close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

707.Вестник Томского государственного университета №4 2005

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
ОБЩЕНАУЧНЫЙ ПЕРИОДИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
№ 288
Сентябрь
Серия «История. Краеведение. Этнология. Археология»
2005
Свидетельства о регистрации: бумажный вариант № 018694, электронный вариант № 018693
выданы Госкомпечати РФ 14 апреля 1999 г.
ISSN: печатный вариант – 1561-7793; электронный вариант – 1561-803Х
от 20 апреля 1999 г. Международного центра ISSN (Париж)
СОДЕРЖАНИЕ
МЕТОДОЛОГИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ
Николаева И.Ю. Смех и слезы власти в историко-культурном интерьере ее бытования . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Николаева И.Ю., Мухин О.Н. Власть в традиционных обществах: психосоциальная и культурная символика . . . . . . . . .
Трубникова Н.В. Социальные науки будущего: текущий кризис и перспективы выхода из него
(по материалам современной французской историографии) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
4
30
37
ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ И МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ
Чёрная Л.В. Скандинавская женщина эпохи викингов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Супрыгина Г.Г. Культ матери в третьем рейхе, его смыслы и последствия . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дериглазова Л.В. Проблемы обеспечения международной безопасности после окончания «холодной войны» . . . . . . . . .
Лицарева Е.Ю. Интеграция России в глобальную систему экономических связей . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Горчаков А.А. Вступление России в ВТО: влияние на наукоемкий сектор экономики . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Лицарева Е.Ю. Деятельность интеграционных образований АТР в рамках концепции «Открытого рационализма» . . . . .
Жеравина О.А. «О бедном магистре замолвите слово…»
Материальные проблемы преподавателей Саламанки XVI−XVII вв. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
41
49
56
62
76
83
90
ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ
Чёрная М.П. Исторический облик средневекового Томска:
от субъективного преломления к объективному отражению . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Катионов О.Н. Картографирование Московско-Сибирского тракта в XVII–XVIII вв.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Катионов О.Н. Итоги изучения истории Московско-Сибирского тракта в XVII–XIX вв. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Чурсина А.А. Участие служилых людей Западной Сибири в торговле и промыслах
(по материалам таможенных книг Томска и Кузнецка XVII в.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Юшковский В.Д. Участие Г.С. Батенькова в ложах «вольных каменщиков» и его понимание масонских идеалов . . . . . .
Попов Д.И. Культурно-просветительные общества и сибирское краеведение во второй половине XIX – начале XX в. . .
Кисельникова Т.В. Из истории социалистической мысли.
Социализм и мещанство в дискуссиях российских социалистов рубежа XIX–ХХ вв. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дмитриенко Н.М. Сибирское товарищество печатного дела . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Никулин П.Ф. Информационные возможности материалов сельскохозяйственной переписи 1916 г.
для изучения аграрных отношений в Западной Сибири начала XX в. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ноздрин Г.А. Социальный протест сибирского крестьянства во второй половине XIX − начале XX в. . . . . . . . . . . . . . . . .
Нам И.В. Национальный фактор в деятельности Сибирской областной думы
в период «демократической» контрреволюции (июнь–ноябрь 1918 г.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Наумова Н.И. Православная церковь в условиях белогвардейских режимов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Подустов Ф.Н. Национальные воинские формирования Красной Армии
в Сибири и на Дальнем Востоке (1919–1938 гг.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Малышенко Г.И. Молодежные организации российского казачества в дальневосточном зарубежье (1920–1937 гг.) . . . .
Волошина В.Ю. Подготовка научно-педагогических кадров в вузах русского зарубежья в 1920–1930-е гг. . . . . . . . . . . . .
Грик Н.А. Проблемы эффективности советской промышленности в 1920 − начале 1930-х гг. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сосковец Л.И. Феномен советского антирелигиозного агитпропа . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
98
103
108
113
118
124
127
134
138
143
151
159
165
170
176
182
189
СОЦИОПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ И БИОМЕДИЦИНСКИЕ
АСПЕКТЫ ПРОБЛЕМ ОБРАЗОВАНИЯ
Кулемзина А.В. Задачи диагностики в рамках педагогики одаренности . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кулемзина А.В. Анализ фоновой педагогической практики при работе с одаренными детьми . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
200
206
КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
210
212
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
FEDERAL AGENCY OF EDUCATION
VESTNIC TOMSK STATE UNIVERSITY
GENERAL SCIENTIFIC PEREODICAL
№ 288
September
Series «History. Study of local lore. Etiology. Archaeology»
2005
Certification of registration: printed version № 018694, electronic version № 018693
Issued by Russian Federation state committee for publishing and printing on April, 14, 1999.
ISSN: printed version – 1561-7793; electronic version – 1561-803Х
on April, 20, 1999 by International centre ISSN (Paris)
CONTENTS
METODOLOGY OF HISTORICAL COGNITION
Nikolaeva I.Y. «The laughter and the tears» of the authority in historical context of its dynamics . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Nikolaeva I.Y., Mukhin O.N. Authority in tradition societies: psicho-social and cultural symbolics . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Trubnikova N.V. Social sciences of the future: the current crisis and prospects of exit from it
(according to materials of a contemporary French historiography) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
4
30
37
WORLD HISTORY AND INTERNATIONAL RELATION
Chornaya L.V. A Scandinavian woman of Viking’s age . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Suprjigina G.G. Cult of mother in the Third Reich, its meanings and consequences . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Deriglazova L.V. The problems of International security providing after finishing of «the cold war» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Litsareva E.Ju. Russia’s integration into the global system of economic connection . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Gorchakov A.A. Entry of Russia in All-Union Trade Organization: the influence on scientific-untensive branch of Economy . . .
Litsareva E.Y. Open regionalism in the activity of integration organisations of Asian-pacific rim. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Zheravina O.A. Pecuniary problems of Salamanca university teachers in the XVI−XVII cc. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
41
49
56
62
76
83
90
RUSSIAN HISTORY
Chornaya M.P. The historical look of medieval Tomsk: from the subjective refraction to the objective reflection . . . . . . . . . . . . .
Kationov O.N. The results of study of Moscow-Siberian tract . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Kationov O.N. The results of study of Moscow-Siberian tract . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Chursina A.A. The role of the service men of Western Siberia in the development of trade
(by the materials of the customs books of the 17-th century) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Jushkovsky V.D. G.S. Baten'kov's participation in the free masons lodges and his understanding of masonic ideals . . . . . . . . . . .
Popov D.I. Cultural Enlightenment Societies and studying Siberia at the Turn of the XIX−XX сenturies
Kiselnikova T.V. From the history of socialist idea. Socialism and midle-class conventionality
in discussions of Russian socialists on the between XIX and XX centuries . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Dmitrienko N.M. Siberian association of the printing business . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Nikulin P.F. Informative possibilities of agricultural census materials of 1916 for agrarian relations investigation
in Western Siberia at the beginning of XX century . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Nozdrin G.A. Social protest of Siberian peasantry in the second half of XIX − at the beginning of XX century . . . . . . . . . . . . . . .
Nam I.V. The national factor in the activities of the Siberian regional duma
in the period of «democratic» counterrevolution (June – November 1918) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Naumova N.I. The orthodox church under anti soviet regimes . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Podustov F.N. National military formations of Red Army in Siberia аnd on the Far East (1919–1938) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Malyshenko G.I. Youth organizations of the russian cossacks in foreign Far East (1920−1937). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Voloshina V.Yu. The training of scientific and pedagogical staff in higher education institutions
of the Russian abroad in 1920−30 years . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Grik N.A. Efficiency of soviet industry in 1920 − begin 1930 years . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Soscovets L.I. Phenomenon of the soviet antireligious propagandas . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
98
103
108
113
118
124
127
134
138
143
151
159
165
170
176
182
189
SOCIALPSYCHOLOGICAL AND BIOMEDICAL ASPECTS
OF EDUCATIONAL PROBLEMS
Kulemzina A.V. Pedagogical viewpoint about giftedness diagnostic . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Kulemzina A.V. Phone practice of gifted children pedagogical analys . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
200
206
BRIEF INFORMATION ABOUT THE AUTHORS . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
SUMMARIES OF THE ARTICLES IN ENGLISH . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
210
212
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
№ 288
Сентябрь
2005
МЕТОДОЛОГИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ
УДК 930.1+940
И.Ю. Николаева
СМЕХ И СЛЕЗЫ ВЛАСТИ В ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОМ ИНТЕРЬЕРЕ ЕЕ БЫТОВАНИЯ
Работа выполнена при финансовой поддержке Центра социологического образования Института социологии РАН
совместно с ИНО-Центром (Информация. Наука. Образование) за счет средств, предоставленных Фондом Форда.
Период правления Ивана IV рассматривается в статье в контексте европейских процессов Перехода к Раннему Новому времени. Авторская гипотеза основывается на предположении, что социальный кризис эпохи опричнины наиболее четко выявляет
природу исторического «срыва» первой русской модернизации. В статье исследуются социально-психологические корни этого
«срыва». Показывается, что архаизирующая деформация, которой подвергся властный код русской культуры, отразилась стилистикой функционирования ее эмоциональной сферы.
Российское государство XV−XVI вв. зачастую рассматривается в стороне от процессов, происходивших в
Европе того времени. Если применительно к современности сопоставление России и Европы – вещь достаточно распространенная (хотя сравниваются они чаще
в оценочном, нежели аналитическом ключе), то относительно Средневековья и Нового времени такого рода
попытки − явление достаточно редкое для отечественной русистики, да и не только для нее. Во многом это
обусловлено тем, что компаративистика является «слабым звеном» современной исторической науки. Отчасти
именно по этим причинам такое явление, как опричнина, рассматривается как некий исторический феномен,
не имеющий никаких параллелей в других обществах.
При всей уникальности этого феномена, оформившегося в специфически русском историко-психологическом и религиозно-культурном ландшафте XVI в., он,
как представляется, не может быть выведен за скобки
тех процессов, которые протекали в Европе в эпоху
Раннего Нового времени. Такое утверждение наверняка
вызовет немало возражений специалистов, занимающихся эпохой времен Ивана Грозного. Уж кто-кто, но этот
«самовластец и душегуб» с его деяниями плохо ассоциируется, на первый взгляд, с европейскими монархами Нового времени, закрепившими за собой репутацию правителей, с чьими именами связывается эпоха
модернизации раннеевропейского времени со всеми ее
завоеваниями в области экономики, политики, культуры и иных сфер жизни. Ранний абсолютизм как явление, «ответственное» за диалог сословий или общества
с властью, диалог, породивший, в частности, политику
протекционизма и меркантилизма, мало соотносится с
деяниями этого первого русского самодержца, чье правление привело Россию не к процветанию, но к смуте,
экономическому упадку.
Однако это не помешало в свое время, например,
Н.М. Карамзину сравнивать Ивана IV с Людовиком XI –
французским королем, с именем которого современные
исследователи соотносят начало оформления раннеабсолютистской монархии во Франции. Это не помешало
автору одного из «классических» трудов в отечественной историографии А.А. Зимину определить самим его
названием («Россия на пороге Нового времени») эту
эпоху как эпоху переходную. Автор данного текста,
отталкиваясь от этих посылок, будет пытаться обосновать гипотезу, что подобного рода сравнение, только
4
произведенное применительно не к процессам централизации, а к более широкому явлению раннеевропейской модернизации, является вполне правомочным. Более того, в таком ракурсе рассмотрения опричного феномена, как представляется, открывается путь к пониманию специфики модернизационных процессов в России в режиме большого времени.
Именно эта гипотеза будет определять построение
данного текста, автор которого отдает себе отчет в том,
что в рамках статьи невозможно представить полновесной аргументации в ее пользу. Поэтому задача будет заключаться в том, чтобы попытаться увидеть социально-психологическую основу того исторического
«срыва» первой русской модернизации, который, как
представляется, и составляет суть опричнины, «срыва»,
обернувшегося не просто социальным хаосом, но реактуализацией архаических установок сознания и поведения людей во всех сферах бытования общества, повлекшей за собой деформацию всего накопленного опыта духовной и политической культуры общества. При
этом процедура предварительной верификации гипотезы будет строиться на анализе эмоциональной сферы
бытования русского общества, и прежде всего царя.
Отсюда и название данного текста.
Возвращаясь к идее Карамзина, можно предположить, что сами прозвища, которыми наделила историческая память двух государей раннеабсолютистского типа
во Франции и России, могут многое рассказать о различии социально-психологического интерьера обществ, в
которых им довелось утверждать свою власть. Стилистика отправления власти во Франции, позволившая
закрепить за Людовиком прозвище «Вселенский паук»,
как нельзя более знаково проговаривается о нем как о
монархе, виртуозно владевшем искусством политического «слалома». Забегая вперед, можно предположить,
что прозвище, исторически «приросшее» к французскому королю, сформировалось во вполне определенном
ментальном пространстве, основные отличительные особенности которого были обусловлены специфическим
социоисторическим интерьером французского общества
данного времени. Как выразился бы П. Бурдье, структура социальных полей этого общества с их равновеликими агентами задаст тот алгоритм социального поведения
монарха, когда политическое лавирование будет доминировать над насилием в палитре средств отправления
власти. «Великие герцоги Запада», относительно неза-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
висимое дворянство, бывшее, по выражению Ф. Контамина, «ферментом свободы» этого мира, и бюргерство, добившееся коммунальных свобод и привиллегий, а
также неподвластное государству духовенство – такой
обычно рисуется специфически благоприятная для оформления этой стилистики власти социальная среда.
Сразу оговоримся относительно термина «доминировать». Людовик XI, как известно, также не брезговал
иными средствами правления, если только конкретные
ситуативные обстоятельства позволяли ему явить себя
«во всей красе» своих амбиций и подавленных логикой
социокультурной традиции властных устремлений. Хрестоматийно известны его «дочурки» − огромные гири,
крепившиеся к цепям, которыми сковывали ноги заключенных; клетки «малютки» – железные камеры
таких размеров, в которых заключенные едва ли могли
повернуться; казнь герцога Неймурского, под эшафотом которого были поставлены дети герцога, с тем чтобы кровь казненного отца падала на них, и т.п. вещи.
Однако арсенал «властных» средств этого раннеабсолютистского монарха, как, впрочем, и английских Тюдоров, и флорентийских Медичи, столь разительно отличается от русского варианта царского властвования
соответствующего времени, что ставит вопрос о макросоциальной закономерности подобного рода различий.
Если искать причины этой исторической специфики
в явлениях макроисторического масштаба, то, конечно
же, нельзя обойти вопрос о роли античного наследия,
которое получила Западная Европа, заложившего фундамент под особый динамизм наращивания корпоративных и индивидуальных свобод в европейском мире,
обусловивший особый характер диалога власти и подданных на Западе. С высоты птичьего полета точно
таким же образом может быть обозначен исторический
формат взаимодействия власти и общества на русской
почве, сформировавшийся в условиях отсутствия античного наследия, но при наличии татарской «прививки». Власть в российском историко-культурном интерьере ее бытования представлена жестко выстроенной
иерархической вертикалью, она неизмеримо в большей
степени замешана на принуждении и насилии, мало
оцивилизована логикой исторической борьбы разных
сословий против государственной власти. Именно в таком интерьере, если рассматривать правление Ивана IV
на протяжении большого отрезка времени, и могла сформироваться та ментальная атмосфера, которая закрепит
за дедом первого русского царя – Иваном III, а затем и за
самим Иваном IV, прозвище «Грозный».
Однако такого рода историко-социологическое сравнение макроуровня вряд ли поможет понять природу
опричнины, если даже не пытаться ее соотнести с процессами модернизации, а говорить лишь о процессах
централизации власти. Очевидно уже то, что природа
власти первого русского царя, явившая себя в обличье,
для которого символика прозвища «Грозный» выглядит эвфемизмом, явно маркирует собой такие ее черты,
которые красноречиво проявляют некое нарушение
норм пусть отличной от западно-европейской, но цивилизованности, сформировавшейся в предшествующий опричнине период. И уже это потребует уточнить
сравнительный формат анализа, что мы и попытаемся
сделать, сопоставив приведенные макроисторические
характеристики явления раннего абсолютизма с тем материалом, который может быть получен в процессе микроисторического исследования указанного явления.
При этом технология сравнения будет основываться на
«челночном» пошаговом соотношении макротеории (в
данном случае теории модернизации и раннего абсолютизма) с пластикой микроистории, являвшей себя в
конкретных поступках, мыслях и эмоциях людей.
Как нам представляется, многочисленные эксцессы
опричнины, связанные с бесчинствами царя и его подручных, в ходе которых население подверглось беспрецедентному по масштабам унижению, издевательствам и насилию, в том числе и смехового характера,
являются знаком не просто отклонения от наработанных культурных норм, но свидетельством актуализации архаических импульсов сознания в ситуации тяжелейшего социального кризиса. Этот кризис был обусловлен тем, что Россия, оказавшись на перекрестке
исторических путей, принадлежа к странам начавшей
формироваться в Ранее Новое время так называемой
третьей субсистемы, вступит в стадию так называемого
Перехода, которая будет деформирована, смята. Это
произойдет по причине слабости ростков нового уклада, свидетельствующих о более медленном созревании
эндогенных факторов [1. С. 66−70], что выявится опытом первого военного противостояния с более развитым «Западом». Именно в ходе Ливонской войны обнаружится «неготовность» правящей элиты, в частности царя, к новым способам осмысления и реагирования на ситуацию, «неготовность», свидетельствующая
о большой силе «традиции». Тот исторический «срыв»,
который претерпит русское общество в ходе означенных процессов, выразится в незавершенности реформ,
свертывании сословно-корпоративных и личностных
свобод, протекавших в условиях мощнейшего социально-психологического и духовного кризиса.
А. Тойнби одним из первых поднял проблему природы архаизма, акцентировав связь «душевной болезни» − именно так определяет Тойнби основную характеристику архаизирующего культурного кода, базирующегося на сознании людей, протестующих «против
традиции, закона, вкуса, совести, против общественного мнения» и вызвавшего ее «социального распада» [2.
С. 8]. Примитивизация сознания и поведения, актуализация инстинктов, знаменующих возврат к первобытной стихии необузданных и неконтролируемых влечений, репрессирование наработанных морально-культурных императивов и табу представляет собой один из
срезов такого «больного сознания», которое все чаще
привлекает внимание специалистов из разных областей
знания о человеке [3. С. 1−256].
Эта реактуализация архаики в эпоху опричнины так
или иначе вырисовывается как проблема исследования
уже самим историографическим контекстом наработанного в отечественной литературе материала. В религиозно-политическом и социально-психологических
срезах эта ситуация явит себя на уровне властных отношений в возобладании того архетипа коллективного
бессознательного, названного Ю.М. Лотманом архетипом «вручения себя» [4. С. 3−16], который потеснит те
установки сознания, которые можно вслед за тем же
автором назвать архетипом договора. Эта плодотвор5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ная постановка вопроса, однако лишенная историкопсихологического объяснения причин такого рода исторической метаморфозы, побуждает понять причины
реактуализации данного архетипа бессознательного.
Важно подчеркнуть, что обозначенный концептуальный ход дает шанс преодолеть методологически малоперспективную тенденцию, достаточно укорененную в
ряде исследовательских работ, искать причины кровавых
эксцессов опричнины в психологии отдельной, пусть и
«великой» личности, каковой является фигура Ивана
Грозного. Атмосфера страха, наушничества, подозрительности и доносительств, в которой сформировался
опричный режим, несомненно была связана с более широкими и глубокими процессами и явлениями, нежели
психология пусть даже такой незаурядной личности, как
ее главный творец. Более того, смеем предположить, что
многие из социально-психологических особенностей поведения царя в акцентированном виде «сняли» соответствующий склад общественного умонастроения определенных социальных групп и страт русского общества.
Такая постановка проблемы не снимает вопроса расшифровки уникально-индивидуального комплекса личностных черт Ивана IV, расшифровки, предполагающей соотнесенность данного комплекса с базовыми
чертами умонастроения и мировидения русского общества того времени, что потребует послойного выявления этапов оформления идентичности царя как структуры личности, моделируемой ценностями и предпочтениями среды, времени, и одновременно моделировавшей поведенческий стандарт своего окружения, а
опосредованно и более широких слоев. При этом памятуя о том, что как само усвоение, интериоризация установок среды, так и момент творческой переработки
их протекают не «автоматически», а являются сложным, но вполне поддающимся анализу механизмом
реагирования человеческого «Я» на потребности, с одной стороны, самой личности (которые носят опосредованно социальный характер), с другой стороны, багажа
накопленных личностью установок (или габитуса – по
Бурдье), с третьей – самой среды, открытой либо закрытой для реализации возникших «здесь и сейчас» потребностей личности.
Начнем с того, что истоки самовластия Ивана Грозного следует искать в его детстве, протекавшем в особых
историко-психологических обстоятельствах. Уже в ранние годы в характере будущего царя отмечали черты, которые, с одной стороны, заложили основу неуверенности
Ивана в себе как правителя, а с другой стороны, формировали во многом компенсаторную по своей психологической природе убежденность в своем праве на безоговорочную и безграничную власть и вседозволенность
средств ее отправления. Этот комплекс будет развиваться
и на каждом новом витке жизненного цикла, в свою очередь, вписанного в интерьер макроисторических циклов
развития окружающего социума, фиксироваться на глубинном психологическом уровне, «рационализироваться» на языке соответствующего культурно-понятийного
аппарата и определять поведение царя.
Фактически все современные психоаналитические концепции акцентируют исключительную значимость ранних лет жизненного цикла для формирования личности
человека. Это представление о фундаментальной обу6
словленности психики и поведения взрослого периодом
детской социализации прочно утвердилось в гуманитарном сознании. («Ребенок – отец взрослого» − эта формула Ж.П. Сартра как нельзя более точно передает данный
закон формирования психики.)
Отец Ивана IV – великий князь Василий III − скончался в 1533 г., когда Ивану было 3 года, через 5 лет
умерла и его мать – Елена Глинская. Раннее сиротство
и развернувшаяся между наиболее влиятельными представителями боярской элиты борьба за власть оказали
решающее воздействие на формирование психики будущего царя. Роль сиротства в оформлении некой робости как основной черты характера Ивана IV отмечал
в свое время В.О. Ключевский [5. С. 176−187]. Может
показаться, что эта черта характера Ивана слабо вяжется с его образом, запечатленным в сохранившихся источниках. И тем не менее историк оказался на верном
пути, предположив наличие данной черты и пояснив ее
происхождение. Современная психоаналитическая литература позволяет выявить закономерность бессознательных психических переживаний мальчика, которые
не могли не повлечь за собой формирования на базисном уровне неосознаваемого чувства недоверия к миру
и неуверенности в себе, что, заметим, как правило, порождает повышенную невротичность формирующейся
личности ребенка и соответствующие защитные реакции [6. С. 100−153; 7. С. 252 и др.].
Сложившаяся при дворе атмосфера борьбы за власть
лишь усугубила травматический эффект от потери родителей. Еще при жизни княгини Елены наметились
соперничающие группировки в лице князей Василия
Шуйского и фаворита княгини князя Ивана ОвчиныТелепнева-Оболенского. Сразу после смерти Елены
Глинской ее любовник был заключен в тюрьму и, как
сообщает «Летописец начала царства», был «умориша
… гладом и тягостию железною», а сестра его Аграфена, «мамка» Ивана IV, была сослана в Каргополь и
«тамо ее постригоша в черницы» [8. С. 11].
Согласимся с Б.Н. Флоря, что запись об этих событиях, сделанная, судя по всему, по приказу уже взрослого царя, несомненно, отражала его отношение к происшедшему [8. С. 11] и, добавим, косвенно подтверждала переживания ребенка, лишенного тепла близких
людей – матери, а впоследствии замещавшей ее фигуры
в лице «мамки» Аграфены. Василий III, благословляя
наследника на смертном одре, препоручил его боярыне
Аграфене Челядниной, которой приказал «ни пяди не
отступать» от ребенка. Заметим, что нет ничего удивительного в том, что ребенок был препоручен заботам
«мамки». Сам модус семейного воспитания той поры
отражал характерное для тогдашних эпох отсутствие
интимной близости между родителями и детьми в том
знакомом современному обществу виде, который описали классики психоанализа как залог психической устойчивости личности. Нередко их субститутами выступали лица, которые были приставлены к малолетним
отпрыскам знатных фамилий. Хрестоматийно известные имена Никиты Зотова, Арины Родионовны, равно
как и многие другие примеры неформальной теплоты
подопечных и их воспитателей, хорошо известны, но
далеки от интерпретаций концептуального порядка, таких, например, какие дает теория Э. Эриксона. Послед-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
няя фиксирует значимость если не родительских фигур, то их заместителей, способных компенсировать отсутствие интимной теплоты и близости, обеспечить
первичное подсознательное доверие к миру. Упоминание вскользь в летописи имени Аграфены и факта ее
ссылки выступает в качестве пусть косвенного, но аргумента в пользу такого восприятия ее фигуры малолетним царем. То, что она попала на страницы летописца, повествующего о важных для царя государственных делах, к авторству которого, как предполагают
исследователи, был непосредственно причастен сам
Иван IV, как факт оговорки на языке психоанализа
сигнализирует об укорененности в подсознании травмирующего воспоминания, связанного с потерей близкого лица.
Предположение, что Иван действительно лишился
того тыла, который обеспечивает нормальную социализацию на ранних этапах жизненного цикла и что это
сказалось на его взрослой идентичности, можно найти
и в переписке царя, где есть немало свидетельств «застрявших», как выражаются психологи, воспоминаний
травматичного детского опыта. В сознании царя они с
братом Юрием остались круглыми сиротами, которым
никто не помогает, «нас убо, государей своих, никоего
промышления доброхотнаго не сподобиша… питати
начаша яко иностранных или яко убожейшую чадь. Мы
же пострадали во одеянии и в алчбе» [9. С. 42−44].
Фактически детство и отрочество Ивана IV протекали
в обстоятельствах жесткой борьбы различных группировок за власть, в ходе которой с малолетним князем
никто не считался. Так, в 1542 г. во время попытки
взять реванш князем Иваном Шуйским, обернувшимся,
по словам Б.Н. Флори, настоящим военным переворотом, бояре не убоялись явиться посреди ночи в комнату
Ивана и учинили митрополиту «безчестие» и «срамоту
великую». А уже в следующем году Шуйские на глазах
самого Ивана и Боярской думы жестоко избили Федора
Воронцова «за то, что его великий государь жалует и
бережет».
Не единожды повторявшийся исторический парадокс –
власть фактически не принадлежит государю, хотя он
символически и обладает ею, – порождал вполне определенную психологическую раздвоенность в личности
будущего царя. Наряду с многочисленными свидетельствами своего «бесправия» малолетний Иван IV получал
пусть до конца не осознаваемые, но психологически
ощущаемые знаки своей высшей власти. Этикет эпохи и
двора предполагал, в частности, прием иноземных послов лично государем. Формально отправляя великокняжеские функции, он получал пусть ритуальные, но
весьма веские свидетельства значимости своей особы
как великого князя. Так, уже через несколько дней после
смерти отца трехлетний Иван принимал гонцов от крымского хана. Источники сохранили и другие свидетельства подобного рода. Ясно одно − не ощущать свою пусть
символическую, но центральную роль в отправлении
представительных функций власти он не мог.
В приведенном выше рассказе уже взрослого царя
имеется фрагмент, который также может быть проинтерпретирован психоаналитически. Восьми- или девятилетний Иван вместе с братом Юрием играют в свои
детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский, «се-
дя на лавке, лохтем опершися на отца нашего постелю,
ногу положа на стул». Память избирательна, и если подсознание не репрессировало этот эпизод из головы
взрослого царя, то нет сомнений, что маленького Ивана
болезненно задел факт непочтительного отношения к
нему − пусть малолетнему, но государю. Истоки акцентуированного избыточно болезненного самолюбия, которые не раз будут продемонстрированы Иваном IV в
качестве уже зрелого и самостоятельного правителя,
можно искать в этих ранних событиях.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что по
мере взросления у будущего царя пробуждались подавленное желание продемонстрировать свою власть, желание, компенсаторное по своей природе и деформированное тем страхом, который оставит неизгладимый
след в его психике. Это желание, избыточное у личности авторитарного склада, превратится на языке теории
Узнадзе в фиксированную установку сознания взрослого царя, которая будет носить выраженно избыточный
характер, отягощенный тем, что К. Хорни называет базальной тревожностью.
Следует оговориться, что базальная тревожность –
несоразмерная реакция на воображаемую опасность –
может сопровождаться в качестве своеобразной защитной реакции агрессией в отношении других, как правило ситуативно более слабых лиц [7. С. 31−34]. Повидимому, неслучайно одной из первых жертв этого
де-формированного всеми условиями детства опыта
социализации наследника престола явится князь Андрей Шуйский, принадлежавший к кругу лиц, которые
воспринимались как особо стеснявшие и ущемлявшие
личные права Ивана и его брата. Тринадцатилетний
государь велит псарям убить князя Андрея, как сообщает летопись, «не мога того терпети, что бояре безчиние и самовольство творят». Представляется психоаналитически важным позднее добавление к официальной
летописи, которое является ключом к пониманию отроческого комплекса будущего царя: «От тех мест начали боляре от государя страх имети». Согласимся с
исследователем, что в более поздние годы царь желал,
чтобы это событие выглядело именно так в глазах читателя [8. C. 15]. На языке теории установки это свидетельствовало о фиксации соответствующей готовности
сознания вызывать чувство страха у окружающих, зеркально отражавшее собственные страхи и тревожности.
Приведенная интерпретация материала, связанного
с формированием личностного психологического комплекса царя, органично коррелирует с тем, как характеризует данный комплекс черт авторитарной личности
Э. Фромм. Говоря о том, что для нее свойственна определенная садо-мазохистская составляющая структуры
характера (которая, как можно заметить, будет постоянно давать о себе знать на всех поворотах судьбы
Ивана IV), Фромм в качестве ее истока называет чувство страха, которое испытывает авторитарная личность
перед силой, перед властью. При этом уточняя, что
власть не представляет собой что-либо определенно данное, но является результатом межличностных взаимоотношений, в процессе которых выстраивается некая
иерархия «высших» и «низших» [9. С. 142]. Причем, подчеркивает Фромм, лицо, не обладающее «здесь и сейчас» определенной силой, вызывает у такого рода лич7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ности желание «напасть, подавить, унизить», вызвать
чувство страха [9. С. 145]. В реконструкцию этих черт
психологической двойственности царя как устойчивого
личностного комплекса характерным образом вписываются и другие проявления его, вскрывающие стилистику поведения царя-подростка. Так, Курбский писал,
как Иван со своими сверстниками «по стогнам и торжищам начал на конех… ездити и всенародных человеков, мужей и жен бити и грабити» [10. C. 222 ]. Эти
казалось бы внешне немотивированные, беспричинные
агрессия и жестокость будут еще не раз являть свой
лик в самых разнообразных поступках Ивана.
Подобного рода поведение, естественно, не было
нормой тогдашнего пусть более жестокого и менее цивилизованного, чем нынешнее, но имевшего определенные этические стандарты русского общества XVI в.
Конечно, «безчинства» Ивана оказались возможными в
условиях культурно-психологической деформации сознания людей, прежде всего правящей элиты, произошедшей в условиях жесткой борьбы за власть в условиях еще достаточно примитивного общества. Исследователи неоднократно отмечали, что именно в это время чрезвычайно девальвировалась цена человеческой
жизни. Авторитарный тип психосоциального характера
бояр из окружения царя сделал закономерным не попытку ограничить проявления жестокости малолетнего
князя, а заискивание перед ним как фигурой, символически ассоциируемой с всемогуществом власти. Как
сообщает Курбский, не удерживали, но восхваляли
великого князя его воспитатели: «О храбр… будет сей
царь и мужествен», тем самым укрепляя в его собственном сознании неадекватные представления о самом
себе, о пределах своей власти.
Встречал ли молодой царь ограничения на этом пути? В определенном смысле да. Не персонифицируя
пока культурный запрет с какой-либо знаковой фигурой, напомним, что сама традиция должна была в идеале выступать ограничителем асоциальных проявлений
человеческой природы и поведения. Причем основным
регулятором нормы, как правило, выступали те или
иные христианские табу и ценности, преступление которых, по понятиям человека той эпохи, жестко наказывалось. Подчеркнем, что образ Бога в тогдашнем православном мире носил акцентированно жесткий властный характер и был лишен той ауры теплоты и человеколюбия, которая постепенно обреталась образом Бога
в католическом универсуме (это нисколько не противоречит усилению здесь жестокосердных черт Грозного Судии в образах Позднего Средневековья) [11. C. 97
и др.]. То же самое касалось и иных религиозных максим и образов, которые их олицетворяли.
В этом проявляла себя структура сознания общества, мыслившего в системе жестких оппозиций (хорошо −
плохо, черное − белое, без каких-либо полутонов), которая в отличие от европейской долго оставалась, по
словам Ю.М. Лотмана, бинарной. Поэтому сознание
русского христианина, если искать какие-то корреляты
модальной (в веберовском смысле слова) личности,
находилось, как между молотом и наковальней, в тисках трудно преодолеваемых противоречий между природной данностью человеческой натуры, прошедшей
не столь большой отрезок пути культурного оцивили8
зовывания, обремененной слабоконтролируемыми инстинктами, с одной стороны, и жесткими религиозными идеалами и табу – с другой. Человек должен был
поступать так, как велит идеал, но на деле следование
ему определялось не только и не столько силой религиозной нормы как таковой, сколько возможностями и
потребностями конкретной социальной среды или личности регулировать поведение в соответствии с ним.
Однако попрание идеала или нормы, если оно имело
место, не могло происходить бесследно для самой личности, уклонившейся от его исполнения. Авторитарная
структура сознания очень цепко держит в своей подкорке память о неизбежном наказании со стороны религиозного авторитета за свершенный грех.
Нарушение нормы, особенно частое в столь примитивном мире, в каком жил русский человек XVI в., чреватое для его психики необратимыми последствиями
разрушительного характера, смягчалось благодаря тем
защитным механизмам работы бессознательного, которые амортизировали или снижали уровень страхов,
связанных с возможным наказанием за грех. К числу
таких защит безусловно относится и смех. Он может
быть разным, но в любом случае он выполняет основную свою функцию – освобождает от груза страха,
снимая полностью или частично ту напряженность,
которая связана с тем или иным в толковании личности
злом, заставляющим ее испытывать страх.
Попытаемся проанализировать в этом контексте небольшой эпизод из истории первого военного похода
Ивана IV. Шестнадцатилетним юношей великий князь
посетил войска на Оке, несшие сторожевую службу,
охраняя государство от набегов крымских татар. Не готовый к реальному выполнению государевых обязанностей царь развлекался обычным образом, устраивая
со своими сверстниками разные потехи.
Среди прочих заслуживает внимания глухое упоминание летописи о том, что царь в «саван наряжался».
Вряд ли исследователи смогли бы расшифровать эту
реплику, если бы не сохранившиеся в записях XIX в.
описания игры в «покойника». Она представляла собой
своеобразную пародию на церковные похороны. В избе
устанавливался гроб с мнимым покойником, затем
следовало отпевание, состоявшее из «самой отборной,
что называется, “острожной” брани». При прощании с
усопшим (обратим внимание на этот момент) девок
заставляли целовать его открытый рот, набитый тыквенными зубами. Оговорка летописи о том, что Иван в
«саван наряжался», дает исследователю право предположить, что роль покойника играл сам царь [8. C. 19].
Невольно напрашивается масса вопросов: почему
столь распространена была эта игра на Руси, что привлекало в ней юношу Ивана и что скрывалось за этим,
с нашей точки зрения, противоестественным (а с точки
зрения церкви − кощунственным смехом), сопровождавшим, судя по всему, само игрище? Пытаясь найти
ответы на эти вопросы, исследователи обнаружили
множество историко-культурных параллелей. Известно, например, что в Западной Европе широко распространены были празднества дураков, особенно популярные у низшей церковной и монастырской братии и
среди студентов-вагантов, которые содержали в себе
немалую долю схожих с приведенным смеховым обря-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дом-игрой практик. Участники этих игрищ превращали
неф собора в зал для танцев, «церковная служба» сопровождалась «срамными плясаниями» и непристойными
песнями ряженых в «чудовищные хари», поеданием
возле алтаря кровяной колбасы и т.п. нарушением разного рода религиозных норм и ритуальных практик [12.
С. 161−162]. Схожие элементы нарушения принятых
практик можно обнаружить в знаменитых карнавалах и
других празднично-игровых явлениях, о чем речь пойдет чуть ниже.
Давно было замечено, что в ритуализированном виде подобного рода игровые практики отнюдь не несли
в себе нигилистического отрицания той или иной культурно-религиозной нормы. В этом смысле методологически важным был сформулированный А.Я. Гуревичем
вывод о том, что карнавальная семантика, внешне отрицая смысловую иерархию официальных ритуалов, на
деле отрицает ее по-особому − «имея ее внутри себя»
[13. С. 277]. Этот вывод поддается последующей социально-психологической расшифровке в контексте нынешнего знания о бессознательном и смехе. Интериоризованные религиозные табу, какой бы сферы они не
касались, необходимые для нормальной социализации
индивида и функционирования средневекового общества, не могли не носить императивного характера.
Личность подчинялась им не потому, что ее поведенческий и ментальный склад был готов к их приятию, но в
силу диктата общепринятой нормы. Естественно, что
время от времени этот диктат становился невыносимым и тогда табу попирался. Ритуал и являлся своеобразным зафиксированным повторением схожих ситуаций, имевших значимость для многих. Он давал возможность «сбросить пар», снизить то психологическое
напряжение, которое возникало у личности в условиях
невозможности безукоснительно и постоянно следовать норме и в то же время выполнял свою социализирующую функцию. Звучащий в нем смех приносил освобождение от чувства страха перед нарушением нормы. Поначалу, на ранних этапах человеческой истории
он не мог не носить агрессивно-утверждающих интонаций, слишком силен был страх перед нарушением
нормы, при том что комплекс природных инстинктов и
влечений поддавался слабой регуляции. Недаром некоторые исследователи усматривают истоки мимики
смеющегося в оскале животного [14].
В означенном концептуальном формате может быть
проинтерпретирован и соответствующий эпизод игры в
покойника Ивана IV. Обращает на себя внимание центральная, как представляется, символика игры – девки
целуют в открытый рот покойника, как бы прощаясь с
ним, – явно носившая сексуальный подтекст. В сознании юноши, принадлежавшего к обществу, в котором
для взрослого женатого мужчины существовал целый
круг всякого рода религиозных ограничений в сексуальной жизни даже с законной женой, интериоризованные табу не могли не вступать в противоречие с
самой природой, проснувшимися инстинктами. Эти инстинкты, судя по многочисленным наставлениям и увещеваниям последующих наставников молодого царя,
так или иначе вырывались на свободу.
В скобках заметим, что это, условно назовем, свободное сексуальное поведение царя не было чем-то из
ряда вон выходящим по меркам той эпохи. Слабо оцивилизованная область природного и, в частности, сексуального поведения давала о себе знать в широком
распространении тех архаических форм, которые были
распространены в России этого времени − промискуитета и гомосексуализма. Не поднимая большой и сложной темы историко-культурного ограничения этих архаических проявлений человеческой природы, лишь
заметим, что разного рода культурные табу нарабатывались каждым обществом по мере созревания социальной
потребности контролирования их. В свое время этнографами была выдвинута и обоснована данными этнографии и фольклористики гипотеза о производственносоциальных механизмах табуирования промискуитета в
примитивных обществах [15. С. 295; 16. С. 111−112].
Смысл этого механизма раскрывался на материале
охотничье-производственных инициаций. По мере того
как охота начала приобретать все более организованные формы, нарабатывался опыт подготовки к ней.
Всякого рода конфликты представляли собой особую
опасность для коллектива. Гендерные в первую очередь. И потому обряд инициации предполагал сексуальное воздержание юноши, которое впоследствии естественным образом компенсировалось свойственной
всякому воздержанию силой избыточности. Неудивительно, что инициационные обряды многих народов содержат в себе как обязательный момент оргиастического поведения. Заметим, что не только у охотничьих
народов. Египетский, древнегреческий материалы, свидетельствуют о том, что данные механизмы «сбрасывания пара» лежали в основе эволюции разных культурно-ритуальных практик у разных народов.
Можно предположить, что тот же механизм лежал в
основе и анализируемой игры в покойника. В общекультурном смысле он отражал закрепленную в ритуале потребность канализировать накопившийся эмоциональный
груз, связанный с запретом. По мере интериоризации запрета, по мере того как оцивилизовывалось общество и
личность, этот страх должен был ослабевать, а потому и
конвертироваться в смеховое пародирование самого действа. Подобного рода ритуальные игры, особенно важные
в лиминальные, переходные периоды жизни, в частности,
от юношеской стадии к взрослой, как представляется,
могли быть чреваты и регрессиями к старому архаическому опыту. С известной долей натяжки можно предположить, зная о гиперсексуальной свободе поведения
взрослого Ивана, об инвективах в его адрес Сильвестра и
Максима Грека, что и потешная игра в покойника могла
вылиться во вполне материализованное «бесчинство». Но,
оставляя за скобками данное предположение, можно со
всей определенностью говорить, что само участие в описанной игре говорит о проснувшихся инстинктах Ивана,
которые с неизбежностью должны были натолкнуться на
закрепленные культурной традицией морально-религиозные табу. Его идентичность несла на себе печать общекультурной авторитарной нормы, и смех Ивана, отзвуки которого донесла до нас летописная запись, за внешне
нераспознаваемыми формами обнаруживает смысловую
напряженность ярко выраженного противоречия установок его сознания и поведения.
Опять-таки косвенно, но характер смехового действа может служить маркером этой напряженности. Ост9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рожная брань, которая звучала во время игры, тот параллелизм, который можно обнаружить в непристойных песнях, звучавших на праздниках дураков в Европе, в скатологических вольностях скоморохов на Руси
и шутов в Европе, может многое раскрыть в характеристике ментального склада той эпохи. Обсценный, по
меркам современного общества, непристойный характер этих шуток и действ, как правило, связанных с материально-телесным низом, интерпретируется исследователями как выражение унаследованного от древности
культового эротизма, носившего не просто снижающий, но одновременно животворяще-утверждающий
характер [17. Гл. 5 и 6; 12. С. 158]. Природа обсценного
высмеивания, как представляется, может быть расшифрована в своих глубинных социально-психологических истоках, если принять во внимание, насколько тяжелы и обременительны были на начальных стадиях оформления тех или иных цивилизаций нарабатывавшиеся социокультурные табу. Неудивительно, что
этот груз давящей на природу нормы порождал высокую
степень невротичности человека, которая и снималась
классически отработанными средствами. К. Хорни подчеркивает, что секс, алкоголь, агрессия идут рука об
руку в качестве компенсаторных средств, позволявших
снять эту напряженность.
Обсценные ритуалы и шутки появились в процессе
нарабатывания обществом способов упорядочивания,
канализации этих защит, которые могли обретать и неконтролируемый характер. Недаром во время карнавалов в Европе власти издавали распоряжения, запрещающие, в частности, носить оружие во время него. Можно предположить, что чем агрессивнее звучит смех в той
или иной обсценной шутке или ритуале, тем проблемнее для человека того или иного социума на определенном отрезке исторической динамики соблюдение
культурно-религиозной нормы. Тем сильнее, можно
сказать, страх перед ней, тем выраженней загнанное
вовнутрь желание нарушить ее.
Следует оговориться, что степень невротичности
общества в тогдашние времена была несомненно выше,
чем в современном мире, о чем красноречиво свидетельствуют, скажем, такие явления, как коллективные
покаянные процессии или же феномен флагеллантов.
Так же как и характер семейных отношений в те времена при всех различиях семейных модусов воспитания в разных историко-культурных средах, не мог не
продуцировать более отчужденный и невротичный вариант детской социализации, чем в нынешнем мире.
Накопленный наукой материал историко-культурного характера позволяет говорить о том, что социально-психологическая структура личности (опять-таки в
веберовском, модальном смысле слова) образца XVI в.
носила авторитарный характер, с выраженно невротичными чертами, что прозрачно выявляет картина воспитательных практик того времени. Достаточно сослаться
на самый авторитетный «педагогический» текст того
времени, который резко контрастирует с аналогичными
ему европейскими трактатами, посвященными воспитанию, − «Домострой». «Любя сына своего, учащай
ему раны, да последи о нем возвеселившевся, казни
сына своего измлада и порадуешься о нем в мужестве… И не даж ему власти в юности, но сокруши ему
10
ребра» [18. С. 132, 134]. Побои, причинение боли являлись общими элементами тех жестоких, по меркам нашего представления, практик воспитания в традиционных обществах, благодаря которым и нарабатывались на
ранних стадиях исторической эволюции социализирующие личность ограничители природного эгоизма в
самых разных его проявлениях. Средневековая эпоха
как на западной, так и на русской исторической почве
во многом воспроизводила этот древний модус аккультурации или воспитания личности. Даже принадлежность к королевской семье не освобождала от побоев.
Яркий пример тому – детство Людовика XIII, запечатленное дневниками его врача – Эроара. За обедом рядом
с его отцом лежал кнут. Даже в день коронации восьмилетнего Людовика XIII подвергли порке [19. С. 67].
Очевиден психологический параллелизм средств
воспитания физического свойства в это время методам
аккультурации личности этико-религиозного характера. Проповеди, наставления, житийная литература несли существенный отпечаток того психологического
насилия, которое сопровождало физические воспитательные средства. Основной арсенал средств церкви
был связан с педалированием чувства страха в человеке перед нарушением общепринятой нормы. Страха
перед Страшным судом, перед Богом, страха, который
испытывала личность, подвергнутая религиозному остракизму – будь то анафема или интердикт и т.д. Отчасти именно здесь крылись причины гораздо менее выраженной тенденции к индивидуализации личности.
Диктат общепринятой авторитарной нормы выражался
и в соответствующем психологическом складе. Еще раз
подчеркнем классический закон развития психики, поразному сформулированный и Э. Фроммом, Э. Эриксоном и другими исследователями, – подчинение, подавление, маркирующие авторитарный стиль отношений,
порождают неуверенность ребенка, которая в условиях
фиксированности этого стиля отношений с авторитетом может развиться в скрытую или явную враждебность к окружающим, прежде всего к самой фигуре
авторитета, что в дальнейшем может обернуться формированием базальной тревожности, садо-мазохистских
черт характера. [9. С. 33−34, 124].
Однако описанный комплекс нуждается в уточнении. Сам Фромм разделял два варианта проявления авторитарного характера. В одних случаях он может демонстрировать мятежные, бунтарские наклонности в
отношении фигуры авторитета, в других эти тенденции
могут быть настолько подавлены, что смогут проявиться лишь при ослаблении контроля сознания. Важно
подчеркнуть, что открытое бунтарство нередко проявляет себя в обстоятельствах, когда, казалось бы, отсутствует объективная почва для него [20. С. 117]. Добавим, что и в формах, которые могут являться неадекватными по своей силе и стилистике рационально несоразмерной реакции на ситуацию. Фромм не расшифровывает причин возобладания той или иной тенденции.
Теории установки и невротической личности Хорни
позволяют восполнить эту методологическую лакуну с
помощью своего концептуального аппарата. На уровне
единой нефиксированной установки, определяющей
общую картину подсознательных автоматизмов психики, свидетельствующих об определенной готовности
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
личности реагировать на ситуацию тем или иным образом, обе эти тенденции не могут не сосуществовать.
Однако всякий предшествующей опыт, закладывающий подсознательную готовность поступить тем, а не
иным способом, является своего рода результатом накопления определенного багажа установок, конфигурация которых будет зависеть от того, насколько удавалось или не удавалось личности преодолеть этот
страх. Такого рода баланс установок, как нам представляется, во многом был ответствен за ту противоречивость настроений Ивановой натуры, которая столь
часто отмечалась исследователями. Посмотрим, подтвердится ли это последующими изменениями его
идентичности?
Ключевую роль в этих изменениях на этапе перехода от юности к взрослому возрасту сыграли события,
связанные со знаменитыми пожарами 1547 г. и первым
настоящим военным походом Ивана, которые повлекли
за собой выраженное изменение его умонастроения,
имевшие серьезный резонанс в практике отправления
власти. Московские пожары весны−лета 1547 г. едва не
уничтожили город. Бояре и народ винили в них Глинских, родственников и любимцев царя. Заметим, что
реакция, достаточно схожая с механизмами работы сознания людей той эпохи, к какому бы этнокультурному
сообществу они не принадлежали. Если существует
социальная напряженность, она требует обязательного
выхода накопившейся агрессии. Достаточно появиться
любому поводу, чтобы лицо или группа лиц, вызывавшие раздражение, рационализировались в образах негативной мифологизации.
Фактически правившие вместо него родственники
царя навлекли на себя такую ненависть противников,
что те сумели возбудить «черный люд», натерпевшийся
от их насилий и грабежа. Началось самое настоящее
восстание. Все свалившиеся на их головы невзгоды
люди рассматривали как результат, с одной стороны,
волхований княгини Анны, матери Михаила Глинского, с другой стороны, как свидетельство проявления
Божьего гнева. Не останавливаясь подробно на этих
событиях, подчеркнем, что они, без сомнения породили мощный психологический кризис Ивана. Позднее он
признавался, вспоминая об этих событиях: «И от сего
убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моа и
смирися дух мой» [21. С. 523]. О том, что именно таковой была эмоциональная реакция великого князя, свидетельствует и «Летописец Никольский», в котором
сообщается, что государь «удивися и ужасаеся» [22. Т. 4.
С. 621]. Именно этой реакцией только и возможно объяснить денежный вклад, привезенный Алексеем Адашевым в сентябре 1547 г. в Троице-Сергиев монастырь,
в 7000 руб. Беспрецедентный по меркам того времени
(ни одно из пожертвований предшествующего правления отца и деда и близко не могло сравниться с ним),
он свидетельствовал о неизжитом страхе Ивана и попытке умилостивить Бога.
Аналогичный удар Бог «нанес» Ивану и зимой 1548 г.,
когда провалился поход против казанских татар. Подвел ледовый покров Волги: из-за наступившего неожиданно тепла он начал таять, утонули не только пушки и
пищали, но и часть войска. Официальная летопись сообщает, что царь вернулся в город «с многими слеза-
ми». Б.Н. Флоря отмечает и другое выражение летописца – необычайная теплота зимой наступила «Божиим смотрением» [8. С. 24]. По-видимому, именно так и
только так воспринимал эти события и сам Иван. Во
всяком случае, вряд ли вне такого допущения можно
понять последующее «смирение» молодого царя, его
отказ от «безчинств», попытку сообразовать свое поведение с Божьими заповедями, что явным образом проявилось во всем его поведенческом облике. По сути это
был первый серьезный кризис идентичности царя. И
«многие слезы» маркировали его остроту и неспособность справиться с ним своими силами.
Последнее утверждение аргументируется как самой
исторической фактурой последующих событий, так и
концептуальным знанием, наработанным в психологии и
уточненным применительно к конкретному историческому времени. Неоспорим факт сближения Ивана IV в
этот период с его будущим наставником и духовником
Сильвестром [23. С. 319; 24. С. 32−35; 25. С. 77−78].
Cам Иван в Первом послании Курбскому писал, что
«спасения ради души своея» он стал повиноваться своему новому духовному пастырю. Характер этого наставничества можно со всей очевидностью уловить, полагаясь не только на отдельные реплики современников
(Курбский писал, что Сильвестр явился к царю «заклинающе его страшным Божиим именем». Иерей использовал «кусательные словесы нападающие… и порицающие» дабы крепкой уздой удерживать «невоздержание,
и преизлишнюю похоть, и ярость» [10. С. 89]), но на
общую стилистику текстов Сильвестра, отражающих авторитарную структуру его сознания. Достаточно обратиться к уже цитировавшимся страницам «Домостроя».
Заметим, что отказа от тех же грехов требовал в
своем обращении к царю и Максим Грек, по-видимому,
и Макарий. И опять-таки подчеркнем − стилистика наставления и характер восприятия молодым царем этих
наставлений со всей очевидностью свидетельствуют об
авторитарной природе сознания той и другой стороны.
В одном из посланий Максима Грека Макарий изображается «учаща и советующа царю своему», а Иван –
«покорне послушающа и приемлюща архиерейские советы и поучения» [26. С. 360].
Именно «страх, вошедший в душу», привел к тому,
что оказалась открытой к наставлению та сторона идентичности Ивана, которая была «ответственна» за готовность не властвовать, но подчиняться. Ослабшее
«Я» смогло принять диктат нормы и следовать до поры
до времени в фарватере тех решений и ценностей, что
на данном этапе олицетворял авторитет. Небрежение
своими обязанностями, которые демонстрировал Иван
до этого времени, ушло в прошлое. Восприняв и усвоив
предложенное Сильвестром объяснение причин бедствий, постигших его самого и вверенное ему царство,
Иван, как известно, удалил от себя потешников и содомитов, стал вникать в государственные дела
Именно этот период правления Ивана IV был периодом наиболее интенсивной реформаторской деятельности нового его окружения, вошедшего в историческую литературу под названием «Избранная Рада». Вопрос о том, кто являлся автором этих реформ, вызвал
немало споров в исторической литературе. Не вступая
в дискуссию по этому вопросу, достаточно бесперспек11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тивную с точки зрения четкой определенности авторства тех или иных реформ, имеет смысл подчеркнуть,
что неясность в определении их характера, равно как и
споры по поводу их направленности, лишний раз свидетельствует о том, что реформы, во многом изменившие и характер государственных институтов, и отношения их с сословиями, были сложным явлением, отражавшем всю противоречивость социальной ситуации
в России этого времени. Несмотря на эту оговорку,
автору данных строк кажется возможным утверждать,
что наметившийся рост городских, посадских слоев,
связанных с ремесленно-торговой деятельностью, внес
существенно важную интонацию в реформирование,
благодаря которому создавались условия для инноваций уже не традиционно феодального, но иного образца. Да, конечно, реформа системы управления прежде
всего повлекла за собой резкое увеличение размеров
Боярской думы. Да, конечно, судебник 1550 г. нанес
серьезный удар по свободе крестьян. Однако не следует забывать, что эти же реформы создали необходимые
гарантии безопасности посадскому и отчасти сельскому населению, создав в ходе «земской реформы» суд
выборных земских старост (отобрав соответствующие
права от наместников и волостетелей). Не следует забывать, что именно в середине века было законодательно оформлена такая важная правовая привилегия посадских людей, как торгово-ремесленная монополия,
распространявшаяся на территорию определенного города. Стоит вспомнить и о закрепленным за духовенством праве на ту независимость от государственной власти, которой добилось католическое священство Запада
еще в XII в. Словом, при всей противоречивости реформы говорили об одном – начался процесс оформления сословных корпораций как социальных общностей,
способных отстаивать свои интересы. Процесс, во многом напоминающий те формы, в которых развивалась
западно-европейская мир-система на пути Перехода от
традиционности к новоевропейской социальности.
Неудивительно, что наиболее пассионарные представители обновлявшихся социальных страт искали путей и средств влияния на государственную власть и
управление страной. Потому и появлялись в орбите королевской власти такие лица, как Ногаре, Кер, Филипп
де Коммин, Уильям и Джон Хоукинсы и многие другие
представители того неблагородного люда, которые не
имели родословной, но умели быть полезными монарху, обладая новыми навыками – искусством добывания
денег и искусством политической интриги. Неслучайно, что в окружении и русского царя окажутся такие
люди, как Сильвестр и Адашев − знаковые фигуры
трансформирующейся природы государственной власти. И дело было не столько в том, что происхождение
как того, так и другого в прежние времена вряд ли дало
им шанс достичь столь высокого положения при дворе,
сколько в том, что они были связаны с той сферой, которая являлась основным генератором трансформаций
новоевропейского образца – сферы торгового оборота
и ремесла.
Забегая вперед, подчеркнем, что медленное, по
сравнению с Западной Европой, оформление этой сферы как полноправной ниши социальной жизни, слабость русского «бюргерства», «рыхлость» его само12
уважения и сознания во многом проясняют и природу
начавшего формироваться в России раннего абсолютизма. Ведь само это явление не сводилось лишь к институту монаршей власти двора. Повсеместно эта форма государственности отражала усложнившуюся
структуру социального тела, приобретшего благодаря
оформлению городского или бюргерского сословия
новую конфигурацию, которая отливалась и в новую
расстановку сил межличностного характера. Именно
она давала шанс монарху утвердить свои властные претензии на верховенство.
От того, насколько сильны были противовесы властному центру в лице сословий, зависела историко-психологическая, социально-культурная физиогномия этой
формы властвования. Но сословия имеют возможность
показать свой ресурс влияния прежде всего посредством личного общения с правителем тех или иных лиц,
принадлежащих к корпорации. Известно, что в системе
координат европейского центра, т.е. во Франции и Англии, равновесный расклад основных социальных сил
привел к диалогической форме построения новой системы властвования, которая вынужденно шла на поиски компромиссов с сословиями. В ходе этих процессов,
лавируя между теми и другими, королевская власть
опять-таки вынужденно отрабатывала шаги, приведшие к оформлению политики протекционизма и меркантилизма. Именно характер исторического диалогаконфронтации сословий и власти способствовал и быстрому росту сначала сословного, а затем индивидуального самосознания, менял психосоциальную идентичность общества, во многих своих нишах сумевшую
прирастить серьезный капитал рациональных практик
мышления.
Последние слова выделены неслучайно. Именно с
этим объективно обусловленным процессом более быстрого наращивания рационального инструментария
мышления, который конечно же был ограничен рамками возможного, и было связано, с нашей точки зрения,
менее конвульсивное, менее хаотичное, без серьезных
срывов движение стран европейского центра в сторону
новоевропейского уклада жизни. Да, оно также несло в
себе черты иррациональности и непоследовательности,
также сопровождалось социальными эксцессами, порой
носившими едва ли не национальный характер (достаточно вспомнить Религиозные войны во Франции), но
страны центра европейской мир-системы не попадали в
такой «клинч», который бы повлек за собой столь
мощный откат назад, срыв наработанных инновационных практик, который будет иметь место в России во
время и после опричнины.
Сделав это небольшое отступление, вернемся к проблеме окружения Ивана. Факт появления таких людей,
как Сильвестр и Адашев, у кормила власти все же говорит о том, что феодально традиционная природа государственной власти постепенно начала мутировать.
Эти люди, преследуя прежде всего свои интересы (а
по-иному и не могло быть), накладывали серьезный
отпечаток на принимаемые властной фигурой решения.
С нашей точки зрения, едва ли не решающим моментом, свидетельствовавшим о возросшей силе влияния
новых социальных сил на политику нарождавшегося
абсолютизма, равно как и об относительной слабости
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
этих же сил, явилась Ливонская война. В скобках заметим, что ранний абсолютизм в Европе получил свой
импульс и обнаружил новое «лицо» королевской власти именно в процессе и благодаря войне. В странах
европейского центра это были знаменитые Война Алой
и Белой Роз в Англии и война Людовига XI против Лиги общественного блага.
Именно война обеспечила «новые горизонты» деятельности слоев, втянутых в ремесленно-торговую деятельность. Именно она могла дать материальный и символический капитал набиравшему силу служилому дворянству, ставшему опорой раннеабсолютистских монархов. В ходе упорнейшей кровопролитной войны за
власть была заложена основа того диалога мелкого рыцарства и бюргерства, которая позволила английским
Тюдорам справиться с оппонентами в лице Ланкастеров, олицетворяющих в глазах современных историков
отсталый Север в противовес развитому Югу, находившемуся под контролем Йорков, и проводить успешную инновационную политику, которая безусловно
не могла быть осмыслена в терминах нашего современного языка и сознания.
Говоря об этом диалоге, не стоит забывать, что он
безусловно не был продуктом рационально выстроенного целеполагания, свойственного стилистике современного мышления. Основные агенты социального
поля действовали, как сказал бы Бурдье, движимые
диспозицией собственных «узкокорыстных» интересов,
макроисторический сословный характер которых не
мог быть осознан. Забота о сохранении власти двигала
как английскими, так и французскими королями. В ходе борьбы за нее монархия имела шанс использовать в
своих целях тех, кого не очень-то ценила, но чьи услуги были как нельзя кстати. Людовиг XI сделал первые
шаги по пути политики протекционизма и меркантилизма вовсе не будучи озабочен судьбами будущего III
сословия, но нуждаясь в деньгах, с помощью которых
он только и мог выиграть войну против Карла Смелого
и его могущественных союзников, среди которых наряду с могущественными герцогами, между прочим,
был и английский монарх. На подкуп потенциальных
союзников или нейтрализацию противников нужны
были весьма серьезные средства, которые взять было
неоткуда, кроме как прибегнув к «помощи» такого
партнера, как бюргерское сословие. Неудивительно,
что Людовиг совершит то, что в последующем будет с
успехом делать и Петр Великий – раздавать привилегии за соответствующее вознаграждение, действуя при
помощи «кнута и пряника». Именно так поступит
французский король в случае с лионскими купцами, до
этого времени не знакомыми с производством шелка,
но вынужденными под нажимом монарха освоить эту
новую, как покажет будущее, весьма доходную и престижную экономическую отрасль.
Конечно, этот ранний и в целом успешный (несмотря на все подводные рифы) для обеих сторон и общества диалог смог состояться благодаря накопленной и зафиксированной в устойчивых ментальных матрицах сознания традиции давнего взаимодействия королевской
власти и бюргерства, уходящей своими корнями в далекое средневековое прошлое. В ходе коммунальных
движений, в борьбе с могущественными сеньорами,
движимыми заботами о собственном кармане, бюргерство накапливало багаж той уверенности в монаршей
поддержке, которую короли даровали ему вовсе не из
социально-гуманных соображений, но меркантильнополитических. Именно зафиксированность в подсознании многократно повторявшегося исторического опыта
в виде устойчивых социально-психологических ориентиров и заставляла бюргерство оказывать монархам необходимую помощь в трудных, казалось бы, безысходных обстоятельствах. М.А. Барг подметил, что в критической ситуации борьбы за власть решающим оказалось то, что Лондон открыл ворота Эдуарду IV [27],
хоть злые языки и шутили, что в городе у Эдуарда было много союзниц. Горожанки, многие из которых помнили любовные утехи с падким на подобного рода
развлечения королем, якобы уговорили своих мужей
оказать помощь попавшему в затруднительную ситуацию королю. Однако причины лояльности были более
серьезными. Город помнил, что именно он запретил
посредническую торговлю венецианских и генуэзских
купцов, именно он запретил и вывоз шерсти из страны,
тем самым способствуя росту их дела. Этот путь, приведший страны центра к раннему оформлению заинтересованности государственной власти в поддержке национальной экономики, к политически толерантной и
сбалансированной линии взаимоотношений с сословиями, отнюдь не был прямым и последовательным. В
условиях необходимости прибегая к помощи потенциальных союзников из числа ротюры, не брезгуя ни их
происхождением, ни сомнительными средствами решения тех или иных проблем (достаточно вспомнить
совместные «предпринимательские» предприятия королевы Елизаветы и пирата Френсиса Дрейка), королевская власть, укрепляя себя, одновременно создавала благоприятный микроклимат для развития новых практик
жизни, связанных с зарождением буржуазного уклада.
