее центральным органам, а первичные товарищества сохраняют свою кооперативную сущность. Стремясь отстоять чистоту кооперативных принципов, С.Л. Маслов во всех своих работах выступает против складывавшейся хозяйственной практики. В отличие от А.В. Чаянова и М.И. Туган-Барановского С.Л. Маслов рассматривал земледельческие артели как высшую форму производственной кооперации в сельском хозяйстве. Причем эту точку зрения он отстаивал не только в конце 1920-х гг., но
и в своем докладе на съезде уполномоченных сельскохозяйственной коопераций по созданию Сельскосоюза
в августе 1921 г. По его словам, полная производственная кооперация может широко развиваться лишь после
84
того, как частичная кооперация в сфере сбытоснабженческих и производственных процессов исчерпает свои возможности. Однако хозяйственная практика показывала обратное: с одной стороны, коллективное земледелие развивалось одновременно с другими
формами сельскохозяйственной кооперации, не являясь при этом их завершающей стадией, а с другой – в
эволюции современной сельскохозяйственной кооперации (частичной) в мире не было пока границ совершенствования производительных сил отдельного крестьянского хозяйства. По-видимому, коллективное
земледелие являло собой особую кооперативную форму, возникшую при специфических условиях и в определенных крестьянских слоях.
Словом, несмотря на отдельные недочеты, точка
зрения С.Л. Маслова относительно земледельческих
артелей была наиболее распространена в российской
кооперативной среде, восходившей своими корнями к
идеям Н.Г. Чернышевского о том, что первые кооперативные опыты в деревне принимали форму артельного
производства. Основываясь на этом, большинство теоретиков из поколения в поколение продолжали видеть
в коллективном земледелии естественное и неизбежное
завершение сельского кооперативного движения. Последовательными приверженцами и исследователями
этого направления кооперативного движения были известные в то время народники В.В. Воронцов,
Н.В. Чайковский, М. Слобожанин, А.А. Николаев,
Ф.А. Щербина, В.Е. Зюрюкин, А.В. Меркулов и др.
Одним из ярких представителей этого направления
был и С.С. Маслов – агроном и общественный деятель
конца XIX – начала XX в. В царское время преследуемый за приверженность социалистическим воззрениям,
он переезжал из губернии в губернию, изучая крестьянское хозяйство и пропагандируя свой кооперативный
идеал. В основе же его теоретического построения лежала излюбленная идея народников о самобытности
российского пути в силу сохранения общины.
С.С. Маслов признал, что общинное землевладение –
это несомненный признак отсталости страны, но в нем
заключается «особенность и выгода» России. Но, говоря об этом, он в то же время рассматривал российскую
общину не как переходную форму, позволявшую миновать капитализм в деревне, а как особый фактор
формирования специфической социальной психологии
крестьянства, его предрасположенности к восприятию
артельных идей, несмотря на традиционную крестьянскую привязанность к собственной земле. Общинные
традиции в крестьянской среде на фоне широкой популярности социалистических взглядов и их влияния на
все кооперативное движение обусловливали, по мнению С.С. Маслова, тягу крестьян к земледельческим
артелям. Артель, по его глубокому убеждению, должна
стремиться быть как можно дальше от принудительноказарменного строя, нивелирующего все склонности
личности и уродующую последнюю. Поэтому индивидуальное хозяйство нельзя запрещать, ибо оно удовлетворяет индивидуальные склонности членов артели,
служит подспорьем в домашнем хозяйстве, «создает
уют вокруг жилища» [14. С. 38].
Отмечал С.С. Маслов и определенное противоречие
между общественным и индивидуальным производст-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вом, которое, по его мнению, вполне устранимо. Для
этого в основу управления артелью должны быть положены четыре основных принципа: а) возможно более
активное участие всех членов в управлении; б) коллективность выборных органов; в) создание контролирующих органов; д) специализация органов управления
по отдельным областям артельной деятельности.
Таковы были основные положения российских
теорий, касавшихся земледельческих артелей. Несмотря на неудачу большинства практических опытов
апологетов этих теорий, их влияние в крестьянской
среде было достаточно сильным. Говоря о дореволю-
ционной кооперации, следует отметить, что она позволила существенно поднять уровень жизни крестьянства, обеспечить успех его производственной деятельности. В условиях становления рыночной экономики, кооперация давала крестьянскому сообществу
оптимальное сочетание самостоятельности и сотрудничества. Сегодня, когда рыночные отношения снова
восторжествовали в стране, необходимо новое теоретическое осмысление кооперации, чтобы выработать
правильную экономическую политику по отношению
к кооперативным формам, чтобы эффективно развивать экономику страны.
ЛИТЕРАТУРА
1. Чернышевский Н.Г. Капитал и труд // Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1987. Т. 2.
2. Чернышевский Н.Г. Примечания к «Основаниям политической экономии Милля Д.С.» // Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1987.
3. Кишкин А.С. Николай Верещагин – отец молочной кооперации России // Кооперация: Страницы истории. М., 1991. Вып. 1.
4. Меркулов А.В. Братья Лугинины, пионеры кредитной кооперации и первый кредитный кооператив в России. М., 1918.
5. Днепровский С.П. Кооператоры, 1898–1968. М.: Наука, 1968.
6. Тотомианц В.Ф. Кооперация в русской деревне. М., 1912.
7. Тотомианц В.Ф. Теория, история и практика потребительской кооперации. М., 1918.
8. Прокопович С.П. Кооперативное движение в России. Его теория и практика. М., 1918.
9. Туган-Барановский М.И. Социальные основы кооперации. М.: Ун-т Шанявского, 1916.
10. Чаянов А.В. Организация северного крестьянского хозяйства. Ярославль: Ярославский кредитный союз кооперативов, 1918.
11. Чаянов А.В. Основные идеи и методы работы общественной агрономии. М.: Новая деревня, 1924.
12. Чаянов А.В. Краткий курс кооперации. М.: Кооперативное изд-во, 1925.
13. Маслов С.Л. Сельскохозяйственная кооперация, ее формы, значение и задачи. М., 1919.
14. Маслов С.С. Трудовые земледельческие артели, их значение, история, их организация и устав. Ярославль, 1918.
Статья представлена научной редакцией «История» 24 ноября 2007 г.
85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 307
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Февраль
2008
ПРАВО
УДК 342.8
С.В. Каплин
О ВОПРОСАХ ВЫДВИЖЕНИЯ РОССИЙСКИМИ ПОЛИТИЧЕСКИМИ ПАРТИЯМИ
КАНДИДАТОВ НА ВЫБОРНЫЕ ДОЛЖНОСТИ, ОПРЕДЕЛЕНИЕ СТРУКТУРЫ СПИСКА
Рассматривается действующая процедура выдвижения политическими партиями кандидатов на выборах представительных
органов власти, выделяются проблемные аспекты правового регулирования этой сферы избирательных отношений. Рассматривается динамика законодательных изменений по требованиям к определению структуры и состава списка кандидатов на
выборах в современной России.
Основной формой реализации права политической
партии участвовать в выборах и одновременно ее обязанностью является выдвижение своих кандидатов.
Выдвижение кандидата – первый акт публичного заявления о своих намерениях и притязаниях на участие в
выборах [1. С. 329]. В.Т. Кабышев считает выдвижение
кандидатов одной из «центральных стадий избирательного процесса… этап, предопределяющий будущий
состав депутатского корпуса» [2. С. 121]. Нельзя не
согласиться с позицией В.Н. Даниленко, который отмечал, что «в числе задач, решаемых… партиями, подбор и выдвижение кандидатов в ходе выборов являются, пожалуй, самыми важными и ответственными, ибо
на данном этапе предопределяется, какие конкретно
лица могут оказаться у ключевых рычагов
государственной машины» [3. С. 157].
Избирательное законодательство России закрепило
статус основного субъекта выдвижения кандидатов на
выборные должности за политическими партиями, что
отвечает мировой общепринятой практике. Еще
Б. Велихов отмечал, что «при мало-мальски развитом
классовом самосознании и известной дифференциации
в среде народа по тем или иным признакам руководство в избирательной кампании принадлежит всюду
партийным организациям» [4. С. 56].
В соответствии с п. 1 ст. 25 Федерального закона «О
политических партиях» [5] выдвижение политической
партией кандидатов (списков кандидатов) в депутаты и
на иные выборные должности в органах государственной власти и органах местного самоуправления происходит на съезде партии, в работе которого принимают
участие делегаты от региональных отделений политической партии, образованных более чем в половине
субъектов Российской Федерации.
При этом по выборам в органы государственной
власти субъекта РФ и органы местного самоуправления
закон предусматривает решение вопроса о выдвижении
кандидатов (списков кандидатов) региональными отделениями политической партии:
– на конференции;
– общем собрании региональных отделений партии.
Отдельно предусмотрена возможность принятия
решения о выдвижении иными структурными подразделениями политической партии кандидатов (списков
кандидатов) в депутаты и на иные выборные должности в органах местного самоуправления:
86
– на общем собрании соответствующего структурного подразделения либо
– иным органом, предусмотренным уставом политической партии.
Решения по всем этим вопросам принимаются в соответствии с уставом политической партии, но не менее чем большинством голосов от числа присутствующих на съезде политической партии или конференции
ее регионального отделения делегатов, участников общего собрания регионального отделения партии или ее
иного структурного подразделения путем тайного голосования. Уставом политической партии могут быть
предусмотрены дополнительные условия принятия решений по указанным вопросам (п. 4, 6 ст. 25 Федерального закона «О политических партиях»).
Можно с уверенностью отметить, что данные положения служат гарантией установленной демократической
процедуры в принятии партийных решений, законность
которых дополнительно обеспечивается обязанностями
партии заблаговременно извещать избирательную комиссию соответствующего уровня о проведении мероприятий, связанных с выдвижением своих кандидатов (списков кандидатов) в депутаты и на иные выборные должности в органах государственной власти и органах местного самоуправления, и допускать представителей избирательной комиссии соответствующего уровня на указанные мероприятия (пп. «г» п. 1 ст. 27 Федерального закона
«О политических партиях»). Данное требование в полной
мере согласуется с принципами открытости и гласности в
деятельности политической партии и, кроме того, гарантирует соблюдение таких демократических начал при
выдвижении кандидатов, как наличие необходимого кворума заседания органа, правомочного принимать решения
подобного рода, соблюдение тайны голосования за кандидатуры кандидатов (их списков) и т.д.
Что касается внутрипартийных норм, регламентирующих порядок выдвижения политическими партиями своих кандидатов, и конкретных отношений, связанных с выдвижением, на наш взгляд, они могут
иметь самостоятельное значение только в том смысле,
что государство не вправе указывать политическим
партиям конкретных лиц, которых надлежит выдвинуть (здесь принимаются во внимание прежде всего их
деловые и личные качества, компетентность, способность реализовывать партийные интересы, включая
программные установки). Задачей государства на дан-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ном этапе избирательного процесса является установление минимальных, но необходимых правовых требований, адресуемых выдвигаемым кандидатам и устанавливаемых в зависимости от уровня и вида проводимых
выборов (наличие образования, возраст, согласие гражданина баллотироваться в качестве кандидата и т.д.), а
также требований, направленных на обеспечение демократических основ отбора и выдвижения кандидатов
политическими партиями с учетом, прежде всего, мнений своих региональных отделений.
В соответствии с Федеральным законом «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие
в референдуме граждан Российской Федерации» [6]
порядок выдвижения кандидатов, списков кандидатов в
депутаты и на выборные должности осуществляется
согласно положениям Федерального закона «О политических партиях», который в свою очередь в этой части содержит отсылку к уставам политических партий.
Анализ уставов политических партий, допущенных к
распределению депутатских мандатов в Новосибирский областной Совет депутатов четвертого созыва,
выявляет отсутствие в них детально прописанного порядка выдвижения кандидатов (их списков) [7]. В уставах Единой России и КПРФ закрепляется только орган,
управомоченный совершать выдвижение и способ их
принятия (утверждения) – тайным голосованием.
В уставах Аграрной партии России и ЛДПР помимо указанного обстоятельства для определения кандидатов (их
списков) отдельно предусмотрено положение о наличии
необходимого кворума в работе уполномоченного органа партии и принятии решения простым большинством
голосов участвующих в его работе делегатов. Таким
образом, уставы отмеченных выше партий ничуть не
дополняют положения Федерального закона «О политических партиях», в результате чего правоприменительная практика идет либо по пути поименного обсуждения
кандидатов на съезде партии, либо – что бывает чаще –
фактически превращается в одобрение съездом путем
голосования проекта федерального списка, предложенного руководящим органом партии.
Закрепленные положения о выдвижении кандидатов
(списков кандидатов) в Федеральном законе «О политических партиях» являются очень важными, но на наш
взгляд, они не исчерпывают круга отношений, связанных
с подготовкой списка и отбором кандидатов, остающихся
за пределами законодательного регулирования.
В этой связи считаем целесообразным внесение в Федеральный закон «О политических партиях» изменения,
предусматривающего необходимость закрепления в уставах политических партий положений, регулирующих:
– порядок выдвижения кандидатов в состав списка
кандидатов, включая круг лиц, правомочных вносить
подобные предложения, а также руководящего либо
иного органа, ответственного за предварительное рассмотрение и обобщение поступивших предложений;
– процедуру обсуждения и принятия съездом партии решений по структуре списка и кандидатам,
включаемым в его состав.