При этом заметим, что и здесь, в этом классически
отлаженном варианте диалога короны и подданных,
упрочившая свои позиции власть нередко переходила
за черту той цивилизованности, которая ассоциируется
у нас с уже закрепившейся законодательно-идеальной
нормой. Достаточно вспомнить как сложилась судьба
Жака Кера, финансиста и дипломата, оказывавшего важные услуги королю, который был обвинен в казнокрадстве, чеканке фальшивой монеты и, что самое примечательное, в колдовстве. Последнее обстоятельство представляется особо важным – оно свидетельствует, на
наш взгляд, не только о слабых позициях данного слоя
и непоследовательности политики королевской власти
в отношении его на ранних этапах оформления абсолютизма, что не раз подчеркивалось историками, но и
соответствующей, а точнее, о взаимосвязанной с данными явлениями медленной наработке рациональных
процедур реагирования на возникавшие в ходе такого
рода «партнерства» проблемы.
Чем традиционнее общество, тем устойчивее работают в условиях слабой рациональной оснастки мышления механизмы поиска «козла отпущения». На начальных стадиях ранний абсолютизм и в странах европейского центра был обременен этим наследием Средневековья. Причем, важно подчеркнуть, таков был алгоритм мышления эпохи, а не отдельных представите13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лей тех или иных слоев. Как выяснилось, и еврейские
погромы, и охота на ведьм в Европе, особенно масштабно давшие о себе знать на рубеже именно Средневековья и Нового времени, были следствием как возникшей в обществе социально-психологической напряженности, связанной с развитием товарно-денежного
уклада, процессов индивидуации всех сфер жизни, так
и слабой способности отрефлексировать причины ее на
личностном уровне. Страхи, связанные с разорением, с
возможным фиаско на поприще наживы и другие механизмы порождали тот уровень невротической напряженности, который и приводил к социальным эксцессам порой весьма масштабного характера.
И здесь представляется методологически важным
положение К. Хорни о том, что соразмерность, пропорциональность страха на возникшую реальную или
воображаемую угрозу зависит от «среднего уровня познания, достигнутого данной культурой» [7. С. 34].
События, развернувшиеся в России вскоре после того,
как начались первые сбои в ходе Ливонской войны, невозможно адекватно интерпретировать, не принимая во
внимание это обстоятельство. Первые опричные эксцессы суть нечто иное, как выражение несоразмерной
реакции на возникшую опасность, связанное с исторически обусловленной «ограниченностью» познавательных или интеллектуальных возможностей среды, их
породившей, равно как и соответствующего им эмоционально-психологического реагирования. Чтобы дешифровать этот механизм, вернемся к фигуре Ивана и
его поведению в данных событиях.
Напомним, что обретение новой идентичности царем, нашедшим спасение от мучивших его страхов в
следовании советам своих новых наставников, во многом стабилизировало жизнь при дворе и нормализовало
деятельность всех государственных служб. Это отразилось отчасти и во внешнеполитической активности.
Представители разных социальных сил, но прежде всего дворянства и купечества, были заинтересованы в
расширении границ Московского государства, в обеспечении благоприятных условий торговли. Далеко неслучайно в этот период вырисовываются два наиболее
важных направления военной активности. Первое –
восточное, Казанское и Крымское, в котором были заинтересованы прежде всего купцы, мечтавшие о безопасности торговли по Волжскому пути, ведущему в
богатый шелком Иран, в свою очередь являвшийся уже
емким рынком для русской ремесленной продукции.
Экспансия в этом направлении могла обеспечить и аппетиты растущего военно-служилого сословия. Второе
направление – северное, или Ливонское.
Относительно войны с Ливонией у ряда исследователей сложилось устойчивое представление о том, что
непосредственно царь был инициатором этого предприятия. А.Л. Хорошкевич в своем фундаментальном
труде, посвященном внешней политике России середины XVI в., отмечала, что у современных историков
сложилось превратное представление «будто царь не
только ясно и четко осознавал пользу прямых торговых
контактов со странами Северной, Западной и отчасти
Центральной Европы, но именно торговые интересы и
толкали его к войне с Ливонским орденом» [25. С. 204].
С такого рода если не явными, то скрытыми допуще14
ниями можно нередко столкнуться в целом ряде работ.
Шлейф подобного рода допущений – озабоченность
проблемами укрепления государства, международного
престижа России, наряду с отмеченной заинтересованностью в торговых контактах, – существенно модернизирует картину как сознания и поведения царя, так и
эпохи в целом. Безадресное приписывание русской государственности прагматической заинтересованности в
войне является большой профессиональной натяжкой.
Куда как больше оснований согласиться с Б.Н. Флорей,
отмечавшим, что относившийся с явным презрением к
«торговым мужикам» и их «прибыткам» царь не мог
обратить внимания на невыгодную для России политику Ливонского ордена [8. C. 123−124]. Это мог сделать,
в частности, его наставник, хорошо знакомый с положением дел и связанный с купеческой средой.
Хорошо известно, что именно опережение Европы,
быстрый рост промышленного производства в ряде ее
стран, рост городов послужили мощным стимулом для
вывоза сельскохозяйственной продукции из стран так
называемой третьей субсистемы, к которым относилась
и Россия, на европейские рынки. Но в силу того что
ливонские купцы занимали монопольные позиции в области балтийской транзитной зоны, русское купечество, ущемленное тем, что торговая прибыль оседала в
карманах чужеземцев, пыталось побудить правительство помочь ему в решении данной проблемы.
В этом смысле весьма логичным представляется
предположение исследователей, что именно Сильвестр
(наряду с Адашевым) сыграет большую роль в решении вопроса о ливонском направлении во внешней политике. Такого рода гипотеза подкрепляется данными о
сфере интересов духовника Ивана IV, который был не
только религиозным интеллектуалом и наставником, но
и успешным предпринимателем своего времени, что,
кстати говоря, характеризует и втягивание духовенства
в новые реалии жизни. Крупным купцом был и его сын,
служивший дьяком в «царской казне у таможенных
дел». Среди их партнеров были и иноземцы – немецкие
купцы, в частности бургомистр города Нарвы. Известно также, что именно Адашев вел все дипломатические
переговоры, связанные с войной. У исследователей
есть все основания утверждать, что Ливонская война
была частью его военно-политического замысла. Кто
как не служилое дворянство, особенно неродовитое,
могло выиграть от этой войны? Чин окольничего, со
всеми сопутствующими ему благами, который получил
его брат Данила Федорович, отличившийся под Нарвой
и в более поздних военных столкновениях в Ливонии,
говорит сам за себя.
Какова же была позиция царя в отношении этих военных предприятий? Мотивы Ивана IV проистекали из
той тонкой сферы, именуемой исследователями умонастроением, которая очень точно уловлена характеристикой, данной А.Л. Хорошкевич. В уже цитировавшемся труде читаем: «Опьяненный победой над Казанью, царь решил проводить политику экспансии и по
отношению к Ливонии» [25. С. 149].
Для того чтобы перевести эту меткую, но образную
характеристику в формат аналитического разбора возможной мотивированности поступков царя, понять сам
характер вовлечения царя в решение вопроса о Ливон-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ской войне, необходимо вернуться к личностному переживанию молодым царем ключевых для него самого
и его подданных событий, связанных с Казанским походом, равно как и с другими делами «его царствования» в период с 1547 по 1560 г. Как известно, царствование его было в большей степени номинальным, или
символическим. Вытесненные Глинские уступили место митрополиту Макарию, Сильвестру, Адашеву и некоторым другим членам Избранной рады. (Конечно,
будет натяжкой говорить о том, что именно этот круг
заправлял делами в стране. Боярская дума, состоявшая
из представителей знатных родов, олицетворявшая оплот традиции, не могла не играть значительной роли в
принятии тех или иных «царских» решений.)
Неслучайно С.Б. Веселовский, подчеркивая невозможность приписывать Ивану роль инициатора реформ
1547−1556 гг., акцентировал тот пласт источниковой
информации, который свидетельствовал о несамостоятельности и незрелости молодого царя в это время,
позднее с негодованием писавшего в письме Курбскому, что бояре не давали ему ни в чем воли и оставили
ему только честь председательства в боярском совете, а
про участие в Казанском походе он прямо говорит, что
бояре довезли его «аки пленника» [28. С. 11].
Однако успех Казанского похода многое изменил в
поведении царя. Прежде всего он не мог быть воспринят иначе, кроме как свидетельство благоволения Бога
к избранному царю и народу. Неслучайно в знак благодарности за дарованную победу на Красной площади
по приказу Ивана возводится Храм Покрова «что на
рву» (так в ту эпоху назывался собор Василия Блаженного), в пределах которого покоились души праведников, погибших в борьбе с бусурманами, отстаивая Христово дело.
Именно эти события должны были изменить конфигурацию тех базисных черт авторитарного характера
Ивана, о которых речь шла выше. Если московский пожар и неудачи первого военного похода молодого царя
привели к тому, что самооценка царя оказалась неадекватно заниженной (что рационализировалось как проявление гнева Божьего, требовавшего замолить грехи,
отказаться от скверны), то казанская победа не могла
не способствовать, как выразился бы современный психолог, несоразмерному завышенному представлению о
себе. В скобках заметим, что отчасти тут уже крылись
психологические истоки будущего разрыва с теми, кто
наставлял царя, сдерживая необузданные проявления
его «Я». Именно здесь следует искать и ответ на вопрос
о роли Ивана в принятии решения относительно Ливонской войны. В этом смысле интерпретация А.Л. Хорошкевич как нельзя точно передает психологическое
состояние царя – он действительно был опьянен победой
под Казанью. В основе этого психологического ощущения лежал механизм обретения уверенности в себе, которая не могла не носить избыточно-нерациональный
характер. Недавние страхи и трепет ушли на задний
план, но, подчеркнем, вовсе не были «репрессированы»
как доминантная установка сознания. Эта уверенность
была рационализирована на единственно доступном уровне и языке тогдашних культурных мыслительных практик. Царь уверовал в себя как избранника Божьего, на
ком лежит миссия спасения погрязшего в грехах мира.
Здесь уместно будет отметить, что такого рода «рационализация» ситуации царем и подданными возникла не на пустом месте. Весь предшествующий ход развития русского государства, расширившего свои границы, заставившего считаться с собой европейские
страны, одержавшего победу над Ордой, создавал питательную почву для складывания той, как сказал бы
П. Бурдье, форс-идеи, которая, будучи соткана из казалось бы разрозненных обрывков прошлого индивидуального или серийного опыта, отвечала ожиданиям многих и могла мобилизовать их энергию [29. С. 60, 202].
Идея мессианской избранности Ивана имела сложные
историко-психологические корни и аккумулировала в
себе все важнейшие социопсихологические установки,
которые были накоплены культурной традицией предшествующего времени. Периодическая актуализация
этой форс-идеи в исторической памяти русского социума, тех или иных его представителей зависела от конкретно-исторических подтверждений этой «избранности». Уже в «Повести временных лет» можно обнаружить подобного рода рационализацию успехов русского воинства, стремившегося обеспечить свои вполне
земные интересы в Византии как выполнение некой
миссии, некого Божественного замысла, связанного с
наказанием греховного Града за алчность и корыстолюбие. Автору этого текста уже доводилось писать о
том, что подобного рода рационализации срабатывали
как механизмы защиты сознания личности, где естественное стремление, в частности княжеских дружинников, торговцев, к обогащению, будучи подавленным
культурно-религиозными императивами («Христос изгнал торгующих из храма», «ремесло купца неугодно
Богу» и т.п.) своего времени, вытеснялось и переносилось на других. «Наказывая» этих других за греховное
поведение, воин получал своеобразную моральную индульгенцию от Бога за творимые грехи. В то же время
благодаря работе защитных механизмов «репрессировалось» осознание собственных глубинных намерений,
подавленных и сокрытых в своей неприглядной данности от неподготовленного к такому «открытию» человека тогдашней эпохи.
Не развивая полноформатной аргументации этого
тезиса, акцентируем социально-историческую обусловленность религиозного артикулирования этой идеи, заметив, что русские монархи, «присваивавшие» себе
этот «титул», не являются исключением из правил.
Точно так же осмысливали свои успехи государи и в
Западной Европе, с той только разницей, что в условиях динамично развивавшегося европейского мира с его
малыми по сравнению с Россией масштабами, со сложностью социальной структуры полей сталкивавшихся
между собой государств очень рано происходило осознание границ своей власти, а стало быть, и «избранности». Христиански универсалистская стилистика самоназвания империи Карла Великого уже в столь ранний
период средневековой истории содержала в себе уточнение – он император и август «всех королей по сю
сторону моря», однако его претензия на вселенскую
власть уточняется добавкой «король франкский, римский и лангобардский» [30. С. 17−19]. Монархия в Европе благодаря этому особому динамизму наращивания опыта изживания универсалистских, имперских тен15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
денций ранее всего обнаружила и тенденцию к сокращению миссионерски-вселенских притязаний, что отчасти фиксируют и самоназвания их – скажем, Священная Римская империя германской нации.
В русском культурно-историческом и религиознопсихологическом универсуме отделение renum от sacerdocium происходило гораздо медленнее, чем на Западе. Потому и неудивительно, что ряд исследователей
отмечают, что взгляды Ивана не лишены были идеи
жертвенности. Особа царя оказывается слитой с царством [31. С. 155−167; 32. С. 139−147]. Однако надо помнить, что религиозная мифологема или рационализация
всегда скрывала за собой определенную социально-психологическую реалию, имевшую вполне определенный
бытийственный контекст, связанный с потребностью.
Именно в таком ракурсе может быть понято и решение
Ивана относительно Ливонской войны.
Возведенный на царство, одержавший победу над
могущественным противником в лице казанского хана,
уверовавший в себя царь ищет подтверждений своей
богоизбранности. Эта потребность в самоутверждении,
подпитываемая всей атмосферой широко распространенных умонастроений окружения царя, имевшая в качестве базовой психологической установки обретение
власти в самом широком смысле слова, была едва ли не
решающим обстоятельством в принятии решений о
Ливонской войне.
Остается до конца не выяснено, насколько дебатировался этот вопрос в кругах правящей элиты. Объективно война была в интересах прежде всего купечества
и служилого дворянства. Можно согласиться – противники войны в этом направлении были и дебаты по ее
поводу наверняка были не менее жаркими, чем баталии
по поводу литовской политики в Ближней думе царя,
начиная с 1549 г., о чем красноречиво свидетельствуют
посольские книги [25. C. 198, 209].
Вряд ли в ней могла быть до такой степени заинтересована родовитая боярская элита, как мелкое служилое дворянство и купечество, ищущие «прибытков», и
тем не менее утверждать, что вся феодальная аристократия с самого начала противодействовала войне, будет явной натяжкой. Достаточно сослаться на пример
Курбского, чтобы признать невозможность такого жесткого разведения сословно ориентированных предпочтений, определивших позиции представителей боярства и дворян в данном вопросе.
Вместе с тем нельзя не признать, что сознание служилых дворян, принадлежавших к кругу, к которому
относился и Алексей Адашев с его братом, объективно
было более восприимчиво к идее войны, чем сознание
боярской аристократии. Думается, что правы те исследователи, которые полагают, что именно их умонастроения отражали взгляды Ивана Пересветова, который, прибегая к аллегориям, по сути критиковал нравы
московских бояр, когда напоминал, что православное
византийское царство погибло по вине «ленивых богатинов», вельмож. В его воображении идеальным образцом выступала Османская империя, возникшая на
обломках греческого царства и добившаяся могущества
и процветания благодаря «воинникам» [33. С. 257]
Нельзя не согласиться с мнением известных историков, что в этом тексте была впервые сформулирована
16
идея приобщения дворянства к государственным делам, что подразумевало и ограничение «политического
господства знати» [33. С. 257]. Но лишь с поправкой. В
такой формулировке имплицитно содержится элемент
той самой модернизации, которая зачастую проистекает из сложности реконструкции сознания людей отдаленных эпох. Следы этой модернизации можно обнаружить в множестве солидных концепций. Попытки
интерпретировать опричнину как результат борьбы между феодальной аристократией и поднимающейся самодержавной властью, равно как следствие столкновения родовитой знати, боярства со служилой аристократией, достаточно укорененные в отечественной литературе, при всей продуктивности наработанных подходов, отчетливо выявивших объективную разницу интересов этих социальных сил, не учитывают одного –
сознание сословий в тогдашнюю эпоху не обладало тем
интеллектуально-рациональным ресурсом, который позволял бы им устойчиво атрибутировать собственную
принадлежность к какому-либо из них и сколько-нибудь последовательно выстраивать политическую линию поведения, в основе которой лежал бы осознанный
политический интерес. Однако в условиях той повышенной активности оформлявшегося дворянского слоя,
чье возвышение было связано во многом с войнами,
обеспечившими государству расширение границ и усиление его мощи, это самоосознание должно было постепенно проявляться в структуре слабодифференцирующей границы сословной и индивидуальной принадлежности ментальности людей. Поэтому можно согласиться с тем, что человек, предположительно принадлежавший к шляхетскому сословию, много повидавший за свою карьеру, смог впервые идентифицировать свои личные интересы с интересами себе подобных людей из служилого сословия. Однако это был,
заметим, единственный, по крайней мере из сохранившихся, текст, запечатлевший вполне рациональный, хотя не лишенный мифологических коннотаций, срез сословного самосознания, исходящего из ощущаемого
единства интересов сословия, пусть и отождествляемых с интересами царства.
Быстрее наращивавшее десакрализующее его стилистику теведенции сознание социальных слоев и групп
западно-европейской мир-системы, конечно, также сохраняло в своем инструментарии большой массив традиционных представлений. Однако контраст с русской
действительностью виден уже в том, как иностранцы
удивлялись, что в Московии люди «волю царя считают
божьей волей, и все, что делает великий князь, считают
угодным Богу. Царя своего именуют ключником и постельничьим божьим, а когда не знают, что ответить,
говорят: «про то ведает только бог да великий государь» [34. С. 134].
О заинтересованности торговых людей достаточно
много написано в исторической литературе. При всем
том, что тексты источников нередко свидетельствуют о
том, что свой прагматический интерес его представители вполне рационально осмысливали, можно утверждать, что на уровне единой нефиксированной установки сознания у представителей этих слоев рациональные и сакральные мотивы были рядоположены.
Форс-идея, двигавшая Иваном, – его величие как Из-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
бранника Божьего − разделялась и подданными, так как
она, как сказал бы Бурдье, отвечала их чаяниям. Именно она придавала особую легитимность их воинственным устремлениям, связанным с вполне земными торговыми интересами.
Учитывая, насколько востребована была данная
форс-идея, становится понятным, почему основной составляющей внешней политики на данном этапе являлась борьба за признание царского титула Ивана. Именно к такому выводу пришла А.Л. Хорошкевич, проанализировав огромный массив источникового материала,
связанного со сферой внешней политики русского государства в середине XVI в. Победа в Ливонии, писала
она, дала бы Ивану мощный аргумент в его противостоянии Сигизмунду Августу. И добавляет: здесь проявились «гипертрофированное желание утвердить себя
в качестве истинного и законного приемника и наследника Пруса», забота о поддержании истинного христианства [25. С. 198, 204]. За последней, как уже отмечалось, скрывались многие до конца неосознаваемые ожидания самых разных слоев.
Именно эти идеалы, можно предположить, внушались молодому царю его наставниками. «Не изнемогнут, − писал Сильвестр царю, − оружнии твои… и грады поганых тебе не затворятца» [8. С. 66]. Бог проявит
милость к вверенной ему земле, если царь будет следовать советам его христианских наставников. Именно с
идеалом правителя, заботящегося о судьбах вверенного
ему христианского царства, пытался идентифицировать
себя Иван. Важно подчеркнуть, что сама идея избранности и величия христианского царства была актуализирована в его сознании и сознании его подданных не
только благодаря Казанской победе, но и той подпитке,
которую она должна была получить на протяжении последних полувековых побед этого христианского царства. Именно эти победы на данном отрезке исторического пути России, обусловленные всем предшествующим ходом ее исторического развития, позволили
автору одного из самых фундаментальных трудов по
внешней политике выделить именно период второй
половины XV – начала XVI в. как время укрепления
престижа России на международной арене и время
оформления политической доктрины самодержавия. С
такого рода интерпретацией вряд ли есть основания
спорить. Она многое поясняет в кристаллизации означенной форс-идеи, если иметь ввиду то самое уточнение, которое не раз уже звучало в этом тексте относительно необходимости корректировать сами формулировки, которые невольно модернизируют историческую
картину сознания. Безусловно, многочисленные «авторы» политической доктрины не могли осознавать и не
осознавали природы ее генезиса и их сознание оперировало иными понятиями. В случае Ивана – его избранности Богом во имя спасения истинной веры во
всем мире.
В этой связи, равно как и в связи с вопросом о Ливонской войне, представляется уместным вспомнить,
что писал С.Б. Веселовский по данному поводу. Отмечая, что Иван усвоил корпус идей о величии царской
власти, он подчеркивал, что они ничего не давали ему
для понимания окружавшей его действительности. Ссылаясь на В.О. Ключевского, историк акцентировал от-
сутствие какой-либо политической программы у царя
[28. С. 25]. Однако такой программы не было и у его
советников. Да и могли ли быть интересы человека той
эпохи осознаны и выстроены в сколько-нибудь долговременном режиме? Даже ближние последствия тех
или иных событий просчитывались чрезвычайно плохо. Что и показали события Ливонской войны.
Именно поэтому даже такие дальновидные деятели
эпохи, как Сильвестр и Адашев, выступали за то, чтобы
начать войну. Принятое решение несло на себе все черты закономерности его возникновения, если говорить о
сознании его основных авторов, сознании, обусловленном всем алгоритмом культурно-исторической обусловленности его функционирования. Несмотря на противодействие той части советников, среди которых, как
мы предположили, должно быть больше представителей боярства, нежели других сословных чинов, царь
должен был с охотой слушать тех, кто устами Сильвестра и Адашева ратовал за начало войны с Ливонией.
Его самоидентификация, равно как и сложившаяся зависимость от мнения данных лиц, – вот факторы, которые прямо и опосредованно вскрывают логику исторической причинности, складывающейся из объективно
формирующихся мотивов человеческой деятельности.
Однако особенность авторитарной структуры сознания заключается в том, что как только создаются условия для разрыва с авторитетом, как только личность накапливает ресурс психологических установок, позволяющих ей утвердиться в своей роли, фигура авторитета,
ранее внушавшая ей почтение, если не страх, вызывает
подсознательный протест, который может вылиться в
стилистику поведения бунтарского типа. Именно в этом
ракурсе можно найти психологическое объяснение скорого разрыва Ивана со своими наставниками, который
внесет свою лепту как в изменившееся поведение Царя,
обретавшего все более проявляемые черты будущей тирании, так и утрату контактов со средой, с которой были
связаны инновационные импульсы.
Хорошо известно, что сам Иван относил перемену в
его взаимоотношениях с наставниками и советниками к
событиям, связанным с его тяжелой болезнью в 1553 г.
Не останавливаясь на деталях последовавшего конфликта с окружением, подчеркнем важнейшую роль этих событий в актуализации глубокого, связанного с детским
опытом психологического комплекса – базисного недоверия к миру. Логика тех, кто в условиях царской болезни попытался разыграть карту Владимира Старицкого,
вполне понятна. Если царь был настолько тяжел, что, по
выражению летописи, «мало и людей знаяще», часто
находился в беспамятстве, то неудивительно, что та
часть боярства, к которой Иван не благоволил, сторонники Захарьиных, явно стала строить свои планы. Но
мысливший категориями своего времени царь мог расценить это лишь как греховное отступничество от христианского долга. Б.Н. Флоря очень точно подметил, что
в многочисленных высказываниях по этому поводу царь
выступает как человек, непримиримо враждебный боярам
и сам уверенный в их враждебности, вплоть до убеждения, что борьба с ними может привести к гибели его сторонников и бегству его наследника в «чужую землю».
При этом исследователь напоминает, что еще С.Б. Веселовский говорил, что эти слова царя находятся в глу17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
боком противоречии со всем, что известно о его отношениях со всем окружением. И, далее заключает исследователь, «перед нами, очевидно, вымыслы, возникшие
в сознании царя много позже, в эпоху острых конфликтов эпохи опричнины, когда у него действительно возникали опасения, что ему самому придется бежать в
чужую землю» [8. C. 71−72].
Если мысли о возможном бегстве можно действительно признать экстраполяцией осмысления поздней
ситуации на события тех дней, то это вовсе не исключает реальности чувства враждебности, которое всегда
сопутствует психологическим ощущениям авторитарной личности, оказавшейся в ситуации дискомфорта,
угрожающего его самоидентификации. Даже если эта
враждебность в условиях невозможности ее реализовать будет подавляться. Собственно говоря, здесь скрыты и причины разрыва с Сильвестром и Адашевым.
Хотя они и не принадлежали к сторонникам Владимира
Старицкого, и более того, последний пытался разрешить конфликт исходя из интересов Ивана, царь не мог
понять, что даже если бы они и захотели, то не могли
повлиять на бояр в ситуации, когда она вышла из под
контроля.
Думается, что правы те исследователи, которые отмечают переломный характер этих событий для сознания царя. Сложился целый комплекс оснований для
того, чтобы был актуализирован тот самый бунтарский
импульс в сознании авторитарной личности, который
приведет к разрыву с прежним авторитетом, будучи
сопровожден мучительным кризисом идентичности царя. Сама болезнь, равно как и боярская крамола, говорили, что «кротостию» и «правдой», следованием советов наставников не добиться расположения Бога. И в то
же время последний, даровав царю победу над Казанью, явно дал ему понять, что он избран.
Мучительно ища ответ на причины постигших его
несчастий, Иван уже не был прежним юношей, чье Эго
было столь слабым. После Казани он «вошел в роль» и
укрепился в осознании своего права на безоговорочную власть как спасителя христианского царства. Однако поведение подданных ставило под сомнение данную идентификацию. Отсюда психологическая напряженность поисков, выраженная в словах царя во время
пребывания в Троице-Сергиевом монастыре, где он остановился по пути на богомолье после болезни. Запечатленная троицким келарем Арианом Ангеловым, она
отражает раздражение почувствовавшего вкус власти
монарха: им (подданным) подобает «имети страх мой
на себе и во всем послушливыми быти» и «страх и трепет имети на себе, яко от Бога ми власть над ними и
царство приемъше, а не от человек» [8. С. 73]. Желание
внушать страх, как уже не раз отмечалось, − оборотная
сторона собственных устойчивых эмоциональных реакций, актуализированных событиями, связанными с болезнью, − выдавало страх царя, болезненно остро ощутившего неконтролируемость ситуации. Этот кризис
идентификаций с большой четкостью являет себя в
вопросе, который и задаст Иван Вассиану Топоркову, с
которым он встретится во время этого же паломничества: «Како бы могл добре царствовати и великих
сильных своих в послушестве имети?» [10. С. 266]. Обратим внимание на то, что сомнения и неуверенность
18
царя заставляют его искать ответ на них не в собственном сознании и опыте, а в наставлениях опять-таки
фигуры, ассоциируемой с незыблемым авторитетом Божьего слова.
Как известно, бывший советник отца дал ему совет,
многое определивший в найденном разрешении кризиса: «И аще хощеши самодержец быти, не держи собе
советника ни единаго мудрейшего собя, понежи сам
еси всех лутчши» [10. С. 266]. Именно эта новая установка многое определит в дальнейшей самоидентификации царя, в том механизме работы сознания, который
приведет к оформлению идентичности самодержца и тирана, именно тут будут посеяны зерна того воскурившегося пожара небывалой лютости, с которым столкнутся его подданные. Именно здесь, как представляется, скрыты социально-психологические корни ситуации, которые приведут в конечном счете к той самой
главной трагедии царя, которую современный исследователь определил как «неспособность самоидентификации с идеальным образом правителя-самодержца,
«царя и великого князя всея Руси» [35. С. 42]. Для того
чтобы эта самоидентификация оказалась возможной,
Ивану необходимо было не только и не столько усвоенное представление о величии своей власти, сколько
более или менее сбалансированное поведение в отношении подданных, отвечающее их ожиданиям и интересам, обеспечивающее их права и ту меру социальной
справедливости, которая была закреплена сложившейся культурно-религиозной традицией. В этом смысле
разрыв с советниками означал резкое сужение возможностей выстраивания поведения сообразно нормам
этой традиции.
Заметим, однако, что в поиске выхода из кризиса
подсказка Вассиана Топоркова легла на тот мощный
пласт идентификаций и психологических комплексов
Ивана, которые имели естественно-историческую природу как в социальном, так и индивидуальном ракурсах
их происхождения. Сами идентификации царя и ценностные установки были заданы культурным дискурсом эпохи, которая на русской почве несла большой
груз традиционных представлений, восходящих к архаическому наследию. Если на Западе, в частности во
Франции, острота социальных конфликтов сильных агентов социального поля с властью заставила королевскую
власть очень рано считаться с сословиями, закреплять
это в самого разного рода установках, связанных с отправлением власти, то на Руси такого рода культурнооцивилизовывающая работа сознания протекала значительно медленнее, с сохранением тех самых архетипов
бессознательного, которые, условно говоря, вслед за
Лотманом, можно назвать архетипом «вручения себя»,
свойственным авторитарной структуре сознания. В то
время как «западное» сознание более последовательно
и устойчиво наращивало в своем арсенале установки
сознания, связанные с архетипом договора.
Фактически о том же пишет А.Л. Юрганов, отмечая,
что идея самовластия была известна давно. «Древнерусского человека еще не раздирают сомнения о предельности своей “воли” и ответственности за нее перед
Богом» [36. C. 294]. Весь опыт социально-психологической эволюции восприятия власти в русском обществе
вплоть до означенного времени в большей степени
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
предполагает зафиксированность его в установках, отрационализированных в духе Вассиана Топоркова. Язык
текста Ивана Пересветова очень точно передает психологическую составляющую этой авторитарной идиологемы: «Царь кроток и смирен на царстве своем, и
царство его оскудеет, и слава его низится. Царь на царстве грозен и мудр, царство его ширеет, и имя его
славно по всем землям» [37. C. 167]. И далее: «А не
мочно царю без грозы быти; как конь под царем без
узды, тако и царство без грозы» [37. C. 153]. Она как
нельзя прозрачно выявляет бессознательную природу
авторитарной ментальности.
Однако эта ментальная конструкция в отдельных своих социальных нишах постепенно начала трансформироваться. В условиях роста и консолидации сословий наращивались те установки сознания, которые более рельефно
видны в сравнительном формате. Когда бароны, мелкое
рыцарство и горожане Лондона предъявили Иоанну Безземельному на Ранимедском лугу знаменитую Хартию
вольностей, они, конечно, не догадывались, что тем самым
был сделан существенный шаг на пути к ограничению
средневекового авторитаризма. Неслучайно, пусть с большой долей натяжки, этот документ называют первой английской конституцией. Все это находилось в органичной
связи с оформлением системы общесословного права и
суда, первые шаги в направлении которого были сделаны
в Англии и Франции уже в XII−XIII вв. Недаром в этом
историко-культурном пространстве уже в XII в. сформировалась доктрина двух тел короля, позволявшая в рамках
данной рациональной конструкции обосновывать и право
на мятеж против властителя, если его «земное» тело, его
человеческая персона проявляет в отношении своих подданных греховный лик.
В России этого времени появляются новые образы и
идиологемы, свидетельствующие, что самосознание сословий приращивало те самые ментальные матрицы,
которые заставляли бы при благоприятствующих социальных обстоятельствах заложить фундамент под иной
алгоритм функционирования власти и осознания ею
границ «своей воли». Пусть они не были доминирующими в общей картине русского культурно-религиозного сознания, пусть они являли свой лик на языке
средневековой традиционности, они все же свидетельствовали о нарастании сословного и личностного «индивидуализма» с сопутствующим, по определению, ему
разграничением прав, обязанностей и ответственности.
В том же пассаже Ивана Пересветова, где звучит
мысль о царской грозе как основе основ власти государя, читаем: «Правда Богу сердечная радость: во царьстве своем правду держати, а правда ввести царю во
царство свое, ино любимаго своего не пощадити, нашед виноватаго» [37. C. 153]. Для полемической литературы этих лет весьма характерен мотив добродетельного, живущего по христианским заповедям царя, чья
добродетель мыслится невозможной, если государь не
прислушивается к мнению советников. Особенно четко
и настойчиво он дает о себе знать в сочинениях Максима Грека [38. C. 107]. Но не только у него.
Примечателен тот факт, что упомянутые фигуры −
лица иностранного происхождения. Однако не стоит
думать, что новый властный дискурс был результатом
простого переноса психолого-интеллектуального опыта
этих людей, опыта, сложившегося в атмосфере относительно свободной европейской социальности, на русскую почву. Бунт отчаяния Курбского и твердость, проявленная митрополитом Филиппом Колычевым в обличении греховного царя, – все это сколки того нового
мироощущения, которое при благоприятном социальнопсихологическом климате могло откристаллизоваться в
правовых и культурно-политических практиках и установках сознания, схожих с новоевропейскими.
Атмосфера, сложившаяся в Московском царстве в
60-е гг. XVI в., не только не будет способствовать развитию означенных тенденций, но напротив облегчит на
социально-психологическом уровне регрессию к тем
архаическим властным практикам и установкам сознания, которые в условиях социального кризиса будут к
тому же существенно деформированы, будут представлять собой отказ от наработанных предшествующей
традицией норм средневековой цивилизованности.
Возвращаясь к совету Вассиана Топоркова, сыгравшего свою роль в том повороте ума Ивана IV, повороте, который, как оказывается, имел вполне «материальные», исторически бытийственные основания, подчеркнем, что кризис идентичности царя разрешился для
него «освобождением» от власти мнения наставников,
прежде всего из числа его ближнего окружения, формированием убеждения, что «Российское самодержавство изначала сами владеют своими государствы, а не
бояре и вельможи». Подданые не вправе вмешиваться в
дела государевы: «Доселе русские владетели не истязуемы были не от кого, но вольны были подвластных
своих жаловати и казнити, а не судилися с ними ни
перед кем» [8. C. 105−106]. Еще раз подчеркнем, эти и
тому подобные властные установки сознания имели
«длинную» историю. Еще в период правления Ивана III
конфликт с Новгородом был вызван тем, что великого
князя назвали не «господином», а государем.
В стилистику этих установок сознания, которым будет суждено зафиксироваться в умонастроении Ивана,
вписываются и многочисленные саркастические насмешки царя над теми европейскими правителями, которые дозволяли подданным делить с ними власть. Так,
Елизавете он писал в одном из писем: «И мы чаяли
того, что ты на своем государстве государыня и сама
владеешь… ажно у тебя мимо тебя люди владеют, не
токмо люди, но и мужики торговые, и о наших государских головах и о честех и о землях прибытка не
смотрят, а ищут своих торговых прибытков. А ты пребываешь в своем девическом чину, как есть пошлая
девица» [8. C. 111].
Подобного рода исполненных сарказма насмешек в
адрес ряда особ королевского рода, насмешек, выявляющих агрессивно-издевательскую, злобную интонацию эмоционального смехового фона, зафиксированного в переписке царя, можно найти немало. Нам уже доводилось
писать об этом [34]. В этом смехе проявляла свой лик
обретенная и чем далее, тем более кристаллизующаяся
идентичность царя, чьи представления о своем величии, о
своей власти оттесняли вглубь подсознания ту самую
неуверенность в себе, те самые страхи, которые до поры
до времени доминировали в психике молодого Ивана.
Самоуверенные интонации, звучащие в насмешках,
явно несли необходимый для функционирования пси19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
хики элемент удовольствия и тем самым сигнализировали о соответствующих ценностно-психологических
ориентирах его сознания. Стоит особо подчеркнуть,
что всякая ценность представляет зафиксированную
повторяющимся социально-психологическим опытом
установку, установку, которая, как известно, при ее
реализации сама порождает из себя энергию и ответственна за принцип удовольствия как один из доминантных принципов функционирования психического. (Напомним, что установка – это готовность к восприятию
того или иного события, явления или действию, заложенная предшествующим социально-культурным развитием.) Самоуверенность Ивана, если говорить о психологическом разрешении его первого кризиса идентичности, имеющая сложную, как оказалось, историкопсихологическую природу, «отлилась» в «отрационализированную» в ряде ключевых мифологем фиксированную установку − он самый могущественный государь, самодержец, безукоризненное благочестие которого и является залогом его права повелевать и быть
над всеми. В том числе и над другими государями.
Невольно напрашивается параллель приведенному
письму Ивана с хрестоматийно известной репликой Людовика XI, сумевшего одержать верх над английским
своим противником Эдуардом IV, прибегнув к помощи
искусства политического слалома, подкупив, по сути,
самого монарха и его подданных: «Я победил английского короля гораздо проще, чем мой отец, напоив его
хорошим вином и накормив пирогами с дичиной». Смысловое интонирование смеха этих слов радикально отличается от смеха Грозного.
В ходе длительной эволюции на уровне «проб и ошибок» французская монархия в лице Людовика XI гораздо раньше освоила тот стиль решения властных проблем, который определялся больше готовностью жертвовать сиюминутным ощущением величия во имя достижения главной цели − власти, идти на компромиссы
с врагом, когда к этому подталкивали обстоятельства.
И в этом приращении политического рационализма,
опосредованно отразившемся в шутливом афоризме
французского короля, безусловно, проговаривается более динамично менявшаяся структура ментальности
западного общества. Его социальная эволюция гораздо
раньше и устойчивей будет способствовать «подчинению» эмо-ционально-аффективной природы властных
установок нарабатываемым установкам рациональнопрагматиче-ского свойства. Этот процесс шел рука об
руку, если воспользоваться определением Ж. Ле Гоффа, со «спусканием с небес на землю» и выражался в
быстрее прогрессирующей десакрализации самосознания власти. В разгар знаменитых религиозных войн
Генрих Наваррский произнесет не менее знаменитую
фразу: «Париж стоит мессы». Сложно представить подобного рода шутку в устах Ивана Грозного.
То, что сознание царя было регулируемо в большей
степени эмоционально-аффективной сферой, видно из
истории разрыва царя с своими ближайшими советниками Сильвестром и Адашевым. Смутное недоверие
Ивана к ним, как известно, зародилось в ходе болезни
царя. Но резкого охлаждения отношений, а тем более
разрыва, не последовало. Как известно, Адашев и
Сильвестр оставались до поры до времени приближен20
ными царя. Более того, источники не содержат никакой
информации о причинах их опалы. Это обстоятельство
представляется весьма симптоматичным. Думается, дело не в утраченной или не сохранившейся информации,
а в том, что действовал закон определенной инерции
авторитарного сознания. Так сильна была психологическая и нравственная власть этих фигур в сознании
царя, что недовольство авторитетом, недоверие ему до
поры до времени должны были подавляться или вытесняться из области осознаваемого. Характерно, что когда уже произойдет разрыв, это осознание проявит себя
в весьма симптоматичной манере. По словам Ивана,
«Сильвестр с Алексеем здружилися и начаша советовати отаи нас, мневше нас наразсудных суще», будучи
лукавого обычая они «от прародителей данную нам
власть от нас отъяша» [10. C. 50, 52].
Судя по всему, окончательный разрыв с советниками произошел в конце 1559 г. Накопившееся раздражение Ивана было подстегнуто неудачами октября−ноября этого года. Власти ордена решили отдаться под защиту Сигизмунда II. Почувствовав себя уверенно, не
дожидаясь конца перемирия, они начали военные действия в Прибалтике. Положение осложнилось еще и
тем, что погодные условия не дали возможности русским воеводам послать помощь своим войскам. К тому
же сказались просчеты, связанные с тем, что как царь,
так и советники, уверовав в благоволение истинно христианскому православному царству, не могли, как сказал бы современный политик, рассчитать расклад сил и
определить приоритеты. Война с Крымским ханством и
Ливонией оказалась не под силу Московии. Вот тогдато и начался поиск «козла отпущения».
По предположению Б.Н. Флори, получив тревожные известия из Ливонии, в Можайске состоялось обсуждение вопроса о будущей ориентации русской внешней политики. Часть советников во главе с Адашевым выступала за прекращение войны с Ливонией и
продолжение наступления на Крым, что было бы, заметим, спасением для государства, учитывая реальный
расклад сил, и что несомненно свидетельствовало о
большем рационализме и прагматизме реагирования
советников. Исследователь предполагает, что вмешательство Сильвестра, привыкшего к определенному стилю отношений с воспитанником и угрожавшего ему
Божьим гневом в случае, если тот не будет следовать
советам Адашева, окончательно определило этот разрыв. Достаточно было «малого слова непотребна», чтобы вызвать гнев царя [8. C. 134−135]. Эта очень точная
интерпретация может иметь дополнительный аргумент.
Именно то, что царь мыслил в отличие от советников
менее рационально, именно те изменения, которые претерпела идентичность царя, уверовавшего после победы под Казанью в себя как в православного царя, власти которого подчинятся все царства, определило не
просто несогласие Ивана с советниками, но гневную
реакцию, повлекшую за собой разрыв.
Представляется, что этот разрыв имел принципиально важные последствия для судеб нарождавшегося
раннего абсолютизма. Была утрачена возможность конструктивного диалога с сословиями, и прежде всего с
торгово-ремесленными кругами, диалога, создающего
почву для оцивилизовывания пространства существо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вавших практик жизни. Если пытаться анализировать
причины такого фиаско, то со всей очевидностью решение вопроса упрется в исследование медленной трансформации традиционной структуры сознания, ко-торая
включала в себя большой пласт архаических установок
авторитарного менталитета и очень медленно наращивала
установки реагирования на ситуацию рациональнопрагматического свойства. Причем совершенно очевидно,
что миропонимание монарха было гораздо в большей
степени ангажировано идиологемами универсалистского,
слабо рефлексирующего границы своих возможностей
сознания, нежели сознание представителей тех слоев,
которые в силу логики самого характера деятельности
быстрее наращивали новые установки. В этом смысле
особенно символичен факт поведения Сильвестра и Адашева. Будучи поначалу активными сторонниками Ливонской войны, отвечавшей интересам торгово-ремесленных
слоев и служилого дворянства, в ходе ее они вынужденно
меняют свою позицию, в то время как царь, движимый
фикс-идеей, и не мыслит скорректировать позицию, его
стремление подтвердить свое величие определяет в конечном счете то, что аппетиты не урезаются, Россия продолжает придерживаться политики возможной войны в
обоих направлениях.
Невольно напрашивается параллель с английским
вариантом изживания монархией универсалистских амбиций, ранний абрис исторического рисунка которого
просматривается уже в событиях Баронской войны. История с подписанием Великой хартии вольностей, заложившая первый кирпич в фундамент по-новому конструировавшегося диалога сословий и короны, имела
свое «второе издание». В 1258 г. сословия, не желавшие
оплачивать кровью и деньгами намерение Генриха III
приобрести еще и сицилийскую корону, заставили его
посчитаться с собой. И здесь мы опять-таки имеем дело
с той самой особой формой констелляции социальных
сил сословий и власти, которая характеризует европейский рисунок властных отношений в режиме большого
времени. Конечно, установки корпоративной самостоятельности и самоуважения сложились не в одночасье,
путь их приращения, равно как и сопутствующее им
обретение новых матриц рационального, менее сакрализованного мировидения, были далеки от характера
устойчивой прогрессирующе-рациональной эволюции
и также сопровождались регрессией к старым формам
взаимоотношений власти и сословий, которые лишь
начали движение в направлении Перехода. Но вектор
этого движения уже четко прослеживается в событиях
означенного времени. И носителями этого нового сознания, заставлявшего монархов сообразовывать свои
универсалистские претензии или имперские амбиции с
интересами подданных, в первую очередь выступали
именно городские слои, связанные с деньгами, оплачивавшие из своего кармана те или иные военные проекты монархии (это не означает, что представители тех
же слоев не могли быть сами заинтересованы в этих
проектах, речь идет всего лишь о доминирующем алгоритме реагирования тех, кто рано осваивал новое пространство взаимоотношений с властью, учился считать
и думать, словом, обретал ту самую меру политического рационализма, которая и позднее приведет к осознанию ответственности за то или иное решение).
Конфликт нового и традиционного мировидения для
той эпохи осмысливается в понятиях времени. А. Шлихтинг разрыв царя с советниками передает следующим образом: «Он считал таких лиц себе врагами за то, что они
часто советовали ему править, как подобает христианскому
государю, не жаждать в такой степени христианской крови,
воздержаться от несправедливых и недозволенных войн, а,
довольствуясь своими владениями, жить жизнью, достойною христианского государя» [39. C. 50]. Апелляция к христианским максимам не должна в данном случае затемнять
главного – недовольства части подданных, к которым относились и Сильвестр с Адашевым, войной.
Не останавливаясь здесь на обстоятельствах суда
над Сильвестром и Адашевым, первого из Ивановых
судебных процессов, свидетельствовавших о свертывании наработанных традиций правовой цивилизованности, обратим внимание на заочный характер судебного
процесса. Если искать ответ на причины такого рода
заочного разбирательства, то они могут быть прояснены прежде всего посредством обращения к социальнопсихологическому срезу сознания царя и тех, кто, судя
по источникам, отговаривал царя от допущения открытого разбирательства. Курбский так описывает поведение тех, кто противодействовал возможности опальных
советников оправдаться. «Злобные льстецы» посланий
к царю не пропускают, митрополиту препятствуют и
грозят, а царю нашептывают: «Аще, рече, припустишь
их к себе на очи, очаруют тебя и детей твоих. А к тому,
любяще их все твое воинство и народ нежели тобя самого, побиют тебя и нас камением» [10. C. 312]. Оговорка о любви к опальным может безусловно свидетельствовать о большой симпатии к ним по крайней
мере в Москве. Можно предположить, что эти «злобные льстецы», стремившиеся устранить Сильвестра и
Адашева, были в то же время и их политическими противниками.
Однако то обстоятельство, что царь послушался этого совета, как представляется, зависело не столько от
нашептываний этих советников, сколько от подсознательной готовности Ивана поступить именно таким образом. Рациональных, «государственно мотивированных» обвинений не могло быть выдвинуто. Бывшие советники не дали для этого никакого повода. Царь ни
разу не упрекнул Адашева ни в корыстолюбии, ни в
мздоимстве, а ведь тот действовал в сфере управления
и администрации, где подобного рода вещи были весьма распространенной практикой. Исследователи отмечают невнятность и сбивчивость выдвинутых им обвинений. Жажда безграничной власти, созревшая готовность авторитарной натуры Ивана к бунту, разрыву,
как сказал бы Фромм, с авторитетом определили решение. Но этот разрыв имел для сознания Ивана весьма
болезненный характер. Вспомним слова С.Б. Веселовского, что Грозный не мог сформулировать вины Сильвестра, который действовал «в деликатной и темной
области царской совести» [40. C. 106]. Подсознательно
царь продолжал, как и прежде, испытывать страх перед
наставником. Подсознательно он не мог не ощущать неправедности и невозможности морально противостоять
Сильвестру в этой встрече. Он по-прежнему, сам того
не сознавая, зависел от его нравственной оценки.
Именно поэтому и избегал прямой встречи с ним.
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Осуждение Сильвестра и Адашева и их ссылка маркируют переломный момент в поведении царя, который совпадает с нараставшими проблемами в войне с
Ливонией, понять причины которых и отрационализировать как объективный результат неравенства сил,
очевидного с точки зрения сегодняшнего дня, человек
той эпохи, безусловно, не мог. Собственно говоря,
здесь и заложен основной механизм тех многочисленных «процессов», «воскурившегося пожара лютости» и
гонений, которые составляют так или иначе суть опричнины. Еще С.Б. Веселовский очень точно подметил,
что если в 1550-е гг. жертвами царского произвола и
жестокости был относительно ограниченный круг людей, борьба шла среди приближенных к царю лиц, то
позднее ее характер меняется [28. C. 108]. Жертв становится неисчислимо много. Чего только стоит знаменитое «московское дело», когда было арестовано вместе с
Иваном Михайловичем Висковатым 300 человек, в том
числе почти все главные дьяки московских приказов.
Царская кара обрушивается на Новгород, Псков, Клин.
Именно эти социальные эксцессы, принявшие характер
национальной катастрофы, «повторившиеся» в эпоху
сталинской модернизации, позволяют поставить вопрос о некоем характерном рисунке русских модернизационных процессов, а стало быть, и специфике сознания, их породившего.
В качестве их общей черты вырисовывается поиск
«козла отпущения», связанный с теми или иными сложно
разрешаемыми проблемами, который несомненно имел
социально-психологическую природу. Не поднимая вопроса о том, насколько отличался стиль сознания этих
очень разных эпох, подчеркнем тем не менее слабую
степень рационализации как типологически общую черту русской ментальности, что и обусловливало более
иррациональный и хаотичный, менее последовательный, если сравнивать с европейским центром, характер
модернизаций на русской исторической почве.
Многочисленные «заговоры», сопровождавшиеся эскалацией насилия в отношении заподозренных лиц, их
друзей и родственников, являлись, как показывает ряд
серьезных исследований опричнины, либо фикцией,
либо не находят убедительного подтверждения источниковым материалом [41. С. 271−274; 42. C. 316−319;
8. C. 225]. Представляется, что истоки их следует искать не столько в реальных действиях тех или иных
групп и лиц, сколько в процессах социально-психологического свойства, процессах реагирования и осмысления окружающей реальности. И прежде всего здесь
следует обратить внимание на атмосферу возраставшей
социально-психологической напряженности в ходе Ливонской войны, неудачи и поражения которой осмысливались в понятиях заземленно-личностного, частного
плана и одновременно высшего, сакрального, Божьего
или дьявольского. Вне контекста этих общих констант
функционирования сознания той эпохи вряд ли возможно понять логику многочисленных обвинений в измене делу христианского царства, в колдовстве и других вещах, сопровождавших опричные процессы и гонения. В скобках заметим, что эти особенности ментального склада средневекового человека, определенные
А.Я. Гуревичем как гротескность сознания, очень долго
сохраняли свою живучесть на русской культурно-ис22
торической почве, что опять-таки свидетельствует о
замедленности отработки способов абстрагирования,
дифференциации как необходимейших компонентов
трансформации
сознания
в
направлении
его
рационализации.
Примечательно, что одной из первых жертв Ивана
Грозного была «ляховица» Мария по прозвищу Магдалина с пятью сыновьями, обвиненная в колдовстве и
единомыслии с Алексеем [10. C. 328]. Вспомним обвинения в колдовстве, выдвинутые Ж. Керу, ту «охоту на
ведьм», которая сопровождала европейские процессы
модернизации Раннего Нового, и станет достаточно ясно, что подобного рода всплески агрессии, направленной на соответствующие слои или лиц в обществе, являются общетипологической характеристикой модернизационных процессов. Однако масштаб, размах их на
русской почве все же несопоставим с аналогичными
явлениями европейского образца. В этом преломилась
вся совокупность характерных черт Перехода к Раннему Новому в России − и более медленное наращивание
рациональных практик мышления, и связанная с этим
большая степень социально-психологической напряженности в обществе. Именно они-то и явились питательной почвой для развертывания как масштабных
репрессий со стороны государственной власти, так и
атмосферы доносительства, наушничества, готовности
смириться с насилием. И это, безусловно, отражало
слабость и хрупкость наработанных установок сословного и индивидуального самосознания и самоуважения, которые только и могли быть единственным сдерживающим фактором подобного рода эксцессов.
Причем сознание и поведение царя в наиболее выпуклом, акцентированном виде отразило то возобладание архаизирующего властного ментального кода, которое, как представляется, и определило срыв первой
русской модернизации, связанный с формированием
опричного режима. Архаики не в смысле своеобразного возврата к тем модусам поведения и мироощущения
человека, которые были свойственны ранним стадиям
оформления древнерусского общества, а в том смысле,
который вкладывал в это понятие Тойнби, уже цитировавшийся в начале данного текста. Напомним, что он
имел в виду те архаизирующие явления, которые возникают в условиях определенного социального кризиса, социального распада и которые, как писал историк,
базируются на протесте «против традиции, закона, вкуса, совести, против общественного мнения». Ведь даже
при поверхностном знакомстве с бесчинствами, творимыми Иваном Грозным и опричниками, становится очевидным, что они шли вразрез с пусть хрупко отлаженными на русской почве, но вполне определенными нормами средневековой цивилизованности.
Очень выпукло весь комплекс означенных социально-психологических механизмов, обусловивших природу опричности, виден в «деле» И.П. Федорова-Челяднина, в обвинении, а затем жесточайшей казни И.М. Висковатого, в расправе над К.Ю. Дубровским и многими
другими его жертвами опричного режима. Присмотримся к «делу» последнего. По сообщению Шлихтинга,
расправа над ним произошла сразу после бесславно
окончившегося литовского похода осенью 1567 г. [39.
С. 96]. Главной причиной его отмены, полагают иссле-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дователи, была несвоевременная доставка артиллерии
на границу. В.А. Колобков со ссылкой на источник обращает внимание на решение военного совета, проведенного 12 ноября в Оршанском яме, который постановил отменить поход не столько из-за отставания артиллерии, сколько по причине утраты какой-либо надежды
на ее продвижение в ближайшем будущем: «А посошные люди многие к наряду (артиллерии – В.К.) не поспели, а которые пришли, и те многие розбежались, а
которые остались, и у тех лошади под нарядом не
идут» [43. C. 209].
Думается, в этом небольшом эпизоде с подготовкой
к Литовскому походу, как в капле воды, отразился общий характер состояния военного дела, включая и «человеческий фактор», который в немалой степени определил общий ход и результаты участия России в Ливонской войне. Царь, ища виновника постигших его неудач, «приказал своим убийцам из Опричнины рассечь
на куски канцлера Казарина Дубровского». Казарин
Дубровский принадлежал к высшим кругам приказной
бюрократии, а именно к земскому Конюшенному приказу, на котором, согласно официальной версии, лежала ответственность за перевозку пушек во время Литовского похода.
Опричники, «вторгшись в его дом, рассекли его, сидевшего совершенно безбоязненно с двумя сыновьями,
как самого, так и сыновей, а куски трупов бросили в находившийся при доме колодец» [39. C. 58]. Описание
Шлихтингом казни, как верно подметил исследователь,
менее всего походит на завершение судебного расследования. Это было самым обычным разбойничьим нападением, так свойственным почерку опричнины. В.А. Колобков при этом подчеркивает, что рассказ Шлихтинга
находит подтверждение в синодике опальных: «Сих опальных людей поминати по грамоте царевой, и понахиды
по ним пети… Раба своего Казарина, да дву сынов его, 10
человек, которые приходили на пособь» [43. C. 210].
Только после расправы Грозный приказал объявить,
что К.Ю. Дубровский «брал подарки и равным образом
устраивал так, что перевозка пушек выпадала на долю
возчиков самого великого князя, а не воинов или графов» [39. C. 58−59]. Исследователи долгое время связывали расправу над дьяком и с теми подозрениями, которые могли возникнуть у Ивана в связи с подачей известной земской челобитной 1567 г. об отмене опричнины. В
ней нашло отражение то недовольство со стороны верхов провинциального дворянства и приказной администрации, которое впервые «официально» было озвучено
в «увещании» об опричнине во время Земского собора
1566 г. Однако, по мнению ряда авторов, в частности
А.А. Зимина, исследовавшего списки участников собора
и не обнаружившего упоминания имени дьяка в них,
скорее всего, Дубровский отсутствовал в это время в
сто-лице, выполняя обязанности посольского дьяка.
Как представляется, весь этот комплекс обстоятельств, образующих «интерьер» дела Казарина, как
нельзя лучше связывается в единую картину в свете
психосоциального склада Ивана. Уже отмечавшаяся
устойчивая его черта – базальная повышенная тревожность подталкивала его к аффективным решениям,
блокировала «голос разума», уводила от «правового»
решения вопроса. В этот же комплекс вписывается и
свойственная такому авторитарному, избыточно невротичному характеру жестокость, переходящая в садизм.
На основе этого можно предположить, что, получив
челобитную, разъяренный царь впал в одно из тех
столь часто посещавших его аффективных состояний,
когда старые страхи, прочно укорененные в его сознании, были до предела обострены. Зная природу функционирования фиксированных установок, можно также
предположить, что они составляли существенную часть
едва ли не повседневного эмоционального фона царя,
который способствовал «застреванию», как выражаются психологи, в его сознании мысли о вездесущности
измены. Любопытно, что такого рода мироощущение,
свойственное кризисно переходным эпохам и на Западе –
мироощущение «осажденного Града», − сквозит во многих высказываниях Ивана и его современников. Причем порожденное им сознание не дифференцирует и не
дистанцирует во времени «врагов» и «изменников»,
оно готово подозревать едва ли не всякого. Так, Филиппу Колычеву, приехавшему в последних числах ноября
1567 г. увещевать царя в том, что «никто же ничто же
иже на твою державу зло совещевает», Иван ответил:
«Как мятежны были его подданные по отношению к
нему и его предкам с самого начала… рода Владимира
Мономаха до сего дня и как пытались они прекратить
высокославную династию и посадить вместо нее другую» [45. С. 33]. В эту же стилистику вписывается поведение Ивана, обосновывавшего, согласно Таубе и Крузе,
свое царское «отречение» следующим образом: «Он хорошо знает и имеет определенные известия, что они не
желают терпеть ни его, ни его наследников, покушаются
на его здоровье и жизнь и хотят передать русское государство чужеземному господству» [45. C. 31].
В логику так функционирующего сознания вписывается и возможный ход мыслей царя, приведший к
расправе над Казарином Дубровским, а затем и участниками «земского заговора». Провал похода и записка
земских 1567 г. для него именно потому были неопровержимыми доказательствами существовавшей измены
в государстве, что сознание его было «закрыто», как
сказал бы современный психолог, для последовательно
рационального терпеливого анализа ситуации в силу
самой природы его историко-психологического функционирования.
В то же время эскалация кровавых эксцессов безусловно оказалась возможной в силу неспособности общества противостоять оформлявшейся тирании опричного
режима. Как правило, эту неспособность исследователи
выводят из хрупкости тех правовых норм, которые закрепило самосознание сословий в виде предшествующих реформ. При всей верности такого рода интерпретации она все же нуждается в некоей расшифровке. Ведь
хорошо известно, что как опричнина, так и Ливонская
война нашли отражение в недовольстве самых разных
групп и лиц русского общества того времени.
Проявлений такого рода недовольства источники
эпохи обнаруживают немало. Так, после вторжений
крымцев в 1563 г. царь получил известие о том, что
настроения служилой поместной массы были весьма
неудовлетворительны. Надо было предпринимать какие-то решительные и немедленные меры [44. С. 18].
Но какие − царь не знал. Это недовольство он мог по23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чувствовать в выступлениях против бесчинств опричников на соборе 1566 г., в подаче земской челобитной
1567 г. Не говоря уже об обличениях митрополита Филиппа Колычева и т.д. Это недовольство имело самые
разные психологические оттенки, включая и такие эмоционально сильные его выражения, как ненависть. В «Пискаревском летописце» читаем: «Попущением божиим за
грехи наши возъярился царь Иван Васильевич на все православие по злых людей совету Василия Юрьева и Алексея
Басманова и иных таких же, учиниша опричнину… и
бысть туга ненависть на царя в миру…» [22. Т. 34. C. 190].
Но почему же оно не выльется в сколько-нибудь
широкий протест? Почему подданные окажутся не готовы к бунту, чтобы заставить посчитаться с собой царя? В то время как во Франции подданные Людовика
XI, недовольные всего лишь поднятием налогов и отстранением ряда должностных лиц администрации его
отца, объединятся в Лигу общественного блага, которая начнет против неугодных «обществу» действий
монарха самую настоящую войну? Примерно то же
самое повторится при Людовике XIV, вынужденным
искать компромиссных путей восстановления диалога с
подданными во времена знаменитой Фронды.
Так чем же была обусловлена эта слабость оппозиции Грозному? Ответ на этот вопрос, безусловно находящийся в плоскости исследования закономерностей
формирования сословного самосознания, вряд ли будет
возможным, если мы минуем рассмотрение социальнопсихологических особенностей трансформации авторитарной ментальности. Обратимся к наиболее яркому
свидетельству такого рода, которое оставила эта эпоха,
позволяющему выявить ее характерный срез во времена опричнины. Дворянскому «увещеванию» царя на
соборе 1566 г. с просьбой, чтобы он отменил опричнину, предшествовало выражение готовности наипреданнейшим образом служить царю. «Ведает Бог да государь наш, − говорилось в ответе одной из дворянских
курий на вопрос о продолжении Ливонской войны, −
как свое государево дело зделает, его государева воля… а мы государевы холопи служилые люди, нам как
государь велит, и мы на государево дело готовы… головы свои класти, и помереть готовы за государя своего и за его детей…» [43. C. 212].
Несмотря на всю индивидуальность «речей», звучавших на соборе, красной нитью через весь соборный приговор проходит, как отметили исследователи, мысль об определяющей воле государя: «Ведает Бог да государь, как ему
государю годно» [43. C. 253; 52. C. 112−114]. Лишь выразив свою преданность, члены собора адресовали царю
свою просьбу покончить с бесчинствами опричников.
Причем члены собора не требуют, они жалуются и сетуют,
«увещевают». Напоминают, что всегда служили и готовы
служить «своим животом» царю. И лишь пеняют: «Все мы
верно тебе служим, проливаем кровь нашу за тебя. Ты же
за заслуги воздаешь нам такую благодарность» [43. C. 212].
Сама стилистика обращения к царю представляется
достаточно симптоматичной. Язык обращений отчетливо фиксирует безоговорочную готовность подчиниться его власти, искать его расположения. Все это
настолько вписывается в характерное поведение авторитарного сознания, «рациональные» идиологемы которого в «снятом виде» содержат в себе невидимый
24
глазу пласт зафиксировавшейся на уровне глубин бессознательного эмоциональной готовности подчиняться. Эта готовность, этот глубинный страх, как сказал
бы Фромм, имеет тенденцию выражать себя в избыточно артикулируемом проявлении «любви», преданности и т.п. вещах.
И царь, и подданные оказываются в некоей ловушке.
Ведь и царь подсознательно боится их. Неслучайно, сообщив о кровавых рейдах опричных отрядов по улицам
Москвы, Шлихтинг заметил, что «сильная жестокость»
совершается обычно до тех пор, пока Грозный не увидит, что «народ взволнован» [39. C. 59]. Большинство
лиц, обратившихся к царю с «увещанием» об опричнине, были освобождены через пять дней [43. C. 211].
Впрочем, сдерживающий фактор страха перед подданными быстро преодолевается. Вскоре трое главных
зачинщиков были казнены и, не увидев сопротивления,
царь, как сообщает Шлихтинг, «вспомнил о тех, кто был
отпущен, и, негодуя на увещание, велит схватить их и
разрубить на куски» [39. С. 73]. И этого возвратившегося
в виде избыточно жестокой агрессии страха достаточно,
чтобы заработал механизм реактуализации тех самых исторически сложившихся с древних времен ментальных
архетипов «вручения себя», которые психолог назовет устойчивостью фиксированных бессознательных установок.
Безусловно, этот психологический комплекс авторитарного сознания, который столь эскизно обозначен на
данном материале, не оставался инвариантно неизменным. Данная реконструкция не более, чем модальная. И
тем не менее, отказавшись от нее, вряд ли возможно понять психологию опричнины. Она же, как представляется,
дает возможность увидеть во многом повторяющийся
«национальный» рисунок властного сознания в таком его
ментальном срезе, как комплекс чувств «страха−любви» к
Сталину. Именно эти глубинные, медленно мутирующие
установки нашего властно-психологического культурного
кода, проявившиеся и в более поздние времена, дадут
основания классику отечественной литературы позднесоветских лет сформулировать их бессознательный генотип,
их двойственную природу. «Наш страх – их гипноз, их
гипноз – наш страх» − так образно обозначит его Ф. Искандер в повести «Кролики и удавы».
Эти устойчивые страхи коллективного бессознательного, относящиеся к сфере, казалось бы, не столь важной, с точки зрения исследователя-позитивиста, сыграют
важнейшую роль в неспособности к тому противодействию царю, которое могло бы отлиться в сколько-нибудь четко сформированную оппозицию подданных государю. Именно они и блокировали возможную, а на
деле маловозможную апелляцию к праву, закону, наработанным новым политико-правовым нормам.
Итак, сама инерция коллективного бессознательного, хрупкость наработанных новых установок правосознания создадут ту среду, в которой сформируется доминантная установка личности Ивана IV. В том, что он
уверовал в дарованное ему Богом право вершить судьбы христианского мира и подданных, со всей очевидностью просматривается стремление к безграничному
ощущению власти, закрепившееся в качестве своеобразной фикс-идеи. Эта доминантная установка потому
и была столь сильна, что оформлялась на базе сознания, в большей степени регулируемого эмоционально-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
аффективной сферой, нежели приращенными всем ходом интеллектуально-личностной динамики установки
рационального реагирования на действительность.
Весь алгоритм психосоциального развития общества
давал слишком мало оснований для такого рода приращения, что отчетливо видно во всех срезах ментального склада.
Особого внимания заслуживает та настойчивость, отмеченная исследователями, с которой царь снова и снова настаивает на своем «природном» праве на полную
и неограниченную власть в государстве. Эта почти маниакальная настойчивость говорит о многом. О том,
что царь встал на путь попрания своих государевых
обязанностей, связанных прежде всего с соблюдением
наработанных правовых норм. Именно защитная функция Эго заставляет его убеждать самого себя и окружающих, что право казнить без суда и следствия дано
ему во имя спасения христианского царства. Вспомним
его слова в первом послании Курбскому: «Вспомяни
же и в царех великого Константина: како царствия ради
сына своего, рожденного от себе, убил есть» [10. C. 34].
А что уж говорить о тех изменниках, тех предателях,
том «сатанинском отродье», что окружает его и виновны в поражениях христианского царя, невзгодах, обрушивающихся на его царство. Именно так видел окружающий его мир и свою роль в нем царь, именно эта
«картина мира» вырисовывается в многочисленных
высказываниях его. Например, в его словах, обращенных к Курбскому: «Яко бесы на вест мир, тако и ваши,
изволивши быть друзи и служебники… на нас многоразличными виды всюду сети поляцающие, и бесовским
обычаем нас всячески назирающе…» [10. C. 24]. Любопытно, что эта своеобразная, как сказал бы Фромм, рационализация защитного свойства, имевшая безусловно
бессознательную природу, зафиксирована не только письменными источниками. На адописной иконе в церкви
Троицы, где часто происходили оргии Ивана, на одной из
фресок в полыхающей геенне огненной дьявол, оскаливший рот, а по обе стороны от него изображены, судя по
всему, оскаленные песьи морды, пожирающие грешников
[36. C. 390]. В этом же смысле можно согласиться с
мнением А.Л. Юрганова, утверждавшего, что Иван отождествляет себя не то с Богом, не то с архангелом Михаилом [36. C. 378].
Но эта же настойчивость в утверждении своего исключительного права на то, чтобы вершить жизнь подданных, говорит и о живущем в сознании царя чувстве
внутренней неуверенности в том, что его подданные с
этим согласятся, что его право на неограниченную власть
не встретит с их стороны возражений. Эта базисная,
как уже не раз отмечалось, неуверенность царя в критические моменты перерастала в страх. Его основа –
другая сторона идентичности Ивана. Будучи обусловлена социальными факторами, резким рассогласованием царя-тирана с подданными, она постоянно давала о
себе знать на единственно возможном для тогдашнего
сознания языке – религиозной нормы. Ведь основу ее
составлял тот каркас религиозных ценностей и табу,
которые не могли быть до конца стертыми сознанием.
Их попирал царь, казня и насилуя подданных, но и
подданные напоминали о том, что наказания Божьего
за совершенные царем грехи не избежать. Шлихтинг,
например, рассказывает, как во время пытки богатый
новгородец Федор Ширков заявил, что видел злых духов, которые скоро заберут душу царя [39. C. 64]. Огрубляя ситуацию, можно сказать, что сознание Грозного
постоянно билось в тисках неразрешимого противоречия этих двух идентификаций. Он – всемогущественнейший избранник Бога и одновременно его раб, который не может не ощущать своей греховности, как бы
хорошо не срабатывали его психологические защиты.
Эти страхи являют свой лик в самых разнообразных
ситуациях и явлениях. В его текстах, где можно найти
немало пассажей типа: «надеюся на милость благоутробия Божия − может пучиною милости своея потопити беззакония моя» [10. C. 78]; «Бога ради, святые и
преблаженные отцы, не принуждайте меня, грешного и
скверного плакаться о вам о своих грехах» [21. С. 163] .
В том, как после смерти сына он приказал составить
синодик опальных для помина тех, кто был казнен опричниками. В его поведении в Александровой слободе,
куда он отъехал, «учреждая» опричнину. Примечательная деталь − когда в начале февраля 1565 г. царь вернулся из слободы, то выяснилось, что у него вылезли
все волосы на голове и из бороды [45. C. 34]. Не только
подданные впали в «захлипание слезное», видя в отказе
законного государя от царства проявление гнева Божьего, но и сам Грозный испытал едва ли не более сильные эмоции. Психосоматические проявления того мощного кризиса идентичности, который он пережил, отчетливо говорят о сильном нервном напряжении Ивана. И дело было не просто в том, что сказывалась императивная логика авторитарного сознания, предполагавшего неизбежность наказания государю, забывшему
о своих пастырских обязанностях. Дело было в том,
что, подсознательно чувствуя недовольство многих,
Грозный боялся, как воспримут подданные, среди которых было столько «изменников» православного царя,
его удаление из Москвы, согласятся ли они с его «ультиматумом».
Именно эти страхи царя, преступавшего через многие социальные и религиозные нормы общества, отражает отчасти стилистика смеха Грозного. Этот смех
многолик. Одна из его ипостасей, как представляется,
позволяет говорить о том, что ему было свойственно
то, что позволяет говорить о царе как человеке своего
времени и культуры. В этом смысле и скоморошество
царя, и «пародия» на монастырь, которую он устроил в
Александровой слободе и т.п. смех над тем, что может
быть ассоциировано с религиозной ценностью или нормой, отчасти вполне вписывается в общий механизм
функционирования эмоциональной защиты, которой
является и смех, позволяющей личности на время освободиться от гнетущего страха перед табу. Все это
вполне коррелирует, как уже писалось, с потребностью
человеческого сознания временно освобождаться от
ноши культуры.
Заметим, что специфика русского смеха, как верно
подметили исследователи, сравнивая природу западноевропейских карнавалов и русских праздников, заключалась в том, что интонирование этого смеха было различным. Где на карнавале «смешно – значит не страшно», а в масленичных обрядах «смешно и страшно» [46.
C. 148−167]. Если говорить о том, как транслировалось
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
это различие в практиках, связанных с властным культурным кодом, то совершенно очевидно, что накопленный в ходе эволюции европейской цивилизации багаж
установок, связанных с властью, позволял более или
менее свободно звучать стихии смеха. Чего только стоит такой атрибут карнавала, как игра в потешного короля, завершавшаяся его символической казнью.
Несомненно, такое артикулирование смеха свидетельствует об определенной социальной зрелости общества, сословий, наработавших большой каркас поведенческих и ментальных установок, позволявших им
достаточно динамично преодолевать глубоко укорененный в глубинах архаического сознания страх перед
властью. Подчеркнем параллелизм трансформации аффективно-эмоциональной сферы с рациональной. Европейский культурный код также более динамично (в
сравнении с Россией) наращивал рациональные установки, десакрализирующие фигуру власти, авторитета,
как и преодолевал страх перед ней.
Такая стилистика смеха и породившего его сознания
оформлялась столетиями, чтобы явить себя в знаменитом афоризме «Сон разума порождает чудовищ». Безусловно эта стилистика не могла полностью искоренить
данные страхи. Не стоит забывать, что смех, как верно
подметил А.Г. Козинцев, означает «мгновенный прорыв
(но не отмену!) внутреннего запрета, разрешение сделать то, что не может быть разрешено» [47. C. 29]. Но
именно характер этих временных прорывов, сам факт
их запечатленности многочисленным источниковым
материалом, красноречиво говорит сам за себя.
Иная ситуация на Руси. Известно, что «игра в царя»
порой сопровождала святочные и масленичные потехи.
Но культура не сумела закрепить ее в своем коде как
«санкционированный» властью и сознанием обязательный атрибут ритуального свойства. Известно, что по политическому сыску 1666 г. тверских крестьян, изображавших «праздничных царей» на масленичном маскараде, били кнутом «нещадно», отсекли по два пальца правой руки и сослали с семьями в Сибирь [12. C. 164]. Более
авторитарное, медленно репрессирующее в своей пластике иерархические установки, связанные с отношением к
власти, сознание русского человека прозрачно высвечивается этим тверским казусом, равно как и то, что это сознание, как уже не раз отмечалось, носило более сгущенно-сакральный характер, отягощенный большим чувством страха перед «гневом небесных сил». Не случайно в
приведенном примере упомянут момент отсечения двух
пальцев как наказания за кощунственное, с точки зрения
тогдашнего человека, поведение посмешников, осмелившихся во время праздника пусть «понарошку», но поклясться Божьим именем, нарекая себя его ставленниками.
В этом смысле нельзя не согласиться с А.Г. Козинцевым, что смех на Руси отражает более архаичный
образ мышления, чем на Западе (что, с точки зрения
исследователя, было обусловлено быстрым переходом
Европы к посттрадиционному обществу). В таком ракурсе смех Ивана вполне коррелирует с предложенным
вариантом концептуального объяснения. Однако смех
Ивана, при всем при том, что отражает этот более архаичный пласт ментальности русского общества данного времени, несет в себе принципиально новую интонацию. Этот смех содержит в себе проявления того
26
самого «бунта против совести, традиции», о котором
писал Тойнби как свидетельстве социального распада,
кризиса. Этот смех заключает в себе те интонации, о
которых С.С. Аверинцев писал как о свидетельствах
смеха цинического [48. С. 7−16]. Этот смех, как сказал
еще один исследователь, свидетельствует о влечениях
«падшего» человека [49. C. 47]. Это уже не просто смех
архаический, это смех архаизирующий.
Именно деформация психосоциальной идентичности царя, которая чем дальше, тем больше обретала
характер негативной, как выразился бы Э. Эриксон, и
транслируется таковым смехом. Его сознание несет на
себе печать того кризиса идентификаций с образом
идеального царя, который уже упоминался в данном
тексте и который обернулся трагедией для самого Ивана IV и для вверенной ему страны. Кризиса, обусловленного не осознаваемым, но ощущаемым рассогласованием с сословиями, если определять его в историкосоциологических терминах. Рассогласованием, сложившимся не вдруг, но в ходе длительного процесса, где
можно выделить целый ряд своеобразных точек бифуркации, чем дальше тем больше уводивших царя от
возможного пути диалога с Богом и миром. Здесь можно назвать и разрыв с Сильвестром и Адашевым, и отказ от советников, и обретение после Казанской победы «ложного» ощущения своей богоизбранности, подвигнувшего его начать и продолжать губительную для
страны войну, и шедшее вразрез с начавшими оформляться новыми судебно-правовыми практиками обретение убеждения в своем «самодержавстве», позволяющем «подвластных своих жаловати и казнити».
Сознание, казалось бы, маниакально уверенного в
своей правоте государя, убежденного, что он вправе как
Михаил Архангел наказывать уклоняющихся с пути
грешников, изменников, не может, тем не менее, «забыть» того, как подобает вести себя государю, не может
избавиться от привитых культурой и воспитателями представлений о «божьей правде», не может «вытеснить» из
памяти наставлений Сильвестра и Макария, увещеваний
Филиппа Колычева, оно «помнит» о выступлениях земщины, и так или иначе в его отсеках хоронятся все сигналы разлада с подданными и совестью.
Собственно говоря, в тисках этих постоянных столкновений разных установок сознания царя, как между
Сциллой и Харибдой, мечется его не имеющее твердого якоря «Я». Однако при всей своей раздвоенности это
сознание, как ни парадоксально, сохраняет смысловую
целостность. Эта целостность связана с самой глубинной, самой прочной, доминирующей установкой его
структуры идентичности – бессознательным самоутверждением, добываемым в постоянно обретаемом чувстве безграничной власти.
И чем дальше идет царь по этому пути, тем сильнее
его «Я» требует нового энергетического топлива – ощущения всевластия, которое бы питалось чувством страха тех, кому оно демонстрировалось. Агрессия испытываемого удовольствия − вот что в данном случае определяет стилистику смеха, опосредованно транслировавшего стилистику сознания, вставшего на путь вседозволенности, попирающего наработанную социальную норму. Отсюда, казалось бы, немотивированная жестокость царя, если говорить о ее психологической ос-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нове, которая придает столь садистский колорит многим его выходкам «смехового плана». Красноречивым
тому подтверждением является казнь боярина Ивана
Петровича Федорова. По рассказу Шлихтинга, Грозный,
уверовавший, что тот является главой очередного заговора,
призвал его во дворец, заставил облечься в царские одежды
и сесть на трон. Затем, преклонив перед ним колени, сказал: «Ты имеешь то, чего искал, к чему стремился, чтобы
быть великим князем Московским и занять мое место: вот
ты ныне великий князь, радуйся теперь и наслаждайся владычеством, которого жаждал» [8. C. 226−227]. Затем царь
сам заколол его ножом. Последняя деталь также симптоматична. Вся психоаналитическая традиция интерпретирует
садистские и некрофильские склонности, столь характерные для поведенческого почерка Ивана Грозного, как сопутствующие явлениям невротического авторитарного сознания. Они именно потому и свойственны Ивану, что доставляют удовольствие на бессознательном уровне, порождаются базисным стремлением к безграничию власти.
Именно удовольствие, которое приносили царю все
чаще требующие своего подтверждения глубоко укорененная психологическая потребность ощущать безграничие своей власти и готовность демонстрировать ее,
заставляют его «бесчинствовать» в смехе. Например,
выпускать неожиданно медведей в толпу [50. C. 127].
Во время разгрома Новгорода, поход на который,
как теперь с очевидностью явствует из многих исследований, не имел серьезных рациональных оснований, но
был выражением тех самых страхов перед предательством, изменой. Грозный самым жестоким образом надсмеялся ни над кем-нибудь, но над самим архиепископом Пименом. «Менее всего надлежит тебе быть архиепископом, − заявил царь, − но скорее флейтистом или
волынщиком, а также вожаком медведей, обученных
пляскам. Для этого лучше тебе взять жену, которую я
тебе выбрал» [23. С. 117]. Пимену дали белую жеребую
кобылу, посадили на нее, дали инструменты и заставили ездить и играть.
Этот эпизод особенно показателен. В звучащем «за
кадром» текста смехе Ивана слышны не только интонации удовольствия, получаемого благодаря демонстрации всесилия, питаемого страхом того, кто подвергся
унижению. Это смех имеет ту агрессивную артикуляцию, которая выявляет непреодоленный, глубоко укорененный и неосознаваемый страх царя. Страх перед
собственным нарушением базисных для культуры и общества норм. Тех норм, которые не могли быть стерты
ни психическими защитными механизмами работы сознания, ни атмосферой вседозволенности, чем дальше,
тем больше формирующейся вокруг фигуры царя.
Фактически все поведение Ивана демонстрирует
комплекс реакций невротической личности, попавшей в
ситуацию чрезмерной напряженности. Как известно, алкоголь и чрезмерная неразборчивая сексуальная активность личности являются одними из симптомов и мощных механизмов разрядки данного напряжения. Это отчетливо проявляется во всей стилистике поведения Грозного. Бесчисленные оргии, как правило, сопровождают
все эксцессы опричнины. «Охочий» в молодости до содомского греха и любострастия, царь как будто срывается с цепи. Источники в избытке повествуют о насилии,
творимом царем и опричниками. По словам Горсея,
Иван «сам хвастал тем, что растлил тысячу дев, и тем,
что тысячи его детей были лишены им жизни».
«Бесчестие» в отношении жен и дочерей заподозренных или обвиненных в измене лиц простиралось столь
далеко, что царь не ограничивался сексуальным насилием. Оно нередко завершалось смертью жертв. «У великого князя имеются многочисленные подставные лица и
наушники, специально обученные, которые беспрестанно
шныряют повсюду и подслушивают, что говорят о нем
жены горожан и боярыни; подхваченные речи немедленно доносят ему; а он, отрядив своих приспешников в дом
обвиненной женщины, приказывает насильно выхватить
ее с ложа собственного мужа и доставить к себе. Если она
ему понравится, он держит ее у себя несколько недель для
удовлетворения своей похоти, если же нет, то отдает на
позор своим приспешникам и, наконец, возвращает ее
мужу. Если же он решит мужа этой женщины убить, то
велит ее зарезать или утопить, что уже многих постигло.
Так, например, у некоего знатного мужа, его главного
писца, по имени Мясоедовский (о котором ниже будет
сказано), была насильно похищена жена вместе со служанкой и задержана на несколько недель. Потом он приказал повесить ее и служанку в дверях мужнина дома, где
они и провисели две недели, пока не были сняты по приказу государя. И ее муж был вынужден выходить и входить через эти двери под трупом жены. Еще более ужасную вещь сделал он с другим своим писцом: он похитил и
обесчестил его жену, а потом повесил ее в той комнате в
доме писца, где тот обычно принимал пищу, прямо над
столом; и писец был вынужден совершать свою горчайшую трапезу за столом, над которым висела задушенная
жена, до тех пор, пока не унесли ее тело по приказу государя. Когда же великий князь отправляется куда-либо, и
навстречу ему попадается какая-нибудь женщина (как это
бывает), даже если это − жена знатного человека, он приказывает разузнать, чья она и откуда идет. Если же он
узнавал, что она жена такого человека, на которого он
гневается, то приказывал убрать ее с дороги и бесстыдно
обнажить до самой шеи; и она должна была стоять так до
тех пор, пока не пройдут мимо нее сам великий князь, его
приспешники, всадники и придворные» [53].
Статус тех, кто оказывался в числе таковых, также не
был гарантией безопасности. Известен случай, когда опричники вывезли за Москву-реку несколько десятков дочерей, жен и сестер боярских и надругались над ними.
В гендерном ракурсе это безудержная, компенсаторная в своей основе бессознательная тяга к подчёркиванию своей власти и одновременно к подтверждению
собственной значимости в сексуальных отношениях.
Она выражалась в беспорядочных сексуальных связях,
включая и гомосексуальные. Отношения с Ф. Басмановым, «сурьмившим брови» и наряжавшимся в женское платье, вписываются в контекст означенных явлений. Внутренняя дисгармония, что давно зафиксировала психоаналитическая литература, приводит к дисфункциям и в сексуальной сфере. Карен Хорни одна из
первых обратила внимание на гендерное поведение невротической личности. В условиях постоянного невроза человек перестаёт получать внутреннее удовлетворение от нормальных взаимоотношений с другими людьми. Качество заменяется количеством, постоянным
поиском новых связей, в том числе сексуальных.
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И опять-таки в смехе, сопровождавшем эти сексуальные бесчинства, звучат уже знакомые интонации
циничной агрессии. Расправляясь с московским воеводой Иваном Петровичем Челядниным, он повелел «деревни и имения − сжечь и смешать с землей», «села
вместе с церквами и всем, что в них было, с иконами и
церковными украшениями − были спалены. Женщин и
девушек раздевали донага и в таком виде заставляли
ловить по полю кур» [51. С. 88].
Именно к так звучащему смеху приложимы слова
С.С. Аверинцева, который говорил, что бывает и смех
«цинический, смех хамский, в акте которого смеющийся отделывается от стыда, от жалости, от совести» [48.
C. 13]. Но освобождение это от «ноши культуры» безусловно носит неосознаваемый характер. Оно говорит
о том, сколь «обременительна», тяжела эта ноша для
его носителя, сколь хрупки данные ею плоды и сколь
силен пласт коренящихся в глубинах человеческой природы, слабо оцивилизованных логикой предшествующей исторической эволюции архаические властноиерархические ментальные установки.
Именно их высвечивает все поведение царя и опричников, именно они маркируют суть смеха в последнем из приведенных эпизодов. Здесь как нельзя отчетливо видна та
тенденция сознания и поведения царя, которая выявляет не
просто архаические корни их происхождения, но именно
архаизирующую составляющую их выражения. Царь попирает те культурно-правовые и религиозные нормы, которые
наработало общество к данному моменту. Эти нормы слишком хрупки, о чем свидетельствует, в частности, судьба судов о защите женской чести. Стоящие за ними установки
сознания не обрели силу автоматизмов, не стали той ценностно ориентированной частью идентичности царя и подданных, которая могла бы сдерживать проявление тех ее основ,
которые были порождены природой примитивного авторитарного сознания. Cознания, находившегося в плену природно-эмоциональной слабо контролируемой им сферы аффективно-ментальных устремлений.
Но как бы ни была хрупка эта сфера наработанных
цивилизацией норм, сознание царя «трагически» не может ее забыть. Поэтому и мечется оно между кровавыми бесчинствами и насилием и неистовыми покаяниями. Поэтому и в звучащем смехе рядоположены эти,
казалось бы, разные интонации – удовольствия, испытываемого от проявляемого страха тех, над кем он глумится, и скрытого, но дающего о себе знать в интонировании агрессии страха собственного. Смешанные в «одном флаконе» сознания царя эти эмоциональные составляющие его тем не менее проявляют и иерархию
его ценностно-смысловых установок личности. Деформация идентичности Грозного вскрывает логику этой
иерархии, где доминируют властные установки «Я» царя, претерпевшие регрессию к самым примитивным про-
явлениям их природного происхождения. Но как далеки эти проявления от своего древнего архаического истока, от сознания, которое еще не «знало» наработанных очеловечивающих это общество норм социальности. «Знает» ли о них царь? И да и нет. «Знает», поскольку он человек своего времени, с трудом, но обретшего культурно-этические максимы, общества, медленно эволюционировавшего от архаически природных
форм социальности к культурно-цивилизованным. И
одновременно не «знает». Еще слишком сильна эмоционально-аффективная сфера сознания этого общества, слишком поверхностен пласт подавляющих и одновременно преобразующих эту сферу социально-культурных норм, слишком сильны механизмы его психологической защиты, скрывающие от него всю «правду»
о себе. Но «слезы» Грозного-царя красноречиво говорят о той мере страха, которую с трудом выносит его
сознание, «обреченное» преступать через эти нормы.
Многочисленные паломничества по церквям, монастырям и часовням недаром сопровождают его «злодейства». И это слезы искреннего раскаяния, с той лишь поправкой, что эта искренность имеет ту же природу авторитарного происхождения, что и сознание, их породившее. Потому и характер их проявления − это характер «мгновенных прорывов» поверхностно усвоенной,
но от этого не утратившей карающе императивной тональности социально-религиозной нормы.
Смех и слезы царя – это смех и слезы человека своей
культуры. Культуры, сознание носителей которой несомненно несло на себе печать более архаичного, чем западно-европейское, общества. Эта большая степень архаичности данного сознания в конечном счете явилась препятствием движения вперед по пути обретения новоевропейских практик мышления, связанных с приращением
рациональности, прагматизма и т.п. сопутствующих ему
черт. В ситуации кризиса она облегчила регрессию в сторону архаизации основных установок сознания и поведения людей. Деформация, которую претерпел в этой ситуации властный код культуры, знаковым образом отразила ментальный срез сознания царя. Смех и слезы Ивана
– сколки этого состояния архаизации социально-культурного кода, который свидетельствовал об отказе от обретенных обществом норм. Отказе, имевшем объективноисторическую природу, коренившемся в закономерностях
функционирования социально-психического. И в этом
смысле эмоциональный срез функционирования сознания
царя, на наш взгляд, органично коррелирует с макроисторической логикой того исторического «срыва», который
претерпело русское общество, вступая в пространство
Перехода с присущим ему импульсивным, иррациональным характером социальных эксцессов, являвшихся специфически акцентированной чертой многих периодов
русских модернизаций.
ЛИТЕРАТУРА
1. Раков В.М. «Европейское чудо» (рождение новой Европы в XVI−XVIII вв.). Пермь, 1999. С. 66−70.
2. Тойнби А. Постижение истории. М., 1991. С. 415.
3. Антонян Ю.А. Отрицание цивилизации: каннибализм, инцест, детоубийство, тоталитаризм. М., 2003.
4. Лотман Ю.М. «Договор» и «вручение себя» как архетипические модели культуры // Ученые записки Тартусского гос. ун-та. Тарту, 1981. Вып. 32.
5. Ключевский В.О. Сочинения. М., 1988. Т. 2.
6. Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М., 1996.
7. Хорни К. Невротическая личность нашего времени. Самоанализ. М., 1993.
8. Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 2002. С. 11.
9. Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990.
28
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10. Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI века. М., 1986. Вып. 8.
11. Гуревич А.Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников. М., 1989.
12. Даркевич В.П. Народная культура Средневековья: cветская и праздничная жизнь в искусстве IX−XVI вв. М., 1988.
13. Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981.
14. Карасев Л.В. Философия смеха. М., 1996.
15. Cеменов Ю.И. Как возникло человечество. М., 1966.
16. Попова С.А. Обряды перехода в традиционной культуре манси. Томск, 2003.
17. Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса.
18. Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 2000. Т. 10.
19. Демоз Л. Психоистория. Ростов н/Д, 2000.
20. Фромм Э. Психоанализ и этика. М., 1993.
21. Послания Ивана Грозного. М.; Л., 1951.
22. Памятники средневековой русской литературы М., 1978. Т. 4. С. 34.
23. Зимин А.А. Реформы Ивана Грозного. М., 1960.
24. Кобрин В.Б. Иван Грозный. М., 1990.
25 Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века. М., 2003.
26. Максим Грек. Сочинения. Казань, 1860. Т. II.
27. Барг М.А. Шекспир и история. М., 1976.
28. Веселовский С.Б. Царь Иван Грозный в работах писателей и историков. М., 1999.
29. Бурдье П. Социология политики. М., 1990.
30. Назаренко А.В. Империя Карла Великого − идеологическая фикция или политический эксперимент // Карл Великий: реалии и мифы / Отв.
ред. А.А. Сванидзе. М., 2001.
31. Каравашкин А.В. Мораль опричников. Проблемы насилия в эпоху Ивана Грозного // Человек. 1993. № 3.
32. Каравашкин А.В. Иван Грозный: «Судите правильно, наши виноваты бы не были» // Человек. 1994. № 4.
33. Бушуев С.В., Миронов С.Г. История государства российского: Историко-библиографические очерки. Книга первая. IX–XVI века. М., 1991.
34 Николаева И.Ю., Карагодина С.В. Природа смеха и природа власти Ивана Грозного и Козимо Медичи: сравнительный анализ в контексте
раннеевропейских процессов перехода // Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории: теория, историография и практика
конкретных исследований. М., 2004.
35. Богатырев С.Н. История создания психологического портрета Ивана Грозного / Постигая Россию: К 50-летию научного студенческого
кружка отечественной истории Средневековья и Нового времени. М., 1997.
36. Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998.
37. Сочинения И. Пересветова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1956.
38. Сайнаков Н.А. Московское царство в поисках врага: Идеалы и реалии формирования идентичности элиты русского общества в XVI веке //
Ежегодник историко-антропологических исследований. М., 2003.
39. Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного / Пер. А.И. Малеина. Л., 1934.
40. Веселовский С.Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963.
41. Зимин А.А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964.
42. Скрынников Р.Г. Царство террора. СПб., 1992.
43. Колобков В.А. Митрополит Филипп и становление московского самодержавия: Опричнина Ивана Грозного. СПб., 2004.
44. Садиков П.А. Очерки по истории опричнины. М.; Л., 1950.
45. Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе / Пер. М.Г. Рогинского // Русский исторический журнал. Кн. 8. Пг., 1922.
46. Лотман Ю., Успенский Б. Новые аспекты изучения культуры Древней Руси // Вопросы литературы. 1977. Вып. 3. С. 148−167.
47. Козинцев А.Г. Смех: истоки и функции. СПб., 2002.
48. Аверинцев С.С. Бахтин, смех, христианская культура // М.М. Бахтин как философ. М., 1992. С. 7−18.
49. Генон Рене. О смысле карнавальных праздников // Вопросы философии. М., 1991. № 4. C. 45−48.
50. Гваньини А. Описание Московии. М., 1997.
51. Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника / Пер. И.И. Полосина. Л., 1925.
52. Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства XVI−XVII вв. М., 1978.
53. http://vostlit.narod.ru/Texts/rus6/Staden/frametext1.htm
Статья представлена кафедрой истории Древнего мира, Средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета, поступила в научную редакцию «Исторические науки» 22 декабря 2004 г.
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 930.1+940
И.Ю. Николаева, О.Н. Мухин
ВЛАСТЬ В ТРАДИЦИОНЫХ ОБЩЕСТВАХ:
ПСИХОСОЦИАЛЬНАЯ И КУЛЬТУРНАЯ СИМВОЛИКА
Работа выполнена при финансовой поддержке Центра социологического образования Института социологии РАН
совместно с ИНО-Центром (Информация. Наука. Образование) за счет средств, предоставленных Фондом Форда.
В данной статье делается попытка сравнительного анализа стилистики властных мифологем и установок сознания русского и
западно-европейского историко-культурного ряда на примере проблемы сакрализации власти средневековых правителей Руси, Франции и Англии. Рассматривая соответствующие политические и религиозно-культурные традиции в свете концепции
методологического синтеза (фокусом рассмотрения выступает сфера бессознательного), авторы приходят к выводу о большей степени сакрализации образов властителей в так называемой бессинтезной зоне и, напротив, способности к ускоренной
десакрализации властных отношений во Франции, получившей античную подпитку.
Сакральность – неотъемлемый атрибут власти и важнейшая компонента ее мифологизации в любые эпохи и у
всех народов. Ее лик нередко обнаруживается и в образах
современных властителей, и в отношении к ним масс подданных. Тем более это относится к традиционным обществам. В историко-культурологической литературе накоплена
богатейшая традиция анализа сакрально-магического и сакрально-мифологического восприятия власти в доиндустриальных мирах. Ее развитие происходило в основном под
знаком выявления общих для традиционного типа сознания
ментальных структур, что нашло свое наиболее яркое воплощение в исследованиях таких «классиков» этого жанра,
как Дж. Кэмпбелл [1], М. Элиаде [2] и Дж. Фрезер [3]. Между тем эта традиция большей частью оставляет за скобками
рассмотрения вопрос о различиях этих структур в разных
социальных образованиях, вопрос чрезвычайно важный, поскольку вне контекста их психосоциальной и историкокультурной специфики вряд ли может быть адекватно понят
и анализируем тот самый смысловой культурно-исторический рисунок последующих эпох данных обществ, опорные
динамические линии которого (термин С.С. Аверинцева),
«куда-то ведущие и куда-то указывающие», оформляют его
национальное своеобразие [4. C. 210−211].
Специфика властной культурной символики русской исторической традиции особенно рельефно проявляется как раз в «позднее» время, когда на фоне форсированных трансформаций, которые претерпит западноевропейская символика в новоевропейский период, русский культурный архетип будет сохранять большой груз
традиции. Даже для подданных Николая II (по крайней
мере большей их части), впрочем, как и для самого царя, немыслимым было бы обращение с российской империей, ее короной в формах европейской стилистики,
лишенной мистико-религиозного духа. Невозможно представить, чтобы титул императора Российского был «преподнесен», как это имело место при королеве Виктории,
получившей титул императрицы из рук премьер-министра Дизраэли, или же подарен, как это сделает Наполеон III
(сам провозгласивший себя по примеру дяди императором), подарив своему ставленнику Максимилиану титул
императора Мексики [4. C. 215]. Перефразируя С.С. Аверинцева, можно сказать, что властный рисунок западно-европейского образца воспроизводит контуры мира,
в котором теократическая идея очень рано ушла из политической реальности.
При всей неоднозначности культурных мутаций, которые претерпит русская психосоциальная и культурная символика власти, равно как и западно-европейская,
более того, отдавая отчет, насколько условно само по30
нятие «западноевропейскости», различия эти очевидны. В огрубленном виде они могут быть сведены к тому, что западному типу сознания был присущ (в отличие от России) особый динамизм нарастания рациональных установок восприятия власти, ее быстрая десакрализация и демифологизация. Однако это вовсе не
освобождает исследователя от необходимости выявить
в аналитическом режиме те, как сказал бы физик, реперные точки ее структурной целостности и исторической динамики, которые проливали бы свет на развитие ее как органичной системы. Гуманитарий вслед за
С.С. Аверинцевым предпочел бы говорить об узловых
местах и опорных линиях, являющихся компонентами
национального культурно-исторического рисунка. Но
суть дела от этого не меняется.
Не претендуя на сколько-нибудь глубокое шунтирование как самого конкретно-исторического материала,
так и полноты сравнительного ракурса его рассмотрения, попытаемся обозначить истоки диверсификации
данной символики на самых ранних стадиях ее культурно-исторического проявления. Для упорядочения разновертного материала будем его «выстраивать» по преимуществу вокруг «русской» оси координат, привлекая западно-европейский материал по преимуществу в франко-английском «тандеме». Почему именно в таковом,
будет ясно из дальнейшего изложения.
Для начала сошлемся на позицию Ж.-К. Шмитта в
отношении исследования сакрального, так как она, совершенно очевидно, методологически строится на тех
самых основаниях, что уводят исследователя от проторенной «классиками» стези анализа сакральных установок сознания, его мифологем как некоей унифицирующей разные типы традиционных обществ системы
символического сознания. Говоря не столько о противоположности понятий сакрального и профанного,
сколько о двух полюсах, к которым тяготеют разные
понятия, Шмитт подчеркивал важность понимания того обстоятельства, что сакральное имеет свои разные,
ниши, структуру и иерархию уровней [5. C. 78−79]. Эти
параметры, отмечает исследователь, не являются неподвижными, они имеют свою динамику. Вот эту динамику в ее специфической физиогномике, добавим
мы, невозможно корректно выявить, минуя процедуры
соотнесения специфики психосоциальной символики
власти и опосредованного ею культурно-исторического
«конденсата» с социально-историческими особенностями оформления властных институтов как таковых.
Одной из таких специфических реперных точек русского культурно-исторического рисунка является фе-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
номен святых князей. Данные свидетельствуют, что ни
в одной другой христианской стране не зарегистрировано такое количество святых – выходцев из правящего
рода, как в России. Недаром М. Чернявский, обстоятельно
исследовавший данную проблему на основании источников, взял эпиграфом для своей работы слова К. Аксакова:
«Русская история читается как жития святых» [6]. Как
указывает исследователь, из примерно восьмиста русских
святых, канонизированных до XVIII в., около ста являлись князьями или княгинями. При этом святых князей
можно подразделить на две категории: первые из них
становились святыми по «каноническим признакам»
(это Владимир Равноапостольный, его бабка Ольга,
Михаил Черниговский, принявший мученическую смерть
от рук татар за христианскую веру и большинство канонизированных княгинь правящей династии); вторые становились святыми по причинам «светским» (первый
пример «секулярной святости», как ее называет М. Чернявский, – князья Борис и Глеб) [6. C. 6−7].
Если с первой категорией все понятно, то причины
появления второй при поверхностном взгляде не очевидны. Особенно ярко специфика указанного явления
проявляется при сравнении с континентальной Западной Европой. Здесь в принципе святость среди представителей королевских домов – явление редкое и фактически исчерпывающееся святыми-королями, которые
могут быть условно отнесены к первой из выделенных
категорий. Причем, скажем, французскому религиозному пантеону не свойствен тип правителя-мученика,
столь почитаемый на Руси.
Любопытно, что русские князья-страстотерпцы вовсе не обязательно являлись при жизни носителями
особых моральных качеств, необходимых для канонизации, главное – особенности их смерти, наступавшей
насильственным путем и, что очень важно, без попыток сопротивления. В летописях такие князья уподобляются Христу [6. C. 17].
Очень ярко это проявилось в случае Андрея Боголюбского. В самих летописях он описывается вовсе не
как человек святого образа жизни, но как жесткий политик и деспотичный правитель, «самовластец». Однако, согласно описанию, погиб Андрей как жертвенный
агнец, чем искупил свои грехи и стал заступником, защитником Русской земли. М. Чернявский подчеркивает, что святые князья по сути продолжали после смерти
выполнять те же функции, что и при жизни. Смерть
настигала их за то, что они были князьями, и потому
они оставались князьями после смерти навечно (характерно, что Борис и Глеб изображались не с мученическими венцами, как полагалось в иконографии, но в
княжеских уборах) [6. C. 13].
Важно подчеркнуть, что предпочтение при канонизации отдавалось тем, кто погибал по причине принадлежности к княжескому роду.
Но еще более показателен пример святых князей-воинов, защитников земли Русской. М. Чернявский называет их святыми pro patria [6. C. 18]. Первый такой пример –
Мстислав Храбрый, который всю жизнь провел в боях за
Русь и умер, хотя и не в бою, но при подготовке к компании против Ливонии, умер в церкви, куда сам приказал
себя отнести. Летопись поясняет причины его канонизации: он всегда был готов умереть за Русь [6. C. 17].
Конечно, на практике два типа святых князей редко
встречались в чистом виде, чаще совмещаясь в одном
лице. Особенно яркий пример – Александр Невский.
Он стал святым, так как победоносно защищал свою
страну, причем никогда не забывал источник своей славы, благодаря Господа за победы. Одновременно Александр являлся и мученником, так как умер по дороге из
Орды, куда ездил для защиты русских городов и народа [6. C. 21].
М. Чернявский констатирует, что чуть ли не все
русские князья подпадают под миф о святости. В московской династии Рюриковичей с конца XIII в. было
двенадцать правителей за триста лет, семь из них были
признаны святыми – Даниил, Юрий, Иван I, Дмитрий
Донской, Василий III, Иван IV и Федор [6. C. 31]. При
этом едва ли не все они мало походили на святых – чего стоит один Иван Грозный!
Если снимать самый первый пласт культурных наслоений, что оставила традиция в виде воплощенных в
житийной и летописной литературе образах, то вырисуется некий параллелизм иерархически-вертикального
характера, свойственного древнерусскому государственному коду, и особой акцентированности на русской
почве религиозно-мистического отношения к правителю как «недосягаемому идеалу для своих подданных»
[7. C. 125], закрепившейся на уровне единой нефиксированной установки. По сравнению с этим континентально-европейский материал дает иную картину более
«заземленного» восприятия власти. Это проявилось, в
частности, в том, что даже ранние харизматические
модели властвования несли в себе большой заряд десакрализации фигуры власти [8], в чем сказалось своеобразие формирование габитуса или системы психосоциальных установок в отношении к власти, обусловленное, как сказал бы П. Бурдье, особенностями социальной структуры полей общества (этот историко-социологический срез полностью совпадает с тем концептуальным подходом, который был сформулирован в отечественной медиевистике относительно генезиса феодализма в Западной Европе, именно наличие античного
уклада и задаст алгоритм формированию соответствующей структуры полей [9, 10, 11]).
На Западе католическая церковь и королевская
власть являлись постоянными не только союзниками,
но и соперниками в борьбе за присвоение религиозносимволического капитала (имея большие возможности
лавирования в условиях наличия других сильных агентов политического поля – знати, а впоследствии и бюргерства). Поэтому и сам сакральный характер этого капитала, будучи предметом нередко политического торга, не мог не нести на себе печать отношений, способствующих его относительно быстрой релятивизации.
Монархи на Западе стремились «записать на свой счет»
этот религиозный капитал, но удавалось это далеко не
просто. Достаточно вспомнить хрестоматийную историю с коронацией Карла Великого и весь сыр-бор, разгоревшийся вокруг проблемы обстоятельств коронации
его в Риме Львом III, чтобы оживить в памяти ту «конкурентную борьбу» между светской властью и церковью, что была характерна для Запада. В этом социально-интеллектуальном интерьере очень рано были наработаны представления, снижающие сакрально-магиче31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ское интонирование прерогатив королевской власти.
Неслучайно уже в XII в. Нормандский Аноним сформулирует мысль о двух телах короля [12], а Оттон Фрайзингский − идею о двух мечах, светском и духовном,
каждый из которых является атрибутом соответствующей власти. Это лишь часть того большого корпуса
установок сознания средневекового Запада, которые
были связаны с прогрессирующим разделением regnum
и sacerdocium.
На Руси, культурной и религиозной наследницы византийской традиции, православная церковь всегда шла
рука об руку с властью, князь стоял выше первосвященника, как бы ассоциируясь с царями-жрецами древности. Но причины тому крылись не только в усвоенной византийской традиции. Социально-историческая
инаковость оформления средневековой государственности на Руси, в условиях отсутствия той античной
подпитки, которую получил Запад и, в частности,
Франция в виде постоянно «перерабатываемого» опыта
и багажа социальных практик жизни и их осмысления,
не могла не способствовать закреплению властной иерархии в самом жестком формате, если рассматривать
Русь в европейском контексте. Примечательно, что это
контаминировало со всем комплексом базовых религиозных установок. К примеру, в толковании исхождения
Святого Духа. На Западе, как известно, тезис о филиокве трактовался не в столь иерархически жестком понимании, как на Востоке. Исходящий как от Бога Отца,
так и от Бога Сына Святой Дух в понимании западного
клира и мира – свидетельство равновеликости по своей
силе двух первых лиц Троицы, как равновелики были
агенты социально-политического поля той среды, где
подобного рода понимание тезиса закрепилось. Прямо
противоположным образом трактовала тезис восточная,
или православная, традиция, не случайно укоренившаяся на Руси.
Особенно отчетливо данная особенность проявилась
позднее, уже в период становления централизованного
государства, избавившегося от тяжкого сюзеренитета
Орды и способного конкурировать со слабеющей Византией. Она найдет воплощение и в укоренившейся в
русской традиции идее «Москва – третий Рим», после
чего выкристаллизовывается, как это показал Б.А. Успенский, представление об особой харизме царя, «замешанной» на обряде помазания на царство, взятой из
византийской модели, но переосмысленной на русской
почве [13]. Дело в том, что ни в Византии, ни на Западе
помазание миррой при коронации не отождествлялось
с таинством миропомазания, совершаемом непосредственно после крещения. В христианской традиции в целом миропомазание, как и крещение, не повторяется.
Однако в русском политико-религиозном сознании психосоциальная и культурная трансформация символа очевидна в контексте самостоятельного (без помощи учителей-византийцев) его переосмысления. Повтор обряда
означал нечто иное, как то, что после венчания на царство царь приобретает качественно новый статус, отличный от статуса обычных людей.
В контекст обозначенной связи социально-исторической инаковости судеб русской государственности и
инаковости ее культурных символов логично вписывается и муссируемое долгое время в литературе самого
32
разного толка влияние татарско-тюркской традиции.
Как отмечают В.С. Жидков и К.Б. Соколов, преклонение подданных перед носителем власти на Руси перекликается не только с византийской, но и с тюркской
традицией, влияние которой на культуру средневековой Руси нельзя недооценивать [7. C. 125]. Беспрекословное подчинение – основа азиатского типа государственности. Восточное общество сверху донизу пронизано идеей подчинения, причем и сам верховный правитель подчинен какому-либо высшему принципу.
Долгое историческое пребывание русской элиты в
орбите политических практик Орды не могло не сказаться на ее психосоциальных установках. Однако собственная культурно-религиозная идентичность в условиях крепнувшей политико-военной самостоятельности князей позволяла этим установкам оставить свой
след лишь в виде соответствующего комплекса психологического реагирования на отправление власти, но
никак не доминирующего культурного символа. Эти
установки конечно же не могли не цементировать и без
того авторитарный склад русской психосоциальной
идентичности, но не могли быть ни ее социально-историческими доминантами, ни религиозно-культурными
форс-идеями. Последние могли строиться лишь на базе
православной веры, «понимаемой как органическое соединение религиозных догматов и обрядов с особой
православной культурой, частным проявлением которой
и был государственный строй с его иерархической лестницей» [7. C. 125]. М. Чернявский отмечает, что в княжеских житиях постоянно происходит идентификация
Руси и христианства. Соответственно, князь, являвшийся светским правителем, здесь становился «бойцом
и работником во имя Христа», законным образом входя
в ранг святости [6. C. 32]. Поэтому вряд ли можно согласиться с мнением такого крупного историка и философа культуры, как Г.П. Федотов, полагавшего, что своим усилением и возвышением Московия, усвоившая
«татарский дух», заложила основы русской «деспотии»
[14]. Московские князья, перенявшие повадки татарских ханов, действовали вероломно, арестовывая своих
князей-соперников, насильственно захватывая их территории. «Не извне, – пишет Георгий Петрович, – а изнутри татарская стихия овладела душой России, проникла в ее плоть и кровь» [14. C. 201]. В результате
«Русь становилась сплошной Московией, однообразной территорией централизованной власти: естественная предпосылка для деспотизма» [14. C. 202]. И дело
не только и не столько в том, что среди московских
князей было немало и «великомучеников», пострадавших за веру (по подсчетам М.Д. Полубояриновой более
десятка русских князей только за первые сто лет утверждения власти Орды были убиты по ханскому приказу [15]). И другие княжества давали примеры княжения «татарофильского» образца. Московский вариант
централизации опирался прежде всего на глубоко укорененные в традиции установки властного сознания,
сформировавшиеся еще в домонгольский период. Неслучайно большая часть историко-культурного материала Древней Руси дает картину патриархально архаичных срезов властного сознания, идеосинкретичного
по своей природе властно-иерархическому коду развития древнерусской государственности. Это, конечно, не
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
снимает вопроса о многовариантности «домонгольских» путей развития земель в Древнерусском государстве, представленных и вольницей Великого Новгорода, и боярской «демократией» Галицко-Волынских земель. Равно как не снимает и вопроса о сложных механизмах переработки татарского «наследства». И тем не
менее для общего рисунка исторического полотна в
гораздо большей степени был характерен стиль властвования князей в духе Андрея Боголюбского, нежели
Ярослава Осмомысла. Неслучайно, что именно этот
«залесский» историко-культурный массив земель явится историческим ядром централизации московского периода. Неслучайно и появление в отечественной исторической науке попыток обозначить свойственную русской государственности специфику, нашедших отражение, скажем, в концепции «княжьего права» А.Е. Преснякова.
Любопытно, что в русской культурно-религиозной
традиции эта инаковость русского правителя фиксируется в самых разных срезах сознания. В знаменитом
«Стихе о Голубиной книге» читаем:
У нас Белый царь над царями царь.
Почему Белый царь над царями царь?
Он принял, царь, веру хрещенную,
Хрещенную, православную,
Он и верует единой Троице… [16. C. 231].
Такая сгущенность сакрализованного восприятия власти в немалой степени, как нам представляется, объясняет и свойственный Руси, а точнее, европейским странам бессинтезного пути исторического развития, в частности Англии, особый тип поведения правителя-святого, зафиксированный традицией.
Восемь из двенадцати московских правителей, начиная с Даниила, перед смертью приняли постриг и
умерли монахами. Подобное явление нередко встречалось и раньше – вспомним Александра Невского. Обратив внимание на эту особенность, М. Чернявский,
однако, никак не прокомментировал ее, видимо, затрудняясь в определении причин. Некоторую подсказку мы можем обнаружить, как это ни покажется на первый взгляд странным, в далекой Англии.
К. Стэнклифф приводит королевский список Беды
Достопочтенного, согласно которому шесть англосаксонских королей ушли в монастырь, пять предприняли пожизненное паломничество в Рим и еще двое собирались
это сделать [17. C. 156]. В других западно-европейских
странах такое явление в столь массовом порядке не фиксируется. К. Стэнклифф объясняет это влиянием ирландской христианской традиции, оказавшей наибольшее воздействие именно на Англию. В Ирландии подобные случаи часто имели место до, во время и после английских
аналогов. Как отмечает К. Стэнклифф, если на континенте политическая традиция во многом исходила из классических воззрений на политическую активность, восходивших к грекам, то в Ирландии основой прежде всего была
Библия [17. C. 173]. Подобное явление «уклонившихся»
королей прекращается в Англии во времена Оффы, когда
превалирующим стало влияние Франции с ее воззрениями на короля как христианского лидера [17. C. 175].
Конечно же дело не в ирландских корнях, хотя бы
по той простой причине, что сам ирландский феномен
также требует соответствующего объяснения. Подсказ-
ка к расшифровке такого типа поведения содержится в
исследовании М. Омельницкого. Он исследует и сравнивает два источника, отражающих и христианскую, и
варварскую ментальность, – «Житие святого Гутлака»
и поэму о нем, анализируя в перекрестии двух традиций особенности мышления конкретного человека переломной эпохи. Святой Гутлак – характерный для североевропейского региона пример знатного святого: он
принадлежал к древнему королевскому роду и первоначально предавался диким разбоям и грабежам, но затем
стал отшельником, чье поведение полностью согласуется с раннесредневековой концепцией монашеского
аскетизма [18].
Можно предположить, что в условиях региона, практически не испытавшего прямого античного влияния, ярче проявилась ломка варварской ментальности, в частности установок сознания и поведения варварской военной элиты, ломка, сопровождавшая процессы возникновения королевской власти и христианизации. Варварские
правители англосаксов при восприятии христианского
образа мысли и поведения болезненнее и острее ощущали
разрыв со своим прошлым, нежели более «гибкие» цивилизованные германцы континентальных королевств, скажем, те же франки. В условиях «войны всех против всех»,
которая была данностью становления раннесредневековых государств, масштаб кровавых конфликтов обретал
неимоверный даже для варварского мира формат. При
этом рушились родовые связи, «брат шел на брата» и т.д.
При таком напряжении психики принесенные новые религиозные императивы и ценности («не убий» и т.п.), в
корне противоречившие не просто языческим ценностям,
но тем установкам правителя, которые всегда будут в
арсенале его средств, не могли не порождать острейшего
кризиса идентичности.
Психосоциальное сознание франков, наработавших
в более динамичном режиме (благодаря соседству с империей и присутствию галло-римской знати) соответствующий политический опыт и способы его рационализации, сумело более пластично приспособиться к этим
сложным метаморфозам. Оно раньше, чем у островных
германцев, освоило и наработанный опыт рефлексии,
который самортизировал остроту ценностного конфликта в условиях кризиса с помощью множества культурно-опосредующих практик. К примеру, той же концепции справедливых и несправедливых войн Августина,
которая позволяла вытеснять из сознания болезненно
острые вопросы, не вписывавшиеся в христианские
нравственные ориентиры. Для англосаксонского мира
ценности уходящей варварской эпохи имели долгое
время такую силу социально-психологической «цепкости», что релятивизация их, равно как и наработка новых, была исторически затруднена. Неслучайно, что не
Августин, а именно Пелагий, чье учение реставрировало
героические черты этики, выставив идеал человека, способного самостоятельным усилием воли следовать нравственному примеру Христа (воспринимаемого варварами как воителя), оставался долгое время религиозным
авторитетом в этой среде [19. C. 50].
Итак, конунги «варварского» бессинтезного региона
новый опыт приобретали позднее и более дорогой ценой. Неудивительно, что отмеченный типаж «конунгаотказника» приходится именно на время кристаллиза33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ции властных институтов, становившихся в острейшей
борьбе с противниками самого разного происхождения.
Косвенным свидетельством в пользу приведенной
интерпретации является и средневековая литература,
которая дает еще более акцентуированный, предельно
заостренный пример подобной ломки. Существует ирландская средневековая повесть «Безумие Суибне», созданная в XII в., но сюжетно восходящая к седьмому
столетию. В ней рассказывается о короле Суибне, проклятом святым Ронаном и вследствие этого обезумевшим посреди битвы. После скитаний Суибне трагически погибает, лишь перед смертью возвращая разум
[20]. Если отбросить мистический компонент, можно
предположить, что судьба этого реально существовавшего ирландского короля отражает кризисное сознание
раннесредневекового варвара, только что приобщившегося к христианской культуре и испытавшего болезненный слом психики, кризис религиозной и, шире,
культурной идентичности, оказавшись в ситуации, где
две традиции – варварская и христианская – сталкиваются в противоречии.
Можно сослаться и на другой исторический персонаж, который, на наш взгляд, идиосинкретичен приведенному психосоциальному типу. Беда Достопочтенный
рассказывает о короле восточных англов Сигберте
(631−634), принявшем постриг, ставшем «воевать ради
стяжания вечного царства», передавшим власть новому
королю – Эгрику, но волей судьбы оказавшимся вновь
в самом центре водоворота военных событий. Случилось это, как сообщает Беда, в критических условиях
нападения со стороны Пенды Мерсийского. «Когда те
(восточные англы. – И.Н., О.М.) поняли, – пишет Беда, −
что им не справиться с врагами, они попросили Сигберта отправиться с ними на битву для воодушевления
войска. Он отказывался, но они все же вывели его из
монастыря на битву в надежде, что воины не убоятся
врага и не побегут, если среди них окажется тот, кто
был их отважнейшим и славнейшим вождем. Но он, хоть
и помнил о прошлом и был окружен сильным войском,
отказался взять в руки что-либо, кроме посоха; он погиб
вместе с королем Эгриком, и все их воины пали или рассеялись под натиском язычников» [21. C. 91].
Приведенный Бедой фрагмент, как представляется,
прозрачно высвечивает специфику бинарной структуры
сознания как подданных, так и самого короля. Несмотря на видимое различие смысловой характеристики
поведения англов и конунга, их разнополюсность, бросается в глаза общность некоего психосоциального
механизма реагирования на ситуацию. Сознание воевавших варваров не могло уловить и принять образ
«нового» Сигберта, от которого, невзирая на его монашеский статус, требовалось подтвердить своим выходом на поле боя некогда дарованную ему сакральную
способность побеждать. Такого рода ожидания являлись коррелятом идеала, требовавшего проявления избыточного мужества от воина, тем более короля. Коррелятом, имевшим природу фиксированных социальнопсихологических установок.
Но также избыточен по своей стилистике и поступок Сигберта, готового опять-таки, пусть на новый
христианский манер, но пожертвовать своей жизнью во
имя «высокой цели». По сути это инверсия психологи34
ческого поведения, свидетельствующего о радикальной
смене ценностного ряда.
Эта стилистика обнаруживает типологическое сходство с поведением тех англосаксонских конунгов, на
которых ссылается Стэнклифф. Радикальный разрыв с
прошлой идентичностью, резкая «смена» ценностных
«вех» – явления, в большей мере свойственные типу
сознания властных фигур в регионах бессинтезного
характера исторического развития, нежели континентально-синтезного.
Безусловно, предложенная интерпретация указанного типа конунга, чья идентичность претерпела столь
радикальную ломку, является гипотезой. Но гипотезой,
которая «работает», в свою очередь, на расшифровку
того, что исследователи применительно к данному типу культуры определили как бинарное культурное сознание, со свойственным им жестким делением мира на
«свое» и «чужое», «черное» и «белое», «добро» и «зло»,
в отличие от сознания тернарного.
Думается, что в этом контексте возможно прорисовать некое сходство ситуации в англосаксонских королевствах и на Руси. Да, к моменту возвышения Московского княжества история русского христианства насчитывала не одно столетие, однако большинство исследователей отмечают слабую степень христианизации страны. Несмотря на знакомство с византийской культурной
традицией, к тому же слабое и поверхностное, и в какойто мере благодаря тюркскому влиянию Русь оставалась
во многом варварской страной, правители которой
слишком часто вынуждены были поступать вразрез с
христианскими установлениями, особенно во времена
ордынского ига. Вместе с тем, учитывая императивность
сознания этого типа, для которого неслучайно большую
значимость имели образы карающе-всемогущего Бога
Ветхого Завета, яснее видятся контуры образов «раскаяния» или «искупления вины» как символов новой обретаемой идентичности князей.
В этот же культурно-исторический контекст вписывается и особая мессианская составляющая русской мифологемы власти, имевшая длительный исторический резонанс.
Психосоциальная основа ее регенерируемости в самых
разных по времени и обстоятельствах исторических контекстах всегда была связана как с выраженной сакрализацией власти, так и слабой способностью рефлексии по поводу собственной деятельности, ее породившей. Уже в
ранний период становления древнерусской государственности всякая экспансия, имевшая под собой вполне определенные основания объективно-исторического характера,
осмысливалась в соответствующем, доступном интеллектуальному инструментарию этого мира виде. Скажем, неоднократные походы русских князей на Царьград безусловно были связаны с интересами растущей и набирающей
силу феодальной военной элиты, получавшей необходимые материальные ресурсы для отправления собственной
власти, стремившейся создать максимально благоприятные
условия торговли в этом ключевом звене «пути из Варяг в
Греки», о чем свидетельствует хотя бы включение в «Повесть временных лет» текста договоров 907 и 911 г. со
статьями, в которых фиксируется право на торговлю «без
мыта» русских купцов [22. C. 146].
Однако признание за русским князьями стремления
к обогащению, входившее в противоречие с христиан-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
скими этическими императивами, не могло быть не
вытеснено на периферию религиозно-политического
сознания. Более того, это вытеснение, как показывает
европейский материал, связанное с еврейскими погромами, крестовыми походами, нередко подкрепляется
неосознанным переносом собственных «греховных»
устремлений на противника, переносом, облегченным
апелляцией к соответствующему культурно-религиозному праобразу, содержащемуся в библейских текстах.
Думается, что этот психосоциальный механизм работы сознания имеет прямое отношение к тому факту,
что в «Повести временных лет» общим местом являются фрагменты, обнаруживающие, как доказал И.Н. Данилевский, не только родство с соответствующими библейскими сюжетами, но нередко и текстуальное совпадение [23]. Христианскому князю не подобает тяга к
злату и богатству, воюя Царьград, он выполняет возложенную на него Богом миссию – наказывает нечестивых отступников от веры, погрязших в роскоши и
грехах, и берет город под свою защиту «до последних
времен». Однако как вписать в этот ход мысли поступок язычника Олега, который ведет себя, как христианский защитник «повеси щит свой в вратех» [24. C. 17]
Царьграда, спасая его от скверны?
И.Н. Данилевский полагает, что совпадение деталей
и фрагментов в описании похода Олега и в пророчестве
Иезекииля, обличавшего роскошь, нечестие и идолопоклонство жителей финикийского города Тира и предсказывавшего его скорую гибель, указывает на то, что
летописец тем самым отождествлял языческую Русь и
Тир [23. C. 366]. Нам представляется, что такой однозначной связью смысловая семантика соответствующих библейских аллюзий не исчерпывается. В ее формат не вписывается то обстоятельство, что под защиту
берется Город, явно по смыслу заступничества, нуждающийся в спасении от «скверны». Можно предположить, что библейский образ Тира нес двойственную
смысловую нагрузку в тексте, причем Константинополь не в меньшей, если не в большей, степени, должен
быть ассоциирован с «сребролюбием» и другими грехами жителей Тира.
Такое предположение напрашивается в контексте
повторяющихся, схожих по своей природе механизмов
двуосмысливания (одновременное сосуществование противоречащих друг другу двух смыслов в одном тексте)
других образов в Повести.
Так, с одной стороны, для автора очевиден факт язычества Олега, он, не обинуясь, рассказывает, как его воины «пожгоша церкви», греков «имаху пленники, овех
посекаху, другие же мучаху, иные растреляху, а другие в
море вметаху» [24. C. 16]. С другой стороны, и Олег, и
его воины воспринимаются как защитники Города. И
еще одна любопытная деталь – автор, рисуя картину бесчинств, творимых воинами Олега в Константинополе,
добавляет «елико же ратнии творят» [24. C. 16].