Список кандидатов, выдвинутый избирательным
объединением, представляется в избирательную комиссию, организующую выборы, вместе с другими,
предусмотренными избирательным законодательством
документами. Избирательная комиссия в трехдневный
срок заверяет список кандидатов, выдвинутый избирательным объединением.
Исходя из положений (ст. 35) Федерального закона
«Об основных гарантиях избирательных прав и права
на участие в референдуме граждан Российской Федерации» список кандидатов является закрытым – после
представления списка кандидатов в избирательную
комиссию его состав и порядок размещения в нем кандидатов не могут быть изменены за исключением изменений, вызванных выбытием (в том числе исключением) кандидатов. На усмотрение региональным законодателям оставлена лишь возможность некоторых
изменений в части перераспределения кандидатов по
одномандатным (многомандатным) избирательным
округам, по которым эти кандидаты первоначально
были выдвинуты.
В соответствии со ст. 36 Закона Новосибирской области «О выборах депутатов Новосибирского областного Совета депутатов» [8] избирательное объединение
по решению уполномоченных на то органов избирательного объединения не позднее чем за 55 дней до дня
голосования вправе с согласия кандидата изменить одномандатный избирательный округ, по которому этот
кандидат первоначально был выдвинут, подав письменное уведомление об этом в избирательную комиссию Новосибирской области и соответствующие окружные избирательные комиссии. Кроме того, избирательное объединение также вправе по решению уполномоченных на то органов избирательного объединения не позднее чем за 55 дней до дня голосования выдвинуть кандидата, включенного в областной список
кандидатов, в любом одномандатном избирательном
округе, подав письменное уведомление об этом в избирательную комиссию Новосибирской области и в соответствующую окружную избирательную комиссию, а в
случае, если она еще не сформирована, – в избирательную комиссию Новосибирской области. В рассмотренных выше случаях кандидат, выдвигаемый избирательным объединением, подает в соответствующую окружную избирательную комиссию, избирательную комиссию Новосибирской области заявление о согласии баллотироваться по данному одномандатному избирательному округу. Подобное положение дел и в Алтайском
крае, разница лишь во времени внесения изменений –
не 55, а 45 дней [9]. В Омской области например, законодателем не предусмотрена возможность предоставления избирательным объединениям права вносить
какие-либо коррективы по изменению для выдвинутых
ими кандидатов избирательных округов после предоставления их кандидатур в Избирательную комиссию
Омской области. Также отдельно не регулируются вопросы выдвижения избирательным объединением кандидата, включенного в областной список кандидатов в
любом одномандатном избирательном округе Омской
области после предоставления этого списка в избирательную комиссию [10].
Однако несмотря на то, что отмеченные выше меры
хоть и могут внести определенные коррективы в персональный состав списка кандидатов, но не смогут изменить общий порядок размещения кандидатов (на
федеральных выборах еще и структуру региональных
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
групп). Фактически вопрос о том, кто из выдвинутых
кандидатов имеет шансы быть избранным, а кто нет,
предрешается еще на стадии выдвижения списка партией, т.к. на выборах избиратели голосуют за список в
целом, в котором кандидаты располагаются в порядке,
определенном самой политической партией. В такой
же последовательности происходит и распределение
депутатских мандатов внутри списка.
При голосовании за список в целом избиратель не
может повлиять на очередность распределения мандатов в соответствии со своими предпочтениями. Решению задачи большего влияния избирателей на распределение мандатов внутри списка кандидатов способствует применение пропорциональной системы открытых
списков. Система закрытых списков способствует прохождению в представительный орган кандидатов, мало
или недостаточно известных избирателям, но «ценных»
по различных причинам для самой партии. Избиратель
голосует за список, ориентируясь, главным образом,
только на известные личности, стоящие в начале списка.
Результатом такого способа формирования представительного органа бывает слабая, как правило, связь и ответственность депутатов перед избирателями.
Названные недостатки системы закрытых списков в
определенной степени нейтрализуются разделением
списков кандидатов на региональные части. При выборах депутатов Государственной Думы такой способ
построения списка является обязательным [11]. Разделение федерального списка на региональные части
предусматривалось еще на выборах 1993 г., однако для
партий это являлось правом, а не обязанностью. С
1995 г. федеральный список в обязательном порядке
подлежал полному либо частичному разделению на
региональные группы, однако их количество, а также
соразмерность нормативно закреплены не были. Соответственно, на парламентских выборах 1995 и 1999 гг.
избирательные объединения и блоки использовали различные подходы выделения региональных групп:
– отдельно по каждому из субъектов, по которому
осуществлялось выдвижение;
– сводные региональные группы, включающие несколько субъектов федерации;
– комбинированный, сочетающий сводные региональные группы и отдельные наиболее крупные по
численности субъекты Российской Федерации в качестве отдельных региональных групп.
При определении структуры региональных групп
большинство избирательных объединений и блоков использовало зональный критерий. В ряде случаев разделение на региональные группы представляло собой чистую
формальность. Так, на выборах 1995 г. одна из партий разбила региональный список на две группы, одна из которых
называлась «Московия», а другая – «Вся Россия». Подобная ситуация имела место на выборах 1999 г., когда список
Фронта национального спасения также состоял из двух
групп: «Восток» и «Запад» [12]. По данным исследования
структуры федеральных списков, проведенного в 1999 г.
Н. Петровым и А. Титковым, региональные группы одного
списка по численности избирателей различались в 3 раза
(Яблоко), в 5 (НДР) и даже в 11 раз (ОВР). При этом четкой
корреляции с числом кандидатов также не усматривалось
[13. С. 55–59].
88
На выборах депутатов Государственной Думы в
2003 г. федеральный список кандидатов должен был
состоять не менее чем из семи региональных групп.
ЛДПР выстроила структуру региональных групп в соответствии с семью федеральными округами. В основном же структура федерального списка имела более
дробный характер: число групп колебалось от 9 (партия «Развитие предпринимательства») до 45 (Народная
партия России), но при их формировании также наблюдались перекосы. Так, в федеральном списке партии «Развитие предпринимательства» Московская область и Москва были выделены в отдельные группы, а
группа «Северо-Восток», напротив, включала 28 субъектов Российской Федерации [14]. В целом по выборам
общая численность кандидатов в списке варьировалась
от 39 («Русь») до 268 («Единая Россия») при допустимой величине списка в 270 кандидатов [15].
Действующее законодательство о выборах депутатов в Государственную Думу [11] в ст. 36 впервые установило требования, касающиеся сбалансированности
численности населения субъектов РФ по отношению к
количеству региональных групп в федеральном списке,
хотя и без соотношения выдвигаемого числа кандидатов друг другу в каждой группе.
Региональные группы кандидатов составляют региональную часть федерального списка кандидатов,
которая должна охватывать все субъекты Российской
Федерации. Число региональных групп кандидатов не
может составлять менее ста.
Кандидат может упоминаться в федеральном списке
кандидатов только один раз. Общее число кандидатов,
включенных в федеральный список кандидатов, не может превышать пятьсот человек.
Причем на выборах депутатов Государственной
Думы 2007 г. впервые в избирательной практике России за общефедеральной частью списка законом оставлено всего три места, в то время как на парламентских
выборах 1999 и 2003 гг. их количество составляло до
18, а в 1995 г. – 12 человек. Однако на выборах в Государственную Думу 2003 г. политические партии и блоки, формируя списки, предпочитали ограничивать численность их общефедеральных частей: 4 кандидата –
«Единая Россия», 7 – «Зеленые», 11 – СПС, 16 – Народная партия РФ, 17 кандидатов – ЛДПР. И только в
блоке «ПВР–РПЖ» и КПРФ в состав общефедеральной
части списка вошли по 18 кандидатов [16].
В результате нововведения партийное строительство на местах будет стимулировано активнее.
Что касается интересов избирателей, то в большей
степени их могла бы учитывать уже упомянутая пропорциональная система открытых списков. Политическая партия также устанавливает очередность в списке,
однако избиратель получает возможность голосовать
не только за список в целом, но и за одного или нескольких кандидатов из списка на основе своей личной
преференции, что при распределении мандатов может
изменить очередность их получения в соответствии с
высказанными избирателями предпочтениями.
Таким образом, применение при выборах в России
пропорциональной системы с открытыми и разделенными на региональные части списками кандидатов было бы взаимовыгодно как для избирателей, так и для
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
политических партий, в результате чего последние
могли бы использовать укрепившуюся связь с избирателями для большего усиления позиций партий на местах, а первые – установить и реализовывать механизм
ответственности избранных депутатов, а в целом могла
быть сформирована более сбалансированная система
представительных органов, реально учитывающая интересы избирателей всего государства.
Начиная с 1993 г. в федеральном избирательном законодательстве сохраняется норма о возможности избрания посредством партийных списков граждан, не
являющихся членами выдвинувшей их партии. Как
отметил заместитель председателя ЦИК России
О.Ю. Вельяшев в своем докладе в Мексике, данное
положение является важной гарантией реализации
гражданами РФ пассивного избирательного права на
выборах депутатов Государственной Думы [17. С. 277–
278]. На сегодняшний день в федеральном законодательстве предусмотрена возможность включения в федеральный список кандидатов не более 50% лиц, которые не являются членами выдвигаемой партией по их
заявлению. Подобное положение дел с привлечением в
партийные списки «чужих» легко объяснимо: популяр-
ные фигуры в составе списка, как правило, способствуют притоку дополнительных голосов избирателей,
кроме того, возможно улучшение финансового положения партии (за счет включения части спонсоров в
состав списка). Однако такая ситуация, по нашему
мнению, не может идти на пользу партиям и обосновываться в качестве гарантии реализации гражданами РФ
пассивного избирательного права. Прежде всего, партия,
включающая в свои списки посторонних кандидатов,
тем самым признает отсутствие либо дефицит собственных кадровых ресурсов, во-вторых, уступка части мест в
партийном списке «под заем» электорального, административного и финансового ресурсов дискредитирует
партию в общественном мнении и, в-третьих, теряется
стимул к участию в предвыборной кампании у активистов политической партии (членство в партии и активное участие в ее деятельности не связывается с перспективой продвижения в состав представительного органа).
Приемлемым вариантом, по нашему мнению, стало
бы установление меньшего процента (не более 20%)
возможных «чужих» представителей на выдвижение в
кандидаты с одновременным запретом на их выдвижение по общефедеральной части списка.
ЛИТЕРАТУРА
1. Дмитриев Ю.А., Исраелян В.Б., Чудина С.Ю. Избирательное право и процесс в Российской Федерации. Иркутск, 2001. С. 329.
2. Конституционное право России: Лекции. Саратов, 1995. С. 121.
3. Даниленко В.Н. Политические партии и буржуазное государство. М., 1984. С. 157.
4. Велихов Б. Теория и практика пропорционального представительства. СПб., 1907. С. 56.
5. Собрание законодательства Российской Федерации от 16 июля 2001 г. № 29 ст. 2950.
6. Собрание законодательства Российской Федерации от 17 июня 2002 г. № 24 ст. 2253.
7. Уставы политических партий: Единая Россия, КПРФ, Аграрная партия России, ЛДПР.
8. Ведомости Новосибирского областного Совета депутатов от 23 июля 2003 г. № 30.
9. Ст.125 Кодекса Алтайского края о выборах, референдуме, отзыве депутатов от 08.07.03 г. №35–ЗС // Правовая система Консультант плюс –
регион.
10. Закон Омской области от 07.07.03 г. №455-ОЗ «О выборах депутатов Законодательного собрания Омской области» // Правовая система
Консультант плюс – регион.
11. Ст. 36 Федерального закона «О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации» // Собрание
законодательства Российской Федерации от 23 мая 2005 г. № 21. Ст. 1919.
12. Вестник Центризбиркома РФ. 1999. № 10.
13. Петров Н., Титков А. Региональное измерение выборов. Россия накануне думских выборов 1999 года. М.: Московский центр Карнеги.
С. 55–59.
14. Постановление Центризбиркома РФ от 18.09.2003 г. № 27/192–4 «О федеральном списке кандидатов в депутаты Государственной Думы
Федерального Собрания Российской Федерации четвертого созыва, выдвинутом политической партией «Развитие предпринимательства».
15. Вестник Центризбиркома РФ. 2003. № 17.
16. Электронный ресурс. Режим доступа: www.cikrf.ru
17. Вельяшев О.Ю. Партийное строительство и выборы в Российской Федерации // Вестник Центризбиркома РФ. 2006. № 2. С. 277–278.
Статья представлена научной редакцией «Право» 15 декабря 2007 г.
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 342.565.2
Т.А. Николаева
СУДЕБНЫЕ ПРОЦЕДУРЫ, ИНИЦИИРУЕМЫЕ ГРАЖДАНАМИ В ОРГАНАХ
ЕВРОПЕЙСКОЙ СИСТЕМЫ КОНСТИТУЦИОННОГО КОНТРОЛЯ
Анализируются отдельные виды индивидуальных обращений в конституционные суды и иные специализированные органы,
осуществляющие производство в соответствии с европейской (австрийской) моделью конституционного контроля. Среди
процедур, инициированных физическими лицами, рассматриваются как наиболее распространенные в мире, так и предусмотренные в отдельных государствах.
В специализированных органах конституционной юстиции существуют следующие основные процедуры, инициаторами которых являются граждане чаще всего с нарушением их основных прав и свобод [1. С. 24–28].