Такая структура сознания, когда в нем оказываются
рядоположены, казалось бы, несовместимые понятия и
образы, в свое время позволила сделать вывод о гротескности сознания средневекового человека. Эта черта
являет, как продемонстрировал на богатейшем источниковом материале А.Я. Гуревич, слияние «неслиянных», на первый взгляд, качеств в одном образе, од-
ной мыслительной операции, когда святой Гинефор
оказывается одновременно псом, верой и правдой служившим хозяину, и праведником, удостоившимся святого сана, когда святые могли драться как люди, чему
исследователь находит немало примеров в житийной
литературе. В формат гротескности вписываются и многие «несообразности» Повести, в том числе и отмечаемое самим исследователем противоречие в отнесении
воинов Олега то к числу «защитников» Города, то восприятие их как «безбожных измаильтян», чьи беззаконные действия оказываются запечатленными все в том
же тексте.
По-видимому, в этой структуре сознания и кроется
ключ к разрешению противоречия между определенной
социальной ангажированностью сознания автора Повести и тем, что как монах он не мог не «откликнуться» на
актуальную проблему «преступления» христианской нормы, языческого греха, не чуждого и собственной власти.
И тем не менее то обстоятельство, что автор Повести
наделяет слова Олега, объявившего Киев «городом руським», смысл, подразумевающий отождествление, как
опять-таки обстоятельно доказал Игорь Николаевич, с
Новым Иерусалимом [23. C. 176], концептуально центрирует картину вокруг главного плана. Именно Русь
является центром богоспасаемого мира. Такой план понимания ее исторической судьбы не мог не влечь за собой прорастание и другого, более четко прослеживаемого в гораздо более поздних текстах смысла – искупления
этой «миссией» собственных грехов.
Конечно же и на Западе экспансии подобного рода не
могли быть не осмыслены в мессианском духе, ярким
примером чему являются многочисленные хроники, связанные с Крестовыми походами. Но вот что примечательно: вся совокупность структуры полей, скажем, французского социального ландшафта, делает возможным очень
раннее нарабатывание демифологизированных средств
восприятия и описания подобного рода явлений, как, например, это имеет место в хронике участника IV Крестового похода, мелкого рыцаря из Пикардии – Робера де
Клари [25] (не говоря уже об одноименном произведении
Жоффруа де Виллардуэна). Как верно подметил исследователь, разочарованность мелкого рыцарства, к которому
принадлежит и этот хронист XIII в., в поведении haus
homes, присвоивших себе плоды «ратных подвигов» во
имя Христова дела, проговаривается в тексте хроники.
Робер де Клари не скрывает пережитого им разочарования от бесплодного, с точки зрения людей его круга, участия в такой, казалось бы, поначалу «многообещающей»
религиозно-рыцарской авантюре [25. C. 89−90]. В этом и
являют свой лик новые дискурсивные практики сознания,
лишающие его определенных сакрально-мифологизированных оценок и культурно-религиозных штампов. Эти
практики, начиная с эпохи XII в., времени, знаменовавшего новый этап в трансформации сознания средневекового
Запада, получивший образную характеристику Ж.Ле Гоффа как этап «спускания с небес на землю», чем дальше,
тем больше наращивали рациональную оснастку [26, 27].
Число реперных точек, которые могут быть отобраны для сравнения стилистики властных мифологем и
установок сознания русского историко-культурного ряда и соответствующих параллелей им в ряду западноевропейском, столь огромно, что это не может не по35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ставить проблему границ данного текста. Конечно, его
содержанием и аргументацией отнюдь не исчерпывается, а скорее проблематизируется та область исследования традиционного сознания в его властном срезе, которая связана со спецификой его исторической динамики и пластики в разных социально-исторических типах обществ. Данный же текст представляет собой по-
пытку определить возможный формат такого рода
кросскультурного исследования, формат, который не
может элиминировать рассмотрение проблемы в «режиме большого времени», а также исключать процедуры, подразумевающие, как сказал бы Р. Шартье, совмещение дискурсивной конструкции социального мира с социальной конструкцией дискурсов.
ЛИТЕРАТУРА
1. Кэмпбелл Дж. Тысячеликий герой. М., 1997.
2. Элиаде М. Священное и мирское. М., 1994.
3. Фрэзер Дж.Дж. Золотая ветвь. М., 1998.
4. Аверинцев С.С. Византия и Русь: два типа духовности // Новый мир. 1988. № 7.
5. Шмитт Ж.-К. Понятие сакрального и его применение в истории средневекового христианства // Мировое древо. М., 1996. Вып. 4.
6. Cherniavsky M. Tsar and People: Studies in Russian Miths. N.-Y. 1969.
7. Жидков В.С., Соколов К.Б. Десять веков российской ментальности: картина мира и власть. СПб., 2001.
8. Николаева И.Ю. На путях методологического синтеза: опыт интерпретации раннесредневековой ментальности // Историческая наука и
историческое сознание / Под ред. Б.Г. Могильницкого, И.Ю. Николаевой. Томск, 2000. С. 173−202.
9. Удальцова З.В., Гутнова Е.В. К вопросу о типологии феодализма в Западной Европе и Византии // Тезисы докладов и сообщений XIVсессии
межреспубликанского симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. М.,1972.
10. Люблинская А.Д. Типология раннего феодализма в Западной Европе и проблема германо-романского синтеза // Средние века. 1968. Вып. 3. С. 9−17.
11. Корсунский А.Р., Гюнтер Р. Упадок и гибель Западной Римской империи и возникновение германских королевств (до сер. VI в.). М., 1984.
12. Канторович Э. Два тела короля. Очерк политической теологии Средневековья // История ментальностей, историческая антропология. М.,
1996. С. 142−154.
13. Успенский Б.А. Царь и патриарх. Харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М., 1998.
14. Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М., 1990.
15. Полубояринова М.Д. Русские люди в Золотой Орде. М., 1978.
16. Стихи духовные. М., 1990.
17. Stancliffe C. Kings who opted out // Ideal and reality in frankish and anglo-saxon society. Oxford, 1983.
18. Омельницкий М. Образ святого в англосаксонской литературной и агиографической традиции. М., 1997.
19. Аверинцев С.С. Судьбы европейской культурной традиции в эпоху перехода от Античности к Средневековью // Из истории культуры Средних веков и Возрождения. М., 1976.
20. Михайлова Т.А. Ирландское предание о Суибне Безумном или взгляд из XII века в VII. М., 1999.
21. Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов / Пер. с латинского, статья, примечания, библиография и указатели В.В. Эрлихмана. СПб., 2001.
22. Cахаров А.Д. «Мы от рода русского…». Л., 1986.
23. Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX−XII вв.). М., 2001.
24. Повесть временных лет / Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. СПб., 1996.
25. Робер де Клари. Завоевание Константинополя / Пер., статья и комментарии М.А. Заборова. М., 1985.
26. Ле Гофф Ж. С небес на землю. Перемены в ценностных ориентациях на христианском Западе XII−XIII вв. // Одиссей. Человек в истории.
М., 1991.
27. Хлопнин А.Д. О способах интерпретации причинно-следственных связей в хрониках XIV века // Из истории культуры Cредних веков и Возрождения. М., 1976.
Статья представлена кафедрой истории Древнего мира, Cредних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета, поступила в научную редакцию «Исторические науки» 1 декабря 2004 г.
36
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 930.1(44)
Н.В. Трубникова
СОЦИАЛЬНЫЕ НАУКИ БУДУЩЕГО:
ТЕКУЩИЙ КРИЗИС И ПЕРСПЕКТИВЫ ВЫХОДА ИЗ НЕГО
(ПО МАТЕРИАЛАМ СОВРЕМЕННОЙ ФРАНЦУЗСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ)
Автор статьи раскрывает содержание дискуссий, которые обсуждают ситуацию кризиса в современных социальных науках и
предлагают разные пути обновления: «прагматическую перспективу», заявленную в «Анналах», «Места памяти», «символическую историю во второй степени».
Тема «кризиса» истории и шире – социальных наук
в целом во Франции была проговорена многократно, в
различных профессиональных средах и с разной степенью дробности, обеспечив как минимум два основных
вывода.
Первый касается систем исторического объяснения.
Наиболее ясно эту позицию выражает известная дихотомия моделей познания, придуманная Карло Гинзбургом [1]. В ней поиск обобщающих законов – «галилеевская» парадигма, характерная для точных наук, − противостоит «уликовой», имеющей дело в истории (так
же, как в медицине или психологии) с искусством опознания человека и его среды по косвенным признакам,
смещая акценты познания в сторону выявления достаточно стабильных отношений между переменными величинами жизни. Развитие исторической дисциплины
представляло движение от первой парадигмы к признанию легитимности второй, часто принимая форму
критики «объективирующих» моделей исследования и
достигая, в крайних вариантах, суждений о невозможности каких бы то ни было убедительных критериев
верификации. Таким образом, теряют свой «кредит доверия» количественные методы, затрудняется или вовсе
выходит из употребления традиционное ранжирование
истории по интерпретативным моделям (структуралистской, марксистской, функционалистской), подразделениям (политической, экономической, культурной истории),
категориям и понятиям (социопрофессиональные классы, ментальности, народная культура). Взамен предлагается изучать процессы трансформации, усвоения и взаимодействия внутри социальных практик, используя понятия, учитывающие характеристики гибкости и изменчивости человеческого бытия, как термин «(кон)фигурация», позаимствованный у Норберта Элиаса.
Второе заключение относится к сфере исторической
репрезентации и проблематизирует тему «рассказа» и
«события». Отправной точкой для дискуссии здесь стало «Возвращение к рассказу» Лоуренса Стоуна [2], который обозначил необходимость пересмотра научных
форм истории в пользу возвращения к традиционным
способам повествования. Однако фундаментальную рефлексию рассказа произвел Поль Рикёр в знаковой для
судеб современной историографии книге «Время и рассказ» [3], где доказал, что рассказ – имманентно присущая истории форма, а варьироваться может лишь
фокус внимания автора, делающего центром повествования отдельного человека, событие, как в «традиционной» истории, структуры или конъюнктуры, как в
истории «научной». При этом, утверждая повествовательную сущность истории, Рикёр настойчиво защищал
проект объективности истории и присущий ей способ
видения реальности от сведения дисциплины к фикции, дав французским историкам необходимые аргу-
менты в дискуссиях с адептами так называемой «риторической истории», которая низводит дисциплину к
деятельности по интерпретации текстов, замкнутых на
себе самих. В итоге из типа анализа, диктуемого «лингвистическим поворотом», во Франции оказались востребованы скорее рассуждения о проблеме релятивизма и достоверности в истории, чем способы анализа
процедур письма и поэтики в исторических текстах.
Так, Роже Шартье, Жак Ревель и Доминик Жюлия настаивают на переходе «от радикального разделения
между реальным и его репрезентациями к определению
репрезентаций социального мира как элементов, конституирующих само социальное, а также как инструментов и ставок социальной борьбы» [4. C. 81].
В целом, убедившись в неизбежности использования повествовательных форм, подавляющее большинство французских историков не оставили своего намерения придерживаться объективности, искать критерии
истины и не отказались от использования строгих процедур источниковедения и систем доказательства, созданных профессией за более чем вековую историю. Остается лишь представить, как эта тенденция выражает
себя в различных тематических и методологических
областях профессионального поля истории, сосредоточившись на самых амбициозных проектах последних
десятилетий, но отнюдь не претендуя на всеохватность,
так как любая репрезентация основывается на выборке
и предпочтении.
Критика объективистских моделей во многом адресовалась традиции исторического движения «Анналов». Поиски, открытые «критическим поворотом», объявленным в
журнале в конце 1980-х гг. [5], в следующем десятилетии
часто велись в направлении, обозначенном как «прагматическая перспектива», заявившая своим приоритетом воссоздание профессиональной идентичности историка и внедрение «других» практик социальной истории.
По мнению Бернара Лепти [6. C. 297−298], развивавшего эту теоретическую рефлексию, в центр исторической парадигмы – после десятилетий доминирования
структуралистских моделей Лабрусса, а затем ментальностей – в 1990-х гг. впервые становится актор, вовлекая
в исследование целый комплекс нововведений.
В качестве объекта исследования актор требует употребления всех обобщающих категорий на уровне «общества» только в качестве категории социальной практики. Иными словами, все отношения актора с социальной средой, городом, группой и т.д. рассматриваются
только в той мере, в какой этого требует ситуация действия, в которой находится сам действующий. В такой
модели исследования на первый план выходят ситуации
согласия или несогласия акторов, которые, достигая определенных конвенций (соглашений), и формируют состояния сиюминутной социальной стабильности.
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Понятие социального актора заимствуется историками из так называемой прагматической социологии.
Более того, в конце 1990-х гг. можно услышать даже о
«социологическом повороте», который переживают сейчас гуманитарные науки, активно усваивая опыт Мишеля Каллона, Бруно Латура, поздних работ Люка Болтански и Лорана Тевено.
В данной теоретической модели акторы постоянно
осуществляют задачу «перевода» своих языков, интересов и идентичностей на языки, в интересы и идентичности других людей. В результате такого многообразного и разнонаправленного взаимодействия происходят «смещения», которые в виде своеобразных социальных компромиссов формируют более или менее
устойчивые состояния мира – «сети».
В качестве метода социологи-прагматики выбирают
полный плюрализм описательных и объяснительных
стратегий. Принципиальная новизна состоит в том, что
в традиционной социологии проходит незамеченной
масса людей или данных, которые появляются там только в качестве определенной интервьюируемой категории. Прагматическая социология отвергает всякий
подход, который заранее фиксировал бы социально устойчивые черты изучаемых личностей, она не дает никаких окончательных интерпретаций. Характеристики
персонажей всплывают только в объяснениях других,
либо в повествованиях самих изучаемых, и они относятся сугубо к данной конкретной ситуации. Тем самым, исследователь, лишенный привычных социологических принуждений, заново открывает мир самого
актора [7. C. 297−298].
Обращение к данной аналитической модели вновь
вовлекает в социальную историю «короткое», событийное время. Это формат жизни самого актора, определяющий горизонт его ожиданий, глубину его памяти,
восприятие исторического опыта, и только на данном
микроуровне возможны исследования социального действия. Но такой подход требует и другого, по сравнению
с предшествующими парадигмами, способа презентации
исследования, предполагая возвращение истории к старым описательным формам изложения, вместо научного
объяснения.
И, наконец, рассуждая в связи с актором о новых практиках исследования, Б. Лепти говорит о необходимости
междисциплинарных альянсов. Но в отличие от предшествующих периодов, когда история последовательно переживала увлечение тематической спецификой то экономической теории, то демографии, то антропологии, теперь
речь идет о «парадигматических» союзах, когда смежные
науки объединены лишь общей моделью решения задачи.
И здесь необходимо найти баланс, чтобы не погрузиться в
самоизоляцию, но и не впасть в состояние «стихийной»
междисциплинарности образца 1960-х гг. [7].
В свете такого повышенного внимания к актору важным источником вдохновения и заимствований остается итальянская микроистория (во Франции о ней много
писал Жак Ревель), а также близкая ей по духу немецкая история повседневности. Микроистория показывает принципиально новую стратегию знания: в зависимости от уровня «приближения» исследователя меняется, по выражению Жака Ревеля, не просто размер
видимого объекта, но его форма и замысел [8. C. 19].
38
Идея специфической рациональности акторов, способных использовать в своих целях и трансформировать
социальный мир, проект «просопографии массы», понятие «исключительного нормального» (предложенное
Эдоардо Гренди, чтобы обозначить, что отдельный
яркий документ может быть более показательным, чем
статистическая серия) – вот темы и понятия, удаляющие исследование как от схем социальной макроистории, так и от истории ментальностей.
Однако поскольку в проекте микроистории внимание переносится на индивидов или малые группы, темы частной жизни, персонального и повседневного, личные стратегии, материал зачастую плохо поддается генерализации и с трудом сочетается с макроисторией.
В поисках возможностей сопряжения микро- и макроподходов поднимают вопрос о «шкалах анализа» в
истории. Проблема «реификации категорий» отражает
сложность перехода с уровня исследований самостоятельных социальных акторов к созданию и использованию предопределяющих категорий, пригодных для
анализа социальных макрогрупп. В целом, по мнению,
разделяемому многими французскими историками, социальная микроистория улучшает «связи между наблюдаемыми объектами», а отказ от субстанциональности
категорий приводит к необходимой в анализе контекстуализации и подвижности социальных объектов [10].
Еще один импульс в 1990-х гг. пришел в историографию в связи успешным развитием социологии науки, представленной именами Пьера Бурдьё, Жана-Клода Пассрона, Питера Бергера и Томаса Лукмана, уже
упомянутых Мишеля Каллона и Бруно Латура и ряда
других [6. С. 291−293]. В частности, из социологии интеллектуалов Пьера Бурдьё заимствуется способ анализа
легитимной культуры, ее поддержания и воспроизводства. Особенно важным является здесь понятие «символического насилия», которое выявляет, как «доминируемые» признают власть над собой господствующих групп.
Стремясь понять социальную специфику условий научного производства, метод Бурдье способствует повышению
общественной активности исследователя, призванной
обнажить нормы социальной и политической жизни. Необходимо показывать обществу всевозможные принуждения и «размывать» их, разрушая те идеологии, которые
представляют разнообразные проявления социального
насилия результатом экономической, технической или
природной неизбежности [11. C. 291−292]. Стратегии
исследования, намеченные Бруно Латуром и Мишелем
Каллоном, также выражают общую идею, согласно которой жизнь науки является безусловно социальной,
сконструированной и обговоренной акторами, в ней нет и
не может быть «чистого» беспристрастного исследования,
идущего неумолимой поступью прогресса и спрятанного
под видимостью вещей.
Некоторые историки оказались увлечены перспективой возврата к своим профессиональным основаниям. Отнюдь не позиционируя себя как социолог науки,
еще в 1986 г. Даниэль Рош озадачился проблемами
формирования профессионального сообщества и анализировал нормы его функционирования [11. C. 3−20].
Антуан Про в книге, предназначенной начинающим
историкам, предложил вернуться к определению оснований «ремесла» историка [12]. Арлетт Фарж в книге с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
характерным названием «Вкус к архиву» предложила
вновь отправляться в историческом исследовании от
источника, вырвав его из «прокрустова ложа» привычных концептуальных построений [13]. Жерар Нуарьель
в книге «О кризисе истории» уделил центральное место поколенческим факторам, ставкам власти, механизмам конкуренции в исторической науке, анализируя тройной аспект деятельности дисциплины – знания, памяти и
власти [14. С. 191−203], и предложил собственную версию развития «прагматической перспективы», но в русле
«прояснения повседневных профессиональных практик»
[15. C. 191−203]. С его точки зрения, необходимо:
− перенести дискуссии с рассуждений об основаниях знания на другие аспекты исследования;
− развивая междисциплинарность, доказывать на
языке своей науки полезность произведенных заимствований;
− разным специалистам – чаще работать над коллективными проектами;
− создавать новые общности, но при этом четко
проговаривать всю последовательность необходимых действий – не только «что делать?», но и «как делать?», по
возможности избегая «революционных» заявлений.
Новое прочтение в традиции «социологии науки»
позитивистской историографии способствовало пересмотру доминировавшего в исторической науке негативного образа историков-методистов, сложившегося в традиции «Анналов». Так, Жерар Нуарьель склонен представлять развитие исторической науки, в период от
Шарля Сеньобоса до Марка Блока, рождением и вызреванием новой парадигмы в истории, основанной на
«критическом методе» и нормах воспроизводства в
университетской среде, созданных некогда поколением
«историзирующих» историков.
Самостоятельной и очень влиятельной сферой исследований, своего рода квинтэссенцией востребованной ныне политической истории, являются тесно взаимосвязанные темы исторической памяти и национальной идентичности. Их теоретическое осмысление связано, в первую
очередь, с одним из самых сильных проектов современной французской историографии – многотомным изданием «Места памяти», руководимый Пьером Нора [16].
Еще в 1978 г. Нора писал об усилении интереса в
обществе к проблемам исторической памяти, но подлинный «бум» мемориальных практик и «музеизации»
прошлого приходится на 1980−90-е гг.: «время поиска
истоков», генеалогии, год национального достояния, мания юбилеев, одержимость желанием «сохранить все».
Память превращается во влиятельную составляющую
коллективных репрезентаций.
Кризис «национального французского романа», созданного Э. Лависсом, хронологически проявился в утверждении после 1968 г. «альтернативных памятей» отдельных регионов, рабочих, «устной» истории, вызывая к жизни воспоминания «безымянных», забытых
или репрессированных групп, не оставивших письменных свидетельств, и формируя историю, «видимую
снизу». Косвенно в этой ревизии национального сознания и формирования «момента-памяти» участвовали и
«Анналы», длительное время пренебрегавшие в своей
программе национальными и политическими сюжетами.
Важной особенностью утверждения истории памяти стало ее превращение в важнейший компонент коллективных
репрезентаций группы, которые всегда зависят от нужд и
чаяний настоящего. В этом смысле любая история памяти
есть история использования прошлого в связанном с ним
настоящем. Данное обстоятельство и формирует цель «Мест
памяти»: поставить стихийное и пристрастное использование прошлого под контроль профессиональных историков.
При широком разнообразии тем, представленных в серии, понятием-матрицей здесь является «место памяти».
Проект замышлялся изначально как создание перечня мест,
где воплотилась национальная память, мест, вполне конкретных и вещественных, но также абстрактных и интеллектуально конструируемых, образующих совокупность
символических элементов памяти сообщества. С 1984 по
1992 г. такая направленность постепенно меняется, проект
можно представить уже не только как программу эмпирического исследования символических объектов, но и как
принципиально иной способ писать историю, приложимый
в пределе к любому историческому объекту, который Пьер
Нора и Марсель Гоше называют «символической историей
«во второй степени» [17. C. 24].
Эта символическая история особым образом осмысляет природу изучаемых объектов. Для Нора «Места памяти» не имеют соответствий с действительностью.
Или, скорее, они сами «являются собственными референтами, знаками, которые отсылают только к себе,
знаками в чистом состоянии». Франция «Мест памяти» −
это прежде всего реальность символическая, так же как
и май 1968 г. для Нора есть «только чисто символическая результирующая» легендарного всех революций.
Уточняя свою концепцию символического, Нора
поясняет: «Место памяти предполагает стыковку двух
порядков реальности: реальности осязаемой и уловимой, иногда материальной и реальности чисто символической, носительницы истории». Символическое – это
не дополнительный этаж к классическим подразделениям экономики, социального и ментального, поскольку любая реальность всегда символична. Эта концепция исторического объекта выходит на историю не событий самих по себе, но на историю «постоянного использования событий и злоупотребления ими» в меняющемся настоящем, историю «во второй степени».
История «момента-памяти», с точки зрения Нора,
передает и новый возраст самого исторического сознания, отражая смену режима историчности – связи социального со временем. Кризис национального мифа
спровоцировал разрыв преемственности исторического
времени, которое ранее выражало понятие прогресса.
История «в первой степени» (позитивистская) отдавала
себе отчет в этой преемственности. Ныне же единство
прошлого, настоящего и будущего раскололось. Будущее стало непредсказуемым и неукротимым, «бесконечно открытым, и в то же время без перспектив».
Нора возвращается в конце «Мест памяти» к классической оппозиции между памятью, обладающей силой формировать или, напротив, деформировать идентичности, и историей, призвание которой – объективно анализировать и
обобщать. Провозглашая естественность связи между памятью и идентичностью, автор предлагает представить память
«в прозе истории», преодолевая кризис национальной идентичности. Формулировка Нора по этому поводу удивитель39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
но назидательна: от историков требуется «адаптироваться к
перестройке национального чувства, которое «диктует непреложно возвращение к национальному». Собственно,
именно этот момент проекта подвергается наибольшей критике: по сути, отталкиваясь от утратившего силу «французского национального романа», Нора предлагает продолжить
его традицию сакрализации нации, при этом переоценивая
степень дробности национальной памяти и игнорируя ее
государственные, «республиканские» основания.
Эта трансформация национального сознания усилиями истории, одновременно констатируемая и желаемая, формулируется Нора одной фразой: переход от
агрессивного национализма XIX в. к «национализму
влюбленному», к «усилению нации без национализма».
Нора связывает этот главный поворот коллективного
сознания с экономическими, политическими и социальными изменениями в стране «второй французской революции»: потерей колониальных владений, началом
экономического кризиса, утратой крестьянских и христианских традиций, которых во Франции придерживались дольше, чем в большинстве других стран, истощением старого «рабочего» мира и революционной
идеи, двойным ослаблением голлизма и коммунизма,
переходом от большой государственной и империалистической мощи к средней демократической.
Симптомом формирования нового национального
сознания для Нора становится переход, начиная с середины 1970-х гг., от национального к «унаследованному». Эволюция юбилеев исторических дат во Франции
выявляет утверждение мемориальной модели управления прошлым вместо модели исторической.
Марсель Гоше в этом отношении значительно менее
оптимистичен. Он сомневается в существовании под-
линных разрывов в истории, полагая, что текущий критический момент эволюции, которые вызваны расширением объекта и источников истории [17. C. 24]. Более
того, «кризис» потрясает сейчас не основы определенной профессии, но столпы западной цивилизации в целом. В своей «политической истории религиозного»
Гоше выстраивает вектор становления современной демократии как процесс «выхода из религии», энтропию
прежнего строя мысли, износ верований и понятий, образование нового типа скептицизма и делегитимации
власти. Неумолимая логика потери сакральных оснований ведет к современному обществу рынка, где существует культ Индивида и его Прав, но нет ни одной
подлинной причины для сохранения прочных коллективных связей, кроме идеологического и технократического давления «агонизирующей демократии», давно
забывшей принцип правоты большинства.
Суммируя вышесказанное, можно констатировать,
что полного единства позиций по поводу приоритетов
профессии и будущего гуманитарных наук у французских историков нет. Можно диагностировать лишь бóльшую чувствительность сообщества историков к эпистемологическим дискуссиям, но при этом – без подмены
существа собственной профессии философией. Кроме
того, при всем внимании к теоретическим аспектам
способов исторического производства, верификации и
процедур письма, сохраняется стремление к максимальной артикуляции и прозрачности как дискурсов, так
и техник исследования с четким обозначием границ
метода и без экспансионистских детерминистических
устремлений «объяснить все», что, безусловно, является новой чертой французской историографии последнего десятилетия.
ЛИТЕРАТУРА
1. Ginsbourg C. Signes, traces, pistes. Racines d’un paradigme de l’indice // Le Debat. 1980. № 6.
2. Stone L. Retour au recit ou reflexions sur une nouvelle vieille histoire // Le Debat. 1980. № 4.
3. Ricoeur P. Temps et recit. 3 tomes. Paris / Editions du Seuil, 1983−1985.
4. Chartier R. L’histoire culturelle // Revel J. et Wachtel N. Une école pour les sciences socials. Paris, 1996. P. 81. Annales ESC. 1988. № 2.
5. Lepetit B. (dir.) Les formes d'experience. Paris, 1995.
6. Benatouïl T. Le critique et le pragmatique en sociologie. Quelques principes du lecture // Annales HSS. 1999. № 2.
7. Lepetit B. L'histoire prend-elle les acteurs au sérieux? // EspacesTemp, Le temps réfléchi. № 59−61.
8. Revel J.(dir). Jeux d’echelles. La micro-analyse a l’experience. Paris, 1996. P. 19.
9. Charle Ch. Micro-histoire sociale et macro-histoire sociale. Quelques reflexions sur les effets des changements de methode depuis quinze ans en histoire sociale. Paris, 1993.
10. Коркюф Ф. Новые социологии. СПб., 2002.
11. Roche D. Les historiens aujourd’hui. Remarques pour un débat // Vingtième siècle. Revue d’histoire. 1986. № 12. P. 3−20.
12. Prost A. Douze leçons sur l'histoire. Paris, 1996.
13. Farge A. Le goût de l’archive. Paris, 1989.
14. Noiriel G. Sur la crise de l’histoire. Paris, 1996.
15. Nora P. Les lieux de memoire. Рaris, 1984−1992.
16. Nora Pierre. Comment écrire l’histoire de France, dans Les lieux de mémoire. T. III: Les France. Vol. 1: Conflits et partages. Paris, 1992. P. 24.
17. Gauchet M. L’élargissment de l’objet historique. Inquiètudes et certitudes d’histoire // Le Débat. 1999. № 103.
Статья представлена кафедрой истории Древнего мира, Средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного
университета, поступила в научную редакцию «Исторические науки» 14 ноября 2004 г.
40
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
№ 288
Сентябрь
2005
ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ И МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ
УДК 94/99 Г 95
Л.В. Чёрная
СКАНДИНАВСКАЯ ЖЕНЩИНА ЭПОХИ ВИКИНГОВ
Статья посвящена гендерному анализу скандинавского общества эпохи викингов, выявлению роли женщин, особенностей их
экономического, социального и правового положения. Сравнивается положение женщины в раннескандинавском, древнерусском и древнегреческом обществах.
Эпоха викингов (конец VIII – XI в.) стала одной из
самых ярких страниц в истории Северной Европы, во
многом определив её дальнейшее развитие и оказав
заметное влияние на остальную Европу. История норманнов неизменно притягивает внимание медиевистов и вызывает интерес как заповедник древних германских традиций. К настоящему времени раннесредневековая история североевропейских стран хорошо изучена, во что внесли огромный вклад отечественные специалисты. Однако остаётся значительное
число вопросов, которые не ставились ни в отечественных, ни в зарубежных исследованиях. Например,
положение и роль женщины в раннесредневековом
скандинавском обществе (исключение составляет ограниченное число статей, посвящённых узким вопросам правового положения женщины).
Гендерное исследование любого социума представляется нам значимым. Женщины численно составляют приблизительно половину любого общества, поэтому нельзя игнорировать особенности их мировосприятия, поведения. Положение женщины – важнейшая характеристика любого социума. Как справедливо утверждал Ш. Фурнье, которого часто цитировал
К. Маркс: «Общественный прогресс может быть точно измерен по общественному положению прекрасного пола» [1. Т. 32. С. 486]. Той же позиции придерживался Ф. Энгельс: «В каждом данном обществе степень эмансипации женщины есть естественное мерило общей эмансипации» [1. Т. 20. C. 270–271]. Особенно важен гендерный анализ при изучении обществ
на стадии перехода от позднеродового строя к государственному, ведь процессы генезиса индивидуальной семьи, частной собственности и государственности были тесно взаимосвязаны.
Разнообразные проблемы раннескандинавской истории рассматриваются по большей части на мужских
примерах (герои, конунги, бонды), а выводы распространяются на общество в целом. Такая экстраполяция выводов несколько однобока и обедняет общую
картину, хотя в известной степени справедлива для
патриархального общества. Скандинавский мир выделяется более высоким статусом и ролью женщины во
всех сферах жизни не только среди стадиально близких обществ, но прослеживается и в режиме «большого времени». В современных скандинавских странах
приняты специальные законы, охраняющие равноправие полов, в Швеции и Норвегии много женщин министров (12 из 22, 8 из 19 соответственно), в том числе министров обороны и иностранных дел (!), а также
половина членов шведского парламента.
В статье предпринята попытка определить роль женщин в скандинавском обществе раннего средневековья, выделить особенности их экономического, социального, правового положения, чем в какой-то мере
заполнить существующий в историографии пробел.
Основой исследования являются источники, фиксирующие события и явления эпохи викингов, часть
из которых восходит к предшествующему периоду, но
записанные в XII–XIII вв.: областные законы скандинавских стран, которые были записью обычного права, эпос, королевские саги и саги об исландцах.
Для более адекватного глубокого и полного выявления статусной специфики норманнских женщин
необходим сравнительно-исторический анализ скандинавского, древнерусского и древнегреческого обществ, что обусловлено их стадиальной близостью
(период перехода от поздней военной демократии к
государственности, включая первые века её существования). Древнерусская и скандинавская модели развития обладают большим сходством, греческий (полисный) вариант существенно от них отличался.
Высокий статус скандинавки был обусловлен прежде всего её значительной ролью в хозяйстве, в котором преобладало скотоводство. Женщины ухаживали
за скотом, значение их труда особенно возрастало в
период длительного стойлового содержания, а дойка
была только женской обязанностью. Велик был их
вклад в заготовку припасов, что было особенно важно
из-за длительных зим: сохранение и консервирование
продуктов (изготовление масла, сыра, колбас, копчение и др.), сбор дикоросов и птичьих яиц (особенно
на севере) и др. Важнейшей женской обязанностью
было прядение и ткачество, причём ткани служили не
только для домашних нужд, но выступали одним из
основных экспортных товаров. Женщины варили пиво − обязательный напиток не только на пирах, но и в
повседневной жизни. На них лежали и все традиционные женские обязанности по дому – готовка, уборка, стирка, уход за детьми [2. С. 26–27].
В соответствии со значительным вкладом в хозяйство
скандинавки обладали широкими имущественными правами. Они были наследницами отцов и матерей наряду с
сыновьями, могли наследовать братьям и другим родичам. Жена сохраняла права распоряжения своим имуществом (приданым, утренним даром, наследством): могла
его продавать, сдавать, сохраняла в неприкосновенности
после смерти мужа, развода или объявления его вне закона [3. С. 207–210, 219, 221, 236–237; 4. С. 137–140; 5.
С. 72]. В Древней Руси имущество супругов также было
раздельным, жена не разделяла материальной ответствен41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ности с мужем. Однако, как следует из пространной редакции «Русской правды», за разбой отвечал не только
мужчина, но и его семья (жена и дети), которые отдавались общиной «на поток и разграбление» (т.е. полную
конфискацию имущества и продажу в рабство) [6. С. 109].
Собственностью жены, которой она владела и распоряжалась, было её приданое, наследство, подарки [7. С. 105–
109]. Не ясно, что представляло собой древнерусское вено. Возможно, оно было аналогом «утреннего дара» –
значительной части имущества мужа, которую он преподносил молодой жене после первой ночи. Существовала традиция передачи части собственности по женской линии: от матери дочери, от свекрови невестке и
т.д. [7. С. 138].
Скандинавская женщина была полноправной хозяйкой в доме, с которой муж советовался по важным
делам. Часть обязанностей находилась только в её компетенции. Когда муж уезжал, жена становилась главой
усадьбы и самостоятельно управляла ею, как, например,
жена Эгиля Асгерд [5. С. 185]. Своей умелой хозяйке
Одиндисе муж поставил памятник: «Вовек не пребудет
в Хассмюру лучшая хозяйка, способная держать в руках всю ферму» [2. С. 26.]. Вдова опекала своих несовершеннолетних детей, управляла хозяйством и продолжала участвовать в его ведении даже после того,
как дети выросли. Вдова лендрманна Гюда вела хозяйство вместе со своим сыном Фрингейром [5].
По словам Снорри Стурлусона, знаменитого исландского историка XIII в., жене конунга полагалась
половина дружины, подобно богине Фрейе, которой
принадлежала половина всего небесного воинства,
состоявшего из павших в битве храбрых воинов. Эту
дружину королева должна была сама содержать, на
что ей причитались подати и налоги [8. С. 111]. Может быть, эта ситуация не было нормой, но появление
такого утверждения показательно. Королевы оказывали материальную и иную поддержку своим дружинникам, например Гуннхильд – Хруту и его племяннику Олаву Павлину [9. C. 286, 293, 294].
Законы защищали жизнь и честь скандинавской
женщины. Её убийство квалифицировалось как злодейство, т.е. не подлежало вергельду (материальное
возмещение) и каралось объявлением вне закона и
лишением всех прав [3. С. 206]. Согласно древнерусскому законодательству, за убийство женщины судили так же, как за убийство мужчины, а её вина была
половинной: 20 против 40 кун за убийство мужчины
[хотя существует другая интерпретация этой статьи:
вира была половинной в том случае, если женщина
была виновата (например, сама участвовала в потасовке)] [6. С. 116; 7. С. 141–142]. Скандинавка обладала миром (т.е. неприкосновенностью), не включалась в число тех, кому мстят [3. С. 206–207], и не несла ответственности за подстрекательство к мести и
убийству. Женщина в Древней Греции не имела такой
защиты: Орест убил мать Клитемнестру за подстрекательство Эгисфа к убийству своего отца Агамемнона
[10. С. 44]. Скандинавке платили большие суммы
возмещения за изнасилование (равные её вергельду),
оскорбление словом и делом (даже если оскорбит или
ударит муж), которые становились её собственностью, а не родных [3. С. 201, 203–204, 227; 4. С. 141–
42
142, 142–143, 155]. При этом женщина не несла полной ответственности за свои поступки: если она убила
мужчину, то отвечал её ближайший родственник-мужчина [3. C. 190]. Древнерусской женщине также полагались высокие суммы возмещения за изнасилование,
ложное обвинение в прелюбодеянии, побои со стороны чужого мужчины. За воровство она несла равную с
мужчиной ответственность [11. С. 261].
По скандинавским законам дети наследовали статус матери, если он был выше, чем у отца. Статус
мужчины повышался, когда он женился на женщине
более высокого рода, и снижался при более низком [3.
C. 219]. Согласно «Русской правде» мужчина, женившийся на рабыне без разрешения её господина, становился холопом, женщина же, связавшая свою жизнь с
мужчиной более низкого статуса, даже холопом, не умаляла своего социального статуса [6. С. 118; 7. С. 72–73].
В сагах наряду с именем отца всегда сообщается и
имя матери, а также имя жены. Иногда сыновей называют по матери, особенно в тех случаях, когда отец
умирал рано: сыновья Гуннхильд, сын Ингунн, сын
Халлы, дочь Гримы, дочь Катлы и т.д. Конунг Харальд Синезубый поставил рунный камень «в честь
отца своего Горма и матери Тюры» [12. С. 147]. При
перечислении детей всегда упоминаются дочери и
вкратце сообщается об их дальнейшей судьбе. Как и о
мальчиках, говорят, что дочери «подавали большие надежды», «были многообещающими». Быть отцом достойной дочери тоже счастье [13. С. 22].
В скандинавском обществе ценились не только физическая красота и благородное происхождение женщины, но и её ум, гордость, иногда даже заносчивость, решительность, практическая смётка и умения.
Все эти качества были социально значимы, поэтому
неизменно приводятся в сагах.
Когда девушку выдавали замуж, обязательно спрашивали её согласия, если она не соглашалась, то уговаривали. Женщина имела право развестись с мужем,
если считала того недостойным (как Вигдис с Тордом
Годди, потому что он отказался оказать помощь её
родичу, или Гудрун с Торвальдом, обвинившей его в
ношении женской одежды). Арабы же писали, что
скандинавская женщина просто может развестись,
когда пожелает [2. С. 27; 12. С. 137]. Согласно церковному уставу князя Ярослава наказывался беспричинный развод со стороны мужа, принуждение или
запрещение брака дочери, приведшее к самоубийству.
Об особом статусе женщины свидетельствует институт скандинавского наложничества. Знатный и
богатый мужчина часто заводил себе несколько наложниц более низкого происхождения, чем он сам.
Это было средством расширения связей наряду с женитьбой, которая предполагала равенство статусов. С
женщиной более низкого социального ранга заключался особый договор о наложничестве [14. С. 36],
придававший ей определённый юридический статус.
Положение женщины, ставшей наложницей влиятельного и богатого мужчины, повышалось как внутри семьи, так и в округе. Она была уважаемым членом
общества [14. С. 38]. Видимо, повышался и статус
рабыни, если она становилась наложницей господина.
Возможно, стать наложницей Харальда Прекрасноволо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сого было предложено Гюде, но она отказалась из-за его
недостаточного, по её мнению, могущества, это умалило
бы её статус [15. C. 43]. Браку иногда предпочитали наложничество, поскольку: «Лучше быть наложницей хорошего человека, чем замужем за плохим» [14. С. 37].
Наложницам могла даваться в управление часть владений. Дети наложниц входили в число наследников
наряду с законными детьми [14. C. 40]. Норвежские конунги Хакон Добрый и Магнус Добрый были сыновьями наложниц. Шведы предпочли Энунда – сына наложницы Олава Шведского – сыну его законной жены [16.
С. 240]. В Древней Руси «неофициальная жена» после
смерти мужчины могла предъявить права на часть его
наследства для себя и детей и получить свою долю [7.
С. 113]. Согласно «Русской правде» после смерти господина его дети от рабыни, как и она сама, получают
свободу [6. С. 116].
Скандинавки, как и мужчины, имели право устанавливать (совместно с мужчинами или самостоятельно) камни с руническими надписями в память об
умерших мужьях, сыновьях, дочерях и других родственниках [17. С. 129−130; 18. С. 48–49]. Это был
очень важный обычай, о котором говорит сам Высокий (Один) [19. Ст. 72]. Некоторые надписи были нетривиальны, например на камне, поставленном Рагнхильд: «В память о Гуннульве. Немногие среди рождённых лучше, чем он» [17. С. 130].
Женщин хоронили не менее пышно, чем мужчин.
Так, Брюнхильд велит:
Украсьте костер
коврами, щитами,
рабов положите
и яркие ткани;
пусть рядом со мной
сожжен будет конунг.
Будет конунг сожжен
рядом с моими
рабами в уборах
богатых и ярких;
двух ястребов
в головах положите,
тогда будет все
как должно исполнено [20. Ст. 66–67].
Пышность обряда при погребении женщины находит
подтверждение в археологических исследованиях. При
раскопках кургана в Осенберге было обнаружено богатейшее захоронение королевы небольшой области –
фюлька, предположительно принадлежавшее Асе, бабушке объединителя Норвегии Харальда Прекрасноволосого [2. С. 19, 22–23]. Датский конунг Горм Старый
устроил капище и воздвиг большой курган своей жене
Тюре, в котором позже похоронили и его самого [12.
С. 147–148]. В Дании, в окрестностях круглой крепости
Фюркат, было раскопано богатое женское погребение
второй половины X в., сопровождающий инвентарь
которого явно указывал на её занятия – она была колдуньей [21. С. 137–138] (что особенно показательно,
ведь формальное крещение Дании уже произошло).
В скандинавской мифологии асиньи, скандинавские богини высшего порядка, обладают большой силой и властью. Фрейе, богине любви и плодородия,
принадлежит половина воинов, павших в бою. В её
честь или в честь Фригг (жены Одина) назван день
недели. Асиньи Фригг и Гевьон знают судьбы всех
сущих, а Идунн хранит омолаживающие яблоки, которыми асы продлевают себе жизнь и молодость.
Хель – хозяйка преисподней и будет сражаться вместе
с мужчинами в день гибели богов. Богиня Ран и её дочери управляют морскими штормами. Валькирии,
воинственные девы с гордыми именами «Битва»,
«Сила», «Путы войска», «Молния» [22. Примечания.]
решают исход битвы (иногда даже вопреки воле Одина), а также кому из воинов умереть, а кому остаться
в живых. Такого нет в других мифологических системах. Первые мужчина и женщины, Аск и Эмбла, были
сотворены асами, богами норманнов, одновременно и
независимо друг от друга, что сильно отличается от
сугубо патриархального мифа Ветхого Завета, где Ева
сотворена из ребра Адама. Однако превосходство мужчин нашло мифологическое отражение: женщинам
был заказан путь в воинский рай – Вальхаллу, хотя
иногда женщина могла стать воительницей.
В древнегреческой мифологии даже наиболее самостоятельная богиня Афина всегда согласовывает
свои действия с отцом Зевсом. Символ бесправного
положения древнегреческой женщины – знаменитое
наказание Геры, которая осмелилась противиться супругу и была подвешена с привязанными к ногам наковальнями.
Ни в одной эпической традиции, кроме скандинавской, нет такого количества действующих по собственной воле героинь, а не просто не играющих самостоятельной роли статисток: это эддические Брюнхильд, Гудрун, Сигню, Свава, Сигрун, Сигдрива,
Гримхильд. Огромно количество женских образов и в
сагах об исландцах, где большинство женщин совершили какой-либо значимый поступок, часть из них
являются подлинными героинями саг, на описании
жизненного пути которых строится повествование,
(Гудрун дочь Освивра, Унн Мудрая, Ауд – жена Гисли) [9; 22]. Жены, матери, дочери, сёстры конунгов
оказывают большое влияние на их политику, на судьбы страны, и тем более на свою собственную.
Скандинавские (как и древнерусские) женщины
пировали вместе с мужчинами, причём знатные сидели на почётных местах в отличие, например, от древнегреческих, которые должны были оставаться на женской половине: Телемах отправляет появившуюся в
пиршественной палате мать Пенелопу «заниматься,
как должно, порядком хозяйства», заявляя, что «говорить – не женское дело» [24. С. 23]. Скандинавы же,
напротив, беседуют с женщинами, находя в этом большое удовольствие, и считают это нормой. Харальд
Гренландец беседует с Сигрид Гордой, Кьяртан – с Гудрун, дочерью Освивра, потом с сестрой конунга Олава
Трюггвасона, Гунлауг Змеиный Язык – с Хельгой Красавицей. В старости для знаменитого скальда Эгиля
Скаллагримсона наибольшим удовольствием было беседовать со своей племянницей Тордис [5. С. 249]. Более того, мужчины спрашивают совета у женщин и
следуют им: Один с Фригг [25. Ст. 1], Эйрик Кровавая
Секира с Гуннхильд [4; 15; 25], сыновья Олава Павлина со своей матерью Торгерд [9], Свейн, сын Кнуда
Могучего, правил Норвегией из-под руки своей матери
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Альвивы [16. С. 375], видимо, также обстояло дело с
сыновьями Гуннхильд. В качестве необычного случая
сообщается о том, что Хаскульд мало беседовал со своей женой Йорунн [9. С. 265]. В Киевской Руси мужья,
как из простонародья, так и великие князья, часто действовали «по слову с жёнами своими» [7. С. 89].
Существует много примеров, когда в честь женщин норманны слагали любовные песни, возвеличивавшие их красоту, нрав: будущий конунг Харальд
Суровый сложил длинную песнь в честь дочери Ярослава Елизаветы, Эгиль – висы в честь будущей жены
Асгерд. Выступать героиней песни было почётно и
поднимало рейтинг женщины в обществе, что очень
ценилось. Тормод скальд Чёрных Бровей попал в серьёзный переплёт, когда переделал песнь «Висы Чёрных бровей», посвящённую своей бывшей возлюбленной Торберг Чёрная Бровь, для новой – Тордис,
дочери Гримы, и был вынужден восстановить первоначальный вариант [27. С. 149–151]. Глава арабской
дипломатической миссии в Дании поэт Аль-Газал, повидимому, приобрёл большое расположение жены конунга тем, что посвятил ей стихи [12. С. 136–137].
Среди скандинавов были распространены случаи,
когда мужчина мог пойти на многое ради женщины: на
подвиг, на разрыв дружеских связей, оставить привычные занятия. Хрестоматийны примеры с Харальдом Суровым, свершившим множество подвигов, чтобы получить руку Елизаветы Ярославны, и Харальдом Прекрасноволосым [28], которого красавица Гюда подвигла на объединение Норвегии [15]. Альвир Хнува так
сильно любил Сольвейг, что бросил викингские походы [5. С. 64]. Болли, чтобы получить в жёны и удержать Гудрун, пошел на конфликт и даже убийство двоюродного брата и побратима Кьяртана – возлюбленного Гудрун, вместе с которым вырос [9. C. 355–375].
Для мужа смерть жены была большим горем, которое он не стеснялся выражать. В «Саге о Магнусе
Добром» приводится такой эпизод: муж оплакивал
свою жену, рыдая, бил себя в грудь, рвал волосы и
говорил, что лучше бы умер сам [29. С. 382]. После
смерти Хельги Красавицы её муж сложил вису:
Умерла сегодня
Добрая жена моя
На руках у мужа,
Богу жизнь вручила.
Без неё в живых мне
Тяжело остаться [13. С. 29].
Память об умершей хранили и чтили. Женам ставили мемориальные камни, например, конунг Горм –
«Тире, красе Дании» [12. С. 147].
Среди греков мужские слёзы по умершим, тем более по женщинам, считались недопустимыми – это
женский удел [24. С. 106–107].
Женщины у норманнов плакали очень редко и делали это непублично. Гудрун дочь Гьюки «слёз не лила», когда узнала о смерти братьев [30. Ст. 29]. Гудрун,
дочь Освивра, была тяжело поражена смертью Торкеля, однако перенесла её мужественно [9. С. 420]. Ауд
жена Гисли после убийства её брата Вестейна плачет
исключительно по ночам [23. XIV].
Скандинавки выступали в различных ипостасях:
хозяйки, главы рода (Унн Мудрая), организатора по44
ходов, путешествий, мести (Унн Мудрая, Торгерд,
Гуннхильд), подстрекательницы к мести, убийству
(Скади, Брюнхильд, Гудрун, Торгерд, Тюри, Сигрид
Гордая), мстительницы за родичей и за себя (Гудрун,
Ауд, Скьяльв, Сигню), правительницы, как правило,
теневой, (Гуннхильд, Альвива), заговорщицы (Гримхильд и Эмма), вдохновительницы на «большие дела», такие как завоевание страны (Гюда), помощницы,
защитницы и спасительницы (Астрид − пасынку Магнусу, Ауд и Вигдис − своим родичам, Тора − ярлу
Хакону), советчицы (Фригг, Гуннхильд), жрицы (Хлёдис, «ангел смерти» у Ибн-Фадлана), скальда-поэта
(Йорунн Дева Скальд) и, наконец, воительницы (Хервёр, валькирии).
Матери играли большую роль в воспитании детей,
особенно мальчиков: не меньше, чем отцы, они прививали сыновьям идеалы мужества, воинской доблести. Главным для них была не долгая (как для греческой Фетиды), а славная жизнь сыновей. Например,
Аста вырастила двух прославленных конунгов Олава
Святого и Харальда Сурового. Её первый муж Харальд Гренландец – отец Олава − погиб, когда сын
был ещё очень мал. Второй муж Сигурд Свинья, отец
Харальда, был поглощён хозяйственными заботами и
воспитывал сыновей в соответствии с собственными
пристрастиями. Мать взяла воспитание их доблести
на себя. Олав, уже подчинивший Норвегию, однажды
гостя у матери, наблюдая за младшим братом, сказал
Асте: «Из него, мать, ты, верно, вырастишь конунга», что было признанием её заслуг [16. С. 184,
216]. Мать не давала сыну забыть, что у него есть
долг отомстить за убитого отца или другого родича, более того, женщина могла пойти на рождение ребёнка только для того, чтобы был мститель, как, например Сигню или Люнгхейд [31. VII;
32. Ст. 10–11]. Роль древнерусской женщины в воспитании детей была значительной, статус матери в глазах детей был высоким. Мать почиталась, её советы
очень ценились уже взрослыми детьми [7. С. 95–98].
Женщины, как и мужчины, ревниво относились к
своему статусу. Они отказываются выходить замуж за
человека более низкого, чем они сами, происхождения (Сигрид Гордая, Астрид, сестра Олава Трюггвасона, Торгерд, дочь Торгейра). Скандинавке всегда должна быть оказана подобающая честь. Унн Мудрая разгневалась на брата Хельги за то, что он не оказал ей
подобающий приём. Гудрун оскорбилась, что почётное сиденье досталось не ей, а Хревне. Ингигерд, дочь
Олава Шведского требует подобающее ей приданое и
вено. Умирая, Брюнхильд отдает распоряжения, с каким богатством её должны похоронить.
Дух соперничества в женской среде был очень велик. Гудрун и Хревна из «Саги о людях из Лаксдаля»
соперничали за первенство в социальном статусе и в
сердце Кьяртана так же [9. С. 359–365], как эпические
Брюнхильд и Гудрун боролись за первенство и любовь Сигурда. Асгерд и Авхильд, мачеха и мать Магнуса Доброго спорили за наибольший почёт и первенство в его глазах. Первая – на основании того, что
много сделала для того, чтобы пасынок взошёл на
престол, вторая претендовала на превосходство как
мать [29. С. 382, 384].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Норманны открыто признавали, что женщина может быть сильнее духом, чем мужчина, как Вигдис –
жена Торда Годди и Аста – мать Олава Святого, превосходившая по решительности своего второго мужа
Сигурда Свинью [9. С. 276; 16. С. 184].
Торольв убил могущественного человека Халля за
то, что тот забрал себе весь совместный улов, так как
считал, что был опозорен при этом дележе. Он был
вынужден бежать и отправился к своей дальней родственнице Вигдис, о которой знал, «что Вигдис была
сильнее духом, чем её муж Торд». Вигдис признала
родство, сказала, что не будет уважать его меньше после того, что он делал, и согласилась ему помочь –
всю зиму прятала у себя в доме. Родич убитого, Ингьяльв Годи с Саудеяр договорился с Тордом Годди о
выдаче Торольва и заплатил ему. Но Вигдис помогла
Торольву бежать, отправив к родичам в Саудафелль в
сопровождении раба Асгаута, который «хорошо справился со своим делом и был честен». Ингьяльв потребовал свои деньги обратно. Вигдис потребовала от
Торда их вернуть, так как получил он их нечестным
путём. Торд ответил, что пусть будет по её воле. Она
взяла кошелёк, при виде которого у Ингьяльва засверкали глаза, «и ударила им его по носу так, что сразу
же на землю потекла кровь. При этом она сказала ему
много презрительных слов, а также, что он никогда
больше не получит этих денег и велела ему убираться.
Ингьяльв увидел, что для него лучше всего как можно
скорее убраться, и так он и сделал и не останавливался на своем пути, пока не достиг дома, и был не
очень-то доволен своим путешествием». Вернувшегося Асгаута Вигдис ласково встретила, дала ему свободу и отдала деньги Ингьяльва. Вигдис «не стала
скрывать своей враждебности к Торду и объявила, что
расходится с ним» [9. С. 274–281].
Аста, мать Олава Харальдсона, встретив вернувшегося сына, предложила ему погостить и распоряжаться её землёй и людьми. Её муж конунг Сигурд,
узнав о приезде пасынка, выразил опасение, что, связавшись с Олавом, можно попасть в большие неприятности. Когда Олав сообщил о своём замысле завоевания Норвегии, Сигурд сказал, что не хочет связывать себя никакими обязательствами, прежде чем не
заручится поддержкой других уппландских конунгов.
Аста сказала, что очень довольна своим сыном и ничего для него не пожалеет, заключив: «Я бы предпочла, чтобы ты стал конунгом над всей Норвегией, даже если бы ты прожил не больше, чем Олав, сын
Трюггви, чем чтобы ты был таким же конунгом, как
Сигурд Свинья, и дожил бы до глубокой старости»
[16. С. 182–184]. В противоположность скандинавке
греческая Фетида очень хотела, чтобы у её сына
Ахиллеса была долгая, пусть и бесславная жизнь.
Женщина могла быть врагом мужчины и добиться
его смерти: Гуннхильд, Мать конунгов была врагом
Эгиля Скаллагримсона, Сигрид Гордая – Олава Трюггвасона [4; 7].
Героическая гибель не являлась исключительно привилегией мужчины: Сигню из «Саги о Волсунгах» и Гудрун (в первоначальном варианте песни [31. С. 154]),
свершив месть, бросаются в пламя; Брюнхильд, добившись смерти Сигурда, убивает себя; Хервёр пала в битве.
По отношению к своей судьбе – важнейшей категории скандинавского мировоззрения [33] – женщины
так же, как и мужчины, выступали в качестве активного начала, а выражение «вскармливать (т.е. формировать) свою судьбу» применено именно к женщине –
Гудрун, дочери Гьюки.
Разительный контраст являет древнегреческая традиция, где женщина была приложением к мужчине.
Например, Елена Троянская переходила от одного
мужчины к другому, и никто не спрашивал её согласия: сначала её украл Тесей, затем выдали замуж за
Менелая, снова украл Парис, после его смерти перешла по наследству его брату, наконец, возвращена
Менелаю. Многочисленные любовницы Зевса не сами
выбирают его, они не смеют ему отказать. Доставшаяся Ахиллесу по жребию при разделе военной добычи Брисеида, которую ахейцы превратили в рабыню, убив мужа и родных, покорна своей участи и даже и не думает мстить. Клитемнестра, имевшая более
чем достаточно причин мстить Агамемнону (он убил
её первого мужа и ребёнка, принёс в жертву их общую дочь Ифигению), лишена самостоятельности и
действует по наущению соблазнившего её Эгисфа.
Рассмотрим теперь наиболее яркие судьбы нескольких женщин: эпическую Брюнхильд, королев Гуннхильд и Сигрид Гордую и героинь саг об исландцах
Унн Мудрую и Гудрун, дочь Освивра. Они принадлежат к разному времени и различным социальным
стратам, что позволяет обрисовать наиболее характерные черты положения и роли женщины в раннескандинавском обществе.
Брюнхильд была дочерью Будли конунга, в более
поздних версиях отождествлена с валькирией Сигдривой
(что, видимо, далеко не случайно и основано на сходстве
характеров этих героинь). Она обоснованно считала, что
при её происхождении, богатстве и выдающейся красоте
должна стать женой самого прославленного и доблестного конунга. Брюнхильд полюбила посватавшегося к ней
Сигурда, который победил дракона Фафнира и был настолько бесстрашен, что прошёл через окружавшее её
кольцо огня, и обещала стать его женой. Сигурд уехал и
прибыл к конунгу Гьюки, где, опоенный напитком забвения, позабыл Брюнхильд и свои клятвы и женился на дочери Гьюки – Гудрун, что стало результатом сложной
интриги, приписываемой Гримхильд – её матери. Затем
он помог Гуннару, брату Гудрун, получить Брюнхильд.
Поменявшись обличием с Гуннаром, Сигурд вновь прошёл через пламя. Когда Брюнхильд узнала об обмане, то
привычный мир для неё рухнул – умалён её статус, попраны её честь и достоинство, ведь она оказалась женой
не прославленного героя, а человека сомнительной доблести. Жизнь становится ей немила, она не ест и ни с кем
не разговаривает. Приходит в себя Брюнхильд, только
приняв решение отомстить, чтобы компенсировать социальное и личное унижение. Она подстрекает Гуннара
к убийству Сигурда, угрожая уйти от него вместе со
своим приданым, и говорит, что, убив Сигурда, Гуннар
над ним возвысится, следовательно, будет восстановлен
и её статус. Но свершённая месть не приносит удовлетворения, она вложила в неё всю себя, саморазрушилась
в её осуществлении и не имела сил жить дальше [34−37;
20]. Брюнхильд действительно любила Сигурда: «Один,
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
а не многие, был мне дорог, женщины дух не был изменчивым!» [20. Ст. 40]. Примечательна смерь Брюнхильд: самоубийство над телом того, кому она отомстила. Мотивом её решения было утверждение собственной
силы и смелости и намерение неслыханностью своего
поступка остаться в веках:
Сам убедится, −
Когда он услышит
О смерти моей, −
Не слабой была жена,
Если заживо в могилу идет
За мужем чужим, −
То будет месть за обиду мою! [20. Ст. 40–41].
Показательно, что в цикле песен о эддических Нифлунгах главным активным началом, приводящим в движение события, являются женщины: Гримхильд, Брюнхильд, Гудрун.
Гуннхильд – Мать конунгов − одна из самых выдающихся женщин, описанных не только в «Круге
земном» – знаменитой истории Норвегии с древнейших времён до 1177 г., но, может быть, и во всём корпусе раннесредневековых европейских источников.
«Женщина красивейшая, умная и сведущая в колдовстве. Она была сладкоречива, но очень коварна и жестока» [38. С. 67], а также злопамятна и мстительна (её
вражда к Эгилю длилась десятилетиями) [5]. Она была «настолько красивая, что такой никогда не видели», признались люди Эйрика, сына конунга Харальда, нашедшие её в хижине финнов, где она обучалась
ведовству. Гуннхильд хитростью помогла убить колдунов, пошла вместе с людьми Эйрика и стала его
женой [15. С. 59–60]. Она помогла мужу стать единоличным правителем Норвегии, активно вмешивалась
в дела управления страной [15. С. 65]. Братья Гуннхильд тоже слушались приказов сестры [5. С. 149].
Она была вынуждена покинуть Норвегию вместе с Эйриком и их детьми, когда его брат Хакон захватил
власть. Они перебралась в Англию, где у Эйрика были сложные отношения с английскими королями. После его смерти она принимает решение уехать из Нортумбрии с сыновьями [38. С. 68–70; 5. С. 195]. Когда
Харальд Серая шкура наконец пришёл к власти в
Норвегии, Гуннхильд ещё более активно вмешивается
в управление страной. «Её называли Матерью конунгов», а сыновей – «сыновьями Гуннхильд» [26. С. 87].
Она прилагала большие усилия для сохранения и укрепления власти сына и проявляла бóльшую политическую дальновидность, чем сам конунг: была инициатором убийства Сигвата, ярла Трандхейма и дяди
Харальда – конунга Трюггви, преследовала его жену
и их сына Олава [27. С. 87, 89–90; 8. С. 98–100].
Сигрид Гордая, дочь Скёглар-Тости – ещё одна незаурядная, властная и гордая женщина, которая оказывала
влияние на политику государей сразу двух стран – Дании и Швеции. «Сигрид была женщина мудрая и ей было дано многое предвидеть». Сигрид вышла замуж за
шведского конунга Эйрика Победоносного и рано овдовела. Страной правил их малолетний сын Олав. «У неё
было много больших поместий в Швеции» [8. С. 125,
126]. Однажды она заявила в беседе с Харальдом Гренландцем, конунгом Вестфольда, с которым она вместе
воспитывалась, «что не считает свои владения и свою
46
власть в Швеции меньшими, чем его власть и владения
в Норвегии». После чего конунг очень расстроился и
через некоторое время сделал ей предложение и получил отказ. Он приехал во второй раз с тем же и поплатился за свою дерзость вместе с конунгом Вессавальдом из Гардарики. Они были сожжены по приказу Сигрид вместе со своими людьми. Так она отучила мелких
конунгов свататься к себе, за что получила прозвище
«Гордая» [8. С. 126].
Приблизительно через год к Сигрид посватался Олав,
сын Трюггви, захвативший власть в Норвегии. Была заключена помолвка. Кольцо, которое он прислал ей в подарок, было с изъяном – под золотом оказалась медь.
Сигрид разгневалась и сказала, что Олав, раз обманув,
может обмануть её и во второй. При личной встрече
Олав потребовал от неё принять христианство. Сигрид
ответила, что не намерена отказываться от веры, которая
была раньше у неё и её родичей, но не возражает против
того, чтобы конунг верил в того бога, который ему нравится. Олав разорвал помолвку и ударил её перчаткой по
лицу. В ответ последовала угроза: «Это может привести
к твоей смерти» [8. С. 137]. С тех пор она стала злейшим
врагом норвежского конунга.
Через несколько лет Сигрид Гордая вышла замуж за
конунга датчан Свейна, что привело к складыванию датско-шведского союза [8. С. 154]. Сигрид всячески подстрекала мужа вступить в бой с Олавом Трюггвасоном и
добилась того, что конунг последовал её совету. В бою с
объединённым войском датчан, шведов и мятежных норвежцев под руководством ярла Эйрика (отца которого
Олав сверг) норвежский конунг погиб.
Унн Мудрая, дочь Кетиля Плосконосого, – одна из
первопоселенцев Исландии, от которой пошёл знаменитый род, героиня первой части «Саги о людях из
Лаксдаля». Она вместе со своим отцом и взрослыми
детьми была вынуждена бежать из Норвегии от притеснений Харальда Прекрасноволосого. Сначала они
попытались обосноваться в Шотландии. Через несколько лет, когда её сын Торгейр погиб и отец уже умер,
Унн решила, «что ей уже не удастся возвыситься в
этой стране», и приказала тайно построить и снарядить корабль и отплыла с большим добром и всеми
родичами в сопровождении многих именитых и знатных людей. «Люди полагают, что не было другого случая, чтобы женщина сумела спастись от такой грозной
опасности с таким большим богатством и столькими
спутниками. Уже из этого видно, что она сильно выделялась среди всех остальных женщин» [9. С. 255].
Сначала Унн отправилась на Оркнейские и Фарерские острова, где выдала замуж своих внучек за местных ярлов. Затем она объявила своим спутникам, что
собирается в Исландию. Унн отправилась к своему
брату Хельги (давно перебравшемуся в Исландию), но
тот не оказал ей подобающего приёма. Она разгневалась и поехала к другому брату – Бьярну, жившему в
другой части Исландии, который достойно её встретил, так как знал, «что его сестра любит пышность»
[9. С. 257–258]. Потом Унн «объездила все долины
Брейдафьорда и взяла себе столько земли, сколько хотела», и основала усадьбу Хвамм. Она решала все семейные дела, и ей принадлежало почётное сиденье
главы дома.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Выдав замуж ещё одну внучку, она посоветовала
внуку Олаву скорее жениться. Олав ответил так: «Это
ты хорошо сказала, но я намереваюсь взять только такую жену, которая не умалила бы ни твоего богатства,
ни твоей власти» [9. С. 261]. Унн устроила огромный
пир, который, как она полагала, будет её последним, и
позвала на него именитых людей со всех концов страны. Хотя она была уже очень стара и слаба, но продолжала держаться с подобающим достоинством и
очень злилась, когда домочадцы спрашивали о её здоровье. В день свадьбы гости говорили, «какая она еще
статная». На следующее утро её нашли мёртвой. Даже
в смерти Унн была величественна: она «сидела на постели, откинувшись на подушки». Великолепный свадебный пир превратился в пышную тризну по хозяйке.
«Люди восхищались тем, как Унн сохранила свое достоинство до дня смерти» [9. С. 262].
Гудрун, дочь Освивра, главная героиня «Саги о людях из Лаксдаля», считалась «первой по красоте и уму
среди женщин, выросших в Исландии. Гудрун была
благовоспитанной, и в то же время вся роскошь, которой окружали себя другие женщины, казалась детской
забавой по сравнению с великолепием Гудрун. Из всех
женщин она была самой искусной и красноречивой.
Она отличалась щедростью» [9. С. 319–320]. Ей было
суждено пережить четырёх мужей, о чём она узнала из
вещих снов, разгаданных Гестом [9. С. 320–324].
Первый раз её выдали замуж за Торвальда, который
не отличался высоким происхождение и не нравился
Гудрун, но обладал большим богатством. Условием
брачной сделки было то, что при разводе или смерти
Торвальда Гудрун в любом случае получит половину
его имущества, а также то, что он будет «покупать для
неё украшения, так что ни у одной из женщин, равных
ей по богатству, не будет лучших украшений». Жили
они плохо: Гудрун не любила Торкеля и намеренно обостряла ситуацию, требуя покупать новые украшения, что
грозило разорением хозяйства. Она решила развестись
после того, как в ответ на очередное требование Торвальд нанёс ей пощечину. Формальным предлогом для
развода стала сшитая Гудрун для Торвальда рубашка с
большим вырезом – женская одежда, ношение которой
считалось серьёзным нарушением этических норм и оскорблением супруги. Этот способ подсказал её друг –
Торд, сын Ингунн, которого Гудрун вскоре подвигла
развестись с женой. Гудрун и Торд поженились. Однако
их брак длился недолго, так как Торд утонул. Она вновь
стала завидной невестой и к тому же могла собой распоряжаться как вдова [9. С. 325–330].
Гудрун начинает встречаться и вести беседы с Кьяртаном, сыном Олава Павлина, одного из самых влиятельных людей Исландии. Между ними возникает глубокое чувство. Кьяртан внезапно решает отправиться в
Норвегию. Гудрун попросила позволить ей отправится
вместе с ним. Этим он загладил бы перед ней свою вину
за слишком быстрое решение. Кьяртан отвечает отказом, потому что братья Гудрун ещё малы, а отец стар, и
они лишились бы всякой помощи, если бы она уехала из
Исландии, но просит ждать его три года. Гудрун отвечает, что этого обещать не может [9. С. 343].
Побратим Кьяртана Болли, тоже страстно влюблённый в Гудрун, возвращается в Исландию раньше и скло-
няет её к браку, говоря, что Кьяртан в большой чести у
конунга Олава и много беседует с его сестрой и Олав
скорее выдаст её замуж, чем отпустит от себя Кьяртана.
Под давлением родных Гудрун согласилась [9. С. 355].
По возвращении между побратимами начинаются
постоянные столкновения. Кьяртану не остаётся ничего другого, как жениться на другой красавице – Хревне, отец которой богат, но менее знатен. Вскоре супруги привязались друг к другу. Кьяртан дарит жене
платок, затканный золотом, – большое сокровище, в
котором Хревна появилась на многолюдном пиру.
Вскоре платок выкрали, вероятно, по наущению Гудрун. На одном из пиров Кьяртан велел посадить свою
жену Хревну на почётное место, которое раньше всегда занимала Гудрун. Уязвлённая Гудрун стала подстрекать своих братьев и мужа убить Кьяртана и добивается своего [9. С. 359–374]. По возращении Болли
она говорит: «Большие дела мы совершили: я успела
напрясть пряжи на двенадцать локтей сукна, а ты
убил Кьяртана», и выражает радость, что «Хревна сегодня вечером не ляжет в постель смеясь». На слова
мужа: «Я подозреваю, что ты была бы менее опечалена, если бы на месте боя остался лежать я, а Кьяртан
сообщил бы тебе эту весть», Гудрун ответила так: «Не
принимай этого так, потому что велика моя благодарность тебе за этот поступок. Теперь я знаю, что ты не
станешь действовать против моего желания». Через
несколько лет Болли был убит братьями Кьяртана,
которых подвигла на месть их мать – Тордис, отправившаяся вместе с сыновьями, чтобы убедиться в
свершении мести [9. С. 375–376, 383–386].
Гудрун была в большой дружбе со Снорри Годи, одним из самых могущественных людей в Исландии, и во
всём пользовалась его поддержкой. Сам он сказал о ней
так: «По всему видно, Гудрун, что ты выдающаяся
женщина». Через несколько лет она организовала месть
за мужа, в чём её поддержал знатный херсир Торкель,
возглавивший отряд. Снорри не хотел, чтобы убили
братьев Кьяртана или их ближайших родственников,
которые были влиятельными людьми, но не решился
противодействовать, потому что, как сказал он Торкелю:
«Могущество Гудрун так велико, что она может победить нас обоих». Сам Торкель сделал Гудрун предложение и склонил к согласию такими словами: «У тебя великие помыслы Гудрун, и тебе не годился бы в мужья
какой-нибудь бедняк. Это не подходит твоей природе».
Гудрун дала согласие на брак, но чтобы уровнять себя с
более знатным Торкелем, настояла на том, что свадьбу
проведёт на свои деньги и запретила помогать, чем подчеркнула свой высокий статус и самостоятельность.
Торкель согласился: «Пусть будет по твоей воле» [9.
С. 410–420]. Однако и этот брак оказался непродолжительным – через несколько лет Торкель утонул. «Гудрун
была тяжело поражена смертью Торкеля, однако перенесла её мужественно». Так сбылись её вещие сны, разгаданные Гестом. В старости сын Болли спросил её, кого
из своих мужей она любила больше всего. Гудрун призналась, что Кьяртана – того, кому причинила наибольшее горе [9. С. 435].
На фоне судеб скандинавок особенно вопиющим
является описанный в «Повести временных лет» случай с Рогнедой – дочерью полоцкого князя Рогволода.
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К ней посватались Ярополк и Владимир. Отец предоставил право выбора дочери. Она отказала Владимиру
как «робитичу» (сыну ключницы – рабыни). Захватив
Полоцк, Владимир мстит за своё попранное социальное и мужское достоинство и делает это с максимально
возможным унижением для женщины. Он насильно
берёт Рогнеду в присутствии её пленённых родных и
затем казнит их на её глазах [39. С. 58–59]. В скандинавской традиции женщина побеждённого врага тоже
достаётся победителю, но о таком публичном унижении здесь нет и речи. Впоследствии Владимир не обращает внимания на Рогнеду, свою официальную жену и их сына, предпочитая ей женщин более низкого
происхождения, чем наносит новое оскорбление. После нескольких лет плена Рогнеда попыталась отомстить Владимиру, но неудачно. Она остаётся жива
только благодаря заступничеству сына Изяслава [40.
Гл. VII]. Скандинавки Скьяльв и Гудрун, дочери Железного Скёгги мстят сразу. Скьяльв это удалось: её
слуги повесили на собственном ожерелье конунга Агни, убийцу её отца и братьев. Месть Гудрун сорвалась. Однако согласно скандинавской традиции она
имела право на месть и нельзя убивать женщину, поэтому вопрос о смерти Гудрун даже не ставится, её
просто отпускают восвояси [41. С. 20; 8. С. 142].
Обрисовав основные черты социально-экономического, правового положения скандинавской женщины,
отношения к ней мужчины, можно сделать вывод о том,
что эпоха викингов породила не только храбрых мужчин,
на протяжении нескольких веков державших Европу в
страхе, но и незаурядных женщин, которые были активными членами общества, движущей силой многих «больших дел» и обладали широкими правами. Жёны и вдовы конунгов, хотя и не могли официально править, сами
объявлять войну и руководить походами, на практике
побуждали конунгов начать их, предоставить своих воинов, и даже снарядить собственный отряд.
Проблема положения и роли скандинавской женщины, поднятая в статье, освещена далеко не полностью и требует дальнейшего всестороннего изучения.
Особенно продуктивным, как нам представляется,
будет её углубленное рассмотрение в сравнительноисторическом аспекте с привлечением более широкого круга источников и новых объектов сравнения.
ЛИТЕРАТУРА
1. Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. М., 1955–1973. 2-е изд. Т. 1–39.
2. Викинги: набеги с севера. М., 1996.
3. Вестгёталаг. Старшая редакция // Из ранней истории шведского народа и государства: первые описания и законы. М., 1999.
4. Гуталаг // Из ранней истории шведского народа и государства: первые описания и законы. М., 1999.
5. Сага об Эгиле // Исландские саги. М., 1956. С. 61–252.
6. Русская правда Пространной редакции. Троицкий I список // Памятники русского права. М., 1952. С. 108–120.
7. Пушкарёва Н.Л. Женщины Древней Руси. М., 1989.
8. Сага об Олаве сыне Трюггви // Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1995. С. 97–166.
9. Сага о людях из Лаксдаля // Исландские саги. М., 1956. С. 253–440.
10. Губанов И.Б. Структура древнескандинавского общества по материалам саг // Скандинавские чтения 1998 года. СПб., 1999. С. 40–48.
11. Церковный устав князя Ярослава. Восточно-русская редакция краткая группа // Памятники русского права. М., 1952. С. 259–262.
12. Гуревич А.Я. Викинги // Избранные труды. Т. I. Древние германцы. Викинги. М.; СПб., 1999.
13. Сага о Гунлауге Змеином Языке // Исландские саги. М., 1956. С. 21–60.
14. Байок Дж. Наложницы и дочери в Исландии XIII века: Вальгерд Йонсдоттир и Сольвейг, Вигдис Гисльдоттир и Турид // Другие средние
века. К 75-летию А.Я. Гуревича. М.; СПб., 1999. С. 36–42.
15. Сага о Харальде Прекрасноволосом // Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1995. С. 42–66.
16. Сага об Олаве Святом // Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1995. С. 167–377.
17. Клиндт-Енсен О. Рунические камни – зеркало социальных отношений // Славяне и скандинавы. М., 1986. С. 129–130.
18. Херрман Й. Славяне и норманны в ранней истории балтийского региона // Славяне и скандинавы. М., 1986. С. 8–128.
19. Речи Высокого // Старшая Эдда. http: www.fbit.ru/myth/texty
20. Краткая песнь о Сигурде // Старшая Эдда. http: www.fbit.ru/myth/texty
21. Рёсдаль Э. Язычество, христианство, международные связи // Славяне и скандинавы. М., 1986. С. 134–139.
22. Видение Гюльвы. // Младшая Эдда. http: www.fbit.ru/myth/texty
23. Сага о Гисли. http: www.fbit.ru/myth/texty
24. Гомер. Одиссея. М., 1985.
25. Речи Вафтруднира // Старшая Эдда. http: www.fbit.ru/myth/texty
26. Сага о Харальде Серая Шкура // Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1995. С. 87–96.
27. Сага о названных братьях // Исландские саги. М., 2000. С. 118–202.
28. Сага о Харальде Суровом // Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1995. С. 402–463.
29. Сага о Магнусе Добром // Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1995. С. 378–401.
30. Гренландская песнь об Атли // Старшая Эдда. http: www.fbit.ru/myth/texty
31. Сага о Волсунгах. http: www.fbit.ru/myth/texty
32. Речи Регина // Старшая Эдда. http: www.fbit.ru/myth/texty
33. Гуревич А.Я. Диалектика судьбы у германцев и древних скандинавов // Понятие судьбы в контексте разных культур. М., 1994. С. 148–156.
34. Пророчество Грипира // Старшая Эдда. http: www.fbit.ru/myth/texty
35. Отрывок Песни о Сигурде // Старшая Эдда. http: www.fbit.ru/myth/texty
36. Первая Песнь о Гудрун // Старшая Эдда. http: www.fbit.ru/myth/texty
37. Поездка Брюнхильд в Хель // Старшая Эдда. http: www.fbit.ru/myth/texty
38. Сага о Хаконе Добром // Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1995. С. 67–86.
39. Повесть временных лет. Петрозаводск, 1991.
40. Соловьев С.М. История России с древнейших времён: В 15 т. Т. 1. Глава VII. М.: ИДДК, 2000 (PC CD).
41. Сага об Инглингах // Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1995. С. 11–37.
Статья представлена кафедрой истории Древнего мира, Средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета, поступила в научную редакцию «Исторические науки» 26 ноября 2004 г.
48
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК: ВВК 63.3; А 281
Г.Г. Супрыгина
КУЛЬТ МАТЕРИ В ТРЕТЬЕМ РЕЙХЕ, ЕГО СМЫСЛЫ И ПОСЛЕДСТВИЯ
В статье рассматриваются антифеминистские установки нацистов, которые повлияли на формирование реальной политики в
отношении женщин, в первую очередь женщин-матерей. Нацисты создавали культ матери, чтобы эксплуатировать природные
способности женщины, повысить рождаемость с целью увеличения числа солдат, рабочих для производства, переселенцев на
завоеванные восточные территории.
В национал-социалистическом движении Германии
уже на раннем этапе его развития были четко выражены антифеминистские установки, порой доходящие до
женофобии. В значительной мере они были обусловлены гендерным составом НСДАП и ее организаций. За
небольшим исключением движение состояло из мужчин, прошедших Первую мировую войну, приверженных фронтовому – мужскому братству. Это были выходцы из мелкобуржуазных слоев, рабочие, не обладающие высокой квалификацией и общей культурой, представители некоторых групп интеллигенции, не нашедшей своего места в послевоенной Германии. Многие из
них за годы войны утратили связи со своими родными,
приобрели весьма скептическое отношение к женщинам, в трудный послевоенный период не собирались
обременять себя семьями, довольствовались кратковременными связями с представительницами противоположного пола. Ряд высших руководителей НСДАП, в том
числе Гитлер, отличались неадекватным, порой патологическим отношением к женщинам, были отягощены комплексами. В идеологических пассажах НСДАП не нашлось места четким положениям о женщине. В программе национал-социалистов «25 пунктов», принятой
в 1921 г., ни один раздел не был посвящен проблемам
женщин, хотя они составляли большинство германского населения. Косвенным образом к ним относился
пункт 2 программы, призывавший государство позаботиться о здоровье нации, обеспечить защиту матери и
ребенка [1. S. 12].
До 1933 г. проблемы женщин никогда основательно
не обсуждались в НСДАП и в её отделениях. Геббельс,
выступая в 1934 г. перед членами фрауеншафта (Frauenschaft) − женского отделения в НСДАП, признавался, что в партии «не сложилось окончательного мнения
по поводу нового идеала женщины и семьи. Есть только точки зрения по этой теме, персональные взгляды
(ее руководителей), которые сочетают здравый смысл и
опыт из повседневной жизни». Уже после прихода нацистов к власти министр юстиции Франк находил такое
положение уязвимым, указывая, что «отсутствие контуров женского идеала нередко вызывает острые дискуссии в движении, порождая в нем признаки раскола».
Одна из исследовательниц гендерных отношений в нацистской Германии Д. Винклер заключает, что такая
неопределенность по «женскому вопросу» не была простым упущением руководителей НСДАП. Уточнение
позиций по вопросу о роли женщины в проектируемом
нацистами «народном сообществе» было не в интересах их вождей. Она указывает, что «чем неопределеннее и амбивалентнее были установки национал-социалистов, тем на большее число избирателей партия могла рассчитывать, тем шире был у нее диапазон маневра, исходя из потребностей будущего развития» (Цит.
по: [2. S. 28]).
Несмотря на отсутствие программных документов,
отношение нацистов к женщине вполне реконструируется по высказываниям, речам и трудам их вождей и
идеологов. В своем многостраничном труде «Майн
кампф» Гитлер лишь дважды обсуждает персон противоположного пола. В первом случае он подчеркивает
полезность женщины для «народного (арийского) государства», которая выражается в ее способности производить детей. Идеалом женщины, утверждает он, является «не добродетельная старая дева, а «бабы», которые в состоянии вновь и вновь давать миру мужчин».
Во втором случае он рассуждает о воспитании девочек,
которое обязательно должно формировать у них «стремление неизбежно стать матерью». Для этого, указывал
он, особое внимание следует уделять их физическому
развитию, а также воспитанию необходимых матери
душевных качеств и духовных ценностей. В «Майн
кампф» Гитлер предлагал присваивать новорожденным
девочкам только статус «принадлежащих государству»
и лишь после замужества наделять их полноправным
гражданством (Цит. по: [2. S. 29−30]).
В более поздних выступлениях фюрер демонстрировал традиционную для нацистов схему мышления,
которая исходила из постулата о параллельности миров
мужчины и женщины. Она проявлялась в таких его
высказываниях, как «мир мужчины – государство»,
«мир женщины – её муж, её семья, её дети, её дом» [3.
S. 554]. Иррационализмом веяло от утверждений Гитлера, что такой «порядок санкционирован самим Провидением», что подобное ограничение круга деятельности женщины «предопределено ей природой». (Цит. по:
[2. S. 30]). Устремляя взор в будущее, фюрер предрекал, что создаваемое НСДАП государство будет чисто
мужским, а женщине отведена в нем роль «спутницы»
или матери воина.
Крайне негативным отношением к женщинам был известен главный идеолог национал-социалистов А. Розенберг. В своей книге «Миф ХХ века» он воспроизводит верования, возникшие в Античности, о биполярности, противоположности мужского и женского начал.
Розенберг неоднократно выражал сомнение в том, что
женщины в какой-либо мере могут быть полезны национал-социалистскому движению. Ему принадлежит заявление, что эмансипация женщин состоит в «эмансипации их от эмансипации». Он вторил Гитлеру, предлагая «в государстве, основанном на союзе мужчин», использовать заложенную в женщине мистическую способность к самопожертвованию, которая «должна быть
поставлена на службу производящей молодую поросль
системе» (Цит. по: [2. S. 29]). Розенберг был одним из
самых ярых проповедников идеи о необходимости использовать женщин для постоянного «произрастания
народа», которая, в его интерпретации, как правило,
носила оттенок племенного подхода [4. S. 90]. Не слу49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чайно в конце 1920 – начале 30-х гг. политические противники НСДАП, прежде всего социал-демократы и
коммунисты, пародировали нацистов, выпуская листовки, якобы, от их имени под лозунгами: «Сотню тысяч детей на одного производителя!», «Женщина – племенная кобыла Третьего рейха», «Вы – глупые козы:
картинки женского рая в Третьем рейхе» [2. S. 31].
Большинство идеологов и пропагандистов нацизма укрепляли в общественном сознании несколько ослабевшую
в эпоху индустриализации установку о том, что в соотношении полов мужчины представляют элитарную часть
германского общества. Опираясь на социал-дарвинистские
«учения», они утверждали, что интеллектуальные возможности женщины ограничены, что она не может овладеть
сложной техникой и быть полезна в науке. Она в состоянии
якобы выполнять только монотонную, механическую работу, поэтому ей можно доверить однотипные операции в
поточных процессах. Участие женщин в политике, по их
мнению, являлось даже опасным в связи с неспособностью
женщин противопоставить разум чувству. Неслучайно на
Генеральном собрании НСДАП в 1921 г. без единого возражения была принята никогда не нарушавшаяся резолюция о том, что женщины не могут входить в руководящие
органы партии. До 1933 г. нацисты не стремились привлекать женщин в члены НСДАП, а только в ее вспомогательные организации. Несмотря на то что число членов в головном объединении женских союзов − фрауенверке (Frauenwerk), созданном нацистами в 1934 г., к началу 1940-х гг.
достигло 6,7 млн членов, его политику всегда определяли
только мужчины. Возглавлявшая же его до последних дней
Третьего рейха С. Шольтц-Клинк, которая отличалась исключительной преданностью национал-социализму, всегда лишь выполняла волю фюрера и других вождей режима, но при этом никогда не была допущена в состав
ближайшего окружения Гитлера, не относилась к числу
представительниц «женской элиты» нацистов.
Эти антифеминистские установки предопределили характер реальной политики нацистов по отношению к
женщинам после их прихода к власти. С первых недель
своего правления, применяя ретроградные методы, они
стали обеспечивать за их счет решение насущных проблем режима, создавая одновременно впечатление «революционного» переосмысления роли женщины в проектируемом им обществе «народного сообщества». Нацистские идеологи использовали в пропаганде реальные факты эпохи империи и Веймарской республики, в период
которых в связи с индустриализацией, потребностями
Первой мировой войны, а затем тяжелой послевоенной
ситуацией, финансовыми трудностями, связанными с выплатой Германией репараций, возрастала доля женщин,
вовлеченных в народное хозяйство. В 1928 г. она составляла 34 % трудящихся страны. Многие работающие женщины действительно тяготились своим положением, поскольку им приходилось включаться в производственные
отношения индустриального общества, часто приобретающие конкурентный характер, испытывать сверхперегрузки, так как большинство германских мужей традиционно не оказывали своим женам помощи в домашнем
хозяйстве и в воспитании детей.
В течение 12-летнего существования национал-социалистской диктатуры гитлеровцы избегали принимать какие-либо законы и постановления, которые явно
50
дискриминировали бы женщину по половому признаку. В большинстве случаев они старались косвенным
образом повлиять на женскую часть населения, чтобы
создавалось впечатление, что они делают самостоятельный и добровольный выбор, поддерживая курс, предложенный авторитарной властью. Примером такой манипуляции сознанием и поведением женщин нацистской Германии является кампания по ликвидации
«двойной занятости». Гитлеровцам приходилось учитывать, что в предвыборных кампаниях конца 1920 –
начала 30-х гг. они гарантировали женщинам рабочие
места. В действительности же они были настроены
против женской занятости по двум причинам. Вопервых, за счет женщин они стремились решить одну
из острых социальных проблем – снизить массовую
безработицу (свыше 6 млн человек в начале 1933 г.),
которая порождала напряженность в обществе и препятствовала его консолидации с властью. Нацисты намеревались в первую очередь обеспечить работой мужчин за счет освобождения мест, занятых женщинами [4.
S. 235]. Во-вторых, гитлеровцы, как уже отмечалось,
намеревались решить задачу повышения рождаемости
для увеличения в будущем численности вермахта, умножения рабочих рук и пополнения молодежью отрядов переселенцев для колонизации территорий, которые планировалось завоевать в Восточной Европе и
СССР. Одно из официальных изданий нацистов − газета «Фёлькише беобахтер» писала в апреле 1933 г., рассматривая в исторической ретроспективе демографическое развитие Германии: «Рука об руку с атрофией рождаемости идет мощное постарение немецкого народа.
…Это означает, что в грядущие десятилетия мы столкнемся с увеличением втрое нетрудоспособных, старых
групп населения». Нацистский листок сетовал по этому
поводу: «Главная причина все возрастающей боязни
деторождения коренится в одностороннем материалистическом жизненном настрое и связанной с ним
сверхэмансипацией женщин, которую в течение десятилетий внедряли либералы и материалисты, особенно
в городские слои населения. Женщины привыкли видеть в данной им природой миссии материнства одну
лишь тягость и жертвенность, вместо того чтобы воспринимать ее как свою первейшую задачу» [5. S. 15].
Чтобы переломить эту тенденцию в демографическом развитии и найти рабочие места для мужчин, 1 июня 1933 г. нацистское правительство приняло «Закон об
уменьшении безработицы». Он устанавливал, что молодые люди, вступающие в брак, могут получить от
государства Третьего рейха почти беспроцентную ссуду в 600−1000 рейхсмарок, которая выдавалась на приобретение мебели, домашней утвари и пр. Так называемая «брачная ссуда» составляла от половины до двух
третей годового дохода молодого рабочего или служащего и помогала молодой семье решить наиболее насущные проблемы. Ежемесячно молодая семья должна
была возвращать государству всего 1 % от размера ссуды, что составляло 6−10 рейхсмарок. Среди условий
получения ссуды значилось, что еще до заключения
брака молодая женщина должна отказаться от своего
рабочего места и не претендовать на занятость, пока ее
работающий муж не выплатит ссуду. Это предписание
теряло силу лишь в случае утраты молодым мужем ра-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
боты. Германский исследователь В. Шнейдер характеризует этот закон как «искусный шахматный ход, вдохнувший жизнь в исконную профессию женщины – материнство» [5. S. 16]. Скрытой целью этого закона являлось стимулирование рождаемости. Появление каждого новорожденного в молодой семье влекло за собой
погашение 25 % ссуды. Таким образом, наличие четверых детей освобождало родителей от платежей. В
1933−1937 гг. было выплачено 800 тыс. «брачных пособий в 500−600 рейхсмарок [3. S. 112]. Эти «ссуды» выдавались правительством до марта 1943 г. В целом на них
было израсходовано около 2 млрд рейхсмарок [6. S. 69].
Следует отметить, что при проведении этой кампании нацистское правительство избегало оказывать грубый административный нажим на работниц и женщинслужащих, опасаясь недовольства трудовых слоев, которое могло затруднить их идентификацию с режимом.
Более жесткий курс был взят нацистами в отношении
более образованной части женщин, занятой в сфере интеллектуального труда. Уже в 1933 г. из государственного аппарата, сферы юстиции, медицины были уволены
большинство замужних женщин, а в 1934 г. издан указ
об увольнении остальных. Женщинам, занимавшим руководящие посты в системе образования, было предписано передать их мужчинам. В университетах для девушек была введена 10%-я квота. Тем не менее проводимая кампания помогала создать впечатление у части общества, что нацистское руководство приступило к решению проблем женщин, освобождая их от перегрузок,
возникающих в результате совмещение работы на предприятии или в учреждении и в домашнем хозяйстве.
Методы социальной помощи неоднократно применялись
и в дальнейшем, чтобы продемонстрировать массам преимущества нацистского режима в сравнении с эпохой Веймарской республики, в которой она была сведена к минимум, успехи на пути продвижения к «народному сообществу». С 1936 г. нацистское государство приняло решение о
выплатах многодетным семьям, имеющим четверо и более
детей при условии, что их доход был меньше 185 рейхсмарок. С 1938 г. они были распространены на семьи с тремя детьми, а размер их был увеличен до 200 рейхсмарок. С
сентября 1938 г. были введены единовременные пособия
в 100 рейхсмарок семьям, имеющим не менее пятерых
детей. Одиноким женщинам и инвалидам пособия предоставлялись при наличии одного ребенка. С 1937 г. нацистские власти стали выдавать ссуды молодым семьям, в которых новобрачная не оставляла работы. Одной из причин такого решения являлась необходимость
выполнения четырехлетнего плана подготовки к войне,
принятого в 1936 г., что обусловило постепенное вовлечение женщин в промышленное, в том числе военное, производство. Статистика свидетельствует, что в
1936 г. в Германии появилось 5,5 млн рабочих мест для
женщин, в 1937 г. – 5,9 млн, в 1938 г. – 6,3 млн [3. S. 213].
Однако, поощряя с этого времени приток женщин в
производство, они осуществляли своеобразную селекцию и при найме на работу отдавали предпочтение
женщинам старших возрастов, с низкой фертильной
способностью. Нацисты надеялись на то, что сравнительно молодые женщины, оставшиеся в домашнем
хозяйстве, умножат число своих детей. В то же время
постепенный выход Германии из кризиса 1929−1933 гг.
и начавшийся во второй половине 30-х гг. экономический подъем дали им возможность увеличить средства,
выделяемые на поддержку семьи и деторождения. Подобного рода материальную помощь семьям оказывали
правительства большинства европейских стран, однако
в нацистской Германии она предназначалась лишь арийским семьям и при наличии положительной характеристики со стороны местных властей, которая подтверждала их приверженность режиму.
Пособия на детей помогали нацистской власти создавать культ матери, демонстрируя значимость ее функций
для государства. Cледует отметить, что кампания по ликвидации «двойной занятости» дала заметные результаты.
Наряду с другими факторами она привела к сокращению
безработицы: к концу 1933 г. число безработных с 6 млн
человек снизилось до 4,8 млн [4. S. 325]. Германские исследователи семьи в эпоху нацизма К. Мюльфельд и
Ф. Шёнвейс утверждают, что до третьего квартала 1937 г.
почти 823 тыс. дополнительных рабочих мест были
получены за счет женщин, освободивших свои рабочие
места. По данным больничных касс, доля рабочих мест
для мужчин в 1933–1937 гг. выросла на 47 %, для женщин – на 25 % [3. S. 213].
Политика по преодолению «двойной занятости» вызывала критику со стороны профсоюзных организаций,
представителей рабочих партий, руководительниц буржуазных и религиозных женских организаций, пока они
не были запрещены. Ее критиковали порой даже некоторые руководительницы нацистских организаций. Критика
оппонентов явилась побудительным мотивом для идеологов нацистского режима для развертывания массированной пропагандистской кампании, адресованной в первую
очередь женщинам Германии, которая не прекращалась
даже в годы Второй мировой войны. Официальная пропаганда стремилась реактуализировать архаичную установку, никогда не исчезавшую из общественного сознания,
которая рассматривала женщину только как мать, жену,
домашнюю работницу, жизненной сферой которой являются пресловутые «три К» − Kinder, Kuche, Kirche (дети,
кухня, церковь). Нацисты декларировали уже известные
истины о том, что они стремятся вернуть женщину к истокам истинно женского существования – к семье и детям. Пропаганда интенсивно создавала культ матери, призванный сформировать новую идентичность женщины, фокусом которой являлась установка на деторождение. В пропаганде использовались такие присущие германским женщинам качества, как любовь к детям, семье, патриотические
настроения, ожидание лучшего будущего Германии. Нацисты не сомневались, что они точно знают потребности женщин. Выступая на съезде НСДАП в 1934 г., Гитлер безапелляционно утверждал: «Главное, немецкие женщины хотят
быть супругами и матерями, они не хотят быть членами партии, как это пытаются внушить красные творцы народного
счастья. Они не стремятся на фабрики, в конторы и парламент. Их сердцу ближе родной дом, милый муж и стайка
счастливых ребятишек» [Цит. по: 3. S. 18].
Материнство трактовалось нацистской пропагандой
как выполнение долга перед нацией, участие женщин в
«битве за новорожденных» провозглашалось борьбой
за возрождение новой, сильной Германии [7. S. 514].
Акт деторождения женщины был приравнен к воинской повинности мужчин. Гитлеровские идеологи на51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
зывали его «народной» или «имперской службой матери» [4. S. 234]. Женщин уверяли, что через акт деторождения они участвуют в выполнении задач государственного масштаба. Нацисты формировали у женщин готовность принять требования авторитарного государства, табуировать собственные желания и стремления, отказаться от личных жизненных планов и переключиться на выполнение задач «народного сообщества». Порицалось стремление женщины руководствоваться своими чувствами, эмоциями, своей сексуальностью. Уход
в приватную жизнь, предпочтение «отношений между
двумя», т.е. сосредоточенность на отношениях любви либо нежелание молодоженов заводить детей, провозглашались антиобщественными. По оценке одного из германских исследователей семьи в эпоху нацизма Г. Луманна, авторитарная система требовала от каждого: «Делить свою жизнь с другим в рамках, прозрачных для
каждого. Интимность вдвоем едва ли возможна, во всяком случае, она не достойна поощрения и должна быть,
как можно скорее завершена» [3. S. 51].
Для нацистов была недопустима мысль, что в обществе Третьего рейха будет автономно существовать мир
женщины, «наполненный интимностью и эмоциональностью», который не находится под контролем и противоречит лозунгу НСДАП: «Германский народ является единой семьей». Нацистские власти считали подозрительной женщину, рассматривающую индивидуальность как важную характеристику «качества жизни», как моральную и социальную норму поведения.
По их мнению, индивидуальность обладала «разлагающим свойством», являлась порождением «еврейсколиберального мировоззрения», способствовавшего «народническому упадку» (dem völkischen Niedergang) [3.
S. 50]. Исключалось даже свободное проявление женщиной своей природной сексуальности, она непременно должна была направляться на «производство детей».
Ненависть властей вызывали женщины-маргиналки, которые не проявили стремления следовать призывам
представителей режима быть примерной матерью и домашней хозяйкой. Вскоре после прихода нацистов к
власти проститутки, наркоманки, лесбиянки были объявлены «асоциальными элементами» и наряду с евреями, цыганами и политическими противниками режима
были приравнены к «врагам народа». Большинство их
оказались в концентрационных лагерях.
Официальный идеал рассматривал женщину-мать
только в контексте таких понятий, как «раса», «народ»,
«нация» [7. S. 514]. В комментарии к семейному праву,
изданному в 1938 г., значилось: «Брак в первую очередь служит не персональному счастью, а выполнению
стоящих перед “народным сообществом” обязанностей» [3. S. 50]. Одной из них являлось участие женщин
в увеличении «арийского генофонда нации». В качестве эталона провозглашалась семья, имеющая не менее
четырех детей. Расово-политическое ведомство НСДАП
разработало для мужчин Третьего рейха в ноябре 1934 г.
«10 принципов выбора жены». В них дана жесткая установка мужчине искать женщину, наиболее способную к материнству. Она должна быть «арийского» либо «нордического» происхождения, не иметь «ущербных» в расовом отношении предков. Избранница
должна представить результаты медицинского иссле52
дования на предмет пригодности к браку, т.е. быть отменно здоровой. Будущая жена должна быть подготовлена не к роли «подруги в играх», а к роли «спутницы
жизни», стремиться к замужеству, желать как можно
больше детей, потому что брак – это длительный союз,
и его смысл – ребенок и взращивание наследников [10.
S. 57]. В пропаганде «четырехдетной» семьи использовались ссылки на видных немецких ученых, политиков,
представителей творческой интеллигенции, которые происходили из многодетных семей и «которые не появились
бы на свет в рамках ныне господствующей и должной
быть уничтоженной «двухдетной» семьи. Адепты большой семьи утверждали, что «эгоизм» родителей, планирующих небольшой «приплод», наносит ущерб народу,
расе, подрывает конкурентоспособность и гарантии на
будущее Германии. Нередко в пропагандистских пассажах нацистских идеологов отказ от установки на постоянное деторождение трактовался как «предательство народа», решение о числе детей в семье выступало верификацией наличия или отсутствия у женщины и мужчины
«истинного народнического самосознания» [6. S. 97]. В
нацистской Германии был принят закон, разрешающий
развод по ходатайству мужа, если его жена по каким-то
личным причинам не хотела рожать детей.
Типичной для эпохи нацизма была книга Иоганны
Харер «Германская мать и ее первый ребенок», появившаяся в 1934 г. Автор сетовала, что в 1931 г. число
новорожденных в Германии было почти в полтора раза
меньше, чем в Польше, которая почти вдвое уступала
ей в размерах территории. Она провозглашала: «Спасение нации и расы находится в руках женщин… Каждая
женщина может себе представить, куда судьба приведет германский народ, если нам не удастся обеспечить
решающий перелом… Германия – сегодня постаревшая, переполненная стариками, находится на пути к вымиранию, вновь должна стать страной молодых людей,
богатой детьми. Статистика утверждает, что для сохранения нынешнего числа немецкого народа из каждой
семьи должно выйти по четыре ребенка. Любой ценой
нужно преодолеть время семей с двумя, одним ребёнком, бездетных… На нас, женщин, возложена настоятельная древняя и вечно новая задача: подарить детей
семье, народу, расе» [8. S. 178]. В стране развернулась
кампания, призывающая каждую женщину фертильного возраста, даже незамужнюю, включиться в «битву за
рождаемость», «подарить ребенка» фюреру. В Германии в первой половине 1930-х гг. повсюду можно было
встретить плакаты с изображением матери с детьми и
лозунгом: «Ты принадлежишь фюреру!» Кампания по
повышению деторождения дала старт политике эксплуатации природных, физических возможностей
женщины для поставки рабочих рук и солдат вермахта
рейху, превращения ее в «чрево нации», в «детородящую машину». Чтобы стимулировать пополнение фонда арийской крови, нацистское правительство бесцеремонно вторгалось в интимную сферу взаимоотношений
женщины и мужчины. Так, радикально было изменено
законодательство Веймарской республики, регулировавшее прерывание беременности. Арийской женщине
эта операция была запрещена под угрозой наказания. В
1943 г. смертные приговоры были вынесены двум женщинам, сделавшим аборт. [9. С. 351].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Наряду с увеличением рождаемости перед женщиной была поставлена задача производства «расово чистых», т.е. безупречных в расовом отношении детей. С
этой целью германской девушке и женщине вменялось
в обязанность следить за своим здоровьем, заниматься
физкультурой и спортом, поддерживать чистоту «тела
и души», ответственно относиться к вынашиванию ребенка и регулярно посещать врача. В июле 1933 г. был
принят «Закон о предотвращении наследственных болезней у новорожденных». Он предусматривал стерилизацию женщин (и мужчин), которые были больны
шизофренией, слабоумием, маниакально-депрессивным
психозом, эпилепсией, хореей, были наследственно
слепы или глухи и др. Стерилизация осуществлялась
по просьбе самой больной женщины либо ее официального опекуна. Позднее в число подлежащих стерилизации были включены алкоголики. Закон позволял
провести операцию против воли больной, в случае ее
сопротивления применялось полицейское принуждение
[5. S. 36]. На основании этого закона уже в 1934 г. было
стерилизовано почти 85 тыс. женщин. 70 оперативных вмешательств закончились смертельным исходом [3. S. 173].
Этот закон содержал положение о возможности принудительного развода супругов, отягощенных наследственными болезнями. Степень строгости этого законодательства дает возможность представить факт о том, что
Труде Мор, руководительнице Союза германских девушек в 1933−1937 гг., вместе с ее женихом оберштурмфюрером СС Бюркнером с большим трудом удалось
преодолеть препятствия на пути к браку вследствие того,
что она была близорука.
В 1935 г. были приняты так называемые нюрнбергские законы «О гражданах рейха» и «О защите немецкой
крови и чести». Первый гласил, что гражданином рейха
признается только подданный государства германской
или родственной крови. Второй в целях сохранения «чистоты» немецкой нации запрещал браки и интимные связи
между евреями и гражданами Германии. Нарушители
карались денежными штрафами и заключением в тюрьму.
Немецким женщинам, состоявшим в браке с неарийцами,
настоятельно рекомендовался развод. Для них было допустимо прерывание беременности. Женщин, вступивших в
интимные отношения с евреями, подвергали публичному
поруганию. В сопровождении штурмовиков или эссесовцев их выставляли в общественных местах с позорящими
надписями на груди.
Создавая культ матери, нацисты отказались от публичных антифеминистских высказываний, указаний на
разного рода несовершенства женщин, присущих им якобы от природы. В то же время, как и до прихода к власти,
они тщательно избегали постановки вопроса о равноправии женщин. Зато рефреном в гитлеровской пропаганде
звучали тезисы о «равноценности» мужчин и женщин,
уверения, что нацистская власть восстановила значимость
женщины как матери, девальвированной в эпоху индустриализации. Показательным является в этом отношении
заявление министра пропаганды Й. Геббельса, сделанное
им на открытии выставки о женщине в марте 1933 г., которое в 30-е гг. получило большое распространение, способствуя созданию культа матери. В своей речи он заявил, что
выставка служит новому осмыслению сущности женщины.
Он провозгласил, что в дискуссии о женщине центральным
понятием отныне является не тезис о ее неполноценности,
а «инаковость ее ценности». Она заключается в том, что
«женщина занимает первое, лучшее и соответствующее ей
место в семье, и возвышенной задачей, которую она может
исполнить, является дарение ею детей своей стране и своему народу, детей, которые продолжат род отца и род матери и будут залогом бессмертия нации. Женщина является
воспитательницей молодого поколения и тем самым носительницей залога будущего. И если семья представляет источник силы народа, женщина является ее ядром и ее динамичным центром. Свое высокое предназначение женщина может воплотить прежде всего в семье, браке и в материнстве» [3. S. 61].
Сообщения о многодетных матерях стали постоянными в средствах массовой информации. Радио и пресса именовали их «Великими богинями», идеалистически воспевали «муки родов», твердили, что германские
женщины показывают путь к «новой женственности»,
призывали женщин проявить еще более высокую степень самопожертвования. Культ матери создавался устройством официальных мероприятий, в которых центральное место занимало чествование многодетных матерей. Уже в декабре 1933 г. появилась такая почетная
форма поощрения «продуктивности» немецких матерей, как опекунство, покровительство со стороны представителей высшей нацистской элиты, включая имперского канцлера и президента, прусского министрапрезидента и вождей Третьего рейха. Первый конкурс
на получение опекунства самого Гитлера был проведен
уже в конце 1933 г. Заявки многодетных семей на опеку фюрера рассматривались в администрации рейхсканцлера. Для подачи заявки было необходимо поручительство местных властей, подтверждающих политическую лояльность и преданность многодетных матери и
отца режиму. В 1934 г. было подано уже около 6 тыс.
прошений от многодетных родителей о такой опеке. Из
них было удовлетворено несколько более 2,5 тыс. заявок
[3. S. 130]. Сами многодетные матери не получали какого-либо материального вознаграждения. Но на них распространялись льготы, аналогичные тем, которыми пользовались ветераны национал-социалистического движения, инвалиды Первой мировой войны, почетные
граждане рейха. В качестве льгот женщинам выделялись специально отведенные почетные места на официальные массовые празднества НСДАП и государства,
например, 30 января – день Третьего рейха, 9 ноября –
день памяти нацистов, павших во время пивного путча
1923 г., 20 апреля – день рождения Гитлера, 1 мая − день
«национального труда, день урожая, который проводился в начале октября и др. За многодетными матерями было закреплено право первоочередного доступа и
обращения к властям. Проводникам и кондукторам было дано указание гарантировать им места в железнодорожном и уличном транспорте [3. S. 128]. Была также
заведена книга почета германских матерей, которые
большим количеством детей обеспечивали будущее всего народа. Местные власти проявили различные инициативы поощрения больших семей. В Дармштадте нацистское руководство выдавало карточки для бесплатного посещения театров 1,5 тыс. матерям, имеющим 3
и более детей. Отметив, что маленькая квартира – причина маленькой семьи, нацистские власти ряда городов
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Германии для стимулирования рождаемости объявили одним из главных направлений социальной политики решение жилищной проблемы многодетных семей [9. С. 354].
В 1934 г. нацисты учредили день матери, который
отмечался 12 августа, в день рождения матери Гитлера –
Клары Гитлер, отменив перед этим введенный по решению II Интернационала Международный женский
день, популярный в среде трудящихся. В этот день,
чтобы создать впечатление национального единения,
одновременно по всей Германии проводились чествования женщин-матерей, особенно многодетных, выполнивших свою «материнскую повинность», «умноживших генофонд арийцев». В этот день в каждой школе
Третьего рейха проводились школьные праздники матери, в которых участвовало большинство учащихся.
12 августа 1938 г. в день матери для «поощрения воли
женщин к деторождению» был утвержден Почетный
крест германской матери трех степеней. Прообразом его
была аналогичная французская медаль. Он был украшен
надписью «Дитя облагораживает мать». Женщины, родившие и воспитавшие восьмерых детей, получали золотой крест, семерых – серебряный, шестерых – бронзовый.
Вручение его было ритуализировано и приближено к церемонии награждения военными орденами мужчин. В ней
принимали участие представители нацистской верхушки,
прессы, женских и молодежных организаций.
С целью повышения социального престижа рутинного труда женщин в домашнем хозяйстве идеологи
нацизма патетически называли женщин управительницами, «женским доменом государства». Чтобы рационализировать домашний труд, снизить уровень относительной автономности женщин-домохозяек, сплотить
их на базе идей «народного сообщества», нацисты создали разветвленную сеть материнских школ в Германии.
Решение об их создании было принято в мае 1934 г.
фрауенверком. В параграфе 1 Принципов имперской
службы материнства значилось, что «обучение материнству вводится по воле “народного сообщества” и в
связи с осознанием значения матери для народа и государства». План работы материнских школ предусматривал обучение женщин всем видам домоводства, правилам поведения во время беременности, уходу за новорожденными и детьми, за больными в семье. В разделе теоретического обучения план содержал такие темы,
как «Обучение матери в мировоззрении национал-социализма», «Задачи женщины-матери в новом государстве»,
«Женщина как воплощение народничества», «Расовое учение и задачи матери». План материнских школ предполагал и религиозно-духовное воспитание женщины-матери.
Основными направлениями его являлись ознакомление с
проблемой брака в свете христианской религии, религиозного воспитания детей, передачи религиозных традиций в
каждом доме [5. S. 43−44]. В середине 30-х гг. в Германии
действовало 30 тыс. школ материнства.
Политика национал-социалистического режима по
повышению рождаемости дала свои результаты. В современной немецкой литературе существуют значительные расхождения в оценке результатов рождаемости.
Но, по поданным статистических ежегодников 1930−
1940-х гг., соотношение между числом браков, числом
новорожденных и числом выданных «брачных ссуд»
выглядит следующим образом [3. S. 289−292]:
54
Год
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
Число
браков,
тыс.
631,15
732,14
651,43
609,77
618,97
645,06
772,09
612.94
504,54
525,49
514,09
Число
новорожденных,
тыс.
959,97
1 182,79
1 263,98
1 278,58
1 275,21
1 348,53
1 407,50
1 402,04
1 308,37
1 056,19
1 124,72
Число
«брачных ссуд»,
тыс.
141,55
224,62
156,82
172,46
183,56
257,26
310,60
249,20
174,28
99,81
42,64
Эти данные показывают стимулирующее воздействие на рождаемость в нацистской Германии как «брачных пособий», так и пропагандистских усилий гитлеровских идеологов по созданию культа матери. Наивысший прирост рождаемости произошел в 1934 г., составив 222,82 тыс. Однако он был вызван не только
политикой нацистов в отношении женщин и семьи, но
и явился следствием выхода Германии из экономического кризиса, в период которого, по выражению социологов, накопились «отложенные рождения» из-за материальных трудностей семей и высокой безработицы.
До 1940 г. динамика роста рождаемости имела в целом
устойчивый характер, за исключением 1937 г., который
дал даже незначительное (3,37 тыс.) снижение числа рождений. Пик рождаемости приходится на 1938−1940 гг.,
что наряду с указанными фактами обусловлено также
экономическим подъемом в Германии, начавшимся в
1937 г. После 1940 г. наблюдается постепенное снижение
рождаемости, что, конечно, связано с начавшейся Второй
мировой войной. В то же время, по оценке М. Вингеля,
исследователя демографического развития Германии в
ХХ в., результаты нацистской политики по повышению
рождаемости имели относительный успех. Так, в частности, нацистам не удалось достичь целевого показателя в 225 детей на сто браков. В среднем в Германии в
1931−1935 гг. рождалось 218 детей на тысячу населения, в 1936−1945 гг. − всего 205 детей. Тем более нацистская Германия далеко отставала от показателей конца
XIX – начала XX в., которые рассматривались её руководством как образцовые: в 1900−1904 гг. на сто заключенных браков приходилось 393 ребенка.
В период национал-социалистической диктатуры заметно увеличилось, по сравнению с началом века, периодом Первой мировой войны и Веймарской республики, число семей, имеющих два ребенка, и незначительно – три ребенка. И наоборот, доля многодетных
семей, имеющих четырех и более детей, сократилась по
сравнению с первыми двумя десятилетиями ХХ в. в
два−три раза, а по сравнению с периодом после Первой
мировой войны − почти в полтора раза [3. S. 287]. Усилия нацистского режима по повышению «продуктивности» немецких женщин не смогли переломить тенденцию
к спаду рождаемости, наметившуюся в начале ХХ в. и
приведшую к угрожающему «постарению» населения
современных западных стран.
Большинство женщин Германии в той или иной мере
усвоили новые, сложившиеся в эпоху индустриализации
установки, направленные на эмансипацию женщин, учитывающие их потребности в личностном развитии. С
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
большей отдачей к призывам гитлеровского правительства повысить «плодовитость» в интересах «народного сообщества» отнеслись те женщины, которые вследствие
невысокого интеллектуального уровня, отсутствия мотиваций и волевых качеств оказались неконкурентоспособными в условиях индустриализации. Поэтому они восприняли те ориентированные на эксплуатацию их природного ресурса модели социального поведения, которые
им предложили нацисты. Ряд групп женского населения с
удовлетворением восприняли декларации официальных
властей о необходимости отказаться от недооценки их
труда в домохозяйстве, повышении их статуса в качестве
матери в обществе, однако совсем не спешили истощать
свои физические и психические силы ради «дарения» одного за другим ребенка фюреру. Они формировали свою
семью, исходя из собственных идеалов и материальных
возможностей, сохраняя в этом вопросе самостоятель-
ность, а порой таким образом выражая некоторую оппозиционность. В Германии в годы нацистского режима не
только сохранилась, но и незначительно увеличилась доля бездетных семей. Так, в 1931−1945 гг. бездетными оставались от 13 до 16 % семей. Эта квота превышала долю
бездетных семей в 1946−1966 гг., которая составляла 13 %
[6. S. 287]. В итоге правомерным представляется вывод, что
культ матери, создаваемый в гитлеровской Германии, лишь
в определенной степени содействовал целям, поставленным ее руководством. Некоторые авторы делают вывод
даже о крахе кампании по повышению рождаемости в эпоху национал-социализма, поскольку статистические показатели включали детей, родившихся в десятилетие после
1919−1921 гг. Их матери и отцы не были индоктринированы нацистской политикой деторождения и поступали по
собственному выбору [3. S. 286].
ЛИТЕРАТУРА
1. Frauen in Deutchland // Informationen zur politischen Bildung. 1997. № 254.
2. Winkler D. Frauenarbeit im «Driten Reich». Hamburg, 1977.
3. Gordon А., Grai G.-F. Deutsche Geschichte 1866−1945. Vom Norddeutschen Bund bis zur Ende des Drittes Reiches. München, 1980.
4. Mütterkreuz und Arbeitsbuch. Fr. a. M., 1981.
5. Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. Hamburg, 2001,
6. Geschichte der deutschen Frauenbewegung. Köln, 2001.
7. Thamer H.-U. Verführung und Gewalt. Berlin, 1986.
8. Frauen im Nationalsozialismus. Dokumente und Zeugnisse. Hrsg. v. U. Benz. Verlag C.H. Beck. München, 1993.
9. Пленков О.Ю. III рейх. Нацистское государство. СПб., 2004.
Статья представлена кафедрой всеобщей истории исторического факультета Томского государственного педагогического университета, поступила в научную редакцию «Исторические науки» 26 ноября 2004 г.
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 327
Л.В. Дериглазова
ПРОБЛЕМЫ ОБЕСПЕЧЕНИЯ МЕЖДУНАРОДНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ
ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ «ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ»
В статье анализируются изменения, которые произошли в понимании «международной безопасности» и способов ее достижения после окончания «холодной войны». По мнению автора, наибольшую угрозу сегодня представляет политика «единосверхдержавности» США, которая подрывает кооперативные принципы в обеспечении безопасности, ведет к дальнейшей фрагментации международного пространства и росту конфронтационности в мире.
Вопросы международной безопасности традиционно относят к приоритетным направлениям мировой политики. На
протяжении долгого времени господствовало представление
о том, что проблемы безопасности являются главным направлением деятельности государств на международной арене, а
основой обеспечения безопасности является высокий военный потенциал. Данное представление базировались на видении международного устройства как анархического, где каждое государство находится во враждебном окружении и для
обеспечения собственной безопасности вынуждено постоянно готовиться к войне, развивать свой военный потенциал.
Такой подход, увековеченный в латинской максиме «Si vis
pacem, para bellum» − «Хочешь мира, готовься к войне», делал войны практически неизбежными, а состояние мира рассматривал как состояние «в тени войны», по выражению
французского ученого Р. Арона. Основы сегодняшнего понимания безопасности и средств ее обеспечения сложились в
период становления современной международной системы в
XVII в., во второй половине ХХ в. произошли серьезные изменения в понимании этих проблем. Последние 10−15 лет
демонстрируют дальнейшую трансформацию системы обеспечения международной безопасности.
ОПРЕДЕЛЕНИЕ ТЕРМИНОВ
Существуют два наиболее распространенных понимания безопасности − безопасность как неугрожаемое
состояние и безопасность как совокупность мер для
обеспечения неугрожаемого состояния [1. C. 35]. Функцией безопасности как совокупности мер является способность справляться с внутренними и внешними угрозами и обеспечивать выживание и сохранение системы
или некоего социального организма. Однако выживание может рассматриваться как минимальное условие
для существования системы. Сегодня все чаще применяется расширительное толкование безопасности, когда под ней понимают не только отсутствие угроз самому существованию системы, но и наличие благоприятных условий, способствующих дальнейшему развитию системы. Именно такое понимание приводит к появлению терминов – «энергетическая», «экологическая» и т.п. безопасность.
Говоря о безопасности как совокупности средств
обеспечения «неугрожаемого состояния», мы можем обозначить безопасность как наличие способов и средств
преодоления угроз и как способность системы справляться с теми угрозами и вызовами, которые возникают. Однако безопасность должна рассматриваться не
только как ситуация отсутствия угроз или вызовов.
Такое состояние просто нереалистично, и именно такое
представление послужило основанием для тезиса о
«конце истории», высказанное Ф. Фукуямой в 1989 г.
Безопасность должна рассматриваться как способность
системы преодолевать вызовы и наличие средств и
способов их успешного преодоления.
56
Следуя этой логике, мы можем рассматривать состояние безопасности как способность системы к своему развитию через успешное преодоление возникающих внутренних и внешних угроз, о которых лучше
говорить в терминах противоречий или конфликтов,
которые содержат в себе зерна необходимых перемен
для системы, для обеспечения ее поступательного развития. При таком подходе вызовы и угрозы не обязательно должны рассматриваться как опасность реального уничтожения системы, а как отражение возникающих противоречий, конфликтов, требующих адаптации системы к новым обстоятельствам и необходимости изменений в системе. Кроме того, безопасность нельзя рассматривать как фиксированное, статическое состояние с отсутствием угроз. Безопасность представляет собой состояние динамической стабильности реального существования системы и ее способности успешно справляться с возникающими внутренними и внешними угрозами, противоречиями и вызовами.
Уточняя понятие международной безопасности, необходимо отметить, что под ней можно понимать качество международной системы, которая способна обеспечить стабильное существование и развитие различным участникам международных отношений, а также
обладать набором средств для успешного преодоления
возникающих противоречий между ними. Под международной безопасностью как состоянием можно понимать ситуацию отсутствия серьезных угроз существованию системы как внутреннего, так и внешнего происхождения.
Можно выделить различные виды угроз в зависимости от того, насколько серьезные проблемы для существования системы как таковой они представляют:
− подрыв основ существования системы, ее основополагающих принципов либо просто угрозы ее физического уничтожения. В таком случае главной целью безопасности является обеспечение выживания системы или
ее отдельных участников;
− угрозы, которые требуют изменения принципов
функционирования системы в связи внутренними и
внешними изменениями условий ее существования. В
данном случае главной целью безопасности будет
адаптация системы к новым условиям и сохранение
динамической стабильности системы.
Можно также подразделять угрозы в зависимости
от их происхождения на внутренние или внешние,
внутрисистемные или внесистемные.
Для того чтобы продолжить рассуждения о происхождении и характере угроз международной безопасности, необходимо также определить содержание понятия «международная система» и ее составляющих и
понятие порядка. Под международной системой принято
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
понимать совокупность современных государств, особенности их взаимодействия в форме фиксированных
или нефиксированных структур, а также других негосударственных участников международного взаимодействия, которые оказывают существенное влияние на характер международных отношений. Подразумевается,
что система подчиняется определенным кодифицированным или некодифицированным правилам и принципам взаимодействия ее участников в различных сферах.
Под порядком обычно понимают основные правила
и принципы взаимодействия участников международной системы, организованные определенным образом.
Можно привести развернутое определение «порядка»,
которое было дано А.Д. Богатуровым в монографии «Великие державы на Тихом океане»: «Под порядком… будет пониматься система межгосударственных отношений, регулируемых совокупностью принципов внешнеполитического поведения (1); согласованных на их основе конкретных установлений (2); набор признаваемых моральных и допустимых санкций за их нарушения (3); потенциал уполномоченных стран или институтов эти санкции осуществить (4); политической воли
стран-участниц этим потенциалом воспользоваться (5)»
[1. C. 40]. Существующий порядок также определяет
структуру обеспечения безопасности через создание
специализированных институтов, процедур, правил и
норм поведения.
После определения основных понятий можно перейти к обсуждению самих проблем безопасности.
Изменение в понимании и системе обеспечения международной безопасности после окончания Второй мировой войны.
Международный порядок на протяжении последних
трехсот лет ассоциировался с принципами, определенными Вестфальским мирным договором 1648 г. В основе взаимодействия государств был положен принцип
суверенитета, т.е. верховенства власти государства над
территорией и населением собственной страны. В соответствии с этим принципом государства также осуществляли независимую внешнюю политику на международной арене и требовали невмешательства во внутренние дела друг друга. Принцип суверенитета имел
четко очерченные географические рамки – Европа и
позже Северная Америка. Этот принцип распространялся также на колониальные владения великих держав
в той степени, в какой колонии считались собственностью стран-метрополий.
Ялтинско-Потсдамская система международных отношений, сложившаяся после окончания Второй мировой войны, с одной стороны, сохраняла главные признаки Вестфальской системы, однако привнесла серьезные изменения в особенности взаимодействия государств на международной арене. Главными элементами
системы были вновь созданная организация ООН и Совет Безопасности − как регулятор межгосударственных
и межблоковых противоречий. Ялтинско-Потсдамская
система определила взаимоотношения между странамипобедительницами и побежденными, а также между
бывшими колониями и метрополиями. Создание ООН
означало серьезные изменения принципов мирового
устройства. По словам В.Л. Иноземцева, ООН представляет собой «самую странную политическую конст-
рукцию современности» [2, C. 5]. К «странностям» этой
организации можно отнести закрепление в уставе взаимоисключающих принципов:
− закрепление принципа суверенитета государств, притом что источником суверенитета был объявлен народ;
− объявление права народов на самоопределение;
− признание целью организации защиту прав человека. Именно ООН принимает в 1948 г. Всеобщую декларацию прав человека, которая становится эталоном
для последующих международных и национальных
документов в этой области, и таким образом ООН кодифицирует права человека;
− сохранение принципа доминирования великих
держав через создание Совета Безопасности, что неизбежно порождало конфликт между меньшинством, которое обладает приоритетом при принятии важнейших
решений, и большинством стран, в отношении которых
данные решения принимались;
− запрещение войны как средства решения споров
между государствами, включая запрет на превентивное
применение силы, хотя Устав ООН содержит положение, оговаривающее возможность применения силы
для защиты от агрессии, т.е. организация содержала в
себе элементы коллективной безопасности.
После окончания Второй мировой войны был создан правовой прецедент привлечения к уголовной ответственности лиц, обвиненных в военных преступлениях, или в нарушении международного гуманитарного права и правил ведения войны. Несмотря на то что
правосудие было осуществлено представителями странпобедителей, которые выступали от лица всего международного сообщества, этот прецедент отразил новую
важную тенденцию, получившую свое развитие в послевоенное время. Была предпринята попытка применения кодифицированных норм ведения войны в отношении воюющих стран. Эта тенденция достигла своей
кульминации в 1998 г. принятием Римского статута,
учреждающего Международный уголовный суд, и началом формирования и действия Суда в 2003 г.