1. Свойственная американской системе конституционной юстиции процедура habeas corpus, т.е. защита от
незаконного лишения свободы, входит в компетенцию
конституционных судов (КС) Боливии, Перу, Федерального верховного суда Бразилии (чаще по жалобам должностных лиц) [2. С. 127, 131–133]. Нужно отметить, что
в данных государствах действует смешанная европейско-американская модель (некоторыми авторами она
определяется как иберийская [3. С. 217]).
2. Процедура habeas data также распространена в
странах с традиционной системой контроля. Представляет собой конституционную гарантию отношений
личности и информации, по существу – защиту частной
информации. Указанные ходатайства рассматриваются
КС Боливии, Бразилии и Перу.
3. Особые формы судебной защиты прав человека в
Бразилии, введенные Конституцией 1988 г. [4. С. 294]:
а) mandato de suguranca (ст. 5 LXIX) – форма защиты прав, не подпадающих под habeas corpus, которая
входит в полномочия Верховного Суда (подобие процедуры ампаро); б) mandato de injuncao (ст. 5 LXXI) –
особая индивидуальная жалоба в случае небрежности
законодателя (на пробелы в законодательстве).
4. Процедура ампаро. Ходатайство о защите (recurso
de amparo) – особый вид конституционной жалобы.
Представляет собой универсальную и традиционную
форму судебной защиты конституционных прав физических и юридических лиц от противоправных действий или актов органов власти в правовых системах испаноязычных стран. Контроль чаще всего является
конкретным. Обжалуются судебные и административные решения. Но предмет обращений может быть значительно шире. Например, в Испании предметом жалобы могут быть акты, не имеющие силу закона (ст. 42
Закона о КС Испании [5]). Целью судебного разбирательства является восстановление нарушенного права в
том виде, в каком оно находилось до нарушения. Сфера
распространения – большинство стран Центральной и
Южной Америки, но в рамках традиционного контроля, осуществляемого судами общей юрисдикции (исключение – Боливия, Перу). Провинция Тукуман в Аргентине создала региональный КС по принципу европейской модели и передала ему полномочия по разрешению указанных исков. Кроме того, в рамках данной
процедуры в Суде возможен абстрактный конституционный контроль (п. 4 ст. 22 Конституции) [6. С. 23].
Эта косвенная форма защиты прав, также называемая
accion de tutela, была введена в Колумбии Конституци90
ей 1991 г. В Испании (1978 г.) и Колумбии данная
форма защиты применяется к определенному перечню
прав и допускает отмену правовых актов.
5. Конституционная жалоба, инициирующая конкретную форму контроля. Также является косвенным
средством защиты гражданами своих прав от нарушений актами и действиями государственных органов.
В большинстве государств конституционные жалобы –
это обращения, которые преследуют индивидуальные
цели – возмещение вреда, причиненного нарушением
основных прав. Обычно обжалование допускается в
отношении индивидуальных правоприменительных
актов, но может косвенно затрагивать и нормативные
акты (Испания, Корея [7. С. 118], Объединенные Арабские Эмираты [8. С. 92–93], Перу [9. С. 157], Португалия, Словения).
Институт конкретной конституционной жалобы получил широкое распространение в Европе (например,
Австрия, Азербайджан [10. С. 68], Албания, Андорра,
Венгрия, Германия [11. С. 86–87], Македония, Мальта,
Португалия, Сербия и Черногория, Словакия [12. С. 34–
35], Словения [13. С. 5], Чехия, Хорватия, Швейцария).
Вне Европы данное обращение предусмотрено в ряде
стран Азии (Киргизия, Монголия, Сирия, Тайвань) и
Африки (Бенин, Маврикий, Сенегал, Судан), а также в
Папуа-Новой Гвинее.
Среди признаков данной жалобы (отличия от прямого обращения) можно указать: а) необходимость исчерпания всех иных возможностей обжалования;
б) основанием обращения является нарушение основных прав, и пределы проверки чаще всего ограничиваются конституционными нормами о правах и свободах;
в) отсутствие возможности прямого обжалования правовых актов, допустимого для других заявителей, как
правило, нормативное закрепление ограниченного перечня предметов жалобы; г) предметом жалобы обычно
являются не нормативные, а правоприменительные
акты; д) как правило, преследуется цель – получение
индивидуального возмещения вреда; е) наличие условий допустимости и, как следствие, возможности отказа в принятии жалобы к рассмотрению; ж) решения
обычно носят обязательный характер только для участников конкретного судебного процесса.
6. Смешанные жалобы, которые традиционно относят к конституционным. Это определение верно для
любой указанной формы жалоб, т.к. любая инициирует
конституционный контроль. Но данное обращение обладает признаками как абстрактной, так и конкретной
жалоб в классическом (историческом) понимании, т.е.
носит смешанный характер (например, в Австрии,
Азербайджане [14. С. 12], Германии, России, Таджикистане [15. С. 103], Польше).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Можно отметить, что в России указанный термин законодательно и не закреплен: обращение именуется жалобой на нарушение конституционных прав и свобод
(п. 4 ст. 125 Конституции РФ, п. 3 ст. 2 ФКЗ о КС РФ).
Основанием к рассмотрению дела, например, в РФ является обнаружившаяся неопределенность в вопросе о
том, соответствует ли Конституции РФ закон (ст. 36
ФКЗ о КС РФ) – признак прямого обращения. Исчерпание иных средств правовой защиты в Германии и Чехии
(в некоторых случаях) в России не требуется (обычно в
других государствах данное условие закреплено) [16.
С. 91]. Кроме того, решения КС по таким обращениям
общеобязательны (erga omnes), что не типично для конкретных жалоб. Самое главное: предмет обращения –
нормативные акты, что является признаком прямого
обращения. Но данные акты должны быть применены в
конкретном деле, в связи с чем можно не согласиться с
мнением представителей Польши о том, что данное обращение в любом случае является прямым (абстрактным), т.к. проверяется нормативный акт [17. С. 15; 18.
С. 62]. Но нужно признать, что если не учитывать различия пределов проверки, то между абстрактной жалобой
на закон частного заявителя в Бельгии и конкретной
конституционной жалобой на закон в Германии существуют весьма незначительные различия, поскольку в обоих случаях заявитель должен обосновать, что акт затрагивает его лично, прямо и непосредственно [19. С. 16].
7. Прямое индивидуальное обращение, допустимое
с некоторыми ограничениями. В связи с этим условием
его можно было бы охарактеризовать как конституционную, т.е. конкретную жалобу. Но данное ходатайство
инициирует абстрактный контроль и не связано с конкретным делом (например, Бельгия, Грузия [20. С. 124–
127; 21. С. 151], Киргизия, Швейцария). Обязательное
условие – заявитель должен обосновать свой интерес.
В частности, в Бельгии любые заинтересованные физические и юридические лица имеют право обращаться с
ходатайством о признании недействительными нормативных актов (ст. 2.2 Закона об Арбитражном Суде
[22]). В Швейцарии правом на обращение с жалобой
обладает заинтересованная сторона, в том числе физические, юридические лица. В данном государстве это
единственная форма абстрактного контроля, которая не
зависит от существования конкретного акта правоприменения и может использоваться в качестве чрезвычайного средства правовой защиты. Согласно ст. 14
Закона о конституционном судопроизводстве Киргизии
право на прямое обращение в КС принадлежит юридическим лицам и гражданам по вопросам, непосредственно затрагивающим их конституционные права, если
их разрешение неподведомственно другим судам.
8. Народная жалоба (action popularis). Может подаваться как группой лиц, так и отдельным лицом, обычно без каких-либо ограничений (прямое обращение).
Данное ходатайство предназначено для защиты (охраны) основных прав в общественных интересах (в то
время как конкретная конституционная жалоба подается в интересах индивида). Народная жалоба обычно
направлена против общих норм, которые, по мнению
заявителя, нарушают или могут нарушить положения о
конституционных правах. Органом, выносящим решение
по такому обращению, обычно является КС, который рас-
сматривает оспариваемый акт в процедуре абстрактного
контроля, но данная процедура существует также в рамках традиционной конституционной юстиции.
Явно разрешенный прямой доступ физических лиц
в КС – явление редкое. Причиной является большая
загруженность КС прежде всего в связи с многочисленными обращениями этой категории заявителей. Закрепленные законодательно условия допустимости
позволяют снижать поток необоснованных жалоб. Это
часто компенсируется возможностью подачи конкретной конституционной жалобы или ходатайства в определенные органы о направлении обращения в КС.
Народная жалоба не очень широко распространена
в Европе (например, Венгрия [23. С. 121], Македония,
Мальта, Словения, Хорватия, Сербия и Черногория,
земля Бавария [24. С. 70–71] в ФРГ), Азии (например
Израиль, Япония) и в Африке (Бенин, Буркина-Фасо,
Габон, Гана, Конго, Нигер, Сьерра-Леоне) [25. С. 16,
30]. Наибольшее распространение она получила в
странах Центральной и Южной Америки (Аргентина,
Бразилия, Венесуэла, Колумбия, Коста-Рика, Панама,
Перу, Парагвай, Сальвадор). Данный институт чаще
присущ системам, основанным на смешанной модели
конституционного контроля.
9. Отдельные системы допускают сочетание двух
видов обращений – народных и конкретных жалоб (например, Бразилия, Венгрия, Колумбия, Македония,
Мальта, Сербия и Черногория, Словения, Хорватия).
Общим для них является защита конституционных
прав: при народной жалобе – в сфере общественных
интересов, при конкретной конституционной жалобе –
в сфере личных интересов. Заявителями в обоих случаях выступают физические лица. При этом, как правило,
народная жалоба оспаривает общие акты, а конкретная
конституционная жалоба – индивидуальные акты.
В отдельных государствах существуют следующие
специфические виды обращений граждан в органы
конституционной юстиции.
10. Жалоба на нарушение избирательных прав –
наиболее распространена в мире (Армения, Словакия и
др.). Так, Конституционный Совет Франции рассматривает рекламации в отношении той или иной кандидатуры на президентских выборах. Совет рассматривает
жалобы любого кандидата, оспаривающего правильность выборов президента (что бывает крайне редко).
Во время парламентских выборов в данный орган могут обращаться все кандидаты и все избиратели в течение 10 дней после закрытия голосования. Совет следит
за правильностью проведения референдума и рассматривает возможные жалобы. С 1958 г. до 31 декабря
1993 г. Совет вынес 1633 решения по вопросам контроля за выборами по сравнению с 516 решениями по
контролю за конституционностью законов [26. С. 5].
11. Ходатайство о толковании. Например, гражданин Украины может обратиться в КС с ходатайством
об официальном толковании Конституции и законов,
касающихся заявителя, с целью защиты индивидуальных прав и свобод, в случае неединообразного применения этих норм судами, другими органами государственной власти [27. С. 10].
12. Можно выделить в отдельную процедуру жалобу
об отмене толкования Европейской Конвенции о защите
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
прав человека и основных свобод, противоречащего конституционным положениям, допустимую в отдельных
странах (например, в Испании, Словении, Португалии).
13. КС Чехии принимает индивидуальные обращения по поводу толкования законов, применяемых судами общей юрисдикции [16. С. 92].
14. Правом обращения в КС Перу по вопросам, связанным с установлением соответствия Конституции
правовых актов, помимо прочих субъектов обладают
5 000 граждан, чьи подписи удостоверены Национальной избирательной комиссией (если речь идет об оспариваемом распоряжении местного органа власти, достаточно подписи 1% граждан, проживающих в этом
муниципальном округе).
15. В Узбекистане граждане не являются инициаторами конституционного контроля. Но обращения в КС
физических лиц возможны. Если с доводами, указанными в обращении, согласны как минимум трое конституционных судей, они по своей инициативе выносят
поставленный вопрос на рассмотрение Суда [28. С. 90].
16. КС Австрии разрешает споры (позитивные и негативные) о компетенции между судами по обращениям судов или сторон в деле [19. С. 8].
17. В Испании споры об отказе в признании компетенции (негативные конфликты), возникающие между
государственной администрацией и органами автономного сообщества либо между самими автономными
сообществами, могут передаваться на рассмотрение КС
заинтересованными физическими или юридическими
лицами после исчерпания возможностей административного воздействия (ст. 60, 68 Закона Испании о КС).
18. В Испании существует вид конституционной
жалобы, призванной защищать институт законодательной инициативы граждан [1. С. 28].
19. В Словении, наряду с обычным механизмом обращения суда общей юрисдикции с преюдициальным
вопросом, разрешается сторонам самим вносить вопрос
для возбуждения производства в КС. Похожие «смешанные» системы обращения с преюдициальным вопросом (судом или стороной) существуют, например, в Албании, Андорре, Бельгии, Болгарии, Венгрии, Германии,
Молдове, Румынии, Турции, Чехии [19. С. 22–23].
20. Государства, в которых предусмотрены индивидуальные жалобы, иногда предоставляют гражданам
дополнительные гарантии защиты их прав. Так, в Бельгии суд обязан обратиться с преюдициальным вопросом в КС, если этого требует одна из сторон. В Испании обязательно заслушиваются стороны в деле до постановки преюдициального вопроса и излагаются их
мнения в решении об обращении [19. С. 30]. Органы
правосудия Объединенных Арабских Эмиратов могут
инициировать конституционный контроль в Высшем
союзном суде как самостоятельно, так и по требованию
одной из сторон дела.
Необходимо отметить, что ряд систем конституционного контроля гарантирует гражданам только такую
защиту прав, при которой данные лица не имеют доступа в органы конституционной юрисдикции. В подобных системах защита прав граждан обеспечивается
посредством:
– абстрактного контроля норм (Армения, Болгария,
Италия, Франция);
– конкретного контроля норм по обращениям общих судов (Болгария, Италия, Казахстан). В Италии
правом обращения в КС наделен суд, а не сторона в
процессе [29. С. 52–54]. На это обстоятельство указывал Европейский Суд по правам человека, говоря об
исчерпании национальных средств правовой защиты:
«…только суд, рассматривающий дело по существу,
может сделать это по требованию одной из сторон или
ex officio. Соответственно, такое обращение… должно… быть отнесено к “жалобам…”, которые не являются достаточно доступными и эффективными» (пост.
по делу Брожичек против Италии от 19.12.1989 г., подтверждено пост. по делу Спадеа и др. против Италии от
28.09.1995 г.);
– абстрактного предварительного контроля норм
(например во Франции).
Некоторые страны, в основном арабские, которые
следуют системе предварительного контроля по образцу
Конституционного Совета Франции, также не признают
право индивида на прямой доступ к специальным органам судебного конституционного контроля (исключение
указано выше). Можно отметить, что во Франции в
1990 г. была предпринята безуспешная попытка распространить на граждан право оспорить конституционность
закона в связи с делом, рассматриваемым судебным или
административным органом [30. С. 105–106].
Исходя из вышесказанного, можно сделать вывод,
что институт индивидуальных обращений в органы
конституционной юстиции окончательно еще не сформирован, он продолжает развиваться. Демократические
государства, учитывая опыт друг друга, предоставляют
гражданам все больше возможностей в области конституционного контроля и охраны индивидуальных интересов от вмешательства со стороны органов власти.
Данное явление представляется необходимым, т.к. задачей именно конституционного правосудия является
разрешение конфликтов между гражданами и государством, т.е. защита прав меньшинств, и прежде всего
человека, от ограничений большинства – государственных институтов.
ЛИТЕРАТУРА
1. Mavcic А. Slovenian constitutional review. It’s position in the world and it’s role in the transition to a new democratic system. Ljubljana, 1995 // Зарубежные системы конституционного контроля / Пер. Г.В. Казанская, Е.Г. Пыриков, С.Л. Сазонов. М.: Конст. Суд РФ, 1996. Вып. 2.
2. Иовенко В.А. Конституционное правосудие в Латинской Америке // Журнал российского права. 2000. № 8.
3. Клишас А.А. Конституционный контроль и конституционное правосудие зарубежных стран. Сравнительно-правовое исследование / Под ред.
проф. В.В. Еремяна. М., 2007.
4. Конституции зарубежных стран / Сост. В.Н. Дубровин. М., 2001.
5. Информационная база CODICES Венецианской комиссии Совета Европы / Пер. Д.И. Васильева, В.Л. Ильина, Е.Г. Пырикова. М.: Отдел
международных связей, изучения и обобщения зарубежной практики конституционного контроля КС РФ.
6. Мавчич А. Конституционные суды: модели работы в соответствии с федеральными государственными системами // Сб. матер. междунар.
науч.-практ. конф. КС России, Германии, Словении. Петрозаводск, 1998.
92
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
7. Юн Ен-чхоль. Конституционное правосудие в Корее: опыт и перспективы // Конституционное правосудие на рубеже веков: Матер. междунар. конф., посв. 10-летию Конституционного Суда Российской Федерации. М., 2002.
8. Хачим Ф.И. Конституционное право стран Ближнего Востока (Иран, Египет, Израиль, ОАЭ, Ирак). М., 2001.
9. Агирре Рока М. Конституционный контроль в системе юстиции Перу // Конституционное правосудие на рубеже веков… 2002.
10. Абдуллаев Ф. Прямой доступ граждан к конституционному правосудию в Азербайджане // Вестник Конституционного Суда Азербайджанской Республики. Баку, 2005. № 1.
11. Барли К. Конституционная жалоба в Германии // Вестник КС Азербайджанской Республики. 2003. № 1.
12. Малова Д. Конституционный Суд в Словакии: политический взгляд // Конституционное право: восточноевропейское обозрение. 2000.
№ 1(30).
13. Конституционный Суд Республики Словении // Зарубежная практика конституционного контроля (далее – ЗПКК). М.: КС РФ, 1997. Вып. 11.
14. Статья 34 Закона Азербайджанской Республики о КС от 23.12.2003 // Дайджест официальных материалов и публикаций периодической
печати «Конституционное правосудие в странах СНГ и Балтии». М.: Отдел по обеспечению деятельности полномочного представителя
Президента РФ в КС РФ, 2005. № 16 (ч. 1).
15. Статья 14 Конституционного закона о КС Республики Таджикистан от 03.11.1995 (ред. 2003) // Там же.
16. Курис Э. Субъекты с правом обращения в Конституционный Суд // Конституционное правосудие. Ереван, 2005. № 2(28).
17. Основные доклады ХII Конгресса Конференции европейских КС // Зарубежные системы конституционного контроля: Польский доклад. М.,
2002. Вып. 12.
18. Гарлецкий Л. Реформа конституционного судопроизводства в Польше // Конституционное правосудие в посткоммунистических странах:
Сб. докладов. М., 1999.
19. Ален А., Рено Б., Меерсшо Ф. Отношения между конституционными судами и иными национальными судами, включая вмешательство в
этой области со стороны европейских судов // Основные доклады XII Конгресса… 2002.
20. Митюков М.А. Конституционные суды на постсоветском пространстве. Сравнительное исследование законодательства и судебной практики. М., 1999.
21. Хецуриани Д. Субъекты обращения и порядок обращения в Конституционный Суд Грузии // Конституционное правосудие. 2005. № 2 (28).
22. Специальный закон Королевства Бельгия об АС от 06.01.1989 г. (ред. 09.03.2003 г.) // Информационная база CODICES Венецианской комиссии Совета Европы / Пер. Г.В. Казанской, В.Л. Ильина, Е.Г. Пырикова. М.: Управление международных связей КС РФ.
23. Халмаи Г. Венгерский Конституционный суд – законотворец или часть судебной системы? // Конституционное правосудие в посткоммунистических странах… 1999.
24. Брусин А.М. Защита конституционных прав и свобод личности как направление деятельности Федерального Конституционного Суда и
конституционных судов земель ФРГ: сравнительно-правовой аспект: Дис. … канд. юр. наук. СПб., 2002.
25. Steinberger H. Modeles de jurisdiction constitutionnelle // Collection «Science et technique de la democratie». № 2: Commission europeenne pour la
democratie par le droit. Editions du Conseil de l’Europe. 1998.
26. Конституционный Совет Французской Республики // ЗПКК. Вып. 57. КС РФ. М., 2002.
27. Селиванов А., Евграфов П. Конституционная жалоба: может ли гражданин защитить себя, требуя толкования закона? // Голос Украины.
24 сентября 2002 г. № 174 (2925).
28. Эшонов Б. Конституционный суд Республики Узбекистан в государственном механизме защиты прав человека // Дайджест «Конституционное правосудие в странах СНГ и Балтии». М., 2002. № 10.
29. Пинелли Ч. Защита прав человека в деятельности Конституционного Суда Италии // Вестник КС Азербайджанской Республики. 2000. № 2.
30. Исполнительная Власть, Законодательная Власть, Судебная Власть во Франции. МИД Франции. Посольство Франции в России. 1997.
Статья представлена научной редакцией «Право» 8 ноября 2007 г.
93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 347.4:621
Т.Н. Скорикова
ИНФОРМАЦИОННОЕ И ТЕЛЕКОММУНИКАЦИОННОЕ ПРАВО
В СОВРЕМЕННОМ ГРАЖДАНСКОМ ОБОРОТЕ
Определяется новый подход к понятию «телекоммуникационное право», выявляется его соотношение с информационным
правом, определяется его правовая природа. Предлагается определение предмета телекоммуникационного права.
Современный гражданский оборот начиная с 2000 г.
наиболее активно развивается именно в сфере услуг,
связанных с передачей разного вида информации по
телекоммуникационным сетям. Появление и стремительное развитие отношений, связанных с функционированием Интернета как информационной телекоммуникационной системы, объясняют возникновение так
называемого «информационного права», главной задачей которого является разработка понятия «информация» и исследование правовой природы Интернета. Федеральный закон от 27.07.2006 г. «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»
№ 149-ФЗ (далее – Закон «Об информации…») дал новый толчок в развитии информационного права.
Вместе с тем необходимо учитывать, что передача
информации осуществляется не только в Интернете.
Современные телекоммуникационные системы включают в себя другие сети электросвязи: стационарной,
подвижной (сотовой, спутниковой и др.), телевещательные каналы связи, радиовещания. Отношения в данной
сфере гражданского оборота, безусловно, должны быть
включены в предмет правового регулирования телекоммуникационного права, необходимость разработки которого навеяна самим временем. При этом предмет телекоммуникационного права должен включать и отношения, возникающие в связи с деятельностью Интернета
как сети электрической связи.
Исследование обозначенной проблемы правильнее
начать именно с определения предмета информационного права. Как представляется, предмет собственно
информационного права должен включать отношения,
возникающие по поводу такой категории, как информация с учетом нового ее определения, представленного в ст. 2 ФЗ «Об информации…». Информация в настоящее время исключена из числа самостоятельных
объектов гражданских прав, перечисленных в ст. 128
ГК РФ, но в тоже время требуется исследование данного понятия как явления, присущего фактически любым
общественным отношениям во всех сферах деятельности. Носителями информации являются все без исключения объекты гражданских прав. При этом неотъемлемым свойством информации является ее существование в какой-либо форме, воспринимаемой человеком,
в том числе с использованием современных электронно-технических средств. Исследование данного понятия должно производиться с первоначальным осознанием его философской сущности с учетом современных достижений в области естествознания и обществознания. Необходимо четко осознать экономическую
и правовую сущность информации как неотъемлемого
свойства любого объекта гражданских прав.
В настоящее время многие исследователи в сфере
информационного права придерживаются точки зре94
ния, что информационное право является самостоятельной отраслью права, а телекоммуникационное право – комплексной подотраслью (суботраслью) информационного права. Вряд ли можно согласиться с подобной точкой зрения уже только потому, что теоретической аксиомой теории права является отсутствие
комплексных отраслей права, т.к. в любой из отраслей
права можно обнаружить нормы права иной отраслевой принадлежности. Следует признать, что и информационное, и телекоммуникационное право можно
лишь условно именовать «право», например, в целях
формирования названия учебной дисциплины, но не
более того. Эти понятия отражают комплексные институты законодательства, состоящего из совокупности
правовых норм разной отраслевой принадлежности,
предметом регулирования которых являются соответствующие общественные отношения, возникающие,
изменяющиеся и прекращающиеся при осуществлении
деятельности информационных и телекоммуникационных сетей (систем). В настоящее время следует разделить институты законодательства информационного и
телекоммуникационного права, а в основу такого разделения, безусловно, должен быть положен предмет
правового регулирования.
К предмету информационного права, как представляется наиболее правильным, необходимо отнести общественные отношения, складывающиеся в связи с
формированием (в т.ч. с созданием и поиском), существованием, использованием (в том числе передачей),
сохранением, распространением охраной информации.
Информацию в данных общественных отношениях
необходимо рассматривать как объект правового регулирования в двух аспектах:
1) в качестве неотъемлемого свойства любого объекта гражданских прав;
2) в качестве охраняемого общественного интереса
в целях обеспечения государственной, муниципальной,
корпоративной и личной безопасности. В круг общественных отношений, регулируемых информационным
правом, могут быть включены практически все виды
деятельности (образовательная, медицинская, правовая…), в которых информация используется в одном из
указанных аспектов.
Представляется, что с этих позиций информация
является элементом всех объектов гражданских прав,
указанных в ст. 128 ГК РФ, проявляемая и выявляемая
в различных формах с использованием различных методов. Например, состояние такого нематериального
блага, как здоровье, выявляется посредством УЗИ, томографии, других «считывающих» методов исследования физического здоровья. Источником информации
является в данном случае именно тело человека как
физическая, материальная субстанция, являющаяся
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
носителем информации о нематериальном благе – здоровье. Именно с точки зрения информационности тела
представляется ошибочной традиционная точка зрения
исследователей медицинских услуг, что объектом медицинских услуг является здоровье, т.к. человек не
может быть объектом, он может быть только субъектом. Последнее положение цивилистики не может быть
поколеблено в силу его абсолютной истинности (аксиома права). Человек не может быть объектом, но тело человека может и фактически является объектом
исследования медицины. Представляется, что право
должно учитывать действительные, реально существующие отношения в гражданском обороте.
С этой же точки зрения представляется спорным утверждение некоторых исследователей, что в правоотношении по оказанию услуг необходимо выделить в качестве самостоятельного элемента «объект воздействия», т.е.
то, на что направлены субъективные права и обязанности
участников этих отношений. Указывая, что в медицинских услугах объектом воздействия является здоровье
клиента, ученые, как представляется, не учитывают фактический характер этих отношений, реально складывающихся в гражданском обороте. Медицина в первую очередь – наука о болезнях тела (органов жизнедеятельности)
и способах лечения этих болезней. Объектом правоотношения по оказанию любых медицинских услуг (платных,
безвозмездных) является тело человека в целом и конкретный орган человеческого организма, от болезни которого ухудшается общее нематериальное благо – здоровье. Данная натуралистическая концепция в отношении
медицинских услуг подтверждает сделанный мною ранее
вывод о наличии двух объектов в гражданском правоотношении:
1. Объекта непосредственного воздействия (предмет деятельности исполнителя).