Послевоенный период демонстрирует появление и
усиление тенденции к выработке кооперативных принципов обеспечения безопасности в дополнение к традиционным − коллективным и индивидуальным способам. Во-первых, ООН представляла собой первую в
истории организацию, которая создавалась как всеобъемлющая международная организация и которая брала
на себя функции коллективного гаранта международной безопасности. Так как вопросы безопасности, которые должна была решать ООН, распространялись в
идеале на всех участников этой организации, т.е. фактически на все существующие на тот момент суверенные государства, то ООН можно рассматривать как
организацию, стремящуюся к реализации кооперативной, а не коллективной безопасности. Различие между
коллективной и кооперативной формой безопасности
можно продемонстрировать на примере преодоления
блоковой политики, конфронтации, сдерживания и перехода к партнерским отношениям «через расширение
сферы совпадающих интересов держав», а не изоляцию
конфликтных интересов [1. C. 52]. Однако начало «холодной войны» ознаменовало воссоздание более привычных форм обеспечения военно-политической безо57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пасности на коллективной основе – НАТО и Варшавского блока.
Во-вторых, создание ядерного оружия и других видов оружия массового уничтожения (ОМУ) поставило
под вопрос эффективность использования современного оружия для достижения внешнеполитических целей
и значительно ограничило возможность применения
военной силы. Наиболее разрушительное и опасное
оружие все чаще рассматривается как атрибут силы, а
не как реальная сила, и ОМУ приобретает качества
средства оказания политического давления. Данное изменение было зафиксировано в договоренностях, ограничивающих количественные и качественные характеристики ядерного оружия и его носителей, в попытках
регулировать членство в так называемом «ядерном клубе», а также в договоренностях о неприменении особо
опасного оружия массового уничтожения. Такие договоренности не привели к полному запрету разработки,
испытания и производства ОМУ, однако создали некую зону договоренностей о принципах допустимости
применения или неприменения особо опасного оружия
между государствами.
В-третьих, развитие экономической и политической
интеграции в мире постепенно привело к созданию достаточно связанного и взаимозависимого международного организма, где вопросы безопасности отвечали
интересам многих и где все более усиливались элементы кооперативной безопасности, основанной на выяснении общих интересов, и попытки совместного преодоления противоречий.
В-четвертых, современное развитие сделало многие
проблемы индустриального и глобального развития всеобщими и вывело понятие безопасности за рамки сугубо военно-политической сферы. Появились так называемые глобальные проблемы – вопросы сохранения
окружающей среды, миграции, бедности и развития –
все те вопросы, решение которых необходимо для
обеспечения благополучия жителей всей планеты. Следовательно, понятие безопасности в его современном
понимании включает все проблемы, связанные с жизнеобеспечением жителей планеты, включая вопросы
охраны окружающей среды, здравоохранения, уровня
жи-зни, информационной безопасности и т.д.
Таким образом, после окончания Второй мировой
войны представления о безопасности и средствах ее
обеспечения существенно меняются. Главными тенденциями можно считать расширение понятия безопасности и стремление к кооперативной основе ее
обеспечения. К проявлениям такой тенденции можно
отнести создание так называемых международных режимов, которые являются формой организации взаимодействия различных стран и участников международных отношений, исходя из общих интересов и принципов взаимодействия. Однако эти тенденции не исключали сохранение более привычного понимания
безопасности в военно-политических терминах и национальной безопасности, а также сохранение форм
коллективной безопасности и проявление конфронтационности.
Трансформация системы международной безопасности после окончания «холодной войны» Распад восточного блока и Советского Союза ознаменовал то58
тальную трансформацию структур обеспечения международной безопасности, изменение правил и процедур урегулирования конфликтов и сталкивающихся
интересов, изменение принципов принятия решений в
кризисных ситуациях − всего того, что вкладывают в
понятие «порядок» и что делает международную среду
предсказуемой и стабильной. Распад восточного блока
означал разрушение Организации Варшавского Договора, которая не только противостояла НАТО, но и
обеспечивала стабильность на огромном географическом пространстве Евразии. Дальнейшая внутриблоковая трансформация повлекла за собой распад СССР,
который также выполнял важные функции регулирования отношений и противоречий между 15 советскими
республиками. Попытка сохранения данной функции за
счет создания Содружества Независимых Государств и
заключение межгосударственных договоров не смогли
компенсировать вакуум в сфере обеспечения безопасности, возникший с распадом СССР. Результатом этих
трансформаций стало обострение многих этнополитических конфликтов на территории бывшего СССР и переход их из латентных фаз в открытое, зачастую военное противостояние.
В Европе также идет трансформация организаций,
обеспечивавших безопасность и кооперацию. Происходит стремительное расширение НАТО на восток за счет
бывших идеологических противников. Сейчас существует мнение, что НАТО не является больше военным
союзом и превратилась в «некий политический клуб,
членство в котором престижно и полезно для психологического ощущения безопасности государств-членов»
[3. C. 2]. Европейский союз в противовес НАТО пытается воплотить собственное видение обеспечения безопасности, отличное от своего трансатлантического союзника − США.
И.Д. Куклина назвала этот процесс «деформацией
глобальных структур безопасности» [4. C. 35−46]. Она
полагает, что «облом» одного из полюсов биполярного
мира явился не завершающим моментом становления
новой системы глобальной безопасности, а лишь обозначил начало растянутого во времени процесса. По ее
мнению, «в военно-политической области произошло не
механическое и частичное обрушение конструкций
обеспечения безопасности, а кардинальное изменение их
архитектоники» [4. C. 36].
Следствием трансформации или деформации международных структур, и в том числе обеспечивавших
безопасность, стали:
− крах режима нераспространения ядерного оружия;
− изменение характера и иерархии угроз международному миру со смещением на внутренние конфликты;
− изменение и ослабление роли ООН в урегулировании конфликтов;
− все более частое вмешательство третьих сил во внутренние конфликты;
− дегуманизация внутригосударственного насилия;
− рост угроз транснационально характера – терроризма, организованной преступности, наркобизнеса.
В последнее десятилетие неоднократно звучал вопрос
о том, что же теперь представляет собой система международных отношений, каков ее характер, кто является
лидером или лидерами в этой системе, изменились ли
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
принципы и правила поведения участников международного взаимодействия. Несмотря на все разногласия по
поводу этих вопросов, сегодня стало совершенно очевидно, что речь идет не о трансформации старой системы, а о
формировании кардинально новой системы международных отношений. Очевидность этого стала понятна в конце
1990-х гг., когда окончательно сформировались основные
черты нового мирового порядка.
Новый мировой порядок независимо от того, как мы
к этому относимся, представляет собой систему, в которой господствует одно государство – США, а другие
развитые страны стремятся компенсировать, уравновесить либо противостоять этому превосходству различными способами. Новая система сохраняет некоторые
принципы и организационную структуру предшествующей системы, но содержательно и качественно – это
новый мир. А.Д. Богатуров отмечал, что «США остались единственной “комплексной” сверхдержавой, которая, несмотря на относительное снижение уровня ее
преобладания в отдельных областях международных
отношений, сохраняет огромный отрыв от всех остальных государств мира по совокупности своих возможностей. Следовательно, размышлять о структуре будущего мира уместно в русле понимания, скорее, роли
США в международном сообществе, чем сообщества
как такового… США не будут рассматривать себя как
рядового члена системы» [1. C. 49]. Прошедшие 7 лет
со времени этой оценки со всей очевидностью демонстрируют сохранение этого особого положения США.
Важнейшими этапами складывания и проявления нового миропорядка стали войны, и в этом отношении идеи
американского политолога Р. Гилпина о роли войн в изменении мира подтверждаются [6]. Это военные операции в Югославии в 1999 г., в Афганистане в 2002 г. и
в Ираке в 2003 г., в которых США играли решающую
роль. Каждая из этих войн все более отчетливо проявляла изменяющуюся природу нового мирового порядка. Главные черты нового мира – это отсутствие баланса. Характерным в этом отношении является начало
статьи А.И. Уткина, опубликованной в № 10 журнала
«Свободная мысль» за 2003 г.: «Мир утратил баланс.
Вторжение американо-британских войск в Ирак убедило
в этом даже самых больших скептиков. Могущественное меньшинство уже не спрашивает санкции мирового
сообщества на проведение военных экспедиций. И по
понятным причинам. Не может быть создана в обозримое время никакая коалиция, уравновешивающая колоссальную мощь Соединенных Штатов» [5. C. 33].
Наибольшую тревогу сегодня должно вызвать не только исчезновение баланса в его упрощенном понимании
равенства силовых возможностей, но и исчезновение
баланса интересов и стремления к кооперативной безопасности между участниками международной системы.
Можно встретить различные степени готовности принимать новый мировой порядок – от тезиса об однополярности мира или полуторополярности, о плюралистической однополярности, тезиса об изменении природы, размягчении, дозированной «плюрализации» однополярного лидерства США в мире, притом что в самом
лидерстве никто не сомневается [1. C. 51]. При таком
взгляде на мир его центром, или полюсом являются США
и группа шести передовых индустриальных и демократи-
ческих стран мира. И в той мере, в какой эта группа является сообществом, можно говорить о коллективной однополярности. На другом конце спектра мнений – термины,
подчеркивающие империалистический или гегемонистский характер господства США, и получивший все большее распространение термин Pax Americana. Содержание
нового мирового порядка не меняется от оттенков, в которых оно описывается, – в современном мире господствует одна держава, и она все больше ведет себя в полном отрыве от интересов других участников международного взаимодействия, речь идет о «единосверхдержавности Америки» [5. C. 48].
На мой взгляд, сейчас главная угроза международной безопасности − это разрушение принципов сложившейся структуры ее обеспечения со стороны одного из главных ее гарантов – США. Именно это обстоятельство является угрозой стабильности системы, вызовом ее основаниям перед лицом ничем ни сдерживаемого стремления к удовлетворению собственных национальных интересов. «Единосвехдержавности» США
нет ограничений извне – в лице ООН, или другой равносильной державы, или коалиции государств, и нет
самоограничения, т.е. действенной политической оппозиции внутри страны. Для США все более характерными становятся выпячивание собственных интересов, игнорирование или не учет интересов своих союзников.
США проводят достаточно агрессивную политику в
отношении ООН, не поддерживают Киотский протокол
1997 г. о защите окружающей среды и выбросе углекислого газа, стремятся снять с себя бремя расходов по
обеспечению международной безопасности через ООН
или НАТО. США отказываются от сохранения договоров по ПРО, активно лоббируют против ратификации
Римского статута и создания Международного уголовного суда, заключают двусторонние договоры с отдельными странами о невыдаче американских граждан, подозреваемых в нарушении международного гуманитарного права. США начинают вторжение в Ирак в 2003 г.
без санкции ООН и с недоказанными обвинениями о
наличии у Ирака оружия массового уничтожения или
связи с международным терроризмом.
В наиболее сжатом и концентрированном виде новое видение США безопасности и способов ее обеспечения было выражено в стратегии национальной безопасности, объявленной в сентябре 2002 г. Основные
положения стратегии предусматривают право США на
превентивный удар против возможной угрозы, стремление не допустить даже приблизительного равенства в
военном отношении с никакой другой страной, право
на односторонние действия, распространение демократии как одной из целей национальной стратегии. Результатом имперского поведения США являются несколько крайне тревожных тенденций, которые делают
мир все более опасным и нестабильным:
− опасная практика выделения государств-аутсайдеров ограничивает возможности воздействия на них
со стороны международного сообщества;
− использование военной силы в превентивных целях
создает прецедент для других участников международных
отношений и провоцирует военный ответ со стороны негосударственных акторов. Как заявила бывший госсекретарь
США М. Олбрайт в интервью телекомпании CNN в сентяб59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ре 2003 г.: «Война с терроризмом способствует объединению террористов». А.И. Уткин отмечает: «доктрина “превентивной агрессии” опасна тем, что превращает потенциального противника в неотвратимо реального» [5. C. 42];
− более активное применение военной силы ведет к
милитаризации и росту военных расходов многих
стран. Если в первой половине 1990-х гг. отмечается
уменьшение расходов на вооружение, то в 2002 г. расходы на военные нужды в глобальном масштабе увеличились на 7 % по сравнению с 2001 г. Такой же рост
прогнозируется и на 2003 г., по данным лондонского
Международного института стратегических исследований. Как отмечают специалисты института, такой рост
объясняется в первую очередь увеличением военных
расходов США [7]. Однако наращивание военной силы
не ведет к более безопасному миру. Н.А. Косолапов
отмечает, что «попытки получить, закрепить, расширить военное превосходство в обстановке длительной
конфронтации объективно ведут к тому, что все в нашей жизни может превратиться в арену и средство
войны, а нормальная жизнь даже и без войны станет
попросту невозможной, перенасытит себя милитаризацией настолько, что впадет в паралич» [8. С. 192−193];
− активная военная политика США ведет к росту
антиамериканских настроений не только в противоборствующих странах, но и среди их традиционных союзников. Как ни грустно, но первой реакцией на 11 сентября 2001 г. был вопрос, который часто задавали американцы: «За что нас так не любят?»;
− происходит распространение ядерного оружия и
дальнейшая его разработка. Новые страны присоединяются к «ядерному клубу», а США объявили о своем намерении развивать новые программы ядерного оружия;
− право на превентивный удар становится частью
стратегии национальной безопасности других государств. В частности, новая стратегия национальной
безопасности России оговаривает такое право.
Однако доминирование и превосходство в военной
силе, а также наличие других компонентов могущества
не делают положение лидера безопасным или надежно
защищенным. В этом отношении необходимо учитывать два важных обстоятельства при рассмотрении проблем безопасности в современных условиях. Это рост
так называемых асимметричных угроз и расширяющийся конфликт между США и Западной Европой.
Понятие асимметричных угроз начинает все более
активно использоваться в конце 1990-х гг. Первоначально термин «асимметричный» применялся в отношении вооруженных конфликтов в третьем мире после
окончания Второй мировой войны, когда целый ряд
войн был проигран развитыми странами более слабым
противникам. Классическим примером асимметричного конфликта являлась война во Вьетнаме. Сейчас термин «асимметричный» активно используется в отношении угроз, исходящих от более слабого в военном и
ресурсном отношении противника, который способен
нанести серьезный урон более сильному противнику.
Терроризм, тактика партизанской войны, сопротивление в условиях оккупации, угроза создания и применения оружия массового уничтожения, угрозы информационной безопасности – все это рассматривают в
качестве асимметричных угроз.
60
Особенностью асимметричных угроз является прежде всего их непредсказуемость. Как отмечает американский аналитик Р. Ворли в работе, посвященной проблеме асимметричных конфликтов, «в войне всегда
присутствует элемент непредсказуемости, но главной
тенденцией после окончания “холодной войны” является драматическое возрастание непредсказуемости.
Если суммировать изменившиеся условия, то можно
сказать, что произошел драматический сдвиг в балансе
между тем, что фиксировано (является относительно
определенным), и тем, что является переменным (относительно неопределенно)» [9. P. 8].
Во многих современных конфликтах неизвестны и
плохо предсказуемы условия начала враждебных действий, сам противник, его действия. Как следствие, люди, принимающие решения о ведении военных действий или обеспечения безопасности, не могут прогнозировать развитие событий. Произошло изменение самого характера военных действий, так как все большее количество войн протекает как партизанские или внутренние вооруженные конфликты. Все более учащаются
случаи нарушения принципов ведения войны, принципов дискриминации, совершаются атаки на гражданские объекты, гражданское население, гуманитарные
организации. В США в последние годы происходит
изменение военной культуры, системы подготовки военнослужащих и всей системы обеспечения безопасности страны с учетом асимметричных угроз.
Вторым важным обстоятельством, которое должно
учитываться при рассмотрении проблемы международной безопасности – это все более расширяющийся конфликт между США и Западной Европой в отношении
вопросов безопасности и возможности ее обеспечения.
А.И. Уткин совершенно справедливо отмечает, что в основе американского мирового могущества – не господства,
а именно могущества − лежит «дружественность Западноевропейского региона, его нынешнее (за некоторыми исключениями) открытое или молчаливое согласие с курсом
Вашингтона… Без господства на Западе немыслимо и мировое могущество США» [5. C. 45]. Война в Ираке в очередной раз показала, насколько остры противоречия между
США и Западной Европой. Политику, которую проводят
страны ЕС, можно рассматривать как попытку создания
системы баланса сил по совокупности показателей теперь
единственной сверхдержавы − США − в экономической,
финансовой, политической, культурной, военной и идеологической сферах. То, к чему стремится Европа, – многополярность, вызывает сильнейшее раздражение у правого
республиканского крыла администрации Дж. Буша.
Различия в подходах к обеспечению безопасности у
США и европейских стран становятся все более очевидными. Страны ЕС все более стремятся к обеспечению региональной стабильности, в том числе расширяя
понятие региона – на Средиземноморье, Восточной,
Центральной и Южной Европе, через развитие кооперативных, партнерских начал. Основной акцент делается на невоенные стабилизирующие элементы – развитие экономических связей, невоенные средства урегулирования конфликтов, развитие единого пространства политических и правовых принципов и ценностей.
Характерным в этом отношении является включение
стран бывшего восточного блока в общеевропейские
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
организации – ОБСЕ и Совет Европы, расширение Европейского союза. Другим примером такой политики
является стратегия стабилизации отношений в средиземноморском регионе за счет развития программ экономического сотрудничества. Страны Евросоюза делают попытку отделения от структур НАТО и создания
собственных вооруженных сил. В ноябре 2003 г. на
саммите Евросоюза даже Англия, верный партнер США
по военным акциям, высказалась в пользу такой инициативы, что вызвало острую реакцию Вашингтона.
Вполне вероятно, что мы являемся свидетелями процесса формирования «малоотчетливого» союза, по словам А.И. Уткина, против односторонних действий одной державы, что может оказаться мощным фактором
международных отношений [5. C. 42].
Подводя итог рассмотрению основных проблем международной безопасности, необходимо заметить, что
в последние 10−15 лет произошла тотальная трансформация международных структур ее обеспечения, и это
требует разработки новых концепций безопасности с
учетом принципов кооперации. Совершенно очевидно,
что США, являясь одним из основателей современной
системы международных отношений и обеспечения
международной безопасности, своими действиями, по
сути, способствуют разрушению сложившейся системы. Таким образом, основную угрозу существующей
международной системе представляют не страны-изгои
или террористические организации, а один из ведущих
внутрисистемных игроков. США, даже являясь лидером и обладая военным, технологическим, экономическим и ресурсным превосходством, не захотят, да и не
смогут обеспечивать международную безопасность и
стабильность существующей системы единолично. Напротив, действия США ведут к дальнейшей фрагментации международного пространства и росту конфронтационности. Все это настоятельно требует выработки
альтернативных (отличающихся от американских) подходов к решению проблем международной безопасности
и обеспечения стабильности в мире, делает необходимым пересмотр возможностей использования силового
инструментария для урегулирования современных конфликтов и обеспечения безопасности.
ЛИТЕРАТУРА
1. Богатуров А.Д. Великие державы на Тихом океане. М.: Конверт – МОНФ, 1997.
2. Иноземцев В.Л. Несколько гипотез о мировом порядке XXI века // Свободная мысль. № 10. 2003.
3. Розанов А. Пражский саммит и перспективы НАТО // http://www.centis.bsu.by/rus/y2003/roz1.htm
4. Куклина И.Д. Деформация глобальных структур безопасности и Россия // МЭиМО. 1999. № 11.
5. Уткин А.И. Закон геополитической гравитации // Свободная мысль. 2003. № 10.
6. Gilpin R. War and Change in World Politics. N.-Y.: Cambridge University Press, 1997.
7. Remarks by Dr John Chipman, Director of the International Institute for Strategic Studies (London) at The Military Balance Press Conference 15
October 2003. http://www.iiss.org/showdocument.php?docID=270
8. Косолапов Н.А. Сила, насилие, безопасность: современная диалектика взаимосвязей // Очерки теории и политического анализа в международных отношениях. М.: МГИМО, 2002.
9. Worley R. Asymmetry and adaptive command // Military Review, Command and General Staff College, Fort Leavenworth, Kansas, July−August,
2001. http://cgsc.leavenworth.army.mil/milrev/index.asp
Статья представлена кафедрой мировой политики исторического факультета Томского государственного университета, поступила в научную
редакцию «Исторические науки» 25 октября 2004 г.
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 930.9
Е.Ю. Лицарева
ИНТЕГРАЦИЯ РОССИИ В ГЛОБАЛЬНУЮ СИСТЕМУ ЭКОНОМИЧЕСКИХ СВЯЗЕЙ
В статье определяются внешнеэкономические приоритеты Российской Федерации на рубеже ХХ и ХХI вв. и рассматриваются
перспективы интеграции России в мировую глобальную экономическую систему.
В 1991 г. окончательно распались старые экономические связи РСФСР в рамках как СССР, так и Совета
экономической взаимопомощи (СЭВ), поэтому России
во многом приходилось выстраивать экономическое
сотрудничество с другими государствами заново и на
принципиально иной основе, не пронизанной какойлибо идеологией. На 90-е гг. прошлого столетия пришелся рост интереса азиатских и западно-европейских
стран к природно-ресурсному потенциалу РФ (основные интересы стран ЕС и АТР лежали в области российских энергоресурсов), реформам системы российского управления, промышленного комплекса, началу
либерализации внешнеэкономических связей в области
торговли и инвестиций, открытию российского рынка
для притока иностранного капитала и выработке Россией новой концепции внешней политики в области
экономики, в том числе и по отношению к странам Западной Европы и АТР. В обозначенный период наряду
с практически полной либерализацией внешнеторговых
связей России происходил процесс открытия регионов,
которые получили возможность самостоятельно развивать свои внешнеэкономические отношения с иностранными государствами, естественно, в рамках официального курса правительства РФ.
Вырабатывая на рубеже веков основные положения
внешнеполитической и особенно внешнеэкономической концепции Российской Федерации, во внимание
бралось то, что в новых условиях рыночного развития
РФ и существующего многополярного мира Россия
призвана в полной мере выполнять, прежде всего, свою
«евразийскую миссию» и поэтому должна проводить
активную политику как на азиатском, так и на европейском направлениях.
Традиционно Россия как часть культурно-исторического пространства Европы уделяла несравнимо больше внимания отношениям с ЕС. На Европейский регион приходилось свыше 60 % торгового оборота России, из них 40 % − на государства Европейского союза
[6. C. 7−18]. Инвестиции из стран ЕС составляли 50 %
прямых российских инвестиций. Этот факт объяснялся
не только географической близостью центральных регионов России к Европе и общностью цивилизационного развития, но и совпадением долгосрочных интересов
двух главных образований на евразийском континенте −
Европейского союза и РФ.
Отношения России и ЕС в 1990-е гг. отнюдь не были образцом сотрудничества между Востоком и Западом, но развивались весьма благоприятно. Это отразили такие важные документы, как «Соглашение о партнерстве и сотрудничестве» (1994 г.), «Общая стратегия
ЕС в отношении России» (лето 1999 г.), ответная
«Стратегия развития отношений Российской Федерации и Европейского союза на среднесрочную перспективу (2000−2010 гг.)» (осень 1999 г.).
С момента подписания «Соглашения о партнерстве
и сотрудничестве» (СПС) в 1994 г. и вступления его в
62
силу в 1997 г. в документах ЕС и заявлениях его официальных лиц неоднократно подчеркивалось, что отношения с Россией относятся к числу важнейших направлений внешней политики Союза. Значение этих
отношений для ЕС определялось двумя основными
факторами: необходимостью обеспечения мира и безопасности в Европе, а также заинтересованностью в освоении возникающего обширного российского рынка.
Эти факторы имели долгосрочный характер, что в
целом согласовывалось с долгосрочными интересами
России в Европейском регионе, которые сводились к
обеспечению мира и безопасности на западных рубежах и развитию взаимовыгодного сотрудничества, прежде всего экономического, с одним из наиболее развитых регионов современного мира.
Совпадение стратегических интересов создавало
основу для устойчивого развития сотрудничества между Россией и ЕС. Однако существовали различия в
приоритетности и интерпретации интересов.
Наиболее существенное противоречие российскоевропейских отношений заключалось в разной оценке
сторонами того, кто выступал главным партнером России в Европе. За 1990-е гг. РФ не смогла выработать
единую и скоординированную политику по отношению
к ЕС. Она поддерживала отношения по отдельности с
Великобританией, Германией, Францией, Италией и
другими странами, но отношений с Европейским союзом в целом не было. Тем не менее c конца 1970-х гг.
внешнеэкономическая деятельность стран−членов союза перешла в ведение надгосударственных органов в
Брюсселе, а с начала 1990-х гг. европейская интеграция, как известно, приобрела и внешнеполитическое
измерение, которое должно было ликвидировать несоответствие между крупным экономическим весом ЕС в
мире и малыми масштабами его участия в международных делах. Однако Россия продолжала воспринимать ЕС в одном ряду с прочими международными организациями (Совет Европы, НАТО, ООН), где решающая роль во всех вопросах принадлежала национальным
правительствам. Во многом такая позиция России по отношению к Евросоюзу объяснялось тем, что в 1990-е гг.
в российской теории международных отношений и во
внешней политике преобладала концепция политического реализма, представляющая международные отношения хаосом, где каждая страна преследует лишь собственные цели.
Это было связано с тем, что современная российская
наука о международных отношениях формировалась под
сильным влиянием американских школ реализма и неореализма. Такой подход противоречил либерально-институционалистким взглядам, которые к тому времени доминировали в политическом мышлении Западной Европы и
стали идейной основой европейской интеграции.
В Европе РФ столкнулась не с Realpolitik, а с принципиально иной моделью взаимоотношений стран региона между собой. Тем не менее Россия на протяжении
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
всего последнего десятилетия ХХ в., вплоть до выработки «Стратегии развития отношений Российской Федерации и Европейского союза на среднесрочную перспективу (2000−2010 гг.)» в 1999 г., считала ЕС региональным межгосударственным объединением, в котором
наднациональный компонент не играл существенной
роли, а все принципиальные решения совершенно самостоятельно принимались европейскими державами в
соответствии с текущими требованиями хаотических по
своей природе международных отношений.
Это принципиальное противоречие препятствовало
благоприятному развитию двусторонних отношений, а
также приводило к блокированию выполнение достигнутых договоренностей как в политическом, так и в
экономическом плане [2. C. 25, 32].
Для Европейского союза наиболее значимыми становились ускорение процесса вовлечения России в Европу и
поддержание тех сил, которые работали ради того, чтобы
изменить российскую систему, сделать ее совместимой с
европейскими ценностями и нормами. Основой данного
целеполагания стало представление ЕС, что Россия и Европейский союз – «главные силы Европы». При этом РФ
характеризовалась как центральный фактор безопасности
континента, и в документах указывалось на ее большой
экономический, торговый и научный потенциал [32].
Таким образом, успешное преобразование системы
России и ее экономическое оздоровление сделали бы
РФ предсказуемым партнером в достижении стабильности, и позволили облегчить усилия ЕС по постепенному расширению европейского интеграционного пространства на Восток.
Поэтому, выстраивая договорные отношения, Европейский союз, разработав в июне 1996 г. конкретные
задачи, содержащиеся в так называемом «Плане действий», ставил определенную цель − поддерживать в
России те силы, которые стремились к продолжению
реформ и исходили из необходимости сотрудничества
с Западом [19. C. 64; 25]. Но для западно-европейских
государств и ЕС в целом при незначительной доле России в торгово-экономических связях Европейского союза, что, например, в 1995−1997 гг. составило 3,4−3,5 %
внешней торговли ЕС, экономический фактор играл
подчиненную роль. Прежде всего, все-таки, не ясна
была перспектива сотрудничества с Россией, еще не
достигшей внутренней стабильности и не убедившей
Запад в необратимости процесса трансформации своей
общественной системы [28. P. 44, 48]. Становилось
ясным, что смена приоритетов в ЕС и выдвижение на
первый план его заинтересованности в экономическом
сотрудничестве с Россией произойдет лишь после того,
как тенденция к стабилизации и развитию реформ в
нашей стране приобретет устойчивый характер.
Для России, напротив, наиболее важным стало развитие экономического сотрудничества, использование
промышленного и научно-технического потенциала ЕС,
а также западно-европейского опыта социально-ориентированного рыночного хозяйства, менеджмента, макроэкономической политики государства в целях создания эффективной экономической системы рыночного
типа, преобразования и подъема российской экономики.
В так называемом «дальнем зарубежье» ЕС стал главным экономическим партнером России: на его долю при-
ходилось более трети ее внешнеторгового оборота, тогда как
доли США и Японии равнялись соответственно 7 и 4 %.
Если же в целом говорить об удельном весе европейских
стран, которые к середине будущего десятилетия должны
были войти в ЕС или связать себя с ним соглашениями об
ассоциации, то он равнялся 55 % [7; 24].
Для России ЕС становился важнейшим отправным
пунктом к трансформации и партнерству. Сотрудничество с Европейским союзом обещало успех и одновременно противодействовало тому, чтобы РФ оставалась
за «бортом» европейского процесса интеграции. Среди
западных аналитиков существовало мнение, что в целом именно «Соглашения о партнерстве и сотрудничестве» может подвести Россию непосредственно к порогу формального членства в ЕС [19. C. 65]. В этом соглашении подчеркивалось намерение своевременно оказывать активное влияние на развитие России путем установления с ней институциональных связей и стимулирования реформаторских сил вместо того, чтобы
оставаться в стороне и выжидать [32].
С точки зрения развития экономического диалога,
«Соглашение о партнерстве и сотрудничестве» между
ЕС и Россией стало первым совместным, подписанным
на высшем уровне документом, в котором западные
страны рассматривали РФ в качестве страны с «переходной экономикой», перестраиваемой на основе рыночных принципов. В соответствии с таким подходом
соглашение распространяло на нее общие нормы и правила, действующие в международных экономических
отношениях, в том числе ряд важнейших правил ВТО,
хотя Россия не являлась членом этой организации.
Кроме того, впервые в договорном порядке ЕС согласился увязать развитие экономического сотрудничества с
перспективой «поэтапного сближения между Россией и
более широкой зоной сотрудничества в Европе», в связи с
чем было решено начать в 1998 г. совместное изучение
возможностей создания свободной торговли между сторонами. Соглашение также содержало беспрецедентную по
масштабам программу экономического сотрудничества.
Идея поэтапного сближения России с более широкой
зоной экономического сотрудничества в Европе носила в
соглашении рамочный характер. Не уточнялись ни содержание и последовательность этапов, ни институциональные рамки будущих отношений между Россией и ЕС.
Во многом это было связано с тем, что любая конкретизация расценивалась ЕС в качестве «прожектерства», а западные политики не привыкли связывать себя сомнительными обязательствами.
Осуществление этой идеи и соглашения в целом в решающей степени зависело от того, насколько последовательно и с какой скоростью Россия будет продвигаться к рыночной экономике. По мнению аналитиков, реальная ситуация не давала оснований полагать, что это произойдет в
короткие сроки. В лучшем случае, как показывал анализ
выдвигаемых прогнозов, за ближайшее десятилетие Россия
пройдет этапы экономической стабилизации и восстановления объемов ВВП, которые РФ получала до 1991 г., промышленного и сельскохозяйственного производств, которых она достигла во второй половине 1980-х гг. Но это
лишь при условии, что экономический подъем начнется в
самое ближайшее время и будет достаточно интенсивным.
Непременной предпосылкой такого варианта должна была
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
стать социальная и политическая стабилизация, исключающая приход к власти экстремистских движений, выступающих под популистскими, агрессивно-националистическими или неокоммунистическими лозунгами [26. P. 481].
Исходя из данного сценария, были выделены следующие возможные формы включения России в процесс европейской экономической интеграции [3. C. 35]:
− развитие торгового и экономического сотрудничества
на основе принципа наибольшего благоприятствования,
взаимно предоставленного ЕС и России в соответствии с
заключенным Соглашением, при возрастающей либерализации движения товаров, услуг, капиталов;
− создание общей зоны свободной торговли на основе нового соглашения, к подготовке которого ЕС и
Россия должны приступить, как только они придут к
выводу, что условия для него сложились;
− включение России в европейское экономическое пространство, предусматривающее свободное движение товаров, услуг, капиталов и лиц (последнее, скорее всего, с определенными ограничениями для России, учитывая чувствительность западно-европейского рынка рабочей силы к массовой миграции иностранных трудящихся), а также высокую степень гармонизации экономического законодательства и макроэкономической политики России и ЕС.
Реально к концу установленного 10-летнего срока
действия СПС Россия, как показала практика развития
второй половины последнего десятилетия ХХ в. и первых
лет ХХI в., еще не будет готова к созданию общей зоны
свободной торговли. Однако и в этом случае установление устойчивых и сбалансированных экономических связей между Россией и ЕС с высокой степенью либерализации обмена товарами, услугами и капиталами, а также
при постепенном смягчении режима движения лиц, могло
бы рассматриваться как значительный прогресс.
Анализ существующих форм сотрудничества России и ЕС в рассматриваемый период показывает, что
важнейшей сферой оставалась внешняя торговля. При
ежегодном увеличении на 5−7 % общий объем товарооборота между Россией и пятнадцатью членами ЕС
демонстрировал тенденцию роста с 42,3 млрд долл. в
1996 г. до 95−96 млрд долл. в 2010 г. [27. P. 95]. Такие
темпы рассматривались как оптимальные, но они зависели от экспортного потенциала России. В 2000−2002 гг.
свыше 50 % общего объема экспорта России в ЕС составляли поставки сырья и энергии, в то время как остальные
секторы, за немногими исключениями (космонавтика, отчасти производство вооружений), едва выдерживали конкуренцию. Так, доля легкой промышленности и машиностроения в общем объеме внешней торговли России снизилась с 18 % в 1990 г. до 3 % в 2000 г. [6. C. 14].
В 1999 г. стала складываться благоприятная конъюнктура мирового рынка по сырьевым товарам, составляющим основу российского экспорта (топливно-энергетические товары, цветные металлы, продукция химической промышленности). Эта тенденция сохранилась
в 2000 г. Так, в первом квартале 2000 г. внешнеторговый оборот РФ увеличился в стоимостном выражении
на 36,5 %, в том числе со странами дальнего зарубежья −
на 34,8 % [23. C. 3]. Главным фактором роста стоимостных объемов Российского экспорта явилось увеличение средних контрактных цен на 40,1 %, в том числе со
странами дальнего зарубежья – на 46,3 % [16].
64
В первом квартале 2000 г. курс доллара к рублю
увеличился на 21%. В результате девальвации рубля
возросла ценовая конкурентоспособность отечественной продукции, частично заместившей импортные изделия на внутреннем рынке. Соответственно доля импортной продукции существенно сократилась с 30,6 до
25,7 % [6. C. 16]. Это дало возможность несколько оживить внутренний потребительский рынок.
В то же самое время, занимая 20-е место в мире по
объему внешнеторгового оборота и испытывая финансовые трудности, Россия в ближайшей перспективе вряд
ли была способна играть ведущую роль в международном перемещении товаров, услуг, капитала и смогла бы
стабильно наращивать физические объемы поставок
наиболее значимых для нее видов экспортной продукции [34; 14. C. 98]. Во многом это было связано с тем,
что ожидаемые в ближайшие годы сравнительно невысокие темпы роста мировой экономики сдерживали рост
спроса на сырье и энергоресурсы, а при замороженном
объеме спроса расширить поставки этих товаров на
внешний рынок Россия могла, лишь потеснив конкурентов, что было весьма проблематичным. Увеличивать экспорт сырья России не позволяла и ограниченная пропускная способность отечественной транспортной инфраструктуры. Кроме того, переход к импортозамещению и
начало экономического роста неминуемо сопровождались ростом внутреннего потребления ресурсов и сокращением физических объемов экспорта.
Необходимо отметить, что возможности увеличения
экспорта нефти в страны Европейского союза за счет сокращения поставок в «ближнее зарубежье» практически
были исчерпаны и единственным ресурсом оставалось сокращение внутреннего потребления. Экспортную выручку
можно было увеличить путем замещения сырой нефти экспортом нефтепродуктов, но для этого необходимо было
модернизировать нефтеперерабатывающую промышленность, что также требовало времени. Существенное расширение экспорта газа было возможным только после строительства и введения в строй на полную мощность нового
магистрального газопровода Ямал − Беларусь − Польша −
Германия. Можно было увеличить экспорт леса, руд, а также
промежуточных продуктов (целлюлоза, химикалии и т.д.),
однако все это не могло стать основой долгосрочной стратегии развития торговых связей как с Европой, так и с другими
государствами дальнего зарубежья. Кроме того, опыт стран
Центральной и Восточной Европы свидетельствовал, что
включение в международное экономическое разделение труда требует проведения широких инноваций и модернизации
производства, иначе России угрожает перспектива снижения
ее статуса до поставщика сырья и энергии.
Таким образом, ключевой задачей стратегии развития торговых связей РФ становилось коренное изменение товарной структуры российского экспорта, в котором возрастающую роль должна была играть готовая
промышленная продукция, в том числе относящаяся к
товарам «высокой технологии». Однако для достижения конкурентоспособности необходима была серьезная техническая модернизация, что требовало значительных капитальных вложений. В условиях, когда большинство промышленных предприятий испытывало недостаток даже оборотных средств, рост инвестиций был
маловероятен. Кроме того, в России отсутствовала сис-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тема государственной поддержки экспорта. Без этого, как
показывает мировой опыт, весьма сложно обеспечить
расширение машинно-технического и другого наукоемкого экспорта. В обозреваемый период, вплоть до 2010 г., в
лучшем случае можно говорить о весьма умеренной тенденции к реструктуризации российского экспорта, а на
реализацию стратегии торгово-экономического сотрудничества с развитыми странами, в том числе и ЕС, должно было уйти не одно десятилетие.
Кроме того, объемы импорта, исходя из прогнозов,
во многом зависели от темпов восстановления покупательной способности предприятий и динамики валютного курса рубля. Чем быстрее увеличивался спрос и
чем дольше рубль реально дорожал, тем раньше мог
начаться рост импорта.
Вынужденный перенос акцентов на импортозамещающее развитие повлек за собой структурные изменения в импорте: снижение удельного веса пищевой и
легкой промышленности, изделий элитного спроса,
предметов роскоши.
Вместе с тем Россия должна была быть готовой к жесткой конкуренции с ЕС. Становилось очевидным, что в
Западной Европе конкуренция проявится на рынках отдельных товаров и услуг, таких как черная и цветная металлургия, текстиль, отдельные виды химикалий, расщепляющиеся материалы, запуски коммерческих спутников
и т.д. В странах бывшего СЭВ стремление России хотя бы
частично восстановить торговые связи сталкивалось с
курсом ЕС на закрепление своего доминирующего положения в этом регионе. Однако наиболее острая конкуренция ожидалась на рынках самой России и ее партнеров по
СНГ. В связи с этим для Европейского союза Россия
представляла проблему и потенциальный ресурс одновременно. Проблема состояла в экономической, социальной и политической отсталости России по сравнению с
ЕС. Россия становилась единственным крупным соседом
объединенной Европы, и попытки РФ к доминированию в
странах СНГ неизбежно вели к столкновению с Евросоюзом, который провозгласил курс на «европеизацию»
стран, расположенных между ЕС и Россией. С другой
стороны, стремление ЕС играть роль глобального политического игрока невольно вело страны Запада к учету
того фактора, что РФ с ее природными, геополитическими, геостратегическими, интеллектуальными ресурсами
могла бы стать ценным партнером в усиливающейся конкуренции мировых «центров силы» [20. C. 20].
СПС предусматривал пятилетний переходный период, в течение которого Россия имела полное право
вводить временные количественные ограничения на
экспорт из стран ЕС с целью смягчения социальной
ситуации в кризисных отраслях и защиты новых отраслей или видов производства. Однако почти сразу стало
ясным, что этого срока недостаточно для завершения
структурной перестройки и технологического обновления российской промышленности, и в дальнейшем
Россия должна была решать труднейшую задачу совмещения защиты внутреннего рынка с либерализацией внешнеэкономических связей.
В целом, как оказалось на практике, СПС не в состоянии существенно стимулировать торговые отношения между ЕС и Россией. Давали о себе знать определенные проблемы. В частности, ЕС, несмотря на
признание переходного характера российской экономики, при проведении антидемпинговых мероприятий
недостаточно учитывал сравнительные преимущества
российской продукции, и тем самым страна продолжала подвергаться дискриминации [18]. И наоборот, ЕС
считал неправильным, что с 1994 г. Россия повысила
таможенные пошлины на ряд товаров из ЕС и создала
дополнительные трудности в торговле путем введения
тестов и сертификатов.
Действительно, ускорение взаимного открытия
рынков могло бы придать новые импульсы для осуществления СПС и таким образом повысить его политическое воздействие. Однако в связи с тенденцией защиты собственных основных материалов и продуктов в
уязвимых сферах производства (текстиль, сталь, ядерные материалы, алюминий и т.д.) становилось очевидным, что ЕС пойдет навстречу России только в ограниченных масштабах.
В России за прошедшие годы неоднократно ставился вопрос о том, будет ли ее руководство соблюдать
баланс между открытием рынка и протекционизмом,
баланс, позволяющий уважать нормы СПС и в то же
время предохранять экономику от разрушительной
иностранной конкуренции. Многое говорило о том, что
Россия в будущем скорее пойдет на усиление защиты
отечественных отраслей. Все это делало неизбежным
возникновение напряженности в экономических отношениях ЕС и России. В равной степени это относилось
и к конкуренции между ними на рынках стран СНГ.
С целью возрождения перспективных отраслей, работающих как на внутренний рынок, так и на экспорт,
жизненно важной необходимостью становилась задача
частичного перераспределения экспортных доходов и
инвестиционных средств бюджета, а также создание
потенциального режима для внутренних и иностранных инвесторов.
Основным направлением внешнеэкономической деятельности становилось ускорение темпов изменения
структуры экспорта в пользу продукции обрабатывающей промышленности и высоких технологий. Поэтому
необходимо было уделять больше внимания созданию
импортозамещающих производств, повышению покупательной способности основной массы населения, а
также поиску оптимального географического направления экспорта. В связи с этим предполагалось, что
Россия будет активно стремиться к восстановлению и
расширению своих торговых позиций в развивающихся
странах, готовых покупать ее вооружение, а также некоторые виды промышленной продукции, уступающие
по качеству, но более дешевые, а подчас и более простые в эксплуатации. В отдельные годы прогнозировалось некоторое сокращение удельного веса ЕС и Европы в целом как вероятный результат диверсификации
внешней торговли России. Тем не менее этот регион
должен был оставаться главным торговым партнером,
что соответствовало интересам России как с экономической, так и с геополитической точки зрения.
Одним из ключевых направлений внешнеэкономического сотрудничества в обозреваемый период стала инвестиционная деятельность европейских компаний в России. В целом перспективы в этой области выглядели
достаточно скромными, если сравнивать размеры ино65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
странных капиталовложений в РФ с активностью инвесторов из западных стран в государствах Центральной и
Восточной Европы или Китае, а также НИС АТР.
Иностранный частный капитал брал во внимание
прежде всего отраслевой разрез – предприятия топливно-энергетического комплекса, черной и цветной металлургии. При этом делалась ставка на такой фактор
производства, как дешевая рабочая сила. Рассматривались сопряженные затраты (чаще всего производства с
высокой экономической нагрузкой). Определялись научно-технические критерии технологий ВПК.
Большую часть направленного в российскую промышленность капитала поглощал топливно-энергетический комплекс (21 % в 1995 г., около 50 % в 1997 г.),
в то время как продолжала снижаться изначально не
слишком значительная доля инвестиций в машиностроение (13,8 % в 1995 г., 8 % в 1996 г.) [23]. Становилось
очевидным, что за исключением добывающей промышленности и добывающих отраслей иностранный частный капитал в ближайшее время если и будет отдавать приоритет, то только уже действующим предприятиям и закреплению на внутреннем рынке России.
Наблюдался также не всегда благоприятный для
российской экономики характер иностранных вложений. Из общего объема иностранных инвестиций в
1997 г. в 10,5 млрд долл. лишь 1/3 была направлена в
промышленность, примерно 2/3 прямо или косвенно пошли на финансирование спекулятивной деятельности.
Участие нерезидентов на российском рынке ценных бумаг нередко использовалось для покрытия бюджетного
дефицита. Прямые же иностранные вложения в реальном секторе не достигали и 5 млрд долл. в год [16].
Следовательно, для увеличения эффективности внешнеэкономической деятельности страны еще одной задачей становилось не только привлечение иностранного
капитала в индустриальный сектор экономики, но и рост
прямых иностранных инвестиций, вложение их непосредственно в расширение производства конечных товаров.
По мнению аналитиков, при наличии в России посредственного инвестиционного климата из-за политической и экономической нестабильности, несовершенного законодательства, отсутствия достаточных гарантий и защиты прав инвесторов очевидным становился
факт, что приток иностранных инвестиций во всех
формах, за исключением, может быть, инвестиций по
соглашениям о разделе продукции, вряд ли существенно увеличится [10. C. 16]. Значительное влияние на
инвестиционный климат в России оказывало отсутствие общей, продуманной государственной, инвестиционной политики и незавершенность формирования условий функционирования рыночной экономики.
Хотя Россия обладала повышенным инвестиционным потенциалом, в то же время здесь наблюдался высокий инвестиционный риск. С точки зрения инвестиционного потенциала, Россия объективно имела целый
ряд неоспоримых преимуществ, в которых были заинтересованы зарубежные инвесторы: сравнительно низкую стоимость рабочей силы при достаточно высокой
ее квалификации, большую емкость внутреннего рынка, наличие значительных сырьевых ресурсов, географическое положение между высокоразвитыми странами Европейского союза и растущими самыми быстры66
ми в мире темпами странами АТР. Но будучи причиной того, что экономика России привлекала малый объем иностранных инвестиций по сравнению с объемом
инвестиций, циркулирующих в мире, слишком высокий инвестиционный риск свидетельствовал, прежде
всего, о неустойчивости социально-экономической ситуации в России в целом.
Это, в свою очередь, проявлялось, например, в отсутствии прав защиты. Кроме того, реализация правовых аспектов российскими органами отличалась полным произволом. Наблюдалась недостаточная защищенность от экономической преступности и коррупции
(во многих случаях чиновники являлись и соучастниками противозаконных действий). Отсутствовал эффективный механизм правового регулирования и применения основных правил со стороны российских налоговых и таможенных органов, часто неоднозначные случаи истолковывались в ущерб налогоплательщикам.
Существовали препятствия инвестиционной деятельности по отдельным видам налогов. Многие регионы
ввели особые налоги, исчисляемые с оборота компании. Этот вид налогов должен был платить каждый
предприниматель независимо от своего экономического положения и результатов деятельности. Валютное
законодательство практически потеряло ясность в результате нормативного законодательства ЦБ РФ. Всякая, даже самая простая, экспортно-импортная сделка
подчинялась множеству сложных регламентаций валютного законодательства, доступных только специалистам. Применение закона РФ «О сертификации продуктов и услуг» нередко приводило к широкому контролю товаров, который существенно затрагивал коммерческую деятельность в РФ.
Неурегулированность законодательной базы РФ в
области иностранного инвестирования, особенно ощутимая в результате недостаточного обеспечения гарантий инвестору, и игнорирование сложившейся международной инвестиционной практики стали одной из наиболее важных причин недостаточного инвестирования
российской экономики зарубежными партнерами. Попытки правительства РФ устранить существующие недостатки законодательства страны путем создания новой нормативной базы не всегда приносили положительный результат. Так, например, Федеральный закон от
9 июля 1999 г. «Об иностранном инвестировании в РФ»
определял основные гарантии прав инвесторов на инвестиции, получение определенной прибыли и организацию благоприятных условий предпринимательской
деятельности на территории РФ. Закон был направлен
на привлечение и эффективное использование в экономике РФ иностранных материальных и финансовых ресурсов, передовых технологий, управленческого опыта, обеспечение стабильных условий деятельности для
иностранного инвестора и соблюдение соответствующего правового режима, инвестиционных норм международного права и международной практики внешнеэкономического сотрудничества. Однако данный закон
не только не смог устранить существующие недостатки
и улучшить инвестиционную привлекательность РФ,
но создал дополнительные сложности для привлечения
ПИИ. Закон содержал немало расплывчатых формулировок, что позволяло по-разному толковать важные
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
положения и тормозило формирование привлекательного инвестиционного климата в РФ.
Наряду с неэффективным режимом иностранных инвестиций в России и отсутствием надежных гарантий
от риска европейских инвесторов нередко не устраивали и условия пребывания, а также деятельности иностранцев на территории РФ, в том числе обеспечение
их личной безопасности. Поводов для претензий со
стороны западных инвесторов и правительств было немало. Со своей стороны, российскому правительству
приходилось решать, помимо указанных вопросов, две
задачи: с одной стороны, воздействовать на распределение потоков иностранных капиталовложений, с тем
чтобы они содействовали стратегии экономического
развития России, с другой − согласовывать курс на
привлечение зарубежных инвесторов с поддержкой молодого российского бизнеса. Здесь также наблюдалось
неизбежное столкновение интересов. Но в целом, учитывая существовавшие негативные факторы и придерживаясь стратегии ограниченного присутствия, в долгосрочной перспективе западные инвесторы оценивали
российский рынок как весьма привлекательный.
Суть данной стратегии заключалась в том, что иностранные инвесторы открывали свои представительства в РФ, занимались сбором информации и маркетинговыми исследованиями, изучали инвестиционные возможности предприятий и отраслей, а также местное
законодательство.
Экономическое сотрудничество между Россией и
ЕС далеко не исчерпывалось торговлей и инвестициями. В СПС были перечислены более 30 направлений,
включая промышленность, сельское хозяйство, энергетику, строительство, транспорт, телекоммуникации,
научно-техническую кооперацию, космос, информатику, окружающую среду, малые и средние предприятия,
региональное развитие, обучение, социальную сферу,
стандартизацию, туризм и т.д. Во всех этих областях
имелись благоприятные возможности, причем в ряде из
них прогресс мог быть достигнут быстрее, чем в торговле и капиталовложениях. Это было важно как с точки зрения возможных конкретных результатов, так и
для поддержания общего благоприятного климата для
сотрудничества.
Так, ЕС предложил России тесную промышленную
кооперацию в рамках программы ТАСИС, созданной в
1991 г. с целью оказания технической помощи странам
СНГ. Из средств этой программы Россия получала ежегодно более 60 %. Программа ТАСИС по своему характеру и целям соответствовала программе по поддержке
стран Центральной и Восточной Европы, так что здесь
со всей очевидностью проявилось намерение ЕС никого не исключать из Европы при осуществлении своей
концепции «интеграция и кооперация».
ТАСИС представлял собой программу по субсидированию передачи ноу-хау и консультативных услуг
для поддержки экономических реформ, модернизации
управления и развитию демократических структур.
При этом целенаправленно осуществлялись согласованные действия по достижению эффективности путем
сотрудничества с Советом Европы. Обе организации
стремились увязать российское законодательство с
нормами Совета Европы. С Москвой согласовывались
секторы, которым при оказании помощи предоставлялись преимущества.
Имелась в виду перестройка структуры предприятий, энергетика, транспорт и телекоммуникации, производство, переработка и сбыт продовольствия, поддержка коллективных мелких и средних предприятий,
стимулирование сотрудничества в приграничных регионах, развитие человеческих ресурсов. Дополнительно к средствам, предоставляемым России на ее национальные нужды, она получала часть средств на обеспечение ядерной безопасности (сферу, которую ЕС сделал центральной в своих действиях). Особенно следует
подчеркнуть, что программа ТАСИС не ограничивалась задачей поддержки Москвы и Московской области, но уделяла большое внимание развитию других
регионов. Так, преимущественно партнерами ТАСИС в
1994 г. были юго-восток России и Калининград, а в
1995 г. − северо-восток России и регион Байкала. Далее
особое внимание уделялось Санкт-Петербургу, Тюмени, Самаре, Западной Сибири и Уралу. ЕС учитывал то
обстоятельство, что под знаком складывающихся рыночных отношений импульс для экономических реформ и развития внешнеторговых отношений в настоящее время все более связывается с собственным профилем развивающихся регионов, а не исходит исключительно из московского центра, который утратил
большую часть своих полномочий по планированию и
управлению.
По разным причинам в начале осуществления программы ТАСИС наблюдались проблемы. В частности,
трудности в оказании консультативных услуг были
связаны с предоставлением ограниченных средств на
финансирование проектов (до 20 %). Однако дела изменились к лучшему во многом благодаря вмешательству Европарламента, и западные специалисты все
больше стали включаться в консультирование. В ряде
случаев консультирование, например, было связано с
конкретными проектами по модернизации, которые
финансировались международными финансовыми организациями − такими как Европейский банк реконструкции и развития, которому Международный банк реконструкции и развития делегировал свои полномочия
по стимулированию проектов в России.
Таким образом, ТАСИС путем оказания консультативных услуг в сферах экономики, управления и развития демократии способствовала созданию определенных предпосылок для намеченного сотрудничества в
промышленности и побуждала зарубежных инвесторов
проявить готовность к инвестициям в России.
Наиболее перспективным направлением для России,
несомненно, оставалось научно-техническое сотрудничество с западно-европейскими странами. Более 40 %
научных обменов осуществлялось с Францией, ФРГ,
Великобританией и Италией вместе взятыми [9. C. 82].
В 1997 г. 14 % публикаций российских ученых было
издано совместно с научными работниками этих стран,
что в 2 раза превышало показатель сотрудничества России с США и в 7 раз − с Японией. При этом сохранялась тенденция к росту доли Европы [21. C. 166]. За
период с 1994 г. по март 2001 г. финансовое участие
Евросоюза в программах по исследованиям и инновациям достигло 208 млн евро, охватив более 50 000 ис67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
следователей. В сфере прямых научно-технических
связей предприятий России Западная Европа играла
ведущую роль: 4 % НИОКР проводилось совместно с
европейскими компаниями. В середине 1990-х гг. в
импорте технологий страны ЕС играли ведущую роль
для России (почти 30 % его объемов) [15. C. 58].
Отличительной чертой научного сотрудничества с
Западной Европой являлась большая роль надгосударственных структур как Европейского союза, так и не
зависящих от него объединений. Это объясняется тем, что
страны ЕС с 1986 г. проводили единую научную политику и с 2000 г. приступили к созданию Европейского научного пространства. Намного более затруднительным оказывалось заключать и выполнять договоры о международном научно-техническом сотрудничестве с отдельными европейскими странами в силу того, что стороны не
могли прийти к соглашению относительно механизмов
организации сотрудничества в связи с предпочтением работать непосредственно на уровне отдельных ученых без
контакта с российскими организациями.
Говоря о развитии государственного научно-технического сотрудничества, необходимо отметить, что еще
в конце 1989 г. между СССР, Европейским экономическим сообществом и Евроатомом было заключено соглашение о торговом и экономическом сотрудничестве,
но сфера науки там не затрагивалась. Затем была создана первая программа технической помощи странам
СНГ − ТАСИС. За все время работы в рамках ТАСИС
осуществились 3 проекта, направленных на развитие
научно-технического потенциала в России в условиях
рынка с общим бюджетом в 10 млн евро. В основном
целью этих действий было содействие изменению системы управления наукой в РФ и методов внедрения
новшеств на производство. В 1993 г. была создана специализированная организация для оказания содействия
в проведении совместных исследований европейских и
российских ученых в области фундаментальных наук −
ИНТАС. До 1996 г. эффективность ее была невысока,
но позже с увеличением финансирования со стороны
стран ЕС и Швейцарии ее роль для России заметно выросла. Особенно полезной для российских коллег она
стала после создания специальной системы перевода
средств непосредственно ученому в СНГ через Банк
Москвы и местные банки.
После подписания «Соглашения о партнерстве и сотрудничестве» под научное сотрудничество была подведена юридическая база. В частности, в статье 62 «Наука и техника» оговаривались принципы участия в программах сторон и отводилась особая роль проблемам
использования интеллектуальной собственности. Отдельно в документе упоминались приоритетные сферы
совместных прикладных НИОКР: информационные
технологии и космос (статьи 41 и 67 соответственно).
Было решено координировать усилия по развитию обмена научно-техническими исследованиями, а также
подготовке и обмену учеными и технологами.
При этом ничего не было сказано о применении результатов НИОКР в промышленности, что показывало
трудность для обсуждения данной проблематики. В
течение 1994 г. для российских ученых впервые открылась возможность участия в некоторых научно-технических инициативах Европейской комиссии, таких как
68
«Коперник-94» и «ПЕКО-94». Впоследствии сотрудничество в рамках этих программ развивалось на основе
двухгодичных программ. При этом распределение подпрограмм для совместных исследований и их координации склонялось в сторону первых (соотношение в
1994 г. − 1468 против 162 и в 1996 г. − 1716 против
215). В течение ряда лет можно было проследить следующие тенденции в количестве профинансированных
научных областей сотрудничества с Россией: постепенно информационные и коммуникационные технологии опускались в списке приоритетов с 1-го на 2-е и
затем − на 5-е места (1994, 1996 и 1998 гг. соответственно). В то же время проекты, связанные с производством и новыми материалами, постоянно находились
вверху списка приоритетов (3-е, 1-е и 2-е места). Биотехнологии же поощрялись все больше и больше − 5-е место
в 1994 г., 4-е − в 1996 г. и 1е − в 1998 г. Эти факты можно было объяснить тем, что в области программного
обеспечения и связи Россия все заметнее отставала от
потребностей Европы, переходившей на новый технологический уклад, либо самостоятельно, либо с помощью других стран, в которых информационные технологии были или более развиты (США) или дешевле
(Индия). Касательно производственных технологий,
здесь российская наука традиционно была сильна, и военная и сырьевая группы отраслей поддерживали исследования на мировом уровне в течение всех 1990-х гг.
Биотехнология приобретала все большее значение из-за
растущей озабоченности ЕС как собственными экологическими проблемами, так и их предотвращением и
разрешением на территории страны, непосредственно
прилегающей к новым и старым членам Союза. Важным для международного научно-технического сотрудничества стал 1997 г., когда вступило в силу СПС,
начались переговоры о подписании отдельного договора по международному научно-техническому сотрудничеству и было заключено крупное соглашение между
правительством РФ и европейским космическим агентством о создании представительства в Москве. Тогда
же была развернута сеть информационно-консультативных центров для поощрения международного научно-технического сотрудничества с ЕС в российских
регионах. Для повышения эффективности координации
международного научно-технического сотрудничества
с Россией со стороны стран-членов ЕС был создан специальный орган − ISCONIS, функционировавший с
1997 г. Основной объем научных исследований стран
ЕС с РФ в области фундаментальных наук приходился
на физику, астрономию, астрофизику, науки о земле и
экологию, а также науки о жизни. В 1999 г. на финансирование совместных программ были наложены политические ограничения, когда же они были сняты в 2000 г.,
начался диалог по снижению их количества для повышения финансирования каждого проекта.
В 1999 г. было подписано соглашение о международном научно-техническом сотрудничестве между ЕС и РФ,
вступившее в силу в 2001 г. В документ был включен
образец договора по разделению прав при проведении
совместных НИОКР. Отдельно оговаривались льготные
условия налогообложения и таможенной проверки
средств и материалов для совместной научно-технической деятельности. Был создан Совместный комитет по
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сотрудничеству в сфере науки и технологий для наблюдения, регулирования и предоставления информации касательно научно-технических связей России и ЕС.
На уровне отдельных стран, за редким исключением
проектов в рамках инновационной организации ЭВРИКА, объединявшей частные компании, между РФ и
государствами−членами ЕС осуществлялось инновационно-технологическое сотрудничество. Правда, участие России ограничивалось НИИ и вузами Москвы и
Московской области в сфере машиностроения, био- и
информационных технологий. Как правило, это было
не что иное, как воплощение российских разработок в
зарубежной продукции. В целом страны ЕС были заинтересованы практически во всех областях науки и постепенно увеличивали свое присутствие в инновационной отрасли промышленности России, но фирмы и
НИИ РФ с трудом выходили на европейские рынки.
Во второй половине 90-х гг. ХХ в. начинает меняться и политика России в АТР. Наряду с тем что РФ продолжала придерживаться всех международных актов,
подписанных в прошлом представителями СССР, поскольку международное сообщество признало Россию
в качестве правопреемницы, РФ проводила свою политику в Азии с учетом изменившегося соотношения национальных интересов независимо от идеологических
соображений и придавала особое значение экономическому сотрудничеству [4. C. 77]. Поэтому при разработке стратегии внешнеэкономической политики России и особенно интеграции ее в мировое хозяйство
важное внимание в конце ХХ – начале ХХI в. уделялось развитию экономического сотрудничества и торговых связей со странами АТР, хотя доля азиатских государств дальнего зарубежья во внешней торговле России
составляла всего 16,6 % (17 % в экспорте, 16,1 % в импорте), тогда как их доля в мировом экспорте достигала 30 %, а доля инвестиций восточно-азиатских стран в
Россию равнялась всего лишь 2,5 % от их общего объема [5. C. 153].
Во многом это объяснялось тем, что тот уровень кооперации для выработки единой стратегии экономической политики по отношению к России, как это можно
было наблюдать с государствами Европейского союза,
странами АТР не был достигнут. Цели отдельных азиатских стран в дальнейшем развитии экономических
взаимоотношений с РФ значительно отличались. В такой ситуации России крайне сложно было осуществлять экономические связи в регионе и выстраивать какую-либо стратегическую линию интеграционной направленности.
Кроме того, период экономического сотрудничества
с рядом развитых стран региона (Южная Корея, Гонконг, Тайвань) был слишком не долгим. Сказывался
также и длительно существовавший информационный
вакуум (будь то Россия или страны региона) об условиях ведения бизнеса у предполагаемого партнера [24].
Несмотря на это становилось очевидным, что АТР
для России представляет собой перспективное стратегическое направление продвижения на мировой рынок
и, используя свое геостратегическое положение, РФ может стать важным звеном мировой экономической системы, связывающим рынки Европы и стран АТР. За счет
использования мощного потенциала государств АТР
кооперация со странами региона могла бы дать толчок
развитию производительных сил Сибири и Дальнего
Востока, позволив осуществить инвестиционные проекты, пока неподъемные для России, но жизненно необходимые для развития этих регионов. Страны АТР, в свою
очередь, были заинтересованы в использовании природно-ресурсного потенциала России, в частности регионов
ее восточной части. Таким образом, эти регионы дополняли бы друг друга и способствовали общей интеграции
РФ в АТР и мировое хозяйство.