2. Объекта, определяемого по цели договора (собственно объект гражданского правоотношения).
Именно по характеру второго объекта и следует на
наш взгляд, отличать договор подряда от договора оказания услуг. Объектом воздействия (предметом деятельности конкретного врача) в медицинских услугах
является материальный объект – физическое тело человека как совокупность функционирующих органов.
Вторым объектом (собственно объектом этого правоотношения) является нематериальное благо – здоровье.
Устойчивость, стабильность состояния здоровья гарантирует повышение качества жизни клиента, это и является целью оказания медицинских услуг. Таким образом, указанное нематериальное благо, сформированное
как медицинская информация об объекте воздействия,
является объектом гражданского правоотношения по
оказанию услуг, вследствие чего договор об оказании
медицинских услуг, бесспорно, является договором
оказания услуг.
В образовательной сфере информация как своеобразный «измеритель» степени образованности конкретного субъекта существует в форме удостоверений,
свидетельств, дипломов, справок о неполном высшем и
ином образовании и др. В образовательных услугах
также выделяются два указанных ранее объекта правоотношения. При этом непосредственным объектом
воздействия, переработки и получения соответствую-
щей информации является такой физический материальный носитель информации, как мозг человека (физиологическая вычислительная машина), от особенностей которого зависит и способность субъекта к усвоению необходимых знаний и их подтверждению на итоговой аттестации в любой форме. Мозг как орган тела
человека является объектом воздействия в сфере медицинских услуг. В образовательных услугах объектом
воздействия является сознание и психика человека, в
которых, по определению, приведенному в Толковом
словаре русского языка под редакцией С.И. Ожегова и
Н.Ю. Шведовой, проявляется «человеческая способность к восприятию действительности в мышлении».
Способность человека воспринимать информацию
зависит от состояния его сознания и психики. Поэтому
совершенно справедливо утверждение, что способность усвоения информации (знаний), предоставляемой
в ходе осуществления образовательной услуги, не зависит от исполнителя. Полученный документ об образовании «удостоверяет» объем полученной информации, но не способность субъекта выполнять определенную работу. Конечной целью предоставления образовательных услуг является не материальный объект
воздействия, а нематериальный: повышение уровня
развития сознания и психики конкретного субъекта.
Данный вывод позволяет отнести договор об оказании
образовательных услуг к категории классических договоров об оказании услуг.
Вместе с тем следует заметить, что в классификации договоров, проводимой в зависимости от характера
объекта воздействия (предмета фактической деятельности исполнителя), медицинские и образовательные
услуги не могут находиться в одной классификационной группе, т.к. объектом воздействия в медицинских
услугах является материальное благо, а в образовательных услугах – нематериальное (идеальное) благо.
Более подробно концепция теории услуг рассматривается в других работах автора.
В отношениях купли-продажи, аренды, подряда и
других информация существует как в общедоступной
форме, так в виде документально оформленной информации о соответствующем объекте правоотношения.
В гражданском обороте информацию можно классифицировать в зависимости от категории доступа к
ней на общедоступную и информацию ограниченного
доступа. Особо следует выделить охраняемую (конфиденциальную), в том числе коммерческую и служебную тайны, тайну связи, медицинскую тайну, банковскую тайну, тайну личной жизни и другие информационные сведения, предусмотренные в качестве охраняемых в специальных правовых актах.
Общедоступную информацию в зависимости от
обязательности ее предоставления субъектам гражданского оборота можно классифицировать на информацию обязательную, факультативную и необязательную.
В зависимости от природы происхождения информация может быть классифицирована на информацию
естественного происхождения, т.е. все, что человек
воспринимает с помощью органов чувств (информация
в широком смысле), и информацию технического происхождения, т.е. воспринимаемую человеком только с
помощью современных технических средств и техно95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
логий. По своему происхождению в философском понимании информацию можно подразделить на первичную и вторичную, а в связи с этим можно констатировать, что в телекоммуникационной сфере субъекты
имеют дело только со вторичной информацией.
В зависимости от формы существования информации ее можно подразделить на устную и письменную,
причем и та и другая может охраняться правом (ст. 2
ФЗ «Об информации…»). Например, устная информация о созданном произведении, его воспроизведение в
устной форме охраняется авторским правом. Письменная форма информации связывается с закреплением ее
на каком-либо материальном носителе. В этом смысле
передачу информации в виде устных сообщений (например при телефонном разговоре) по телефонным
сетям, можно на стадии ее передачи по линиям связи
отнести к письменной форме, т.к. устно поступившие
на технические средства связи слова в виде сообщения
передаются в оцифрованном виде на материальном
носителе – электроне или фотоне, с помощью искусственно создаваемых электромагнитных колебаний определенной частоты. Такая информация может списываться, считываться соответствующими техническими
средствами, например при установлении прослушивающего оборудования. На разработку и внедрение
технических средств защиты конфиденциальной информации в сетях электрической связи направлены
колоссальные материальные и научные ресурсы.
С учетом современных требований гражданского
оборота необходимо сделать вывод, что информация не
может существовать отдельно от конкретного объекта
гражданских прав, а материальный носитель информации об этом объекте является формой существования
этой информации.
Классификацию информации можно производить и
по объектам гражданских прав, указанным в ст. 128 ГК
РФ, поскольку любой объект гражданских прав обладает признаком информационности.
Выработанный общий подход к информации как
свойству любого объекта гражданских прав делает необходимым признание в гражданском обороте презумпции наличия информационного свойства у каждого объекта гражданских прав, что следует закрепить в
ст. 128 ГК РФ. Представляется не совсем верным выведение информации из состава объектов гражданских
прав без определения хотя бы общего подхода к определению ее правового режима в гражданском обороте.
Возможно, например, решение проблемы посредством
следующего дополнения ст. 128 ГК РФ: «Информация
является свойством любого объекта гражданских прав.
Отнесение информации об объекте к категории охраняемой определяется законом или договором».
Однако предметом настоящего исследования не является собственно информация, обращение к этому
понятию вызвано необходимостью разграничения таких понятий, как «информационное право» и «телекоммуникационное право». Представляется, что отмеченные особенности информационного права позволяют отграничить его от телекоммуникационного права.
Современные телекоммуникационные системы
включают в себя все виды сетей электрической связи.
Телекоммуникационные системы как функционирую96
щая сеть представляют собой совокупность радиоэлектронных технических средств для передачи сведений и
данных на расстояние. Телекоммуникационные системы являются прежде всего системами передачи информации, это главная, но не единственная задача телекоммуникаций. В связи с этим необходимо различать
два вида телекоммуникационных систем:
1. Информационные телекоммуникационные системы, в которых информация может создаваться, формироваться, обрабатываться, распространяться, в том
числе передаваться и уничтожаться. К таким информационным системам относятся сеть Интернет, телевидение, радиовещание.
2. Телекоммуникационные системы передачи информации в виде аналоговых, в настоящее время – в
основном в виде оцифрованных сообщений. К таким
системам относятся все виды телефонной связи (стационарная и подвижная), а также телематические системы электрической связи.
В ФЗ «О связи» от 07.07.2003 г. № 126-ФЗ и ФЗ «Об
информации…» дано следующее понятие: «информационно-телекоммуникационная сеть – это технологическая система, предназначенная для передачи по линиям связи информации, доступ к которой осуществляется с использованием средств вычислительной техники». Определения понятий «вычислительная техника»,
«база данных» непосредственно в ФЗ «Об информации…» отсутствуют. Приведенное определение информационной телекоммуникационной сети позволяет
в самом общем виде провести различие между двумя
основными видами телекоммуникационных сетей: сетями, доступ к информации в которых осуществляется
с помощью ЭВМ (это в первую очередь Интернет); и
сетями, доступ к информации в которых ЭВМ не требуется (это в первую очередь телефонная голосовая
связь всех видов). При этом законодатель не предлагает определение понятия ЭВМ или средств вычислительной техники.
Поскольку все телекоммуникационные системы относятся к одному роду – электрическим сетям, различия сетей телефонной голосовой связи и информационно-телекоммуникационных сетей по такому техническому параметру, как наличие или отсутствие вычислительной техники для доступа к информации, вряд
ли достаточно. Например, все виды цифровой телефонной связи основаны на принципах современной
радиоэлектроники, все базовые станции, коммутационные системы и другое – электронное оборудование.
Можно отметить, что основные производственные
мощности в этой сфере, невозможно не отнести к вычислительным системам. Кроме того, совершенствование электронных средств подвижной связи (сотовой,
спутниковой и др.), создание услуг подвижной связи
нового поколения – 3G, 4G, с расширенными видеовозможностями, с восприятием передаваемой и получаемой информации, в том числе из сети Интернет, на
дисплее телефона; внедрение в стационарную и подвижную телефонную связь других современных возможностей UMTS (универсальная система подвижной
связи третьего поколения) делает пользовательский
мобильный телефон персональным мини-компьютером
с универсальным доступом в сеть Интернет. Такие
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
функции в настоящее время выполняет типовой персональный компьютер.
Телекоммуникационные системы поколения 3G, 4G
позволят объединить существующие сотовые и беспроводные системы с информационными службами ХХI в.
Таким образом, в перспективе человечество ожидает
совершенное по своей радиоэлектронной системе информационное поле, создаваемое в результате деятельности телекоммуникационных систем подвижной связи
и сети Интернет в мировом масштабе. Внедрение сетей
связи третьего поколения уже начато, три ведущих
оператора сотовой связи выиграли соответствующий
конкурс, одновременно идет завершение создания
спутниковых систем ГЛОБАЛ-СТАР и ГЛОНАС. Как
предполагается, первые результаты появятся уже к
2010 г. Впрочем, в будущем не исключена возможность внедрения в гражданский оборот стационарного
пользовательского телефона дополнительно со всеми
видеофункциями. Не будут ли в скором времени компьютеры в современном нашем понимании заменены
компьютеризованными телефонами?
Таким образом, приведенные в законодательстве понятия информационной телекоммуникационной системы, требуют корректировки уже на современном этапе.
Так, например, уже в настоящее время создание и распространение информации возможно с помощью телефонов сотовой и спутниковой связи (SMS, навигация,
фото- и видеофрагменты, выход в сеть Интернет и др.).
Представляется, что в связи с проблемами правового
регулирования отношений, складывающихся в сфере
традиционной телефонной связи и в Интернете, и необходимостью разграничения их правовых режимов следует прибегнуть не к применению в их понятиях общих
для всех телекоммуникационных сетей технических категорий, а к сущности их основной деятельности.
В юридической литературе отсутствуют монографические исследования по вопросам телекоммуникационных услуг, имеются отдельные исследования по
услугам электрической телефонной связи, но достаточно много исследований по вопросам деятельности Интернета в первую очередь как информационной систе-
мы. Понятие информационной системы представлено в
ст. 12 ФЗ «Об информации…», в которой предложена и
их классификация по критерию отнесения прав на них
к определенным субъектам на государственные (федеральные, региональные), муниципальные и иные. Отнесение телекоммуникационных сетей к информационным системам связывается с созданием и использованием субъектами в этих сетях баз данных.
Исходя из указанных понятий, к предмету телекоммуникационного права следует отнести общественные
отношения, возникающие в связи с созданием, функционированием и управлением всех телекоммуникационных сетей как технологических систем. К гражданско-правовым отношениям в предмете телекоммуникационного права следует отнести отношения между
операторами (субоператорами) и провайдерами по присоединению электрических сетей всех видов, обеспечению их взаимодействия на всех уровнях соединения;
пропуска трафика и маршрутизации пакетов информации (сеть Интернет); сервисное обслуживание присоединенной инфраструктуры, некоторые другие. Эти
правоотношения складываются на предпринимательском уровне на основе соответствующих договоров о
присоединении телекоммуникационных сетей, в том
числе в Интернете, на принципе свободного открытого
доступа.
К гражданско-правовым отношениям потребительского (пользовательского) уровня относятся отношения
по оказанию всех видов телекоммуникационных услуг,
в том числе Интернет-услуг; обеспечение конфиденциальной информации в сетях; гражданско-правовая ответственность за неоказание или ненадлежащее оказание соответствующих услуг.
Таким образом, при формировании предмета регулирования информационного права следует исходить
из главного объекта его регулирования – информации,
а предметом регулирования телекоммуникационного
права должны быть сами телекоммуникационные системы как технологические совокупности радиоэлектронных средств и оказание услуг на предпринимательском и потребительском уровнях.
Статья представлена научной редакцией «Право» 21 декабря 2007 г.
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 343.13(47)
О.М. Смирнов
К ВОПРОСУ ОБ УСТАНОВЛЕНИИ УГОЛОВНО-ПРОЦЕССУАЛЬНОГО ЗНАЧЕНИЯ
ПОНЯТИЙ «ЛИЧНОСТЬ», «ЧЕЛОВЕК», «ГРАЖДАНИН», «ЛИЦО» И ИХ СООТНОШЕНИИ
В целях осуществления оптимального правового регулирования различных сфер государственной деятельности законодатели
используют такие понятия, как «личность», «человек», «гражданин», «лицо», «каждый», «никто», значение которых не всегда
содержательно совпадает. В этой связи следует определить юридическое значение и соотношение рассмотренных выше понятий в уголовном судопроизводстве.