Необходимо отметить, что реальное экономическое
сотрудничество между Россией и странами АТР осуществлялось не только и не столько на высшем политическом уровне, сколько находило воплощение в действиях конкретных регионов РФ с их законодательством и определенными особенностями инвестиционного
климата. Вопросы сотрудничества предприятий зарубежных стран и РФ, организации производства с участием иностранного капитала, оказания инвестиционной и научно-технической помощи, усвоения опыта менеджмента и создания социальноориентированного рыночного хозяйства эффективно решались, как правило,
на местном уровне.
Выстраивая отношения со странами Азиатско-Тихоокеанского региона, как «евразийская» держава Россия должна
была ставить перед собой жизненно важную задачу − поднять политическое и хозяйственное сотрудничество с АТР
до уровня, достигнутого Россией в Европе.
Если в начале 1990-х гг. российские национальные
интересы больше совпадали с интересами США и Европы, то потом укрепилось понимание их близости с
КНР, Индией и ЕС. И хотя нередко на словах приоритет принадлежал странам СНГ, а реально − ЕС, с США
хорошие отношения рассматривались как необходимость, при этом постоянно подчеркивалась важность
экономических и политических отношений с Азией.
Перемены целей властных структур объяснялись сменой президентов, премьер-министров, министров и
другими факторами.
В то же время в силу экономических и политических причин Россия уже не могла выстраивать свои
отношения c такими государствами региона, как Вьетнам, Монголия, Северная Корея на тех же принципах,
что и CCCР. Действовать с позиции осуществления
«взаимной дружественной помощи» не представлялось
возможным в том числе и потому, что во многом именно благодаря действию такого принципа произошло
накопление долгов этих стран бывшему СССР и Россия
в новых обстоятельствах была вынуждена пересмотреть основу своих экономических связей с той же Северной Кореей и Монголией.
В «Концепции внешней политики Российской Федерации» 2000 г. подчеркивалось: «Важное и все возрастающее значение во внешней политике РФ имеет
Азия, что обусловлено прямой принадлежностью России к этому динамично развивающемуся региону, необходимостью экономического подъема Сибири и Дальнего Востока» [13].
Выстраивая внешнеэкономическую концепцию, необходимо было исходить из того, что европейская часть
российской экономики объективно традиционно больше тяготела к Европе, к сотрудничеству с ЕС. Сибирь с
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ее топливно-энергетическим, сырьевым и металлургическим комплексами также больше была обращена на
Запад – на европейскую часть РФ и ЕС (экономические
грузопотоки из Сибири главным образом до недавнего
времени шли в европейскую часть российской экономики и далее в Европу). Дальний Восток геоэкономически и с точки зрения вектора хозяйственных связей
находился ближе к Северо-Восточной Азии и АТР.
Дисбаланс между богатыми природными ресурсами и
малонаселенностью стал стратегической слабостью российского Дальнего Востока и Сибири, особенно ее восточной части. Этот дисбаланс не позволял рассчитывать
на формирование емкого сибирского и дальневосточного
рынка и собственных накоплений, необходимых для создания современной экономической инфраструктуры и
эффективного использования природных ресурсов в целях социально-экономического развития данных регионов. В то же самое время большинство регионов Сибири
принадлежало к числу субъектов РФ с наиболее высоким
уровнем социально-экономического развития. Дальневосточные субъекты РФ в массе своей относились к числу
российских регионов с наименее благополучной социально-экономической обстановкой.
В условиях ограниченного федерального бюджета в
Сибири прирост промышленного производства обеспечивался за счет собственных инвестиций, главным же
источником развития российских дальневосточных территорий стал внешний фактор. Доля внешней торговли
в экономике Дальневосточного региона была значительно больше (15 % регионального ВВП), чем в экономике Сибири (10 % регионального ВВП). И вообще,
60−80 % дальневосточной экономики было ориентировано на развитие торговли с азиатскими странами, нежели с европейской частью России или Сибирью [30].
Дальний Восток имел свободный доступ к морским путям сообщения с зарубежными торговыми партнерами,
Сибирь фактически была лишена самостоятельного выхода на внешние рынки. Внешние связи Дальний Восток поддерживал в основном со странами СВА.
Учитывая значимость внешнего фактора в экономике
Дальневосточного региона, в 1996 г. была принята федеральная программа экономического и социального развития Дальнего Востока и Забайкалья на период с 1996 по
2005 г. Главная цель этой программы сводилась к интеграции российского Дальнего Востока в регион СевероВосточной Азии и определению его места в рамках внутреннего российского распределения рабочей силы.
Анализируя перспективы развития этих двух крупнейших регионов РФ, некоторые специалисты стали высказывать мнение, что для федерального правительства
было бы более разумным рассматривать и контролировать Сибирь и Дальний Восток в качестве единой системы, так как Сибирь вполне может выполнять роль «экономического клея», не позволяющего Дальнему Востоку
экономически отдалиться от России [33]. Традиционно
Сибирь и Дальний Восток обладали потенциально высоким предложением энергетических ресурсов, в то время
как АТР, развивающийся очень активно, нуждался в таких ресурсах и демонстрировал потенциально высокий
спрос на них. Согласно прогнозу Международного агентства по энергетике, к 2010 г. спрос на нефть в АТР должен увеличиться на 64,4 % (в два раза больше, чем в
70
среднем по всему миру) и достигнуть 3,75 млн т нефти в
сутки, тогда как всего в мире суточное потребление нефти
будет равняться 13,3 млн т. Что касается предложения
нефти и газа со стороны России, то, согласно информации
обзора «Бритиш Петролеум», запасы нефти в России составляли 6,7 млрд тонн, а газа – 48,1 − трлн м3 (более 1/3
мировых запасов), тогда как на страны АТР приходилось
менее 5 % мировых запасов газа и нефти. Рост спроса на
газ в этом регионе оценивался примерно в 70 % [22. C. 20].
Это особенно важным оказалось для Сибири, так как если
речь шла о глобальном рынке, то рынок газа был географически ограничен из-за соотношения между ценой газа
и его транспортировкой. Нефть легко можно было купить
на мировом рынке, но 80 % газа продавалось в довольно
ограниченных ареалах, «привязанных» к местам его добычи. Важнейшим источником поставки газа для растущей
экономики АТР становилась, в том числе, и азиатская часть
России. В то же время развитие нефтяных и газовых ресурсов Сибири и сооружение сети нефте- и газопроводов, а
также линий передачи электроэнергии могли стать основой
экономической интеграции России в АТР.
Наиболее перспективными партнерами в этом плане
считались страны, имеющие большие потребности в российских энергоносителях в силу необходимости обеспечения энергетической безопасности и рискованной
зависимости от нефти Ближнего Востока, − Китай,
Япония, Южная Корея, США.
Таким образом, в конце ХХ в. европейская часть
российской экономики и в значительной степени Сибирь были представлены в АТР как составные части
глобальной российской экономики. При этом глобальный характер экономики РФ ограничивался рынками
нефти, газа, редкоземельных металлов и весьма небольшим набором высоких технологий (оборудование
для АЭС, самолеты, военные технологии). Дальневосточная экономика России в отличие от европейской
части РФ и отчасти Сибири, напротив, была представлена в АТР как экономика региональная. Поэтому
стратегия России в АТР в ХХI в. должна была строиться, исходя из двойственного положения ее в этом регионе: как глобальной экономики и как экономики региональной, представленной в этом качестве экономикой российского Дальнего Востока и в определенной
степени Сибири. Практика показала, что основными
российскими «игроками» на мировом, в том числе азиатско-тихоокеанском, рынке стали нефтегазовые компании, банковские структуры, челноки, военно-промышленный комплекс, экспортеры космических услуг,
экспортеры энергетического оборудования, получатели
иностранных инвестиций, региональные власти. Их интересы требовали равноценного учета в российской
внешнеэкономической стратегии.
Сами регионы РФ, находящиеся в азиатской ее части,
определяли следующим образом главные цели, касающиеся процесса формирования стратегии внешней политики
России на восточном геостратегическом направлении:
1. Сохранение и укрепление инфраструктурной роли России в мировой экономической системе с использованием особого геостратегического положения Сибири и Дальнего Востока.
2. Укрепление позиций России на рынке энергоносителей и энергии в странах АТР.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
3. Определение реальных путей выхода регионов
Сибири и Дальнего Востока на рынки стран АТР с высокотехнологичной и наукоемкой продукцией.
4. Создание эффективного механизма привлечения
инвестиций, опирающегося на развитую банковскую
систему, финансовые и фондовые рынки Сибири и
Дальнего Востока.
5. Твердая защита Сибирско-Дальневосточных регионов от бесконтрольной массовой миграции из сопредельных государств, прежде всего из Китая.
6. Обеспечение национальной безопасности РФ на
ее восточных рубежах [17. C. 6].
Учитывая специфику России и отдельных субъектов РФ, расположенных в азиатской части, особые надежды при этом возлагались на форум Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС).
Будучи членом этого форума, Россия имела реальную
возможность интегрирования не только в азиатско-тихоокеанскую региональную экономику, но и глобальную систему экономических связей, ибо, как показывает анализ деятельности АТЭС, на встречах различного
уровня, включая министерский, форум оказывал всяческую поддержку России в ходе переговоров с ВТО по
поводу включении РФ в эту организацию. Более того,
несмотря на все имеющиеся отклонения от первоначально намеченных целей, интенсивный рост экономической взаимозависимости стран−участниц АТЭС позволял надеяться на их своевременное достижение [8].
Становилось очевидным, что успех попыток России
интегрироваться в АТР во многом зависел от того, насколько российская экономика значима для региональной экономики, будь то уровень двусторонних отношений или же уровни субрегиональный и региональный. Именно поэтому в среднесрочной перспективе
Россия должна была принимать активное участие в
экономической и финансовой интеграции на региональном уровне в рамках АТЭС, а также на субрегиональных уровнях и в первую очередь в деятельности
Восточно-азиатского форума. В 2002 г. Россия стала инициатором проведения во Владивостоке седьмого инвестиционного симпозиума и третьей инвестиционной ярмарки, что привело к проявлению определенного внимания со стороны инвесторов стран−членов АТЭС к проектам российского Дальнего Востока и пониманию со стороны России характера мер, необходимых для улучшения
инвестиционного климата в стране в целом.
В то же время участие России в процессе принятия
решений в рамках АТЭС было ограничено в силу того,
что, она не являлась членом ВТО. Сдерживающим фактором стал и незначительный масштаб включения РФ в
деятельность рабочих групп форума (главным образом
из-за структуры государственного бюджета). Лишь на
высшем политическом уровне Россия была представлена довольно широко (деятельность и участие В. Путина в работе ежегодных встреч на высшем уровне).
Краткосрочные цели РФ также увязывались с текущей работой России в АТЭС и развитием двусторонних отношений с соседями по региону. Особенно со
странами Северо-Восточной Азии, так как именно
здесь располагались практически все ведущие в экономическом плане государства – Япония, Китай и Южная
Корея. В формате двусторонних отношений приори-
тетными партнерами России и должны были выступать
эти страны, а также США [24].
При этом отношение Японии к России не отличалось каким-то особым интересом. Так, японский подход к инвестициям в российскую экономику состоял в
том, чтобы осуществлять их вместе с американскими
компаниями, имея возможность в случае возникновения каких-либо проблем в России опереться на помощь
США. Японский капитал активно работал в Индонезии,
Венесуэле, Мексике, Иране, делая ставку на энергетические ресурсы этих стран. Относительно России стратегия заключалась в том, чтобы создать нечто вроде
плацдарма на будущее. Для улучшения отношений с
Японией необходимо было, чтобы Россия стала более
открытой страной, а японские бизнесмены чувствовали
себя в ней более уверенно. Япония была активным участником созданного США, ЕС, РФ и Японией в 1992 г.
Международного научно-технологического центра (МНТЦ)
для использования в гражданских отраслях бывших
военных ученых и инженеров и ежегодно с начала его
работы вносила около 20 млн долл. на конверсию российской военной науки. Но Япония крайне осторожно
относилась к присутствию на российском наукоемком
рынке, при этом научные связи были довольно слабыми. Она была заинтересована в НИОКР РФ в сфере
космоса и мирного использования атомной энергии. Об
этом говорилось еще в Московской декларации, подписанной в 1992 г. Специально созданная российскояпонская комиссия курировала в 1994 г. 39 проектов в
12 областях и 70 − в 1999 г. Традиционно МНТС с
Японией зависело от межгосударственных отношений
и проходило по каналам Министерства внешней торговли и промышленности. В силу политических причин коммерческое сотрудничество в сфере высоких
технологий началось только в 1997−1998 гг., после
встреч Б.Н. Ельцина и Р. Хасимото. К этому времени
большинство интересных российских технологий было
уже скуплено компаниями других стран, россияне научились охранять результаты своих исследований и поэтому наиболее распространенной формой передачи
российских технологий стали совместные предприятия.
Кроме того, нужные Японии трудо- и ресурсосберегающие технологии в РФ почти отсутствовали. Поэтому 50 % ПИИ шло на конструирование атомных реакторов, а остальное − на электронику и новые композиционные материалы.
С Южной Кореей дело обстояло по-иному. Позиция
Южной Кореи заключалась в том, чтобы стать реальным конкурентом Японии. Кроме того, у нее оставалась проблема объединения страны. Для достижения
этой цели Южная Корея намеревалась развивать экономическое сотрудничество с Россией и Китаем, рассчитывая на их посредничество в отношениях с Северной
Кореей. Республика Корея была единственной страной
НИС, с которой Россия поддерживала сколько-нибудь
постоянные отношения в научно-технической сфере.
Начало сотрудничеству было положено еще в 1990 г.
Во время визита в Москву президент Ро Де У, который
подписал соглашение об МНТС с СССР, был создан
комитет по координации МНТС и установлены прямые
связи между предприятиями и НИИ. Государственный
комитет по науке и технологиям (ГКНТ) СССР опреде71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лил 30 совместных проектов с Миннауки РК, оформленных в комплексную программу научно-технического сотрудничества на 5 лет. Началось сотрудничество с Корейской академией промышленных технологий.
В начале сотрудничество характеризовалось большой
активностью частных компаний в попытках наладить
производство в России. Например, с начала 1990-х гг. в
Улан-Удэ на бывшем заводе ВПК налаживали производство телевизоров LG, но местные власти не дали
ему развернуться. Аналогичная ситуация повторилась в
1997 г. со сборкой джипов «Hundai Galloper» в Барнауле. Видя эти примеры невосприимчивости российских
предприятий к инновациям, компания LG предпочла
создать в Москве свое представительство и привлекать
российских научных работников к прикладным исследованиям. Данная форма сотрудничества показала себя
наиболее долгосрочной. Корея стремилась диверсифицировать свои источники новых знаний и в течение
1990-х гг. было создано 5 совместных НИИ на территории России в областях авиастроения, новых материалов,
кораблестроения, металлургии и науковедения. Намечалось создание консорциума по проблемам оптики.
В создании последнего принимал участие Центр исследований и статистики науки (ЦИСН) Миннауки РФ
и Корейский институт научно-технической политики.
Основным акцентом во взаимодействии с РК была коммерциализация российских технологий.
Отношения России и США в начале ХХI в., как и на
протяжении второй половины ХХ в., в основном были
сосредоточены в сфере международной и национальной безопасности. По мере укрепления экономической
мощи России и расширения ее международного влияния, а также смещения центра внимания внешней политики США в Восточную Азию привлекательность
РФ в качестве партнера возрастала.
Участие России и Китая в АТЭС, в целом сумевших
урегулировать свои приграничные трения и создать
условия для долгосрочных отношений, а также переход
Китая от политики «открытости» к политике интеграции в глобальные и региональные рынки создавали
новые возможности для российско-китайских отношений. Стороны получали шанс скорректировать понятие
двустороннего стратегического партнерства в свете требований экономической глобализации и регионализации и дополнить его такими компонентами, как координация политики обеих стран в отношении АТЭС,
согласование путей создания общего рынка в СевероВосточной Азии. Китай оценивался и как реальный
поставщик продовольствия и товаров народного потребления России, и прежде всего в районы Сибири и
Дальнего Востока. Потенциально Китай рассматривался и как источник инвестиций для развития этих же
регионов.
Отмечалось также, что это самый емкий на ближайшие годы внешний рынок сбыта продукции российского машиностроения. Для Китая Россия становилась стратегически важным источником необходимых
сырьевых ресурсов (в первую очередь энергетических)
и передовых научно-технических разработок. Китай
покупал у России нефть и газ, но в силу отсутствия
хорошо проработанного соглашения относительно
ежегодного количества кубометров поставляемых неф72
ти и газа процесс двусторонних отношений в данной
области не отличался большой эффективностью для
РФ. 20 млрд м3 газа и 16 млн т нефти, ежегодно доставляемых Россией, не приносили нашей стране реальной
прибыли [33].
В начале 90-х гг. ХХ в. по объему торговли с Россией на первом месте стояла Германия, а Китай был вторым, затем он стал самым крупным торговым партнером России. Если же учесть неформальную торговлю и
контрабанду, то объем российско-китайской торговли
постоянно увеличивался [24]. У Китая прослеживались
два уровня отношений с Россией. Первый – официальный, межгосударственный. Здесь наблюдалось увеличение технологического обмена, рост экспорта военной
техники из России в Китай в обмен на китайские потребительские товары. Так, в 1999 г. было заключено
соглашение, поднимающее техническое и военное сотрудничество между Россией и Китаем на более высокий уровень. По этому соглашению предполагалось за
пять лет с 2000 по 2005 г. довести российский экспорт
вооружений в Китай до 5−6 млрд долл. США. Соглашения подобного характера выгодны обеим сторонам,
так как Китай нуждается в российских военных технологиях, а РФ необходимы денежные ресурсы КНР для
поддержания своего военно-промышленного комплекса. Второй уровень – инвестиции малого бизнеса Китая
в Россию, в частности, в освоение природных ресурсов –
нечто вроде «киосочной экономики». И если первый уровень вел к укреплению российско-китайского сотрудничества, то второй − к многочисленным проблемам.
В целом потребности национальных экономик и
экономической интеграции в АТР нацеливали КНР и
РФ на осуществление ряда крупных взаимовыгодных
проектов, реализация которых была бы возможна при
активном участии и взаимной политической поддержке
обеих сторон: поставка углеводородного сырья из России через Китай в Японию и Южную Корею; Туманганский проект; создание трансконтинентального транспортного моста из Юго-Восточной Азии в Европу и на
Ближний Восток. Первоначально казалось, что серия
двусторонних встреч между Китаем, Японией, Южной
Кореей и Россией в конце 1997 г. вполне достаточна
для выработки решения без необходимых правил, норм
и практики многостороннего характера. Эта «многосторонность без правил» привела к полному непониманию сторон в ходе встречи в Москве в 1997 г., в которой участвовали Россия, Япония, Китай, Южная Корея
и Монголия. Переговоры в течение двух дней демонстрировали достаточно широкий спектр отличных друг
от друга мнений. Хотя по итогам встречи и был подписан многосторонний меморандум относительно изучения возможности проведения трубопровода из Ковыктинского месторождения природного газа в Китай, Южную Корею и Японию, он не вызвал чувства полного
удовлетворения у участников переговоров. После финансового кризиса в АТР позиции сторон стали еще
более взвешенными и осторожными. Только в июне
2001 г. в ходе визита посла Республики Корея в РФ и
президента Когаза – крупнейшей газовой компании РК −
в Иркутскую область было заявлено, что Республика
Корея рассматривает Ковыктинское месторождение в
качестве наиболее благоприятной сферы приложения
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
капитала и будет способствовать активизации своей
деятельности в этом проекте. В июне 2001 г. японские
предприниматели также посетили Иркутск, чтобы изучить возможность участия в Ковыктинском проекте.
С начала 1990-х гг. на уровне межгосударственных
отношений развивалось МНТС с Китаем, особенно в
технологической сфере. Активно велся обмен специалистами между государственными научными центрами
(ГНЦ) РФ и академиями и НИИ КНР.
В рамках подписанного в 1992 г. соглашения о научно-техническом сотрудничестве с 1993 г. ежегодно заседала подкомиссия по МНТС, согласовавшая к 1999 г.
почти 300 совместных проектов. Из них 70 % было
выполнено.
В 1998 г. после успешного проведения семинара
«Освоение новых и высоких технологий в Китае и России» была создана первая российско-китайская показательная база сотрудничества по внедрению новых и
высоких технологий в г. Яньтай провинции Шандун.
При этом необходимо было выработать механизмы инновационного взаимодействия с целью продвижения
российских технологий с помощью китайского производства на рынок. Под базу была отведена часть территории уже существующего с 1992 г. промышленного
парка из 300 предприятий из 30 стран, введен в строй
инкубатор для СП и построен жилой комплекс для российских специалистов. В 1999 г. министры науки технологий двух стран подписали соглашения об охране и
распределении прав на результаты исследований и активизации связей в инновационной сфере.
Китайские руководители и директора предприятий
заявляли о намерении закупать у России как высокие
технологии, так и товары на их основе. Недостаточное
доверие к добросовестности выполнения условий контрактов и проблемы с вывозом финансов из КНР сдерживали развитие этих связей.
В целом анализ развития конца ХХ − начала ХХI в.
показал, что Россия не смогла должным образом среагировать на исходящие из Азиатско-Тихоокеанского
региона стимулы – сложившийся емкий внутренний
рынок, существующие современные технологии, наличие потребности в машинном и энергооборудовании,
имеющийся потенциал взаимодополняющих экономических структур, сформировавшийся транспортный коридор на Запад, географическая близость и т.д. Ослабление внимания к азиатскому вектору экономического
взаимодействия со стороны федерального правительства стало одной из причин депрессии восточных регионов России, оттока населения в ее европейскую часть.
Требуя от властей сибирских и дальневосточных регионов проведения конверсионной политики, так как
именно здесь располагались крупнейшие предприятия
военно-промышленного комплекса, выполняющие главную миссию доперестроечной России на Тихом океане –
военную, центральное правительство не выделяло необходимого количества федеральных денег.
В то же самое время последствия биржевого кризиса в странах Юго-Восточной Азии (ЮВА) стали сдерживающим фактором развития экономических и торговых связей в регионе. В частности, ожидалось некоторое снижение импортных операций в странах АТР и
некоторое увеличение экспорта в связи с удешевлени-
ем региональных валют (экспортные цены на продукцию обрабатывающей промышленности в долларовом
выражении снизились в среднем на 1,5 пункта).
Одним из очевидных последствий девальвации валют стран ЮВА, имеющих непосредственные торговые связи с Россией, явилось повышение эффективности и расширение возможностей так называемого челночного импорта из государств региона. В связи с этим
перед Россией встала проблема: как неорганизованный
импорт сделать организованным?
В целом основными факторами, сдерживающими развитие внешнеторговых связей и экономических отношений
России и стран АТР во второй половине 1990-х гг., были
следующие: продолжающееся снижение экспортного
потенциала России, уменьшение материало- и энергоемкости производства в странах с относительно развитой экономикой; резкое повышение транспортных издержек внутри страны, что лишало российские товары
конкурентоспособности; нарушение производственных
связей между российскими производителями; переход
на расчеты в конвертируемой валюте (со значительным
числом стран региона расчеты строились на основе клиринга); резкое снижение объемов строительства за рубежом на условии госкредитов и резкое снижение масштабов технического содействия [11. C. 89; 12. C. 58].
Большую роль в подъеме экспорта по всем товарным
группам, и прежде всего по промышленным изделиям,
могли сыграть практически не используемые Россией, но
широко применяемые в мировой практике прямые инвестиции в создание за рубежом производств, ориентированных на местные рынки и экспорт в третьи страны. В ряде
стран для этих целей можно было использовать долговые
обязательства по кредитам бывшего СССР (например, в
Китае, Вьетнаме, Индии, КНДР). Именно страны Азии и
АТР с их льготным режимом иностранного инвестирования были оптимальными объектами для вложения России.
То же самое можно было сказать и об импорте капитала. Многие страны АТР по некоторым аспектам
могли бы стать для России более предпочтительными
инвесторами, чем развитые государства Запада. Компании НИС и многих развивающихся стран региона
обладали значительными финансовыми возможностями, а их оборудование отличалось хорошим качеством,
достаточным уровнем технологии и сравнительной дешевизной, что могло стать оптимальным вариантом
для инвестиционного сотрудничества.
Кроме того, АТР в рассматриваемые годы являлся
крупным экспортером предпринимательского капитала. По оценкам специалистов, размеры потенциальных
инвестиционных ресурсов составляли для страны АСЕАН примерно 110 млрд долл., для Японии − 120 млн
долл., для Южной Кореи − 80 млн долл. Основными
сферами приложения капитала были обрабатывающая
промышленность, строительство, торговля, гостиничное хозяйство и кредитно-финансовая сфера.
Совместное производство товаров народного потребления, радиоэлектроники и бытовой техники могло бы
стать еще одним перспективным направлением сотрудничества. Ряд стран АТР, и в первую очередь Китай, были
основными получателями экономического содействия,
оказываемого Россией зарубежным странам. Однако масштабы производственно-инвестиционного сотрудничест73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ва значительно отставали от потенциальных возможностей и потребностей партнеров. Суммарный объем экономического и технического содействия, оказываемого
Россией 36 странам, составил на конец 1996 г. 589 млн
долл. и на конец 1997 г. – 782 млн долл. [1. C. 52].
Интерес представляли налаживающиеся с 1997 г.
связи со странами ЮВА. В июне 1997 г. в Москве состоялась первая встреча России и государств АСЕАН в
рамках объединенного комитета по сотрудничеству.
Вторая встреча прошла в июне 2000 г. В ходе первой
встречи была создана рабочая группа по науке и технологии и выделены шесть основных сфер действий: инвестиции и экономическое сотрудничество; наука и
технологии; охрана окружающей среды; туризм; развитие человеческих ресурсов; взаимодействие народов
РФ и государств Ассоциации. На второй встрече Россия проявила интерес к возможной помощи странам
АСЕАН в выполнении ими ханойского плана совместных действий.
Обе стороны согласились инициировать практические шаги, такие как обмен официальными представителями. 13 апреля 2000 г. в Куала Лумпуре проводился
совместный форум Россия − АСЕАН, целью которого
стало увеличение торговых операций и инвестиционной деятельности посредством интенсификации контактов между представителями частного сектора сторон. При этом из всех стран−членов АСЕАН именно с
Малайзией сотрудничество в области технологического трансферта и программ по коммерциализации было
наиболее динамичным. На состоявшейся в апреле 2000
г. презентации в рамках Российско-малазийского технологического форума 12 из 32 российских проектов
были отобраны для заключения контрактов [31]. В
2002 г. рабочая группа по вопросам торгового и экономического сотрудничества России и АСЕАН, проходившая в Москве, выработала ряд решений относительно усиления бизнес-контактов, обмена информацией по условиям торговли и инвестиционного режима
сторон. В сентябре 2002 г. в ходе третьей встречи в
рамках деятельности объединенного комитета по сотрудничеству Россия заявила о том, что она будет поддерживать Ассоциацию в процессе региональной интеграции. На протяжении 2002−2003 гг. обе стороны были озабочены проблемами безопасности как на глобальном, так и на региональном уровнях. Во многом
это было связано и с тем, что развивать плодотворное
сотрудничество в области экономики и торговли, а
также способствовать экономическому развитию и
процветанию можно было только в условиях стабильной политической ситуации в регионе. Этот вопрос и
АСЕАН и Россия неоднократно поднимали на различных встречах не только в формате своих отношений, но
и в рамках саммитов АТЭС, хотя при этом лидеры того
же Таиланда и Малайзии настаивали на том, что прерогатива форума − экономические проблемы, а не политические (например, обсуждение ситуации в Северной
Корее, на чем активно настаивали США в ходе саммита в Таиланде в октябре 2003 г.). В сентябре 2003 г.
министрами иностранных дел РФ и АСЕАН была принята совместная декларация, обеспечивающая партнерство в области мира, безопасности, процветания и развития в АТР [29].
74
В АТР имелся целый ряд международных экономических проектов, осуществляемый под эгидой ООН и
других международных организаций, а также в рамках
межправительственных, многосторонних соглашений.
Это касалось и различных «треугольников роста», и
создания свободных экономических зон в регионе.
Шло осуществление международных программ по развитию торговли, транспортной и телекоммуникационной инфраструктуры, охране окружающей среды и т.п.
Россия участвовала в региональном проекте по развитию бассейна реки Туманной (Россия, КНР, КНДР,
Республика Корея, Монголия). Главной целью данного
проекта было ускорение социально-экономического
развития входящих в эту сферу регионов. Проект также
был призван обеспечить реальное вовлечение российского Дальнего Востока в интеграционное экономическое сотрудничество со странами АТР.
Кроме этого, эксперты выделяли еще четыре возможных крупных инвестиционных проектов, в которые
необходимо было вовлечь страны АТР:
а) развитие ресурсного и производственного потенциала целых регионов азиатской части России (например, участие в программе освоения Нижнего Приангарья, формирования Восточно-Сибирского нефтегазового комплекса, создание восточного коридора транспорта энергоресурсов и др.);
б) проекты использования транспортно-географического потенциала Сибири с учетом геополитического
положения России в мирохозяйственной системе: привлечение иностранных инвесторов к преобразованию
Транссиба в скоростную межконтинентальную магистраль, реконструкции существующих и созданию новых
дальневосточных морских портов, превращению Северного морского пути в международную водную магистраль с использованием смешанных перевозок «река−море» и др.;
в) участие российского капитала в странах АТР (в
частности, сооружение ГЭС в Китае, освоение месторождений полезных ископаемых, сооружение трансазиатских железнодорожных магистралей);
г) развитие новых производств в технопарковых (инновационных) и свободных экономических зонах с использованием наукоемких технологий и привлечением
смешанного или иностранного капитала.
Таким образом, в качестве евроазиатской державы
Россия в конце ХХ − начале ХХI в. стремилась к развитию сбалансированного сотрудничества, как со странами Европы, так и с государствами Азии, в частности
АТР. Поэтому при выработке внешнеполитической и
внешнеэкономической концепции России во внимание
бралась необходимость проведения активной политики
как на азиатском, так и на европейском направлениях.
В связи с этим главная стратегическая цель первоначально увязывалась с превращением РФ в связующее
экономическое, финансовое, культурное, цивилизационное звено европейской и азиатской экономик. Наиболее перспективным в этом плане представлялось сотрудничество на межрегиональном уровне. Но, говоря
о данной стратегической цели России, необходимо было учитывать малую заинтересованность европейских
стран в том, чтобы полностью интегрировать Россию в
свои структуры как полноправного партнера.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С началом нового века в России все отчетливее стала проявляться тенденция перехода от попыток немедленной интеграции в Западную Европу и поиска нового
равновесия с ней к политике, в центре которой находилась идея самоусиления преимущественно посредством
экономической модернизации. В ходе следования этому курсу РФ демонстрировала как возрождение интеграционного синдрома после событий 11 сентября 2001
г., так и «многополярного подхода» в период иракского
кризиса 2003 г.
Хотя постепенно становилось ясным, что не только
конфронтация с Западом, но и интеграция с ним уже не
является актуальной. Россия, отвергнув «особый путь»
в экономике и идеологии, отчетливо обозначила стремление к внешнеполитической и стратегической самостоятельности. Несовместимость политических режимов и политических культур, сущностные различия
между специфическим российским капитализмом и
западной экономической системой, ценностный разрыв – все это указывает на то, что интеграция c ЕС затянется на длительный срок.
Но становилось ясным, что если РФ останется периферией развитого мира и будет перекачивать туда свои ресурсы, то это приведет к ее деградации. В то же самое время
нельзя было бросать вызов передовым странам Запада и
отказываться от заимствования новейших технических достижений, а также сокращать сотрудничество, особенно в
условиях, когда Европейский союз стал фактически единственным соседом России на Западе. Тем более поддерживать
партнерские отношения с западными странами вынуждала и
угроза той же китайской экспансии. Именно стратегия, направленная на развитие человеческого потенциала и наукоемкого производства, на завоевание благоприятных внешнеполитических и внешнеэкономических условий позволяла
России, как это мыслилось первоначально, стать «мостом»
между европейскими и азиатскими странами, не объединяясь ни с первыми, ни со вторыми. Но практика свидетельствовала, что идея «моста» между Востоком и Западом сама по
себе оказалась бесплодной, а самое главное − невостребованной. Россия, в соответствии с прогнозами, на «обозримую перспективу останется самостоятельной единицей».
ЛИТЕРАТУРА
1. Азия и Африка сегодня. 1997. №10.
2. Бордачев Т. Terra incognita, или Европейская политика России // Pro et Contra. Внешняя политика России: 1991−2000. Ч. II. 2001(осень). Т. 6, № 4.
3. Борко Ю. Россия и Европейский союз: ближние и дальние перспективы партнерства // МЭИМО. 1999. № 6.
4. Воскресенский А. «Стержень» азиатского азимута внешней политики России // Pro et Contra. Внешняя политика России: 1991−2000. Ч. II.
2001(осень). Т. 6, № 4.
5. Вопросы экономики. 1997. № 5.
6. Внешняя торговля России в 2000 г. // Внешнеэкономический бюллетень. 2001. № 4.
7. Внешнеэкономический комплекс России: современное состояние и перспективы // Внешнеэкономический бюллетень. 1997. № 2.
8. Гончаренко С. Россия и АТЭС // МЭИМО. 1998. № 10.
9. Гохберг Л. Российская наука: интеграция в глобальные процессы // Человек и труд. 2000. № 11.
10. Ершов Ю. Что мешает инвестициям в России? // Инвестиции в России. 2000. № 2.
11. Жеребилов В.А. Российско-китайские экономические отношения: время перемен // Внешнеэкономический бюллетень. 1998. № 7.
12. Кикабидзе Э. Внешнеэкономические связи России с некоторыми странами – членами АСЕАН // Проблемы Дальнего Востока. 1999. № 6.
13. Концепции внешней политики Российской Федерации. 2000 г. http://www.international.tsu.ru
14. Малыгин А. Внешнеполитические ресурсы России и пределы их реализации // Pro et Contra. Внешняя политика России: 1991−2000. Ч. II.
2001 (осень). Т. 6, № 4.
15. Миндели Л., Заварухин В. Международные аспекты российской инновационной политики // Мировая экономика и международные отношения. 2001. № 5.
16. Министерство экономического развития и торговли. http://www.economy.gov.ru
17. Российский орел обращает внимание на Восток? // Финансы в Сибири. 1997. № 11.
18. Стратегия развития отношений Российской Федерации с Европейским союзом на среднесрочную перспективу (2000−2010) // Евро. 2000. № 4.
19. Тиммерман Х. Европейский союз и Россия: перспективы партнерства. Новые импульсы для сотрудничества // Развитие интеграционных
процессов в Европе и Россия. М.: ИНИОН РАН, 1997.
20. Тренин Д. Идентичность и интеграция: Россия и Запад в ХХI веке // Pro et Contra. 2004. Т. 8, № 3.
21. Шапошник С.Б. Международное научное сотрудничество России: библиометрическое исследование // Науковедение. 1999. № 1.
22. Финансы в Сибири. 1997. № 10.
23. Экономика и жизнь. 1998. 21 мая; 2001. 30 апреля.
24. Amirov V. Russia and East Asia: Problems and rospects for economic co-operation // Russian and Euro-Asian Bulletin. 2001. Vol. 10, № 2 (MarchApril). http://www.cerc.unimelb.edu.au
25. Action plan // President of European Commission. Brussels, 1996. June.
26. Baranovskii V. Russia and Europe: the emerging security agenda. Oxford, 1997.
27. Borko Y. Russia and EU relations in the 21st century: Four possible scenarios // The European Union Review. Pavia, 1997. Vol. 2, № 3.
28. External and Intra-European Union Trade. Statistical yearbook. 1958−2000. Brussels-Luxembourg, 2000.
29. Joint declaration of the foreign ministers of the Russian Federation and the Assosiation of Soyth Asian nations on partnership for peace and security,
and prosperity, and development in the Asia-Pacific region. Phnom Penh. 19 June 2003.
30. Mikheev V. Asia for Russia or Russia for Asia? International consortium of APEC Study centers conference.-TEDA, China, Tianjin, 2001. May 18.
http://www.apecsec.org
31. On Russia-ASEAN cooperation fund’s activities in Malaysia. http://www.interlex-moscow.com
32. PCA. http://www.europa.eu.int/comm/external_relations/ceeca/pca/pca_russia.pdf
33. Sevastyanov S. Multilateral Economic Cooperation as a Asset in Integrating the Russian Far East in to the Asia Pacific Region. http://www.isanet.org
34. Statistic on Russia development and trade. http://www.europa.eu.int/comm/trade/pdf/russia/pdf
Статья представлена кафедрой мировой политики исторического факультета Томского государственного университета, поступила в научную
редакцию «Исторические науки» 4 ноября 2004 г.
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 947.085
А.А. Горчаков
ВСТУПЛЕНИЕ РОССИИ В ВТО:
ВЛИЯНИЕ НА НАУКОЕМКИЙ СЕКТОР ЭКОНОМИКИ
В статье рассмотрена одна из проблем, возникших перед Россией на пути ее вхождения в мировой рынок. Наиболее коротким
путем является вступление в ВТО. Для России это может иметь и плюсы и минусы. Для российских высокотехнологичных отраслей это означает жесткую конкуренцию с аналогичными производствами развитых индустриальных стран. Вопреки широко распространенному мнению о том, что российская технология обречена в случае вступления России в ВТО, а наши либеральные политики этого не понимают, автор статьи показывает на примере телекоммуникации, что на самом деле идет кропотливая работа по выработке компромиссов, позволяющих сохранить позиции отечественных технологий и капитала.
В 1990-е гг. считалось, что значительный научно-технический потенциал России очень важен для задач диверсификации экономики, роста производительности труда и
снижения зависимости от нефти. Вступление во Всемирную торговую организацию (ВТО) также рассматривалось
как неотъемлемый элемент реформ и интеграции РФ в мировую экономику. Однако зачастую исследователи не уделяли должного внимания взаимосвязи между диверсификацией экономики и ее либерализацией.
Данная работа направлена на исправление этого недостатка, в ней рассматривается вопрос о том, какое влияние могло бы оказать на наукоемкий сектор российской
экономики вступление в ВТО. У высокотехнологичного
(или наукоемкого) сектора есть два определяющих параметра: 1) доля затрат, приходящихся на НИОКР, в цене
товара и 2) доля ученых и инженеров по отношению ко
всей рабочей силе. В связи с этим к наукоемким отраслям
относят электронику, телекоммуникации, информационные технологии, самолетостроение, фармацевтику, ядерную и космическую отрасли [1].
В рамках данной работы не представляется возможным детально рассмотреть все эти отрасли. Автор только
затронет основные проблемы, касающиеся высокотехнологичного сектора в целом, и в качестве примера подробнее остановится на телекоммуникациях. Хронологические рамки статьи охватывают период от подачи Россией
заявления о вступлении в ВТО в 1993 г. до начала 2004 г.
Российские высокотехнологичные отрасли рассматривали вступление в ВТО и как необходимость, и как опасность [2]. Представители считали, что это приведет к следующим положительным результатам: улучшатся законодательная база и экономический климат, что будет стимулировать международную передачу технологий, необходимых для создания инновационной экономики; процедуры ВТО позволят защитить российскую интеллектуальную
собственность (ИС) и создать механизмы международной
передачи технологий; подешевеют импортные технологии
и сложное оборудование; конкуренция вызовет исчезновение устаревших, технологически отсталых и неэффективных отраслей; научная и промышленная политики станут
более прозрачными и предсказуемыми.
Однако критики указывали и на то, что вступление
в ВТО может негативно сказаться на развитии наукоемкой экономики, так как: российская высокотехнологичная продукция была неконкурентоспособна на мировых рынках, где ее доля в конце 1990-х гг. составляла 0,3 % [3]; в краткосрочной перспективе «Соглашение
по торговым аспектам интеллектуальной собственности»
(TRIPS) не выгодно России, так как препятствует «пиратскому» притоку зарубежных технологий; ВТО накладывает значительные ограничения на традиционные методы
промышленной политики; из соображений безопасности
нельзя зависеть от импортных технологий [4].
76
В первоначальном предложении по тарифам в 1998 г.
и услугам в 1999 г. Россия высказалась за уменьшение
прямой господдержки предприятий, но большинство
наблюдателей посчитали эти уступки со стороны РФ
незначительными [5]. В основе предложений Москвы
лежали два принципа. Во-первых, не снижать существующие тарифы сразу по вступлении, а сделать так,
чтобы окончательные ставки стали чуть ниже существующих после переходного периода в три – четыре года. Даже это предложение относилось лишь к сферам, в
которых РФ хотела получить зарубежные товары, таким как современное технологическое или научное оборудование. Во-вторых, не присоединяться к необязательным отраслевым соглашениям (например, «О гражданской авиации» и «О государственных поставках»)
в качестве предварительного условия вступления [6].
Предложение РФ в целом соответствовало ее долгосрочным целям для наукоемкого сектора, так как страна еще не была готова отказаться от всех элементов
протекционизма.
Однако первоначальные предложения Москвы совершенно не соответствовали ожиданиям ВТО. Особенно заметным было расхождение по TRIPS, где ВТО настаивала на его реализации со дня вступления, а РФ просила о переходном периоде [7. С. 138]. Однако, несмотря на общую протекционистскую политику Кремля,
российский высокотехнологичный сектор был хорошо
подготовлен к требованиям ВТО: научно-технический
потенциал находился на высоком уровне, что поощрялось ВТО, но коммерциализация инноваций, регулируемая ВТО жестко, почти отсутствовала.
Первое предложение по телекоммуникациям было включено в общие предложения РФ по услугам 1999 г. Предлагалось сохранить монополию ОАО «Ростелеком» на междугородные и международные звонки по наземным линиям связи до 2010 г. [8. С. 10]. С тех пор этот вопрос стал наиболее
спорным. ВТО настаивала на отмене монополии «Ростелекома» и перекрестного субсидирования (на замене низких
расценок местной связи, субсидируемой за счет дорогой
дальней связи, более адекватными ценами). Россия объясняла свою позицию тем, что в сельской местности почти нет
конкуренции и инфраструктуры и в рыночных условиях
многие села останутся без телефонизации, в то время как
крупные города уже демонополизированы [9]. С точки зрения делегации РФ, необходимым предварительным условием изменения тарифов на звонки был рост доходов сельских
жителей. Правительство считало, что его план по предоставлению универсальных услуг связи позволит России через
три – четыре года достичь такого уровня развития инфраструктуры, которого при помощи рыночных механизмов не
достичь и за 20 лет [10].
Также существовало опасение, что если Россия быстро
откроет свой рынок телекоммуникаций, то такие крупные
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
зарубежные компании, как British Telecom и AT&T, обладающие мощными финансовыми, технологическими и
кадровыми ресурсами, устранят всех крупных отечественных операторов [11]. Поэтому российские переговорщики
настаивали на длительном сохранении норм о том, что
иностранные операторы могут предоставлять услуги связи
только на местном уровне. Более того, им было разрешено
это делать, только если их пакет акций не превышал 25 %
по одним видам услуг и 49 % − по другим [7. С. 112]. Не
более 20 % руководства и работников телекоммуникационных компаний могли быть иностранными гражданами
[12]. ВТО выступала за полную отмену последней из этих
дискриминационных мер по окончании переходного периода. Кроме того, российские партнеры по переговорам
полагали, что России следует полностью устранить ограничения на максимальную долю акций, принадлежащих
иностранцам, по тем телекоммуникационным услугам,
которые ими уже предоставляются [8. С. 11]. ВТО настаивала и на более коротких сроках для разрешения зарубежным компаниям работать не только на местном уровне, т.е.
в целом организация допускала существование лишь временных ограничений, с четким указанием, когда и какие
барьеры на пути конкуренции будут устранены.
Кроме того, предложение российской делегации не
учитывало разницу в обязательствах по услугам с добавленной стоимостью и по базовым телекоммуникациям.
Страны-члены ВТО заявляли, что поскольку у них услуги
с добавленной стоимостью менее зарегулированы, Россия
должна отказаться от любых ограничений на данный вид
услуг [13]. Предложения РФ по телекоммуникациям, как
и в отношении общих вопросов, связанных с наукой и
техникой, были очень близки к целям развития России и
очень далеки от соответствия критериям ВТО.
Несмотря на массовую приватизацию конца ХХ в., высокотехнологичный сектор России все еще находился под
значительным регулятивным и финансовым влиянием государства. Так, в 1999 г. государство владело 90 % НИИ и
вузов и более 50 % затрат на НИОКР в РФ приходилось на
госбюджет [8. C. 12]. Поэтому государственная научная,
инновационная и промышленная политика определяли
развитие соответствующих сфер.
С избранием В. Путина в 2000 г. Президентом России была принята и начала реализовываться политика
поддержки научно-технического комплекса страны. Правительство выработало ряд стратегий и концепций, относящихся и к гражданским НИОКР, в том числе
«Долго-» (2002−2010) и «Среднесрочную стратегию
социально-экономического развития РФ» (2003−2005),
и «Концепцию промышленной политики». Основной целью этих рекомендательных документов было разъяснить основные направления государственной политики.
Концепции подкреплялись соответствующими программами по каждой отрасли, например «Федеральной целевой программой (ФЦП) по телекоммуникационному
оборудованию» и «ФЦП по развитию сотовых сетей».
Программы были менее расплывчатыми и включали
критерии оценки собственной успешности, а также финансовые обязательства Правительства и прогнозы.
Определяющим документом была «Долгосрочная стратегия» [14]. В ней указывалось, что главная цель государственной политики – это повышение производительности и
конкурентоспособности экономики. Особое внимание уде-
лялось правам на интеллектуальную собственность. Необходимо было не только усовершенствовать соответствующее законодательство и соблюдать его, но и субъекты экономики должны были ценить ИС наравне с другими видами собственности. В качестве основной задачи «Стратегия...» ставила структурные изменения в экономике, т.е.
обеспечение эффективности использования ресурсов, «облагораживание» структуры экспорта и повышение гибкости производственных процессов. В «Стратегии...» говорилось и о реформировании НИИ и вузов: предлагалось ввести конкурсное финансирование учреждений, сфинансировать только нужные рынку НИОКР, приватизировать некоторые государственные НИИ и поддерживать остальные
венчурным финансированием. Более подробная «Среднесрочная стратегия...» также подчеркивала, что инновационной экономике необходимы наука и технологии для диверсификации и обновления производства [15]. Глобальное
сотрудничество рассматривалось как ключевой момент в
адаптации промышленности к международным стандартам. Аналогично и «Концепция промышленной политики»
прямо заявляла, что «компьютерные и информационные
технологии (в том числе телекоммуникации) − важнейший
приоритет инновационной политики» [16].
Все вышеупомянутые стратегические документы провозглашали, что наука, технологии и инновации должны
создать условия для роста экономики, основанной на знаниях. Необходимостью вступления в ВТО обосновывались сложные реформы законодательства РФ, а последующий рост зарубежной конкуренции должен был стимулировать конкурентоспособность отечественных фирм.
В краткосрочной же перспективе обязательным считалось
технологическое обновление производства [17].
Для анализа того, как воплощались приоритеты, принятые Правительством, необходимо рассмотреть распределение потоков финансирования. В 1999 г. около
1,7 % федерального бюджета отводилось на научнотехническую деятельность, и эта доля постепенно росла, что соответствовало положениям «Стратегий...», но
все же была меньше 4−5 %, необходимых для роста
экономики благодаря науке [18].
Другими важными инструментами реализации политики были федеральные целевые программы (ФЦП),
направленные на развитие ключевых отраслей. Семь
ФЦП были связаны с наукоемким экономическим развитием, а поскольку Правительство считало, что важнее поддерживать потребителей технологий, чем НИИ,
то ФЦП в основном стимулировали спрос на НИОКР
[19]. В связи с их большой важностью финансирование
ФЦП почти всегда шло по плану (табл. 1).
ФЦП не были жесткими документами, не допускавшими гибкого подхода. Например, видно, что по окончании «Интернет-бума» в 2002 г. «Электронная Россия»
недополучала финансирование. После же 11 сентября
2001 г. и последовавшего всемирного спада в авиационной промышленности, вызванного терактами, программы
поддержки российских самолетостроителей получили
больше денег, чем планировалось изначально. Таким образом, приоритеты гибко менялись и зависели от внешних воздействий. Однако основные направления развития
оставались неизменными, что видно на примере «Подпрограммы гражданской авиации», почти забытой в
2003 г., но хорошо поддержанной в 2004 г.
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Таблица 1
Финансирование федеральных целевых программ (2002–2004 гг.) [20]
Название ФЦП
Модернизация
транспортной системы РФ –
подпрограмма
гражданской авиации
Разработка оборудования
для гражданской авиации
(2002 – 2015 гг.)
Электронная Россия
(2002 – 2010 гг.)
Финансирование
Запрашиваемое финансирование
(млн. руб. в ценах 2001 г.)
2002 г.
2003 г.
2004 г.
566,7
639,8
693,7
Выделенное бюджетом финансирование
(млн. руб. в ценах 2001 г.)
567,2
2,23
868,5
Запрашиваемое финансирование
(млн. руб. в ценах 2001 г.)
2 400,0
2 444,3
2 477,6
Выделенное бюджетом финансирование
(млн. руб. в ценах 2001 г.)
2 366
2 493,5
2 239,4
312,5
6 744,2
5 732,4
535,7
1 150,3
1 237,7
Запрашиваемое финансирование
(млн. руб. в ценах 2001 г.)
Выделенное бюджетом финансирование
(млн. руб. в ценах 2001 г.)
Предоставление доступных услуг связи государство
считало частью своей социальной роли, особенно в удаленных регионах. С одной стороны, власти намеревались
постепенно передать эти функции соответствующим службам соцобеспечения и дать рынку управлять отраслью. С
другой стороны, Правительство активно поощряло использование информационных и телекоммуникационных
технологий в повседневной жизни для повышения эффективности управления и экономики [21].
Сектор относился к стратегически важным для обороны и экономического роста, особенно в области передачи неголосовых данных, и сети должны были работать
надежно и безопасно [21]. Поэтому Правительство РФ
желало, чтобы со временем инфраструктура телекоммуникаций в основном полагалась на конкурентоспособных отечественных производителей, при этом равные
условия доступа должны были предоставляться любого
рода физическим или юридическим лицам, а равно и
госорганам [22]. Необходимость в российском оборудовании обосновывалась тем, что 70 % оборудования покупалось у зарубежных фирм [12].
Кроме того, государство рассматривало связь как частичную естественную монополию и стремилось контролировать уровень тарифов так, чтобы они отражали реальные
затраты. Оно намеревалось отменить перекрестное субсидирование и иные привилегии, поощрять конкуренцию
между провайдерами традиционной и мобильной связи
(которых было более 5000 в 2001 г.) и помочь последним
консолидироваться [23]. Такая политика частично обусловливалась высокой долей зарубежных компаний на
рынке, а частично – неизбежным вступлением РФ в ВТО и
столкновением с внешней конкуренцией [24]. Доля зарубежных компаний на рынке телекоммуникаций РФ составляла в 1998 г. 24,3 %, в 2000 г. – 43,8 % [25].
Данному сектору не хватало финансирования, и он
стремился привлечь как отечественных, так и зарубежных инвесторов наряду с господдержкой, особенно нужной для модернизации оборудования [26].
Таким образом, задачи ставились сложные, но путь
к их достижению лежал через дальнейшую постепенную либерализацию и переход на рыночные отношения. Отрасль телекоммуникаций РФ была важным
пользователем высоких технологий, но для того чтобы
она могла конкурировать на международном уровне,
их применение должно было возрасти в несколько раз.
78
Официальные документы ВТО рассматривают наукоемкий сектор экономики с точки зрения торговли
услугами (GATS), прав на ИС (TRIPS), технических
барьеров торговле, антидемпинговых мер и пр. В целом же соглашения, лежащие в основе ВТО, не ограничивают развитие фундаментальной науки и часто поддерживают прикладные НИОКР [27].
К основополагающим принципам TRIPS относятся:
национальный режим и режим наибольшего благоприятствования; авторское право основывается на Бернской конвенции о защите произведений литературы и
искусства (распространяется и на программное обеспечение, базы данных и песни); патенты регулируются
Парижской конвенцией; законы, в том числе уголовные, неукоснительно исполняются без дискриминации
и достаточно оперативно, особенно на границах; технологии передаются в развивающиеся страны для поощрения инноваций и развития технологической базы [7.
C. 141; 8. C. 9].
В отличие от Всемирной организации интеллектуальной собственности (ВОИС) TRIPS впервые позволяло использовать механизм санкций ВТО по отношению
к нарушителям [28].
Другие же соглашения в рамках ВТО руководствовались следующими подходами по отношению к науке
и технологиям: если принятие международных стандартов приводит к серьезным технологическим проблемам, то допускаются временные исключения [29];
если ущерб причинен не демпингом, а технологическим превосходством, то протекционизм недопустим
[7. C. 137]; государственные субсидии допускаются на
НИОКР фирм, НИИ и вузов [30].
Для РФ это вызывало необходимость приведения
законодательства, а особенно практики, в соответствие
с нормами TRIPS сразу по вступлении в ВТО (без переходного периода) [31]. Многие зарубежные компании в РФ жаловались на «пиратство», неэффективность
процедур задержания поддельного товара на границах
России, недостаточную строгость наказаний за соответствующие нарушения, высокие ставки патентных
сборов и дискриминацию по отношению к зарубежным
фирмам в зависимости от страны [32]. Более того,
большинство членов ВТО настаивали на отмене тарифов на продукцию информационных технологий [33].
Таким образом, в конце 1990-х гг. Россия была еще
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
далека от соответствия требованиям к наукоемкому
сектору, применяемым к развитым странам.
Договоренности по связи были впервые достигнуты в
ходе Уругвайского раунда переговоров (1986–1994 гг.), в
основном по услугам с добавленной стоимостью. На
последующих переговорах (1994–1997 гг.) государства
договорились и о базовых телекоммуникациях. Каждая
страна добилась исключений, но в целом принципы
были соблюдены [7. C. 138].
Основой для переговоров по телекоммуникационным услугам было GATS, к которому добавилось Приложение по телекоммуникациям. Россия должна была
следовать таким основным принципам по услугам с
добавленной стоимостью, как: информация об условиях, влияющих на доступ и пользование общественными
телекоммуникационными сетями и услугами, должна
быть общедоступной; любому поставщику услуг любой
страны предоставляется доступ и право пользования общественными телекоммуникационными сетями и услугами на разумных и недискриминационных условиях с целью предоставления услуг, описанных в Протоколе о
вступлении РФ в ВТО; развивающиеся страны могут оговорить особые условия в протоколах о вступлении, если
таковые необходимы для совершенствования национальной инфраструктуры телекоммуникаций и приводят к
увеличению участия страны в международной торговле
услугами связи [8. C. 6].
В 1997 г. по окончании Уругвайского раунда переговорщики разработали «Четвертый протокол к GATS»
с новыми договоренностями о базовых телекоммуникациях. В этой сфере РФ при вступлении в ВТО должна была обеспечить соблюдение следующих правил:
отсутствие антиконкурентных мер (перекрестного субсидирования) со стороны крупных поставщиков услуг;
недискриминационная качественная межсетевая связь
по разумным ценам между поставщиками через крупнейшего поставщика на известных всем условиях; прозрачные, недискриминационные и нейтральные обязательства государства по предоставлению универсальных услуг; общедоступная информация о критериях и
времени на получение лицензии; любые процедуры по
распределению и использованию редких ресурсов, в
т.ч. частот и номеров, проводятся объективно, своевременно, прозрачно и без дискриминации [34].
Это значило, что РФ должна отказаться от ограничений на долю зарубежных инвестиций в предприятия
связи, а российские стандарты и процедуры по телекоммуникационному оборудованию должны соответствовать «Соглашению ВТО по техническим барьерам торговле» [35]. Перекрестное субсидирование должно быть
отменено, а для этого должна исчезнуть монополия
«Ростелеком» аналогично тому, как это произошло с монополистами в большинстве стран ОЭСР [36].
К важнейшим вопросам, связанным с наукоемким
сектором РФ, относились защита прав на ИС, тарифы
на высокотехнологичный импорт и регулирование информационных технологий. Прочие аспекты, такие как
торговля образовательными и научными услугами, были менее значительны, хотя и могли стать важнее впоследствии. С тех пор как РФ выдвинула первоначальные предложения по тарифам в 1998 г. и по услугам в
1999 г., ситуация серьезно изменилась. К концу 2003 г.
стороны работали над третьей и, как они считали,
окончательной редакцией отчета рабочей группы
[37. C. 8].
Россия предложила свои обязательства по защите
прав на ИС в 1998 г., и вопрос был почти закрыт к концу 2003 г. [38]. Во все основные законы, касающиеся
ИС, были внесены поправки, приводящие их в соответствие с TRIPS [39]. В мае 2004 г. РФ включила в законодательство статьи Бернской и Женевской конвенций.
До этого момента защищались только музыкальные и
литературные произведения, выпущенные после присоединения РФ к этим конвенциям (т.е. после 1995 и
1973 гг. соответственно). С 2004 г. защита обеспечивалась с любой даты первого опубликования произведения. По оценкам экспертов, в 2003 г. объем продаж
старых записей, не подлежащих защите до полного
принятия конвенций (Битлз, Роллинг Стоунз), превышал 100 млн долл., т.е. 70 % рынка легальных CD [40].
В результате подобных изменений наказания за нарушения ужесточились и системы лицензирования и контроля стали соответствовать мировому уровню. Авторы и издатели также получили юридическую защиту
своих работ при публикации в Интернете [41]. Внести
поправки в законы было довольно легко, так как еще в
1995 г. российская делегация в Женеве заявила, что
«отсутствуют значительные расхождения между законодательством РФ по защите ИС и TRIPS» [42]. Однако изменения не всегда вносились достаточно систематично. Так, например, после присоединения к вышеуказанным конвенциям в Уголовный кодекс не были
внесены соответствующие поправки. Кроме того, такой
важный для российских авторов аспект, как вознаграждение в виде роялти не был детально оговорен. Это
подтверждает, что законы принимались преимущественно под международным воздействием, а не из-за
местных потребностей [43].
Как говорилось выше, основной проблемой законодательства об ИС в России являлось его неукоснительное соблюдение. С конца 1990-х гг. для большего соответствия требованиям ВТО не только изменялась правовая база, но и распространялась практика подачи в
суд на «пиратскую» продукцию. Так, с 1997 по 2002 г.
ежегодное количество дел, возбуждаемых по статье
146 УК (авторские права) выросло в 4,7 раза [7. C. 138].
Принятые законы приводили законодательство РФ в
соответствие не только с TRIPS, но и с Соглашением о
партнерстве и сотрудничестве с ЕС. США горячо одобрили поправки к закону «Об авторских и смежных правах», принятые Думой в 2004 г. Поэтому торговый
представитель США Р. Зеллик перестал угрожать санкциями в размере до 1 млрд долл. против товаров из
России, что было оправдано, так как объем рынка РФ,
связанного с ИС, превышал 1,5 млрд долл. в год [44].
Таким образом, несмотря на то, что в 2003 г. 80 % аудиовизуальной и программной продукции в России
продавалось нелегально, ситуация постепенно улучшалась даже по сравнению с 2001 г., когда 97 % программ
и 85 % видео были «пиратскими» [45]. Такие перспективы позволили России обещать вступить в ВТО без
переходного периода по ИС [42].
Прогресс по иным аспектам вступления был не столь
очевиден и редко обсуждался в связи с ВТО. Средняя
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ставка тарифа на научное оборудование снизилась с
15,7 % в 1996 г. до 5 % в 2000 г. [46]. Это привело к
большим переменам в российских НИИ, но не повлияло
на наукоемкие компании. Некоторое оборудование, не
производимое в РФ, могло не облагаться тарифами, но
размер ставки зависел от того, к какой из 400 указанных
постановлением Правительства категорий использования относится оборудование [47]. Пожелание ВТО об
отмене Россией всех тарифов на медицинское и научное
оборудование, фармацевтические товары и продукцию
информационных технологий так и не было выполнено.
Было выражено взаимное понимание проблемы и желание со временем ее разрешить [37. C. 32, 48].
Из 60 разных сфер, включенных в отчет рабочей
группы, только по 15 не было достигнуто окончательной
договоренности к концу 2003 г. Одним из открытых вопросов оставались телекоммуникации. По словам М. Медведкова, главы делегации РФ, предполагалось закончить с
ними к сентябрю 2004 г., но никаких обещаний по времени и содержанию соглашений не давалось [49].
В ходе переговоров Россия первоначально предлагала
предоставить монополию «Ростелекому» на международные переговоры на срок до 10 лет, затем − до 6 [50]. Однако принцип отмены монополии, с которого начала
ВТО, был, по сути, отвергнут. ВТО настаивала на отсутствии переходного периода для телекоммуникаций, хотя
многие страны Восточной Европы и КНР его получили,
что РФ использовала как обоснование своей позиции [51].
В 1990-е гг. законодательство РФ отличалось либеральностью условий для работы зарубежных компаний на отечественном рынке телекоммуникаций. В 2003 г. 40 % междугородных и международных звонков проходили не через структуры «Ростелекома». Однако на переговорах
Москва предложила не пускать новых зарубежных операторов на российский рынок на время переходного периода после вступления, таким образом, сохраняя монополию на примерно 60 % звонков [52]. ВТО предлагала соз-
дать фонд развития, в который бы вложились все конкурирующие операторы, чтобы компенсировать убытки
одному из них, предоставляющему услуги в удаленных и
невыгодных районах. Однако Россия настаивала, что ее
схема аналогична, и предлагала, чтобы монопольные доходы «Ростелекома» инвестировались в эти районы перекрестным субсидированием. С этим аргументом ВТО
согласилась. Это означало делиберализацию рынка дальней связи России на несколько лет, прежде чем он cможет
полностью открыться.