В источниках права, в том числе и международного,
используются различные понятия, характеризующие
физическое лицо: «личность», «человек», «гражданин»,
«лицо», «каждый», «никто». Например, Декларация прав
человека и гражданина 1789 г. содержит указание и на
человека, и на гражданина, причем эти термины используются как синонимы. Всеобщая декларация прав употребляет термин «никто», а термин «лица» упоминается в
Своде принципов защиты всех лиц, подвергающихся
задержанию или заключению в какой бы то ни было
форме. В УПК РФ законодатель также использует различные понятия, характеризующие физическое лицо –
участника уголовного судопроизводства: «личность»
(ст. 9 УПК РФ), «гражданин» (ст. 13 УПК РФ), «человек» (ст. 11 УПК РФ), «лицо» (ст. 46 УПК РФ).
Вопрос о соотношении указанных понятий уже неоднократно был предметом рассмотрения в юридической литературе [1. С. 15; 2. С. 30], однако мне представляется небезынтересным установить уголовнопроцессуальное значение каждого из этих понятий.
В определении понятия «личность» в научной и
справочной литературе отсутствует единство точек
зрения. Личность, например, можно понимать как физическое лицо; как человека – субъекта отношений (к
себе, другим людям, окружающему миру) и сознательной деятельности [3. С. 348]; как социальную значимость индивида, его социально-этический и психологический облик [4. С. 214]; как этический феномен,
представляющий собой содержание, центр и единство
актов, интенционально направленных на другую личность [5. С. 244]; как внутреннее определение единичного существа в его самостоятельности, как обладающего разумом, волей и своеобразным характером при
единстве самосознания [6. С. 868]; как субъекта нравственной деятельности [7. С. 157].
В целом же современное представление о личности
базируется на том, что личность включает в себя совокупность находящихся в интегральном единстве относительно постоянных социальных, биологических,
психологических свойств человека [8. С. 29].
Понятие «гражданин» в нормах российского законодательства не раскрывается, однако в Федеральном
законе «О гражданстве Российской Федерации» от
31 мая 2002 г. № 62-ФЗ гражданство понимается как
устойчивая правовая связь лица с Российской Федерацией, выражающаяся в совокупности их взаимных прав
и обязанностей [9].
В конституционном праве гражданином считается
физическое лицо, принадлежащее, т.е. имеющее документальное подтверждение принадлежности, к данному государству и обладающее его гражданством. Категория «гражданин» предполагает возможность лица
98
участвовать в политической жизни данного общества и
государства, управлении общественными и государственными делами, что не характерно для иных категорий физических лиц, находящихся на территории государства
(иностранных граждан и лиц без гражданства) [10. С. 98].
С понятием «человек» связаны права и свободы, характерные для личности как физического существа и
необходимые любому индивиду [10]. Человек – каждый из людей, высшее из земных созданий, одаренных
разумом, свободной волей и словесною речью [11.
С. 588]; высшая ступень развития живых организмов на
Земле, субъект общественно-исторической деятельности и культуры [12. С. 447].
Таким образом, понятие «гражданин» отличается от
понятия «человек» более основательными политикоюридическими связями лица и государства [2. С. 55].
Вместе с тем необходимо отметить, что юридическое значение термина «человек» и юридическое значение термина «личность» в целом совпадают, не имея
своей собственной интерпретации в нормах права.
Обосновывая эту позицию, Л.Д. Воеводин считал, что
каждый человек независимо от каких-либо субъективных и объективных обстоятельств (состояние здоровья,
характер политико-правовых связей с государством)
признается личностью, т.е. субъектом права – носителем прав, свобод, обязанностей, в связи с чем термины
«индивид», «человек», «личность», «гражданин» совпадают, а их юридическим обозначением является
«субъект права» [2. С. 55]. Действительно, личность –
это любой человек, поскольку он обладает совокупностью социально значимых свойств, которые только
(помимо сознания и воли конкретного индивида) и составляют объективный («родообразующий») признак
личности. Как верно отмечал А.Г. Бережнов, понятия
«человек» и «личность» характеризуют единый, расщепляемый лишь в абстракции с целью более глубокого его изучения объект – человеческую личность, человека [1. С. 15]. Крайне важным представляется вывод
Л.Д. Воеводина о том, что личность как результат определенного общества берется как бы в обобщенном
типизированном виде [2. С. 54], что, на мой взгляд,
исключает возможность качественной оценки отдельно
взятого индивида как личности.
Установив, что термины «человек», «гражданин»,
«личность» с точки зрения признания индивида субъектом права содержательно совпадают, считаю необходимым сделать некоторые уточнения. Во-первых, терминологические различия препятствуют унификации
требований к субъектам права; во-вторых, предполагают известную степень усмотрения правоприменителя;
в-третьих, гражданином в смысле принадлежности к
определенному государству может быть далеко не ка-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ждое лицо, а только то, которое имеет обоснованную
устойчивую правовую связь с государством, которая
проявляется в виде взаимных прав и обязанностей; вчетверых, рассуждая о субъекте права, будь то гражданин, личность либо человек, юридическая наука предполагает равную правоспособность в смысле исключения индивидуальности, присущей определенному человеку либо личности как существу. В связи с этим
считаю обоснованной точку зрению Г. Радбруха, который указывал на искусственный характер понятия
субъекта права по сравнению с реальным субъектом в
прямом смысле этого слова. Субъектом права, по его
мнению, может быть только лицо. Равноправие и равная правоспособность, составляющие сущность лица,
несвойственны человеку и человеческим сообществам,
ими их наделяет правопорядок [13. С. 146–150].
Поэтому я солидарен с предложением И.Л. Петрухина, предлагающего во избежание разнобоя в толковании и
применении норм права исключить из правовых текстов
термин «личность» и заменить его терминами «человек»
или «лицо» [14. С. 35]. Вместе с тем считаю, что только
термин «лицо», исключающий качественную оценку и
предполагающий равную правосубъектность, способен
адекватно обозначить субъекта права. Однако внесение
соответствующих изменений в УПК РФ, на мой взгляд,
нецелесообразно, поскольку используемые в уголовнопроцессуальном законодательстве понятия «человек»,
«личность», «гражданин», «лицо» являются синонимами,
т.к. имеют один прототип – индивидуальное человеческое
существо, а различия в содержании указанных понятий не
влекут изменения уголовно-процессуального статуса участника уголовного судопроизводства.
ЛИТЕРАТУРА
1. Бережнов А.Г. Права личности: некоторые вопросы теории. М.: Изд-во МГУ, 1991. 142 с.
2. Воеводин Л.Д. Юридический статус личности в России: Учеб. пособие. М.: Изд-во МГУ; ИНФРА-М-НОРМА, 1997. 304 с.
3. Краткая российская энциклопедия. М.: ОНИКС 21 век, 2003. Т. 2. 1135 с.
4. Философия. Ч. 2: Основные проблемы философии / Под. ред. В.И. Кириллова. М.: Юристъ, 1997. 320 с.
5. Краткая философская энциклопедия. М.: Прогресс, 1994. 576 с.
6. Энциклопедический словарь. СПб.: Типо-Литографiя И.А. Ефрона, 1896. Т. XVII. С. 483–962.
7. Словарь по этике / Под ред. И.С. Кона. М.: Политиздат, 1981. 430 с.
8. Зимин А.М. Проблема криминалистического установления личности // Вестник криминалистики / Отв. ред. А.Г. Филиппов. М.: Спарк, 2003.
Вып. 4 (8). 147 с.
9. О гражданстве Российской Федерации: ФЗ от 31 мая 2002 г. № 62-ФЗ // Собрание законодательства РФ. 2002. № 22. Ст. 2031.
10. Словарь по Конституционному праву Российской Федерации / В.И. Борисов, А.А. Ильюхов, О.А. Кажанов. М.: Экономика, 2003. 366 с.
11. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Русский язык, 1980. Т. 4. 683 с.
12. Краткий словарь по социологии / Общ. ред. Д.М. Гвишиани, Н.И. Лапина. М.: Политиздат, 1988. 479 с.
13. Радбрух Г. Философия права. М.: Международные отношения, 2004. 240 с.
14. Петрухин И.Л. Человек и власть (в сфере борьбы с преступностью). М.: ЮРИСТЪ, 1999. 392 с.
Статья представлена научной редакцией «Право» 15 декабря 2007 г.
99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 343
Е.А. Тюлеева
ТИПИЧНЫЕ СПОСОБЫ СОВЕРШЕНИЯ МОШЕННИЧЕСТВА
В СФЕРЕ КРЕДИТОВАНИЯ ФИЗИЧЕСКИХ ЛИЦ
Разнообразие видов кредитования населения предполагает использование мошенниками различных способов обмана, злоупотребления доверием добросовестных клиентов кредитных организаций. Способы совершения мошенничества можно классифицировать на группы и каждую из них – по элементам (подготовка, непосредственное совершение, сокрытие). Содержание различных
способов мошенничества в сфере кредитования физических лиц определяет направления дальнейшего расследования.
Благодаря стабильности в экономике в настоящее
время банки и кредитные организации предлагают различные программы кредитования населения, соответственно, снижая требования к выдаче кредитов, что не
может не привлекать различного рода мошенников. В
последнее время отмечается значительное увеличение
числа преступлений в сфере кредитно-финансовых отношений. Сложность выявления данного вида преступлений состоит в том, что, на первый взгляд, действия
сторон при заключении договора кредитования выглядят как легитимные гражданско-правовые отношения,
в которых мошенники выдают себя за законопослушных граждан. В процессе расследования необходимо
установить умысел преступника на завладение имуществом или приобретение права на него в момент осуществления действий, повлекших передачу такого
имущества. В этом отношении существенную помощь
в установлении умысла оказывает знание криминалистической характеристики мошенничества и одного из
основных ее элементов – способа совершения преступления. Под криминалистической характеристикой понимается основанная на научном анализе и эмпирических данных система обобщенных, наиболее устойчивых, взаимосвязанных признаков, содержащих индивидуальные сведения о хищениях чужого имущества или
приобретении права на него путем обмана либо злоупотребления доверием, служащих построению версий,
планированию расследования преступления, направленная на обеспечение процесса доказывания.
Вообще способы совершения преступления являются объектом изучения многих наук, таких как уголовное право, уголовно-процессуальное право, криминология, криминалистика, каждая из которых изучает их
в своем аспекте. Нас интересует способ совершения
преступления с криминалистической точки зрения, т.к.
именно он служит источником сведений, необходимых
для разработки средств и приемов раскрытия и расследования преступлений.
В свое время Э.Д. Куранова, определяя структуру
способа совершения преступления, предложила понимать его как «комплекс действий по подготовке, совершению и сокрытию преступления, избранных виновным в соответствии с намеченной целью и теми
условиями, в которых осуществляется преступный замысел» [1. С. 165–167]. Точку зрения Э.Д. Курановой
поддержали такие ученые, как Р.С. Белкин, Л.Я. Драпкин, Г.Г. Зуйков и др., рассматривая способ совершения преступления в широком смысле [2. С. 231]. Иная
распространенная позиция ученых была связана с пониманием способа преступления в более узком плане.
В таких случаях принято считать, что сокрытие преступления не входит в структуру способа совершения
100
преступления [3. С. 29]. Сегодняшнее представление о
понятии способа преступления мало чем отличается от
предыдущих и в основном направлено на совершенствование отдельных его элементов [4. С. 191–192]. Следует отметить, что каждое преступление имеет свою
специфику, а сам способ преступления может содержать отдельные действия по подготовке или сокрытию
преступления. В то же время далеко не всегда способ
включает все три названых элемента, есть такие преступления, например «импульсивные», которые состоят только из действий по совершению преступления,
скажем, безмотивное (или из хулиганских побуждений)
нанесение телесных повреждений [5. С. 231].
В криминалистике под способом совершения преступления традиционно понимается определенный порядок, метод, последовательность действий и приемов,
применяемых лицом для осуществления общественно
опасного посягательства. Как правильно отмечено
Г.Г. Зуйковым, способ совершения преступления – это
«...система действий по подготовке, совершению и сокрытию преступления, детерминированная условиями
внешней среды и психофизическими качествами личности, связанными с избирательным использованием соответствующих средств и условий места и его времени» [6.
С. 205]. При таком подходе к способу совершения преступления можно полагать, что действия по подготовке,
совершению и сокрытию преступления составляют единый способ совершения преступления, т.к. конечные
действия и результат сокрытия следов преступления
обусловлены задолго до начала его совершения единым
планом и замыслом [7. С. 7].
Данная позиция поддерживается большинством
криминалистов, хотя, ради справедливости, следует
заметить, что преступления могут совершаться и путем
бездействия. Что касается предмета нашего исследования, то действия мошенника, как правило, формируются под влиянием потребностей, а также средств преступления.
При этом следует учитывать объективные и субъективные факторы, которые также учитываются при определении способа преступления. К факторам объективного характера можно отнести: свойства предмета
преступного посягательства; наличие или отсутствие
связи между мошенником и предметом преступного
посягательства; объективную обстановку, в которой
происходит мошенничество. К субъективным факторам: мотив и цель совершения преступления, знания,
умения, навыки, привычки, психологические свойства
личности, уровень образования, наличие преступного
опыта, соматические свойства личности. Эти два фактора неразрывно связаны и в своей совокупности определяют способ совершения преступления.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С учетом вышеизложенного способ совершения
мошенничества в сфере кредитования физических лиц
можно определить как объективно и субъективно обусловленную систему действий по подготовке, совершению и сокрытию факта хищения путем обмана или
злоупотребления доверием, объединенных единым
преступным умыслом. По делам рассматриваемой категории, как показывает практика, способ совершения
преступления является полноструктурным, т.е. содержит действия по подготовке, непосредственному совершению и сокрытию преступления.
Все вышесказанное позволило выявить наиболее
характерные способы мошенничества в сфере кредитования физических лиц. Для полного понимания мы
попытались их классифицировать на отдельные группы, при этом выделив наиболее характерные способы
подготовки, совершения и сокрытия преступления.
Первая группа: совершение мошенничества с использованием действующих и фиктивных предприятий.
Вторая группа: совершение мошенничества как при
непосредственном обращении преступника в банк или
кредитную организацию, так и с использованием подставных лиц, в том числе при обеспечении кредита.
Третья группа: совершение мошенничества работниками банка или сотрудниками кредитной организации в отношении своих клиентов.
Четвертая группа: совершение мошенничества с использованием кредитных карт.
Для первой группы следует выделить такие способы
преступления, как:
1) создание лжефирм для оказания помощи в
оформлении кредита. Наиболее часто мошенники открывают кооперативы, где гражданам предлагается
долгосрочный кредит под низкий процент. Для того
чтобы получить кредит, необходимо внести на счет
кредитующей организации определенный процент от
требуемой суммы, а затем в течение 30 суток получить
деньги. Но за это время кооператив закрывается и мошенники с полученными деньгами скрываются;
2) создание фиктивного (или реально действующего) магазина с целью оформления кредита по документам клиента для нужд мошенника. В данном случае
представляют интерес различные приемы введения в
заблуждение клиентов, которыми пользуются мошенники, в частности:
– убеждение потенциального кредитора в отсутствии правовых последствий взыскания с него денежных
средств, полученных в кредит;
– убеждение потенциального кредитора в том, что
сумма кредита и проценты по нему якобы будут распределены среди всех заемщиков благодаря действиям
«знакомого сотрудника» кредитной организации;
– убеждение в том, что мошенник будет сам расплачиваться по кредиту (при этом в подтверждение
обещанному возможна выдача расписки);
– предложение заключения кредитного договора за
вознаграждение;
– убеждение потенциального кредитора о заключении кредита как первоначального взноса для организации совместной фирмы либо условия, при котором
возможно совместное ведение коммерческой деятельности;
– убеждение в заключении договора как расчета за
будущую проделанную работу;
– истребование документов, удостоверяющих личность (паспортов, удостоверений и др.), с предложением
оформить кредит и в последующем возвращение этих
документов с уведомлением, что договор кредитования не
может быть заключен по надуманным основаниям (главная цель заключается в сохранении у себя на определенное время документов потенциального кредитора) и др.;
3) предложение работникам действующего предприятия взять на свое имя кредиты в банке якобы на
развитие производства, которое на самом деле и не
предполагалось расширять.
Для данной группы преступлений характерны следующие действия:
– формирование преступного умысла. Наличие умысла
как субъективной стороны преступления обязательно для
признания хищения мошенническим действием [8. С. 6–8];
– создание фиктивного предприятия (его регистрация), аренда офиса (помещения) фирмы;
– размещение в средствах массовой информации
рекламных объявлений;
– организация преступной группы: подбор соучастников, распределение ролей;
– прием на работу лиц, не осведомленных о планах
преступной деятельности;
– выбор предмета преступного посягательства;
– приобретение различной техники для создания
видимости предпринимательской деятельности;
– получение консультаций у специалистов различных отраслей знаний;
– выбор банка, кредитной организации, в которой
предполагается последующее получение кредита;
– открытие счета в банке, на который будут перечисляться похищенные денежные средства;
– изучение порядка оформления кредитного договора, прохождение обучения в банке по программе потребительского кредитования;
– разработка плана преступной деятельности, в том
числе определение вида кредитования (образовательный кредит, пенсионный кредит, кредит на неотложные нужды, кредит «молодая семья», кредит жилищный, автокредит, товарный кредит и т.д.);
– подыскание клиентов, в том числе лиц, которые
будут участвовать в привлечении населения для заключения кредитных договоров;
– подбор мошенником предлога для вхождения в
доверие к будущему клиенту;
– изготовление бланков различных документов, в
том числе фиктивных документов для легализации своей деятельности;
– поиск водителей транспортных средств, с помощью которых будет происходить доставка потенциальных жертв к месту преступления.
Основной задачей подготовительного этапа совершения мошенничества является создание необходимых
условий для успешной реализации преступного замысла.
Для непосредственного совершения мошенничества
характерны следующие способы:
– действия, направленные на установление контакта
с предполагаемой жертвой (используются различные
приемы введения в заблуждение);
101
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
– действия, направленные на заключение кредитного договора (его документальное оформление);
– действия по непосредственному изъятию денежных средств или имущества.
Следует заметить, что для данной группы выделенных способов мошенничества действия по сокрытию
следов преступления могут проявляться как на этапе
подготовки преступления, так и после получения похищенного имущества.
Так, например, гр. В. по предварительному сговору с
гр. Ж. предложила жителям своего города вступить в
фирму, занимающуюся реализацией косметической
продукции, и в частности – быть дистрибьюторами. Необходимым условием начала трудовой деятельности
было приобретение продукции на определенную сумму.
Тем людям, у которых денег не было, предлагали вступать в фирму «в долг» – путем заключения договоров
потребительского кредитования с кредитными организациями. Приобретенное в кредит имущество В. и Ж.
реализовывали по заниженной стоимости, а вырученные
денежные средства использовали на личные нужды.
Можно отметить следующие распространенные
действия по сокрытию преступления и своей причастности к нему:
– умалчивание о возникшем намерении совершить
мошенничество;
– создание видимости ведения законной предпринимательской деятельности;
– обещание своевременно погашать кредит;
– создание алиби;
– маскировка внешности;
– изменение мест постоянного пребывания и времяпрепровождения;
– быстрый сбыт похищенного или его укрытие (снятие со счетов похищенной суммы);
– уничтожение следов преступления;
– отказ от дачи показаний либо дача ложных показаний;
– воздействие на потерпевших, свидетелей в целях
отказа от существа сделанного заявления или изменения показаний относительно его виновности и совершенных им действий.
Вторая группа способов, при которых мошенники обращаются в банк или кредитную организацию как лично,
так и через подставных лиц, в том числе для обеспечения
кредита, характеризуется следующими действиями:
1) мошенники берут небольшие суммы в нескольких банках и скрываются, избегая дальнейших расчетов (предполагается, что из-за нескольких тысяч рублей банкиры вряд ли будут разыскивать нечестных заемщиков);
2) использование фальсифицированных документов
(паспортов, страховых свидетельств, водительских удостоверений, справок с места работы и др.);
3) использование похищенных (утерянных) паспортов (как с элементами частичной подделки документа,
так и без них);
4) использование паспортов, оставленных на хранение в различных организациях для оформления прописки, трудоустройства и т.п.;
5) указание ложных сведений в заявлении-анкете для
предоставления кредита (чаще всего указывают ложные
сведения о месте работы и размере заработной платы);
102
6) убеждение знакомых, родственников о необходимости выступления в качестве кредитора по чужим
документам (найденным, бесхозным, поддельным);
7) заключение кредитного договора на подставных
лиц (лиц без постоянного места жительства, работы;
инвалидов, которые не могут самостоятельно передвигаться или полностью контролировать заключение документальной сделки и т.п.);
8) обман поручителей при заключении договора кредитования (в зависимости от суммы кредита банки требуют одного или несколько поручителей для обеспечения кредита; мошенник, получив деньги, скрывается, а
бремя выплачивать долг ложится на поручителей);
9) обман при использовании залога в качестве обеспечения кредита (имущество, оставленное в залог, может
быть продано, заложено под залог в другие банки и т.п.).
В таких случаях способы подготовки включают
следующие действия:
– подбор предметов, на которые будет направлено
преступное посягательство;
– получение консультаций в различных кредитных
организациях;
– выбор банка, кредитной организации, в которой в последующем будут получаться кредиты с целью обнаружения
отклонений от надлежащего порядка оформления кредита;
– разработка плана последовательных действий мошенника, в том числе продумывание анкетных данных
предполагаемых клиентов, выбор вида кредитования и т.п.;
– приобретение документов личности, которые будут использоваться при составлении договора кредита;
– подыскание клиента (поручителей) и изучение их
личности с целью выяснения платежеспособности;
– поиск абонента телефона для подтверждения места работы и платежеспособности кредитора;
– изменение внешности клиента (для лиц без постоянного места жительства это замена одежды, использование
услуг гримера, парикмахера и других специалистов);
– выбор предлога для вхождения в доверие к посторонним гражданам, проведение тренировок на предмет
общения среди соучастников;
– изготовление бланков различных организационнораспорядительных документов;
– изготовление фиктивных документов;
– выбор предмета залога;
– подыскание места сбыта имущества, приобретенного в кредит.
Непосредственное совершение мошенничества данной группы характеризуется:
– действиями, направленными на установление контакта с предполагаемой жертвой (используются различные приемы введения в заблуждение);
– действиями, направленными на заключение кредитного договора;
– действиями по непосредственному изъятию денежных средств или имущества.
Действия по сокрытию преступления и своей причастности к данному деянию, как правило, являются типичными, как и в первой рассматриваемой группе способов мошенничества в отношении физических лиц.
Третья группа способов мошенничества, совершаемого работниками банка или сотрудниками кредитных организаций, характеризуется следующими действиями:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
1) использование кредитными инспекторами (агентами) паспортов клиентов при необоснованном отказе
в получении кредита (здесь может быть сговор с сообщником, который предоставлял документы, удостоверяющие личность, для оформления кредита);
2) приобретение товаров кредитными инспекторами
(агентами) по анкетным данным заемщика на гораздо
большие суммы, чем это предусмотрено договором;
3) использование своего должностного положения
работниками службы безопасности банка, занимающимися возвратом задолженностей по кредитам от недобросовестных клиентов (как правило, это требование от
должников внесения долга не в кассу кредитной организации, а лично им).
В данной группе способы подготовки к преступлению обычно включают следующие действия:
– выбор предмета преступного посягательства в виде отдельных товаров или денежных сумм, а также вида кредитования;
– подбор соучастников как для организации мошенничества, так и для прикрытия своей преступной деятельности;
– приобретение документов, удостоверяющих личность предполагаемых клиентов;
– разработка плана действий при осуществлении
мошенничества;
– подыскание возможных клиентов и их изучение с
целью выяснения платежеспособности;
– подыскание места сбыта имущества, приобретенного в кредит.
Действия, связанные с непосредственным совершением
или сокрытием данной группы способов мошенничества в
отношении физических лиц в сфере кредитования, во многом повторяются и поэтому не имеют специфики.
Четвертая группа способов мошенничества при
использовании кредитных карт связана с совершением
следующих действий:
1) получение кредита по поддельным кредитным
картам;
2) получение кредита по похищенным (утерянным)
кредитным картам;
3) заключение фиктивного кредитного договора с
банком с использованием конфиденциальной информации о добросовестном кредиторе.
Способы подготовки включают следующие действия:
– выбор предмета преступного посягательства;
– организация преступной группы: подбор соучастников, распределение ролей;
– получение консультаций в различных кредитных
организациях с целью выяснения порядка использования пластиковых кредитных карт;
– предварительное наблюдение за будущими потерпевшими (у банкоматов, магазинов с целью выяснения
кредитующей организации, кода карты);
– приобретение подлинных или изготовление поддельных кредитных карт;
– разработка плана преступной деятельности;
– поиск анкетных данных будущих потерпевших
(через жилищные конторы, автоматизированные базы
данных банка);
– изготовление письма от имени банка для последующей отправки с целью выведывания паролей
кредитной карты;
– подбор предлога для вхождения в доверие;
– изготовление бланков различных организационнораспорядительных документов.
Способы непосредственного совершения данного
вида мошенничества можно разделить на:
– действия, направленные на активацию кредитной
карты;
– действия по непосредственному изъятию денежных средств.
Наиболее типичными способами сокрытия мошенничества при использовании кредитных карт являются:
– использование сотовых телефонов с различными
номерами (номер должен быть «городским», чтобы
избежать подозрения со стороны клиентов банка);
– изменение голоса, внешности (т.к. в местах активации кредитных карт ведется видеонаблюдение);
– уничтожение бланков, частей кредитных карт,
средств их подделки и т.п.;
– быстрый сбыт или обмен похищенной наличности
(во избежание идентификации купюр по номерам).
Таким образом, можно констатировать наличие разнообразных способов подготовки, непосредственного
совершения и последующего сокрытия мошеннических
действий в сфере кредитования физических лиц. Классификация их по группам и в последующем по элементам будет способствовать эффективному использованию
информации для установления обстоятельств, подлежащих доказыванию; выработке криминалистических версий и определению направлений расследования.
ЛИТЕРАТУРА
1. Куранова Э.Д. Об основных положениях методики расследования преступлений отдельных видов // Вопросы криминалистики. М., 1962.
Вып. 6–7.
2. Белкин Р.С. Курс советской криминалистики: В 3 т. Т. 3: Криминалистические средства, приемы, рекомендации. М.: Академия МВД СССР,
1979.
3. Васильев А.Н. Проблемы методики расследования отдельных видов преступлений. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1978.
4. Шмонин А.В. Методика расследования преступлений: Учеб. пособие. М.: ЗАО Юстицинформ, 2006.
5. Криминалистика: Учеб. для вузов / И.Ф. Герасимов, Л.Я. Драпкин, Е.П. Ищенко и др.; Под ред. И.Ф. Герасимова, Л.Я. Драпкина. М.: Высш.
шк., 1994.
6. Зуйков Г.Г. Криминалистическое учение о способе совершения преступления: Дис. ... д-ра юрид. наук. М., 1970.
7. Гавло В.К. Расследование и предупреждение хищений на предприятиях молочной промышленности, совершенных должностными лицами:
Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1969.
8. Бюллетень Верховного Суда РФ. 1997. № 10; 2000. № 12.
Статья представлена научной редакцией «Право» 1 декабря 2007 г.
103
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 307
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Февраль
2008
ЭКОНОМИКА
УДК 330.322, 330.142.23
А.С. Баландина
СОВРЕМЕННЫЙ ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ПОДХОД К УПРАВЛЕНИЮ
ФИНАНСАМИ КОРПОРАЦИЙ
Рассмотрены теоретические аспекты управления финансами предприятий и корпораций.
Современный этап развития экономической мысли
характеризуется повышенным вниманием к вопросу
управления финансами. При этом одной из наиболее
актуальных является проблема управления финансами
предприятий и корпораций, что связано с развитием их
экономического потенциала, а также наличием уникальных производств, в частности в нефтегазовой отрасли.
К основным из них, на наш взгляд, относятся следующие вопросы:
– анализ сущности управления финансами предприятий, а также особенностей финансового менеджмента в
организационных структурах разных уровней сложности;
– финансовая политика предприятий в условиях неблагоприятной рыночной конъюнктуры;
– методы определения финансовой целесообразности реорганизации предприятий;
– методы управления рисками неопределенности
при разработке механизмов управления финансами.
Проанализировав труды отечественных специалистов, можно отметить деление публикаций в сфере
управления финансами предприятий на работы по финансам предприятий и проблематике финансовопромышленных групп. Научные и научно-практические исследования в основном сосредоточены на
анализе форм и методов совершенствования управления финансами предприятий в отраслевом либо региональном разрезе. При этом общим является то, что в
публикациях практически отсутствуют единообразные
подходы к определению сущности финансов предприятий, форм их проявления.
Поскольку термин «финансы предприятий» является ключевым в данном исследовании, имеет смысл провести анализ данного понятия.
1. Финансы предприятий – это экономические денежные отношения, возникающие в результате движения
денег и образующихся на этой основе денежных потоков,
связанные с функционированием создаваемых на предприятиях денежных фондов. Состояние финансов предприятия оказывает влияние на обеспеченность общегосударственных и региональных денежных фондов [1. C. 11].
2. Финансы предприятий представляют собой систему экономических отношений отдельных субъектов
хозяйствования – юридических лиц, связанных с формированием, распределением и использованием денежных средств в процессе осуществления ими хозяйственной деятельности [2. C. 14].
3. Финансы предприятий – совокупность денежных
отношений, возникающих по поводу образования и
использования целевых фондов денежных средств, ре104
гулирования реального денежного оборота исходя из
стратегий и тактики предпринимательской деятельности [3. C. 7].
4. Финансы коммерческой организации и предприятий представляют собой экономические отношения,
возникающие в процессе формирования производственных фондов, производства и реализации продукции,
образования собственных финансовых средств, привлечения внешних источников финансирования, их
распределения и использования [4. C. 35].
5. Финансы предприятий – относительно самостоятельная сфера системы финансов государства, охватывающая широкий круг денежных отношений, связанных с формированием и использованием капитала, доходов, денежных фондов в процессе кругооборота их
средств и выраженных в виде различных денежных
потоков [5. C. 411].
Приведенные выше понятия отличаются, на наш
взгляд, весьма существенно. При этом в определении 1
финансы предприятий сводятся к финансовым отношениям, связанным с процессом образования, распределения и
использования доходов, но помимо доходов в финансовой практике любого предприятия существуют и затраты,
место которых при этом подходе не определено.
В определении 2 указывается на распределительную сущность финансов предприятий, но финансовые
ресурсы предприятия формируются и в процессе обмена, когда предприятие, например, диверсифицирует
свои портфельные инвестиции.
В определении 3 акцент делается на регулировании
реального денежного оборота, в то время как предприятие
участвует прежде всего в товарно-денежном обороте.
В определении 4 финансы предприятия отождествляются с финансовым механизмом, в результате чего
осуществляется подмена понятий. В определении 5
финансы предприятия представлены с позиции характеристики основных практических проявлений финансов предприятий, но не раскрыта их роль в общей системе финансов.
Таким образом, из приведенных определений видно,
что общего подхода к понятию финансов предприятий не
существует, по-разному определяются и основные отношения, а также роль и место финансов предприятий.
Обобщая изложенные подходы, представляется
возможным сделать следующие выводы:
– финансы предприятий представляют собой частный случай общей категории финансов;
– финансы предприятий представляют собой достаточно самостоятельную сферу финансовых отношений;
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
– специфика финансов предприятий определяется
отраслевыми и региональными особенностями;
– эффективность финансов предприятий напрямую
зависит от механизмов их управления.
Управление – это, как известно, процесс выработки и
осуществления управляющих воздействий субъектом
управления, направленный на достижение поставленной
цели. Выработка управляющих воздействий включает
сбор, обработку, передачу необходимой информации, а
также принятие решений для осуществления эффективной деятельности корпорации. Ввиду того что корпорация является сложным объектом управления, ее специфическая особенность состоит в управлении совокупностью независимых друг от друга предприятий, которые
взаимодействуют между собой.
В этой связи, если рассматривать деятельность корпорации как последовательность транзакций в рамках
системы управления, то для описания отдельного вида
деятельности корпорации как объекта управления наиболее целесообразно использовать термин «поток».
Можно выделить производственный, финансовый и
другие потоки. В настоящей работе объектом исследования являются финансовые потоки как главные составляющие управления финансами корпорации.
Для наиболее полного исследования механизмов
управления финансами представляется возможным
проведение анализа финансовых потоков корпорации,
управление которыми осуществляется на нескольких
уровнях в зависимости от значимости отдельных объектов исследования.
Организационно финансовый поток может быть
представлен в виде имеющего определенную продолжительность (т.е. измеряемого в единицах времени) процесса, включающего процедуры привлечения, внутреннего оборота и перераспределения, а также размещения
финансовых ресурсов (денежных средств). Специфика
корпорации состоит в том, что в каждом из блоков
функции могут быть ранжированы по уровню управленческих решений, что позволяет использовать стандартные подходы к управлению деятельностью на разных
уровнях корпорации. В частности, в полной мере может
быть реализована многоуровневая многопотоковая концепция управления, позволяющая достичь синергического эффекта в рамках нескольких потоков корпорации. Таким образом, для достижения наилучшего эффекта менеджмент корпорации использует следующие
элементы структуры финансового потока:
1. Привлечение финансовых ресурсов – деятельность корпорации, направленная на получение денежных средств, необходимых для ее нормального функционирования, т.е. на формирование пассивов.
2. Внутренний оборот и перераспределение финансовых ресурсов – управление финансовыми ресурсами
путем изменения их пропорций и структуры для наиболее полного и эффективного использования в рамках
корпорации всех имеющихся средств. Необходимо отметить, что основной целью внутреннего оборота является перераспределение полученных финансовых ресурсов в соответствии с критериями эффективности,
индивидуальными для каждой корпорации.
3. Размещение финансовых ресурсов – деятельность
корпорации по финансированию различных объектов с ис-
пользованием наиболее эффективных инструментов, таких
как кредитование и инвестирование. Отличия между ними
состоят в том, что срок и доход инвестирования заранее не
определен, а кредитование основано на принципах срочности, возвратности, платности и доходности. При использовании двух указанных инструментов топ-менеджмент рассчитывает на получение определенного дохода.
Исходя из вышесказанного можно сделать вывод о
том, что финансовый поток корпорации представляет
собой набор как минимум трех взаимозависимых составляющих: привлечения, внутреннего оборота и размещения финансовых ресурсов. Их взаимная зависимость проявляется в том, что каждая составляющая является необходимым условием следующего этапа и достаточным условием предыдущего. В этом состоит диалектика финансового потока, подразумевающая наличие
системы управления финансовым потоком корпорации.
При этом основой управления финансовым потоком
является финансовая стратегия корпорации.
Финансовые потоки можно рассматривать как последовательность движения финансов от привлечения
до инвестирования, данные потоки можно также разбить на отдельные финансовые цепочки, в рамках
управления корпоративными финансами каждый объект может рассматриваться самостоятельно. То есть
можно утверждать, что в зависимости от варианта рассмотрения финансовых потоков корпорации можно
использовать один из подходов к управлению данным
потоком. В частности, при анализе иностранных и отечественных публикаций можно выделить использование следующих подходов:
– дифференцированный подход, используемый при
рассмотрении потока как совокупности отдельных элементов, требующих самостоятельного управления. Данный подход может использоваться на уровне финансовой
цепочки для выделения наиболее важных потоков;
– портфельный подход, применяемый при условии
объединения отдельных элементов в так называемые
портфели управления. Объединение происходит по
утвержденному критериальному алгоритму. Такой
подход может использоваться финансовыми менеджерами корпорации при управлении инвестированием;
– потоковый подход, сущность которого состоит в
том, что поток рассматривается как совокупность транзакций, целенаправленно переходящих из предыдущей
составляющей потока в следующую.
В соответствии с приоритетами управления в рамках отдельной корпорации может быть использована
иерархия подходов. На основе иерархии подходов происходит распределение полномочий между уровнями
управления финансовой деятельностью. Так, на низшем уровне управления финансами используется дифференцированный подход, на среднем (дивизиональном) – портфельный подход, а на высшем уровне наиболее эффективным может быть потоковый подход. Для
более детального изучения вышеприведенных подходов
представляется возможным рассмотрение каждого из
них отдельно.
Дифференцированный подход к управлению финансовой деятельностью корпорации.
Сущность дифференцированного подхода основывается на рассмотрении любого элемента финансового
105
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
потока как самостоятельного объекта управления, являющегося структурной составляющей потока как системы. Говоря о дифференцированном подходе, необходимо отметить, что он в определенной степени напоминает сегментирование потребителей, широко используемое в маркетинге.
Таким образом, дифференцированный подход – это
самостоятельный инструмент управления финансовой
деятельностью корпораций, учитывающий их организационную специфику. То есть к каждому объекту
управления могут быть применены основные принципы дифференцированного управления.
Портфельный подход к управлению деятельностью
корпорации. Наряду с дифференцированным подходом
корпорация может использовать портфельный подход
управления финансовой деятельностью, который осуществляется на основе портфельной стратегии.
Главная цель портфельного подхода корпорации заключается в формировании совокупности портфелей,
каждый из которых представляет собой диверсифицированную совокупность различных элементов.
Портфельный подход является неотъемлемой частью
общей финансовой стратегии корпорации, которая
включает в себя такие мероприятия, как формирование,
реструктуризацию или уничтожение портфеля. Портфельная стратегия создает условия для роста накоплений за счет внешних субъектов вложений. Формируя
портфель, корпорация исходит из своих «портфельных
соображений», которые представляют собой финансовые средства в такой форме, чтобы они принимали участие в деятельности корпорации, не подвергались большой степени риска, а также использовались эффективно.
Необходимо иметь в виду, что ни один из элементов
портфеля не обладает всеми перечисленными выше
свойствами в равной мере. Поэтому главная задача при
формировании портфеля состоит в достижении наиболее
оптимального сочетания между безопасностью и эффективностью. Рассматривая вопрос о формировании портфеля, корпорация должна определить для себя параметры, которые будут использоваться. Иными словами, соответствующий набор элементов портфеля призван максимально реализовать портфельный потенциал корпорации. После формирования портфеля в зависимости от
уровня управления используют различные подходы к
управлению портфелем. Наиболее распространенными
являются функциональный и динамический подходы.
Функциональный подход отражает наиболее общие
принципы управления финансовыми потоками и предполагает рассмотрение основных финансовых связей
корпорации. Связи включают переводы дивидендов и
процентов, предоставление и выплату займов, инвестиции в акционерный капитал, лицензионную плату и
оплату услуг управления финансовыми средствами,
изменения финансовых условий дебиторов по расчетам, установление трансфертных цен и т.д.
Через каждую финансовую связь осуществляется
множество различных сделок. Функции управления
финансовой деятельностью корпораций считаются в
этой связи центральным понятием: они выполняются
на всех уровнях управленческой деятельности, в любой
момент управления портфелем, для всех его процессов
и управляемых объектов (элементов).
106
Обычно анализ состояния портфеля требуется, если
появляется необходимость вмешаться в процесс функционирования, в частности при необходимости обновления продукции или технологии. Таким образом, вся
работа над портфелем начинается с анализа. Анализируются все характеристики портфеля: степень материализации,
отдаленность
возврата
вложенных
средств, степень риска, объем требуемых инвестиционных ресурсов, целевое использование. На основе
анализа разрабатываются мероприятия по повышению
эффективности портфеля, например план реструктуризации портфеля.
С этой точки зрения функциональный подход предоставляет менеджерам определенные преимущества
по сравнению с динамическим подходом, который
предполагает рассмотрение основной деятельности по
реализации корпоративной стратегии как процесса,
растянутого во времени. Этот подход связан с логикой
осуществления мероприятий в рамках управления
сформированным портфелем. Укрупенно алгоритм
осуществления данных мероприятий представляет собой следующие процессы:
– анализ проблемы;
– разработку концепции портфеля;
– базовое и детальное планирование;
– формирование портфеля;
– реструктуризацию;
– ликвидацию портфеля.
В частности, деятельность по осуществлению мероприятий в