Относительно участия зарубежных инвесторов в российских операторах делегация решила изменить свое
первоначальное предложение о пределе в 25 % акций по
одним видам услуг и в 49 % по другим на единую максимальную ставку в 49 % для всех видов. Это все еще не
соответствовало требованиям ВТО о полной открытости, но партнеры РФ больше не настаивали, так как делегация пошла и на иные уступки [53]. В отличие от
первоначального предложения в 20 % теперь уже 49 %
руководства в операторах связи могли составлять зарубежные граждане. Россия также согласилась значительно открыть свой рынок услуг с добавленной стоимостью
в стационарных сетях [54]. В рамках приведения законодательства в соответствие с требованиями ВТО Минсвязи РФ предложило новый Закон «О связи» [55], которым отменялась дискриминация при предпочтительной
покупке государственными органами российского оборудования связи. Все вышеуказанные уступки, значительно либерализующие зарубежное участие в телекоммуникациях, удовлетворили переговорщиков от ВТО.
Единственным камнем преткновения оставался «Ростелеком». Некоторые эксперты считали, кроме того, возможным отменить все ограничения на зарубежные инвестиции в операторов [12].
Представляется наиболее удобным представить резюме
основных соглашений и разногласий, упомянутых выше, по
состоянию на конец 2003 г. в следующем виде (табл. 2):
Таблица 2
Результаты переговоров о вступлении России в ВТО по наукоемкому сектору на конец 2003 г.
Основные вопросы
Первоначальные
предложения РФ
1998−1999 гг.
Первоначальные
требования ВТО
1998−1999 гг.
Нет переходного
периода
Применение
законодательства по ИС
Переходный период
Нет переходного
периода
10 лет
Нисколько
6 лет
25 и 49 % акций
максимум
Нет ограничений
20 % акций максимум
Нет ограничений
Соглашения
к концу 2003 г.
Телекоммуникации
Введение монополии
ОАО «Ростелеком»
Введение ограничений
на зарубежные инвестиции
Введение ограничений
на зарубежных сотрудников
Крайне важно понять, чего Россия достигла и насколько отклонилась от своих целей по науке и технологиям по ходу переговоров к концу 2003 г. Исходя из
табл. 2, можно прийти к следующим выводам насчет
того, какая сторона в итоге добилась своего по вопросам
высоких технологий. Принятие и реализация законодательства по ИС, скорее всего, больше устраивали ВТО,
по крайней мере, в краткосрочной перспективе, однако
по мере развития наукоемкой экономики это станет выгодно и РФ. Телекоммуникации можно считать уступкой со стороны ВТО, так как России удалось временно
80
49 % акций
максимум
49 % акций
максимум
сохранить и даже увеличить протекционизм для быстроразвивающейся отрасли.
Выше было показано, что Россия в основном достигла измеримых целей технологической политики по
отношению к ВТО по наиболее важным моментам и
сделала небольшие уступки по аспектам, не принципиальным для развития страны. Можно сделать вывод,
что, несмотря на расплывчатость стратегий и концепций, достигнутые соглашения в количественном выражении полностью соответствовали им и лишь несколько ускоряли их реализацию.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЛИТЕРАТУРА
1. Malecki E. Industrial Location and Corporate Organization in High Technology Industries // Economic Geography. 1985. Т. 61, № 4. С. 345−369.
2. ВТО и высокотехнологические отрасли: материалы совместного доклада Российской академии наук и Национального инвестиционного совета // Россия на пути в ВТО: информационный бюллетень. Информационное бюро по присоединению России к Всемирной торговой организации. 2003. № 8. С. 9.
3. Radosevic S., Dyker D. Innovation and structural change in post-socialist countries. London.: Kluwer Academic, 1999. С. 78.
4. Народно-хозяйственные последствия присоединения России к ВТО: материалы совместного доклада Российской академии наук и Национального инвестиционного совета // Россия на пути в ВТО: информационный бюллетень. Информационное бюро по присоединению России
к Всемирной торговой организации. 2002. № 7. С. 4.
5. О ходе переговоров по доступу на рынок услуг в рамках процесса присоединения России к ВТО [Электронный ресурс]: Департамент торговых международных переговоров, 2003. http://www.wto.ru/russia.asp?f=dela1&t=11
6. Jensen J., Rutherford T., Tarr D. Russia’s accession to the WTO: Economy-wide and sector impacts // Тр. конференции Negotiating Russia’s WTO
accession: Strategic lessons from multilateral trade liberalization and club enlargement. SIDA − Центр экономических и финансовых исследований и разработок (ЦЭФИР), Москва. 24−25 июня 2002 г. М., 2002. С. 4. www.cefir.ru
7. Naray P. Russia and the World Trade Organization. New York: Palgrave, 2001. C. 138.
8. Self R. WTO accession: An analysis of the expectation levels of WTO members and Russia's capacity to meet them // Тр. конференции Negotiating
Russia’s WTO accession: Strategic lessons from multilateral trade liberalization and club enlargement. SIDA − Центр экономических и финансовых исследований и разработок (ЦЭФИР), Москва. 24−25 июня 2002 г. М., 2002. С. 10. www.cefir.ru
9. Российско-американский деловой совет. Телекоммуникации и финансовые услуги // Заседание рабочей группы по ВТО Российско-американского делового совета, Washington D.C., 30 апреля 2003 г. http://www.usrbc.org/pdfs/WTO_30April_final.pdf
10. Yudaeva K. Telecommunications Reform // World Bank Group transition newsletter the newsletter about reforming economies. 2003. Т. 14. № 7−9.
С. 23−24. http://www.worldbank.org/transitionnewsletter/julaugsep03/pgs23-24.htm
11. Ответы Министра РФ по связи и информатизации Л.Д. Реймана на вопросы членов Совета Федерации – участников заседания Комиссии
Совета Федерации по информационной политике 4 марта 2004 г. http://web.minsvyaz.ru/cgi-bin/show_site_document.cgi?parent=42&id=
445&print=1
12. О позиции Администрации связи Российской Федерации по вопросу о вступлении в ВТО в области телекоммуникаций: Решение Государственной комиссии по электросвязи Минсвязи РФ от 18 мая 2002 г. № 42 / Компания «Гарант». Спец. вып. справ. правовой системы Гарант.
Регион. Вып. 3: Осень, 2002. Электрон. Текстовые дан. М.: Гарант-Сервис, 2002. 1 электрон. Опт. диск (CD-ROM).
13. Услуги с добавленной стоимостью представляют собой услуги связи, при осуществлении которых поставщик «добавляет стоимость» к
информации, предоставляемой клиентом, путем увеличения ее формы или содержания или путем обеспечения ее поиска и хранения. Например: электронный обмен данными, доступ к базам данных и поиск информации в компьютерных сетях в режиме реального времени (например, Интернет), электронная и голосовая почта. «Базовые телекоммуникации» включают телекоммуникационные услуги как общего
пользования, так и частные, которые предполагают передачу предоставленной заказчиком информации из одного пункта в другой. К примеру: телефонная связь, факс, телекс, телеграф, услуги мобильной и спутниковой связи, пейджинг и телеконференции.
14. Наука и научно-технический прогресс. М.: Центр исследований и статистики науки Минпромнауки РФ и РАН, 2000. С. 1−5.
http://www.mediatext.ru/docs/4827?page=1
15. Основные направления социально-экономического развития Российской Федерации на долгосрочную перспективу (2002−2010 годы). Министерство экономического развития и торговли РФ. М., 2001. http://www.economy.gov.ru/merit/obzor/st2010.zip
16. Программа социально-экономического развития Российской Федерации на среднесрочную перспективу (2003−2005 годы). Министерство
экономического развития и торговли РФ. М., 2002. http://www.economy.gov.ru/merit/267.htm
17. Концепция промышленной политики Российской Федерации на долгосрочную перспективу (1998−2008 годы). Министерство экономического развития и торговли РФ. М., 1997. С. 16. http://www.mpnt.gov.ru/upload/rtf/1036007923886.rtf
18. Юдаева К.В. Секторальный и региональный анализ последствий вступления России в ВТО: оценка издержек и выгод. М.: ЦЭФИР, 2002. С. 9;
Основные направления социально-экономического развития Российской Федерации на долгосрочную перспективу (2002–2010 годы). Министерство экономического развития и торговли РФ. М., 2001. С. 207. http://www.economy.gov.ru/merit/obzor/st2010.zip; Королев И.С. Опыт
стран−членов ВТО по защите национальных интересов на внутреннем и внешнем рынках: журнальный вариант монографического исследования // Мировая экономика и международные отношения. 2002. № 8. С. 45.
19. Radosevic S., Laudeline A. Patterns of Restructuring in Research, Development and Innovation Activities in Central and Eastern European Countries:
An Analysis Based on Science and Technology Indicators // Research Policy. 1999. Т. 28, № 4. С. 351−376.
20. Radosevic S. Patterns of preservation, restructuring and survival: science and technology policy in Russia in post-Soviet era // Research policy. 2003.
Т. 32, № 6. С. 1105−1124.
21. Вычисления автора на основе соответствующих федеральных бюджетов и текстов программ.
22. Основные направления социально-экономического развития Российской Федерации на долгосрочную перспективу (2002−2010 годы). Министерство экономического развития и торговли РФ. М., 2001. С. 160. http://www.economy.gov.ru/merit/obzor/st2010.zip; Федеральная целевая программа «Электронная Россия» (2002−2010 годы) утверждена постановлением Правительства Российской Федерации от 28 января
2002 г. № 65 / Компания «Гарант». Спец. вып. справ. правовой системы Гарант. Регион. Вып. 3: Осень, 2002. Электрон. текстовые дан. М.:
Гарант-Сервис, 2002. 1 электрон. опт. диск (CD-ROM).
23. Программа социально-экономического развития Российской Федерации на среднесрочную перспективу (2003−2005 годы). Министерство
экономического развития и торговли РФ. М., 2002. http://www.economy.gov.ru/merit/267.htm
24. Основные направления социально-экономического развития Российской Федерации на долгосрочную перспективу (2002−2010 годы). Министерство экономического развития и торговли РФ. М., 2001. С. 172. http://www.economy.gov.ru/merit/obzor/st2010.zip
25. Хабаров Н., Часовникова И. Экономическая база развития связи России // Тр. ЦНИИС (Центральный научно-исследовательский институт
связи). М.: ЦНИИС, 2003. www.zniis.ru
26. Концепция развития рынка телекоммуникационного оборудования Российской Федерации на 2002−2010 годы. Одобрена решением Государственной комиссии по электросвязи Министерства связи Российской Федерации от 18 мая 2002 г. № 42 и решением коллеги Российского агентства по системам управления (протокол № 15/2 от 20 ноября 2001г.) / Компания «Гарант». Спец. вып. справ. правовой системы Гарант. Регион. Вып. 3: Осень, 2002. Электрон. текстовые дан. М.: Гарант-Сервис, 2002. 1 электрон. опт. диск (CD-ROM).
27. Сфера услуг и присоединение к ВТО: материалы совместного доклада Российской академии наук и Национального инвестиционного совета // Россия на пути в ВТО: информационный бюллетень. Информационное бюро по присоединению России ко Всемирной торговой организации. 2002. № 1 (8). С. 4.
28. Королев И.С. Опыт стран−членов ВТО по защите национальных интересов на внутреннем и внешнем рынках: журнальный вариант монографического исследования // Мировая экономика и международные отношения. 2002. № 8. С. 44.
29. Соглашение по торговым аспектам прав интеллектуальной собственности, включая торговлю поддельными товарами
http://www.wto.org/english/docs_e/legal_e/legal_e.htm
30. Соглашение по техническим барьерам в торговле. http://www.wto.org/english/docs_e/legal_e/legal_e.htm
31. Соглашение по реализации Статьи VI GATT 1994 г. (Антидемпинговое соглашение) и Соглашение по текстилю и одежде.
http://www.wto.org/english/docs_e/legal_e/legal_e.htm
32. Соглашение по субсидиям и компенсационным мерам. http://www.wto.org/english/docs_e/legal_e/legal_e.htm
33. UNICE preliminary position on Russia’s accession to the WTO. January 24, 2002. www.unice.org
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34. http://www.wto.org/english/tratop_e/serv_e/telecom_e/telecom_highlights_commit_exempt_e.htm
35. http://www.wto.org/english/docs_e/legal_e/legal_e.htm
36. http://www.wto.org/english/tratop_e/serv_e/telecom_e/tel23_e.htm
37. Stern R. An Economic Perspective on Russia’s Accession to the WTO // Тр. конференции Negotiating Russia’s WTO Accession: Strategic Lessons
from Multilateral Trade Liberalization and Club Enlargement. SIDA-Центр экономических и финансовых исследований и разработок (ЦЭФИР),
Москва. 24−25 июня 2002 г. М., 2002. С. 8. www.cefir.ru
38. Russian trade policy reform for WTO accession: Discussion Paper, no 401 / Под ред. H.G. Broadman, D.C. Washington. World Bank, 1999. С. 43.
39. Основные этапы переговоров по присоединению России к ВТО. М.: Информационное бюро по присоединению России к Всемирной торговой организации, 2004. http://www.wto.ru/russia.asp?f=etaps&t=10
40. До декабря 2003 года российское законодательство будет полностью приведено в соответствие с нормами ВТО. М.: РИА-Новости, 22 октября 2003 г. http://www.rgwto.com/live/digest/qsp/id/3218/full_mode/1/
41. «Патентный закон Российской Федерации» (2003 г.), «О товарных знаках, знаках обслуживания и наименованиях мест происхождения
товаров» (Федеральный закон от 11 декабря 2002 г. №166-ФЗ), «Об авторском праве и смежных правах» (Федеральный закон от 19 июля
1995 г. № 110-ФЗ), «О правовой охране программ для электронных вычислительных машин и баз данных» (Федеральный закон от 24 декабря 2002 г. № 177-ФЗ), «О правовой охране топологий интегральных микросхем» (Федеральный закон от 9 июля 2002 г. № 82-ФЗ), «Таможенный кодекс РФ» (2003 г.), «Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях» (Федеральный закон от 30 октября 2002 г. № 130-ФЗ) и «Уголовный кодекс» (2003 г.) / Компания «Гарант». Спец. вып. справ. правовой системы Гарант. Регион. Вып. 3:
Осень, 2002. Электрон. текстовые дан. М.: Гарант-Сервис, 2002. 1 электрон. опт. диск (CD-ROM).
42. Воронов А. Госдума послала пиратов на три буквы (ВТО) // Коммерсантъ. 15 мая 2004 г. С. 10. http://www.rgwto.com/archive/qsp
/id/5688/full_mode/1/
43. Госдума рассмотрит поправки в закон «Об авторском праве и смежных правах». М.: РИА-Новости, 21 апреля 2004 г.
http://www.wto.ru/ru/news.asp?msg_id=8368
44. Долгов В. «Роспатент» начнет выдавать патенты бесплатно // Время Новостей. 11 марта 2003 г. http://www.wto.ru/ru/press.asp?msg_id=4321
45. Лопатин В. Пора защитить интересы России в сфере интеллектуальной собственности // Известия. 10 октября 2002 г.
http://www.wto.ru/ru/news.asp?msg_id=3631
46. Каика З. ЕС отстал от авиапрома: Европейцы больше не требуют открыть этот сектор // Ведомости. 11 февраля 2002 г.
http://www.wto.ru/ru/press.asp?msg_id=964; Watkins A. From knowledge to wealth: transforming Russian science and technology for a modern
knowledge economy. Washington, D.C.: World Bank, Europe and Central Asia Region, Private and Financial Sectors Development Unit, 2003. С. 43.
47. Трезвый В., Ростова Н. До пиратов доберутся в сентябре // Газета.ру. 6 мая 2003 г. http://www.wto.ru/ru/press.asp?msg_id=4844
48. Стенограмма пленарного заседания Государственной думы РФ. М.: Информационный канал Государственной Думы РФ. 6 июня 2001 г.
http://www.akdi.ru/gd/plen_z/2001/06/s06-06_u.htm
49. «О перечне товаров, временно ввозимых (вывозимых) с полным условным освобождением от уплаты таможенных пошлин и налогов».
Постановление Правительства РФ от 15 сентября 2000 г. № 599 / Компания «Гарант». Спец. вып. справ. правовой системы Гарант. Регион.
Вып. 3: Осень, 2002. Электрон. текстовые дан. М.: Гарант-Сервис, 2002. 1 электрон. опт. диск (CD-ROM).
50. Присоединение России к Всемирной торговой организации: интересы сектора высоких технологий. М.: Российский фонд развития высоких
технологий, 2002. http://www.dvpt.ru/join.htm
51. Вопросы промышленной политики и предоставления субсидий в РФ будут в центре обсуждения очередного раунда переговоров о присоединении РФ к ВТО в начале июня. М.: Прайм-ТАСС, 5 апреля 2004 г. http://www.wto.ru/ru/news.asp?msg_id=8194
52. Российский телеком готовят к ВТО. М.: Прайм-ТАСС, 30 июля 2003 г. http://www.comnews.ru/index.cfm?id=7027; Сытнина В. Кино. Курица.
Самолет // Время Новостей. 24 ноября 2003 г. http://www.rgwto.com/live/digest/qsp/id/3516/full_mode/1/
53. Черебко И. Министр связи не против ВТО // Коммерсантъ. 20 сентября 2001 г. http://www.comnews.ru/index.cfm?id=2234
54. В Москве пройдет очередной раунд переговоров по вступлению РФ в ВТО. М.: TorgRus, 13 апреля 2004 г. http://www.wto.ru/ru/
news.asp?msg_id=8284
55. Коник Л. Мягкое сердце. Россия готова к уступкам на переговорах по ВТО. М.: ComNews, 7 августа 2003 г. http://www.comnews.ru/ index.cfm?id=7109
Статья представлена кафедрой мировой политики исторического факультета Томского государственного университета, поступила в научную
редакцию «Исторические науки» 3 декабря 2004 г.
82
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 950/960
Е.Ю. Лицарева
ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ИНТЕГРАЦИОННЫХ ОБРАЗОВАНИЙ АТР
В РАМКАХ КОНЦЕПЦИИ «ОТКРЫТОГО РЕГИОНАЛИЗМА»
В статье рассматривается принцип «открытого регионализма» в деятельности таких крупных субрегиональных и региональных организаций, как Ассоциация стран Юго-Восточной Азии (АСЕАН) и Форума Азиатско-Тихоокеанского экономического
сотрудничества (АТЭС) в конце ХХ в.
Практика показала, что международные организации после Второй мировой войны, как правило, формировались со
специфическим намерением защитить интересы своих членов
от посягательств со стороны государств, не входящих в эти
объединения. Экономические интересы также нуждались в
определенной защите. Исторически эту необходимость доказывают субрегиональные, (региональные) и глобальные организации, такие как Ассоциация стран Юго-Восточной Азии
и Всеобщее соглашение о тарифах и торговле (ГАТТ). Изначально какая-либо страна всегда ждет от сотрудничества не
получение прямых выгод, а защиту и защитные меры по отношению к третьей стороне и сторонам.
В качестве наиболее приемлемых нередко оценивались
соглашения о зоне свободной торговли, в силу того что даже
в условиях отклонений от торговых правил благоприятное
действие таких зон, как для той или иной страны, так и для
мира в целом, усиливается вследствие экономической масштабности. Возможное негативное воздействие таких зон на
государства, не являющиеся участниками объединений, вполне могло быть нейтрализовано принципами «открытого регионализма». Так, «открытый регионализм», провозглашенный
Форумом Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества, предполагал, что торговые блоки должны подвергать либерализации внешнюю торговлю с государствами, не
являющимися членами блоков в том случае, если участники
объединения «либерализуют» торговлю друг с другом. При
этом «торговая либерализация с не членами совсем не требует той же степени, что и с участниками группировки». В рамках данного подхода наиболее эффективным вариантом сотрудничества в 80−90-е гг. ХХ в. рассматривался вариант,
содержащий региональную компоненту и феномен региональных или «секторальных» режимов.
Анализируя процессы, протекающие в 1980−90-е гг.
в Восточной Азии, Всемирный банк неоднократно подчеркивал, что этот регион добился высоких темпов экономического роста «на основе правильного понимания
главных моментов» − частные внутренние инвестиции
и быстро умножающийся человеческий капитал стали
основными двигателями экономического роста, а высокий уровень внутренних финансовых сбережений
поддерживал высокий уровень инвестирования. В то
же время, начиная со второй половины ХХ в., многие
специалисты часто задавали вопрос: «Не слишком ли
вызывающе для Европы и Америки выглядит активное
экономическое развитие Восточной Азии?» По отношению к этой проблеме, в частности в Европейском
союзе, длительное время существовало два направления.
Руководители Франции, Бельгии, Испании, Португалии
считали, что страны Азии создают угрозу в плане конкуренции. В частности, конкуренция со стороны стран
Юго-Восточной Азии, которые из-за низких цен и отсутствия социальной защиты продавали все, что только
возможно, привела к серьезному кризису в западном
индустриальном мире. Иностранцы из Азии обвинялись в том, что имеют иные ценности и часто подры-
вают социальную систему европейских стран путем
ведения нечестной торговли. Многие считали, что Европейский союз не должен стать жертвой наивного и
одностороннего либерализма свободной торговли
стран Восточной и Юго-Восточной Азии, перешедших
в разряд промышленно развитых. Необходимо потребовать, считали сторонники этой позиции, уважения к
минимальным социальным и экологическим нормам.
Германия, Великобритания, Нидерланды, Дания, наоборот, утверждали, что возрастающая экономическая
конкурентоспособность стран Восточной Азии создает
благоприятные возможности для экономики Европы и
стимулирует европейские компании к новаторству [5].
Нередко европейские руководители относились к Азии, в
частности Восточной и Юго-Восточной Азии, как к единообразному набору экономик, основанных на принципе
«низкой заработной платы», забывая, что заработная плата японцев столь же высока, как и жителей западных
стран. В Сингапуре заработная плата специалистов достаточно высока для того, чтобы привлекать представителей
Запада работать здесь на местных условиях, а не в качестве иностранцев. Заработная плата в Индонезии ниже, чем
во Франции, но там меньше и объем производства в расчете на одного работника. Не надо забывать, что различия
в ставках заработной платы и производительности труда
между странами – экономические факторы, вследствие
которых международное разделение труда, рабочей силы
становится экономической реальностью. Эта реальность
благоприятствует мировой торговле, а свободная торговля выгодна всем.
Учитывая все это, Европейское сообщество, а затем
и Европейский союз, в частности, стремились установить партнерские отношения со странами Ассоциации
Юго-Восточной Азии. Отношения между двумя организациями были определены специальным договором о
сотрудничестве между АСЕАН и ЕС, подписанным в
1980 г. В 1990-е гг. ведущие страны Европы, несколько
смещая акценты внешнеэкономической деятельности с
США, Латинской Америки и Африки, начали с большим интересом относиться к возможности укрепления
отношений с вновь возникающими быстрорастущими
экономиками в АТР. Прежде всего, имелись в виду
Южная Корея, Гонконг и Сингапур. В тоже время ЕС
ставил перед собой и перед своей азиатской политикой
вполне конкретные цели усиления европейского присутствия в Азии и продвижение в Азию европейских
культурных, политических и правовых ценностей.
При этом ЕС стремился не дать повод рассматривать его как антиамериканский фактор в геополитических построениях, ибо глубинной целью азиатской политики в отношении Европы была все же альтернатива
доминированию в том же Форуме АзиатскоТихоокеанского экономического сотрудничества США
и возглавляемого ими НАФТА. В то же самое время и
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
азиатские страны признали необходимость развития
отношений с Европой.
В 1994 г. ЕС выработал «Новую азиатскую стратегию». В целях налаживания диалога между Европой и
Азией в 1995 г. была учреждена организация АСЕМ
(Аsia-Europe Meeting), первая встреча которой была
проведена в Бангкоке в 1996 г. (членство в этой структуре носит индивидуальный характер. На третьем саммите в Сеуле в октябре 2000 г. наблюдательная группа
АСЕМ состояла из 26 членов − лидеры 25 стран Азии и
Европы и Еврокомиссии. Из государств АТР в данную
организацию, помимо стран АСЕАН, вошли Китай,
Япония и Республика Корея).
По своему характеру эта структура явилась трансрегиональной и ставящей в перспективе цели глубокой
интеграции азиатской и европейской экономик и обществ. Философской основой АСЕМ стало продвижение трансрегиональной кооперации в трех основных
областях − политике, экономике, культуре.
При развитии экономической кооперации предусматривалось усиление многосторонней интеграции, сфокусированной на работе ВТО и продвижение концепции «открытого регионализма», расширение экономических обменов между Европой и Азией, включая торговлю, инвестиции и современные технологии, повышение степени кооперированности частного сектора
экономики Европы и Азии. Планировалось развитие
кооперации в области трудовых ресурсов, инфраструктуры, права собственников, охраны окружающей среды, в борьбе с международным терроризмом, преступностью, транспортировкой наркотиков и т.д.
В рамках деятельности АСЕМ в марте 1996 г. (Бангкок) для содействия экономическому сотрудничеству
был учрежден Азиатско-Европейский деловой форум.
Вопросами академических, культурных связей и развития обмена человеческими ресурсами стал заниматься
созданный в это же время Азиатско-Европейский фонд.
На втором заседании АСЕМ в Лондоне в апреле 1998 г.,
в самый разгар финансового кризиса в Азии, было принято решение создать трастовый фонд АСЕМ при Всемирном банке, чтобы помочь азиатским странам справиться с ситуацией. Предполагалось развитие сотрудничества между европейскими и азиатскими странами
в сфере торговых операций и инвестиционной активности. На Лондонском саммите, помимо экономических,
социальных и культурных аспектов, обсуждались также вопросы политического сотрудничества и проблемы
безопасности, в частности, связанные с ситуацией на
Корейском полуострове [1. P. 19–20].
Анализируя совместные действия стран АТР, в частности ЮВА и ЕС в 1997−1998 гг., государства
АСЕАН, помимо ликвидации последствий кризиса,
например, выделили в особо важную для региона группу мероприятий программы Европейского союза по
оказанию помощи в области охраны окружающей среды и борьбы с наркотиками и наркотраффиком. Большое значение придавалось также программам, касающимся вопросов защиты интеллектуальной собственности и проблем стандартизации промышленной продукции в странах ЮВА. ЕС разработал специальную
программу институционального развития для секретариата АСЕАН, целью которой стало совершенствова84
ние профессиональной компетентности постоянного
штата секретариата Ассоциации при принятии политических решений, развитие его информационнотехнологических возможностей и особенно связей с
институтами ЕС [13].
В ходе третьего саммита АСЕМ 20 октября 2000 г. в
Сеуле, где наиболее четко, чем на предыдущих встречах, главами правительств определялись цели этой организации, стороны озаботились низкой эффективностью деятельности созданных совместными усилиями
структур, так как стало ясно, что фактически, кроме
действий Трастового фонда, не было предпринято каких-либо конкретных акций, способствующих укреплению стабильности финансовых систем не только
Азии, но и Европы. В контексте анализа региональных
проблем и вопросов безопасности на Европейском и
Азиатском континентах на саммите обсуждались вопросы, связанные с ситуацией на Корейском полуострове и
инициативы со стороны Республики Корея.
Большое значение, как со стороны азиатских стран,
так и со стороны европейских государств имело продвижение к диалогу в рамках ежегодных встреч между
министрами иностранных дел государств АСЕАН и
председателем Европейского союза и Европейской комиссии, а также встречам министров стран Ассоциации
и Европейского союза, представителей отдельных секторов экономики, бизнес- и академических сообществ.
В ходе совместных заседаний становилось ясным,
что ключевой проблемой, например, для стран ЮВА
оставались долгосрочные инвестиционные вложения,
которые рассматривались Ассоциацией в качестве необходимого фактора усиления и стабилизации региональных финансов и экономики [6; 17]. При этом страны АСЕАН прекрасно понимали, что во многом привлекательность региона Юго-Восточной Азии для иностранных, в том числе и европейских, инвесторов и
деловых людей зависела от общего стабильного и конкурентного регионального экономического климата и
тех условий, в которых приходилось работать внешним
партнерам [14. P. 141].
Поэтому на регулярно проводимых встречах с представителями Европейского союза, а также в рамках
АСЕМ страны АСЕАН подчеркивали необходимость
со своей стороны при поддержке международного сообщества открытого обсуждения и разрешения региональных конфликтов, обеспечения мира и безопасности в регионе и подробно анализировали сделанные
конкретные шаги в этой области.
Тревогу при этом вызывала ситуация в АзиатскоТихоокеанском регионе в целом. В частности, дестабилизирующими факторами оставались: проблема диалога Северной и Южной Кореи, противостояние материкового Китая и Тайваня и особенно позиция США в
этом вопросе, территориальное единство Индонезии,
проблема Восточного Тимора, ситуация в Камбодже,
Мьянме, на Папуа – Новая Гвинея, территориальные
споры в районе Южно-Китайского моря.
В специальную группу рисков страны АСЕАН выделили последствия финансового кризиса 1997−1998 гг.,
так как поток иностранных инвестиций в результате кризиса снизился с 19,6 млрд долл. в 1998 г. до 16,9 млрд
долл. в 1999 г., и эта тенденция продолжалась вплоть
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
до 2000 г. При этом государства АСЕАН неоднократно
подчеркивали, что «едва государства АСЕАН начали
постепенно оправляться от финансового кризиса 1997−
1998 гг., как неожиданный неблагоприятный поворот в
американской экономике фактически прекратил рост
экономик стран региона, так как американский рынок
является основным рынком для государств ЮВА…».
Стагнация в Японии и достаточно медленный, по сравнению с ожидаемым, рост в странах Европейского союза не могли способствовать положительным сдвигам в
экономике стран АСЕАН, так как и Япония, и Европейский союз − два крупнейших рынка для Ассоциации [6; 7; 8].
На совместных встречах с представителями Европейского союза страны Ассоциации уделяли особое внимание путям и механизмам преодоления кризисных явлений в каждой отдельно взятой стране и особенно проводимым в этой связи экономическим и финансовым
реформам, а также структурным преобразованиям. Эти
реформы в основном сводились к введению более
строгого контроля и осуществлению жесткой дисциплины в деятельности банковской системы стран, ускорению перехода к процессу прозрачности в финансовых и иных экономических трансакциях, конкурентности, выравниванию сферы бизнес-планирования, более
эффективному обеспечению внешнего долга и усилению законодательной базы.
Необходимо было также совершенствовать механизм совместных действий субрегиональных организаций по решению наиболее злободневных политических, экономических, социальных, культурных вопросов при непосредственном участии комитетов и комиссий международных институтов, ведавших делами Азии
и Тихого океана [2; 4]. Образовав в 1993 г. региональный форум (первая встреча которого проходила 24 июля 1994 г. в Бангкоке), страны АСЕАН главной задачей
провозгласили поддержание и укрепление мира и стабильности в регионе и обеспечение процветания. Заявлялось, что развитие в одном из регионов АТР может
повлиять на безопасность региона в целом, поэтому
стратегия безопасности, выбранная АСЕАН, тесным
образом связана с общей стратегией безопасности в
АТР. Форум стремился к обеспечению диалога, как политического, так и по вопросам безопасности, а также к
сотрудничеству в Азиатско-Тихоокеанском регионе с
акцентом на Восточную Азию. При этом особое внимание форум уделял мерам превентивной дипломатии.
Разработка механизмов стратегического развития
всего региона Восточной Азии, решение вопросов
безопасности и превращения его в место устойчивой
стабильности с конца 1990-х гг. также происходили
между Ассоциацией Юго-Восточной Азии, Китаем, Японией и Республикой Кореей в рамках двусторонних
отношений и особенно процесса АСЕАН плюс три.
При этом предполагалось углубление отношений и развитие сотрудничества в области финансов и экономики
(в первую очередь, при совместных действиях министерств и ведомств участников процесса).
Для того чтобы поддержать восточно-азиатскую модель развития в условиях финансового кризиса 1997−
1998 гг. и страны, придерживающиеся этой модели
(имелся в виду в первую очередь Таиланд), японское
правительство еще в сентябре 1997 г. на сессии МВФ в
Гонконге предложило создать Азиатский валютный
фонд. Это предложение администрация Клинтона, а
также высшие чиновники МВФ расценили как проявление «валютного регионализма» со стороны Японии и
попытку азиатских государств вывести из под жесткого
контроля МВФ проведение планируемого для стабилизации финансовой ситуации комплекса мероприятий.
При этом Япония готова была внести половину из
100 млрд долл., необходимых для начала работы такого
фонда. Другие участники нового регионального фонда
(шесть стран АСЕАН, Китай, Гонконг, Тайвань) должны были внести вторую половину. Предполагалось сформировать фонд, который в первую очередь можно было
бы в короткие сроки использовать в качестве средства
экстренной помощи для поддержки платежного баланса экономик, оказавшихся в состоянии кризиса. Предложение было с энтузиазмом встречено большинством
стран региона, считающих, что Япония в экономической и финансовой сферах должна более активно проявлять себя в качестве лидера в регионе и способствовать более тесному валютному сотрудничеству. Некоторые заранее заявляли, что формальности относительно Азиатского валютного фонда не должны быть такими же строгими, как те, что демонстрирует Международный валютный фонд (МВФ). Тогда как основная
масса финансирования фонда предполагалась со стороны Японии, определенные обязательства в этом плане
брали на себя Гонконг, Тайвань и Сингапур. Более того, Японией, Сингапуром и Индонезией были предприняты попытки валютного сотрудничества, когда в начале ноября 1997 г. центральные банки этих стран провели совместно интервенцию на внешних валютных
рынках, чтобы поддержать индонезийскую национальную валюту.
Тем не менее МВФ, не приняв предложения, заявил,
что инициатива Японии по созданию Азиатского валютного фонда, по существу, представляет угрозу авторитету и эффективности деятельности МВФ как такового. Решительно выступив против этой идеи, администрация США назвала предложение Японии попыткой установить свою гегемонию в регионе.
Такая реакция американской администрации резко
контрастировала с политикой США относительно Мексики в 1994−1995 гг., когда в кризисе оказалась вся
финансовая и денежная система этой страны. Тогда
Америка попыталась «надавить» на МВФ, Европу и
Японию по поводу их участия в Стабилизационном
обменном фонде. Против создания Азиатского валютного фонда выступил также Китай.
В конце 1998 г. Япония при поддержке Южной Кореи вновь выступила с идеей Азиатского валютного фонда. Реакция МВФ и США была более сдержанной, так
как и МВФ, и США постепенно стали приходить к
мнению, что силами одного МВФ трудно будет разрешить финансовые проблемы региона.
В 1999 г. Премьер-министр Малайзии Махатхир Мохамад на Азиатском саммите, организованном Мировым экономическим форумом в Сингапуре, напоминая
о необходимости функционирования Азиатского валютного фонда, заявил, что такой фонд должен быть небольшой и чисто региональной организацией, которая
85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ежедневно решала бы вопросы восточно-азиатского валютного сотрудничества и проблемы региона. Министры стран АСЕАН вновь вернулись к перспективе создания Азиатского валютного фонда на «неформальном» саммите в Маниле в 1999 г. Президент Филиппин
Джозеф Естрада заявил, что если МВФ можно сравнить
с большим госпиталем, в котором лечится весь мир, то
Азиатский валютный фонд – «домашний доктор», оказывающий услуги более интимного характера.
В целом в странах Ассоциации не было единого мнения относительно механизма функционирования такого
фонда. Например, в том же Сингапуре некоторые министры считали − ни одна из азиатских групп правительств
не в состоянии сказать другим правительствам, что они не
будут поддержаны, если не будут соответствовать определенным стандартам, намекая на существование внешнего органа, оказывающего давление, такого как МВФ. С
другой стороны, представители таиландского института
развития ресурсов подчеркивали: если Азиатский валютный фонд должен копировать МВФ в региональном варианте, тогда вообще отпадет необходимость в нем. Региональное агентство должно решать вопросы валютного
сотрудничества и развития региональных финансовых
рынков [19. P. 104−106; 20. P. 111].
В марте 1999 г. в Ханое состоялась встреча министров финансов и представителей центральных банков
стран в формате АСЕАН плюс три, которая была продолжена в апреле, когда собрались министры финансов
этих стран. На саммите АСЕАН плюс три в Маниле в
ноябре 1999 г. лидеры государств в совместной декларации по проблемам Восточной Азии заявили о необходимости совершенствовать процесс диалога в направлении сотрудничества по приоритетным областям,
представляющим интерес и имеющим особое значение
с позиций «будущих вызовов». Относительно валютного и финансового сотрудничества они также дали согласие на усиление политики диалога и координации в
области финансов, валютной и налоговой сферах, исходя из обоюдного интереса, фокусируя свое внимание
прежде всего на вопросах, имеющих отношение к
«макроэкономическому рисковому менеджменту, укрепляя корпоративное правление, контролируя региональные передвижения капиталов, совершенствуя банковские и финансовые системы, реформируя международную финансовую структуру и усиливая механизм помощи и поддержки в Восточной Азии через функционирование формата АСЕАН полюс три, включая диалог
и сотрудничество в рамках действий министров финансов
и лидеров стран АСЕАН плюс три». На встрече министров финансов в рамках формата АСЕАН плюс три в
мае 2000 г. в Чиангмайе главным в ходе дискуссии стал
вопрос о развитии региональных договоренностей для
укрепления финансовой стабильности в Восточной
Азии. В то же самое время было принято решение увеличить внутренний обменный фонд (для немедленных
активов и выплат) системы центральных банков стран
АСЕАН через серию двусторонних соглашений в формате АСЕАН плюс три и заключить первое в регионе
финансовое соглашение под названием «Чиангмайская
инициатива». Свою эффективность такая инициатива
продемонстрировала уже в ноябре 2000 г., когда банки,
входящие в систему, смогли за шесть месяцев обменять
86
свои местные валюты на доллары, евро и йены. Специалисты рассматривали данную инициативу, учитывая,
что в совокупности на участвующие в ней страны приходилось иностранных обменных резервов примерно
на сумму в 800 млрд долл., в качестве «первой региональной линии защиты от кризиса баланса платежей»
[19. P. 104−106; 20. Р. 112−113].
Однако выполнение «Чиангмайской инициативы»
привело к ряду неожиданных моментов и сюрпризов. В
соответствии с этой инициативой заключаемые двусторонние соглашения, и это было ошибкой со стороны
Японии, напрямую увязывались с разрешением МВФ
об открытии больших партий кредитных линий. Например, если страна должна получить более 10% причитающегося ей кредита через Японский центральный
банк, то это необходимо было согласовать с МВФ и
получить от него одобрение. Без одобрения МВФ, например, Южная Корея, могла взять только 200 млн
долл. – сумму, которая едва ли решала бы проблему
ликвидности. Таким образом, и деятельность фонда и
вся возможная валютная и финансовая интеграция в
Азии уже заранее ставилась в зависимость от решений
МВФ.
Вместо того чтобы ждать проявление «доброты» со
стороны МВФ или «искренности» со стороны Японии,
страны региона стали делать ставку на собственные
силы и начали увеличивать свои финансовые резервы.
Фактически за один год резервы Южной Кореи возросли с 74 до 94 млрд долл. Китайские резервы в июле
2001 г. равнялись 300 млрд долл. За 12 месяцев их рост
составил почти 40 млрд. долл.
В связи с тем что КНР довольно успешно и быстро
справилась с последствиями финансового кризиса (особенно на фоне экономических трудностей Японии в
течение всего последнего десятилетия ХХ в.) и ее роль
в регионе значительно активизировалась, все чаще в
АТР стали появляться предположения, что Китай со
временем вполне может занять место Японии и стать
региональным лидером. Чтобы укрепить свои позиции,
Япония летом 2001 г. совместно с АСЕАН создала специальную группу, которая намеревалась обсудить возможности заключения соглашения о свободной торговле между Японией и АСЕАН. При этом обе стороны
делали это для того, чтобы повысить свою конкурентоспособность относительно Китая и растущего числа
торговых блоков в Европе и Америке [10. P. 18].
В ноябре 2001 г. группа экспертов Китая и стран
АСЕАН рассмотрела ряд предложений, в том числе предложение КНР о возможности рамочного экономического
сотрудничества и создания свободной торговой зоны между Китаем и АСЕАН в течение десяти лет с особыми
оговорками для вновь вступивших в Ассоциацию государств [22]. В 2002 г. стороны подписали рамочное соглашение о всестороннем экономическом сотрудничестве
между Ассоциацией и Китаем, способствующее дальнейшему продвижению стран к созданию такой зоны [16].
При этом необходимо учесть, что в перспективе свободная торговая зона между Китаем и АСЕАН представляет
собой рынок, охватывающий 1,7 млрд человек при внутреннем валовом продукте в 2 трлн долл. Во многом это
стало продолжением начавшегося еще в 1997 г. процесса сотрудничества между АСЕАН и КНР на базе со-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
зданных совместных органов и комитетов. Китай согласился также на заключение специальных соглашений по предоставлению преференциальных тарифов на
некоторые товары из Лаоса, Камбоджи и Мьянмы. Были определены и пять приоритетных стратегических
направлений совместных действий в начале ХХI в.:
сельское хозяйство, информационные технологии, совершенствование использования человеческих ресурсов, инвестиционное сотрудничество и развитие бассейна реки Меконг. КНР обещала выделить 5 млрд
долл. на навигационные работы в верховьях реки Меконг. Государства Юго-Восточной Азии призвали к
активизации сотрудничества в данных областях, в том
числе развитии дельты реки Меконг, Японию и Южную Корею [9. Р. 42–43; 21. Р. 340–341].
Немаловажным фактором для стран Юго-Восточной Азии cтало и то, что в 2000 и 2001 гг. произошло
изменение отношения Китая к АТЭС. Начиная с саммита в Шанхае в октябре 2001 г., КНР стала активно
акцентировать свое внимание на сочетании взаимодействия стран АТЭС на региональном уровне с развитием
субрегиональной интеграции в Северо-Восточной Азии
и в формате процесса АСЕАН полюс три. До этого Китай рассматривал свое членство в Форуме как признание за Китаем статуса влиятельной азиатской экономической державы. Не обязывающие и консультативные
принципы работы АТЭС позволяли КНР рассчитывать
на реализацию национальных экономических интересов в регионе без большого риска для проводимых в
стране реформ. Кроме того, Китай неоднократно подчеркивал необходимость более активного участия
стран – лидеров АТЭС в модернизации и реформировании экономик менее развитых партнеров по Форуму.
Китай также рассматривал Форум в качестве посредника в отношениях с США и ВТО. Большинство же
членов АТЭС, особенно государства АСЕАН, заявляли
о поддержке Китая при его вступлении в ВТО [16].
Страны Юго-Восточной Азии считали, что присоединение КНР к ВТО создает дополнительные рыночные возможности как для стран Ассоциации, так и для Китая, при
этом имелось в виду и то, что это − единственная возможность заставить Китай «расти и вступать в конкурентную борьбу в рамках правил международного торгового порядка». Тем более что выделяя основные стратегические направления сотрудничества в ХХI в., страны
Ассоциации и Китай намеревалась увеличить к 2005 г.
ежегодный объем торговли до 100 млрд долл. [15; 23].
В целом механизм АСЕАН плюс три стал рассматриваться Китаем и государствами – членами Ассоциации в
качестве главного канала продвижения к сотрудничеству
и региональной экономической интеграции не только в
Восточной Азии, но и в Азиатском регионе с целью обеспечения развития и всеобщего процветания.
В 2003 г. Китай присоединился к «Договору о дружбе и сотрудничестве в Юго-Восточной Азии», что свидетельствовало о росте политического доверия между
двумя сторонами. При этом немаловажным фактором
обеспечения безопасности и сотрудничества в регионе
стало подписание специальной декларации, определяющей поведение сторон в Южно-Китайском море.
Несмотря на все это растущее соперничество со
стороны Китая в плане инвестиционной политики раз-
витых стран и помощи в проведении реформ, постоянная конкурентная борьба на международных рынках, а
также уроки, полученные в период финансового кризиса 1997−1998 гг., заставили членов Ассоциации педантично предпринимать такие действия, которые укрепляли бы их конкурентоспособность, − проведение реформ финансовой сферы и корпоративных преобразований, усиление законности, совершенствование прозрачности, использование информационных технологий и интегрирование АСЕАН более ускоренными темпами. При этом, например, Таиланд призывал к укреплению сотрудничества стран Ассоциации и объединению усилий по совместной эксплуатации зарубежных
рынков. На региональных встречах различного уровня
страны АСЕАН нередко по-прежнему оговаривали
свою особую позицию в отношении зоны свободной
торговли в рамках Ассоциации и интеграционных процессов в ЮВА.
Сплочению государств способствовало и принятие
специальной «Декларации согласия АСЕАН – II » 7 октября 2003 г., которая, подтверждая роль и значение для
Ассоциации первой такой декларации, принятой в 1976 г.,
стала «твердой основой деятельности асеановского сообщества, базирующейся на трех основных опорах – политическое, включая безопасность, экономическое и социокультурное сотрудничество». В декларации заявлялось,
что к 2020 г. «асеановское экономическое сообщество
должно стать воплощением конечной цели экономической интеграции, чтобы создать стабильный, процветающий и обладающий высокой конкурентоспособностью
экономический регион АСЕАН, в котором происходило
бы свободное движение товаров, услуг, инвестиций и капитала, экономическое развитие и сокращение нищеты и
социоэкономического неравенcтва». При этом представители секретариата стран АСЕАН подчеркивали в своих
интервью, что за последнее время Ассоциация явно
трансформировалась из формата «межправительственного в формат сообщества, по отдельным аспектам напоминающего ЕС». В то же время лидеры государств продолжали подчеркивать, что они совсем не намерены создавать политический союз, подобный европейскому, или
военный альянс, подобный НАТО [11].
Не совсем ясной для стран региона оставалась
двойственная позиция Японии, которая, с одной стороны, претендовала на ведущую роль в развитии азиатского валютного регионализма, хотела быть лидером,
укрепляющим свои позиции, выступая за углубление
интеграционных процессов и создание в будущем с
теми же станами АСЕАН зоны свободной торговли, с
другой стороны делала все возможное, чтобы избежать
критики со стороны США [24]. «Амбивалентность»
была больше присуща Западу и не имела широкого
распространения среди игроков в Азии. В данной ситуации японский подход к регионализму, характеризующийся нередко предпочтением принципу иерархии
и пренебрежительного отношения к требованиям соседей, что нарушало принцип «Азия превыше всего», осуждался. В то же самое время Японию настораживала
явная тенденция возвращения формата АСЕАН плюс
три к уже существующим ранее планам закрытого восточно-азиатского экономического сотрудничества, исключающего США, что могло привести к нарушению
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«баланса» и доминированию Китая. Это также ослабляло позиции Японии в регионе, так как именно союз с
Америкой во многом определял ее роль влиятельной
силы в АТР. Поэтому Япония считала, что формат
АСЕАН плюс три должен включать обязательно Австралию и Новую Зеландию, при этом и ни в коем случае
нельзя было исключать, а наоборот выстраивать тесное
партнерство с США (План Коидзуми) [3; 12; 18; 26].
Несмотря на это, страны АСЕАН в целом положительно оценивали стремление Японии, Китая и Южной Кореи
помочь интеграционным процессам в Восточной и ЮгоВосточной Азии и их поддержку принятой Ассоциацией 7
октября 2003 г. «Декларации согласия АСЕАН – II». Особое значение придавалось действиям этих стран не только
в рамках формата АСЕАН плюс три, но и отдельным усилиям через инициативы Японии относительно развития
Восточной Азии, функционирование инициированных
Южной Кореей групп наблюдения и изучения Восточной
Азии и, конечно же, рамочному соглашению по экономическому сотрудничеству между Ассоциацией и КНР. Высокая оценка давалась также двусторонним экономическим
и финансовым соглашениям. Особые надежды возлагались
на создание специального фонда финансового сотрудничества АСЕАН полюс три, администрированием которого
должен был заниматься непосредственно секретариат Ассоциации для поддержания экономического развития региона и политического диалога.
По мере того как механизм АСЕАН плюс три становился одним из ведущих рычагов сотрудничества в регионе, в рамках Ассоциации стали высказываться предложения относительно организационного оформления
такого взаимодействия и пересмотра условий действия
секретариата АСЕАН в сторону усиления его функционирования и роли в данном процессе. Поэтому для дальнейшего развития предполагалось учреждение секретариата АСЕАН плюс три, а также введение механизма
«10 плюс 1» для партнеров с Ассоциацией по диалогу, в
частности это касалось в первую очередь Индии [23].
С конца 90-х гг. ХХ в. все отчетливее стала проявляться тенденция приверженности стран – членов
АТЭС региональным торговым инициативам, которые
традиционно стояли на позициях «многосторонности».
Специалисты вообще во многом рассматривали данную тенденцию как прямой путь к созданию ВосточноАзиатского торгового блока и в перспективе возможному делению мировой экономики на три крупнейших
торговых блока: в Европе, Западном полушарии и Восточной Азии. При этом европейский блок уже фактически существует, блок в Западном полушарии должен
быть сформирован по мере функционирования Американской свободной торговой зоны. В АТР началось все,
по сути дела, с США и Канады, активно работавших
над двухсторонним соглашением в этом направлении с
конца 1980-х гг. В 2000 г. США вновь вернулись к этому курсу, но уже с большим энтузиазмом, запустив
переговорный процесс с Сингапуром и Чили. Япония в
конце 1990-х гг. также открыла серию переговоров или
«официальных исследований» возможности двусторонних переговоров с полдюжиной стран. Южная Корея стала придерживаться подобной политики. Китай,
предложив создать свободную торговую зону со странами АСЕАН и принимая участие в обсуждении пер88
спектив Северо-восточной свободной торговой зоны с
Японией и Южной Кореей, фактически продолжил этот
процесс [25. P. 1, 2, 6]. Первоначально Япония и Южная Корея приступили к изучению вопроса, касающегося свободной торговой зоны между двумя странами
как части программы углубления экономических связей. Затем Южная Корея посчитала возможным включить в этот процесс и Китай.
При этом Япония, Южная Корея и Китай создали
трехстороннюю аналитическую группу, которая должна
была предоставлять правительствам этих стран согласованные рекомендации по поводу того, в каком направлении необходимо координировать экономическую и финансовую политику, развивать торговое и инвестиционное сотрудничество. Во всех трех странах на академическом и деловом уровне прорабатывались вопросы создания в регионе единого энергетического кольца и транспортных коридоров в Европу, в том числе и через Россию,
образования не только зоны свободной торговли, но и
валютного союза. Япония выдвинула идею создать «свободную деловую зону», которая объединила бы экономику Китая, Японии и Южной Кореи, но при этом была бы
открытой для американских капиталов и для освоения
российского Дальнего Востока силами трех стран при
американском участии. Россия и США в этом отношении
рассматриваются не как институциализированные участники «свободной деловой зоны», но как партнеры по открытому региональному образованию [17. C. 104].
Таким образом, в начале ХХI в. в АТР определились
три основных уровня взаимодействия азиатских государств
в рамках концепции «открытого регионализма»: Форум
Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества; уже существующие субрегиональные интеграционные
группировки (АСЕАН, АСЕАН плюс три) и намечающиеся
к созданию (Восточно-Азиатский форум с участием Китая,
Японии и Южной Кореи, две зоны свободной торговли:
АСЕАН − Китай и АСЕАН – Япония); двусторонние связи
с возможной перспективой перерастания их в многосторонние (планы Японии и Южной Кореи подписать соглашение о зоне свободной торговли).
В то же самое время в среднесрочной и долгосрочной
перспективе азиатский регионализм как вариант «открытого регионализма» в целом, как считают специалисты,
будет развиваться по четырем основным направлениям:
1. Развитие и институализация АТЭС в качестве
международного регионального института, способного
привести регион к азиатскому варианту Евросоюза.
2. Развитие интеграции в рамках уже существующих субрегиональных объединений: АСЕАН и Австралийско-Новозеландский экономический союз.
3. Становление единой экономики в Северо-Восточной Азии с участием Японии, Южной Кореи, Китая и
ее последующее объединение с АСЕАН, о чем впервые
шла речь на саммите АСЕАН полюс три в Маниле в
ноябре 1999 г. и что на следующем саммите этих государств в Сингапуре в 2000 г. вылилось в идею создания
единой зоны свободной торговли в Юго-Восточной и
Северо-Восточной Азии.
4. Реализация различных концепций, так или иначе
связанных с развитием экономической интеграции в
АТР (например, «треугольники экономического роста»,
«йеновый блок», «Большой Китай» и т.д.).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЛИТЕРАТУРА
1. A Future vision of Asia and Europe // Business Korea, Seoul. 2000. Vol. 17, № 10 (Oct.).
2. A new culture of cooperation in Asia and the Pacific. Statement by H.E. Rodolfo C. Severino, Secretary-General of the Association of Southeast Asian
Nations, at the inaugural session of the Fourth Consultative Meeting among Executive Heads of Sub-regional Organizations and the United Nations
Economic and Social Commission for Asia and the Pacific. Katmandu. 26 October 1998. http://www.aseansec.org
3. Asean and China – partners in competition. Remarks by Rodolfo C. Severino, Secretary-General of the Association of Southeast Asian Nations, at the
ASEAN Forum sponsored by the ASEAN Consulates. Guangzhou, 9 June 2001. Report of the East Asia Vision Group. Bandar Seri Begawan. 5−6
Nov. 2001.
4. ASEAN and the growth of regional cooperation in Southeast Asia. In a special interview with World Affairs, Rodolfo C. Severino, Secretary-General
of ASEAN, describes the evolution of ASEAN and its growing areas of influence // World Affairs. July – September. 1999.
5. ASEAN and Germany – natural partners. Address by Rodolfo C. Severino, Secretary-General of the Association of Southeast Asian Nations, before the
Deutsches Forum Jakarta. Jakarta. 30 April 2002. http://www.aseansec.org
6. ASEAN as a partner for Europe. Address of Rodolfo C. Severino, Secretary-General of the Association of Southeast Asian Nations at the ASEAN-EU
Conference sponsored by Forum Europe and the ASEAN Brussels Committee. Brussels. 28 June 2001.
7. ASEAN economic co-operation. Adjusting to the Crisis by Setboonsard Suthad. Deputy Secretary-General of the Association of Southeast Asian Nations. http://www.aseansec.org
8. ASEAN in APEC at a time of adversity and hope. Statement of Rodolfo C. Severino, Secretary-General of the Association of Southeast Asian Nations
at the APEC Ministerial Meeting. Shanghai. 18 October 2001. http://www.apecsec.org
9. Asia-Pacific Economic Co-operation // The Economist. London. 2001. Vol. 361. № 8245. Oct 27.
10. Asia-Pacific Rim: Japan, ASEAN set up free trade agreement study group // World Trade. Troy. 2001. Vol. 14, № 7 (Jul).
11. Declaration of ASEAN Concord II (Bali Concord II). Bali, Indonesia. 7 October 2003. Dieter H. East Asia’s puzzling regionalism // Far Eastern
Economic Review. Hong Kong. 2001. Vol. 164, № 27 (Jul.). http://www/aseansec.org
12. Economic Leaders Declaration, Shanghai, China, 21 Oct. 2001, Meeting New Challenges in the New Century; Asia: Getting a bit more serious about
security; Asia-Pacific Economic Co-operation // The Economist. London. 2001. Vol. 361, № 8245. Oct 27.
13. External Relations. ASEAN dialogue meetings. July 1997−June 1998. Clarifying the definitions of EC economic co-operation with third countries.
Final Report. http://www.asean.or.id
14. Heinrich J., Konan D.E. Prospects for FDI in AFTA // ASEAN Economic Bulletin. 2001. Vol. 18, № 2 (Aug).
15. Joint declaration of the heads of state / Governmrnt of the assosiation of SOUTHEAST ASIAN NATIONS and the People’s Republic of China on
strategic partnership for peace and prosperety. Bali, Indonesia. 8 October 2003.
16. Joint Statement of the Meeting of Heads of State / Government of the Member States of ASEAN and the President of the People’s Republic of China.
Kuala Lumpur, Malaysia. 16 December 1997; Call for global trade round // BBC NEWS. 2000. November 16. http://news.bbc.co.uk
17. The ASEAN free trade area: Moving AHEAD on regional integrarion. Statement of Rodolfo C. Severino, Secretary-General of the Association of
Southeast Asian Nations, at the AFTA Roundtable Discussion sponsored by the Konrad Adenauer Foundation and the ASEAN Secretariat Bangkok.
21 November 2000. http://www.aseansec.org
18. Lim Robyn. Japan re-engages Southeast Asia // Far Easter Economic Review. Hong Kong. 2002. Vol. 165, № 3 (Jan 24).
19. Lin Li Chang, Rajan S. Ramkishen. The economics and politics of monetary regionalism in Asia // ASEAN Economic Bulletin. Singapore. 2001. Vol. 18,
№ 1(Apr). P. 104−106.
20. Manupipatpong W. The ASEAN Surveillance Process and East Asian Monetary Fund // ASEAN Economic Bulletin. Singapore. 2002. Vol. 19, № 1 (Apr.).
21. Severino R. ASEAN as a partner for Europe // ASEAN Economic Bulletin.-Singapore. 2001. Vol. 18, № 3 (Dec.).
22. Press statement by the chairman of the 8TH ASEAN summit, THE 6TH ASEAN+3 summit and the ASEAN-CHINA summit. Phnom Penh, Cambodia.
4 November 2002; Lian D. Asia Pacific: Don’t Count on an Imminent Revival of ASEAN // Global Economic Forum. The latest view of Morgan
Stanley Economists. 2002. Nov. 08. http://www.morganstanley.com
23. Press statement by the chairman of the 7TH ASEAN summit and the three ASEAN+1 summits. Bandar Seri Begawan. 6 November 2001.
http://www.aceansec.org
24. Press ststement. the chairperson of the ASEAN+CHINA summit, the ASEAN+JAPAN summit, the ASEAN+REPUBLIC OF KOREA summit, and
the ASEAN – INDIA summit. Bali, Indonesia. 8 october 2003.
25. Scollay R., Gilbert J.P. New Regional Trading Arrangements in the Asia Pacific? Institute for International Economics. Wash., 2001
26. Yamazawa I. Asia Pacific Economic Cooperation (APEC). Challenges and tasks for the twenty-first century. London and New York, Routledge.
Taylor&Francis Group, 2000.
Статья представлена кафедрой мировой политики исторического факультета Томского государственного университета, поступила в научную
редакцию «Исторические науки» 4 ноября 2004 г.
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 94/99 (460)
О.А. Жеравина
«О БЕДНОМ МАГИСТРЕ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО…»
МАТЕРИАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПРЕПОДАВАТЕЛЕЙ САЛАМАНКИ
XVI−XVII вв.
В статье рассматриваются некоторые аспекты материального положения преподавателей Саламанкского университета, отраженные в
петициях бакалавров, лиценциатов, магистров и докторов совету университетских депутатов второй половины XVI – начала XVII в.
Интеллектуальное подвижничество во все эпохи
основано на известном выборе перед лицом извечной
дилеммы между служением науке и материальным
благополучием. Последнее никогда однозначно не связано с интеллектуальной деятельностью, причем древность, средние века или день сегодняшний неизменно
порождают одни и те же вопросы, по-разному в разных
исторических контекстах решаемые, что само по себе
делает интересным исторический экскурс в проблемы
столь же старые, сколь и актуальные.
Известно, что XVI в. явился для Саламанкского
университета поистине золотым; это было время его
расцвета, несомненного первенства за Пиренеями и
почетного равенства в ряду старейших и ведущих университетов Европы. Поддерживаемая церковью и все
теснее опекаемая короной, Саламанка превратилась в
кузницу первоклассных кадров для высшего церковного клира и государственного аппарата испанской империи. Идея престижности самой причастности к прославленному университету была широко распространена во всех социальных слоях тогдашнего общества.
Даже крестьянам было присуще представление о Саламанке как о счастливом пропуске в мир элиты – вельмож, государственных служащих, всех тех, кто не обязан проливать пот ради хлеба насущного. У Кеведо,
Сервантеса или Лопе де Вега об университете «со знанием дела» толкуют самые неожиданные и весьма далекие от просвещенных слоев персонажи.
Не только бескорыстная жажда познания, но и реальные стимулы социального успеха собирали в университетских аудиториях разновозрастных честолюбцев или чад честолюбивых родителей. Причем доступ в
эту средневековую корпорацию был открыт представителям сословий весьма широкого спектра. Одних это
обстоятельство мало воодушевляло и побуждало сохранять предпочтения в пользу домашнего образования, что отчасти объясняет относительно невеликий
процент выходцев из высших аристократических слоев
среди университетской братии. Другим, напротив, давало надежду за неимением материальных богатств
приобщиться к богатствам духовным и сколотить тем
самым капитал огромных карьерных возможностей,
открывавших собою доступ и к вожделенным материальным благам.
Для неимущих, но способных и безупречных в поведении и происхождении университет к этому времени уже имел отлаженный институт коллегий, призванный дать кров и пищу, строгое воспитание и блестящее
образование соискателям высоких социальных позиций. Будучи немногочисленными избранными, члены
отдельных коллегий составляли десятки, и лишь в совокупности своей сотню-другую в многотысячной массе университетского сообщества; остальным вопросы
насущных повседневных нужд и крыши над головой
90
приходилось решать самостоятельно. Уже это обстоятельство предполагало наличие у основной массы студентов в той или иной степени зажиточных родителей
или иной необходимой поддержки. Равные перед наукой будущие бакалавры и доктора не могли быть имущественно равными изначально. Но обретали ли сокурсники некое равенство при успешном прохождении
всех предусмотренных уставом корпорации ступеней
профессионального роста? Иными словами, давало ли
достижение искомых научных степеней безусловную
материальную стабильность их обладателям и относительную однородность их экономического статуса?
Понятно, что речь может идти именно об относительных и весьма общих показателях, коль скоро очевидным во все эпохи является влияние на благосостояние всякого человека его собственных индивидуальных
обстоятельств, таких как отсутствие или наличие семьи, величина последней, здоровье, работоспособность
и прочее.
Итак, оставив в стороне выпускников Саламанки, соискателей доходных церковных и государственных
мест, обратимся к положению тех, кто достигал высших
позиций внутри самого университета, а именно к сословию преподавателей, читавших лекции и имевших степени магистров и докторов. Именно они и составляли
вершину университетской корпорации. Отметим сразу,
что Саламанкский университет, в отличие от Парижского, не был, образно говоря, «профессорским». В последнем и представительство, и власть являлись прерогативой преподавательского сословия. В Саламанке же главой университета и его первейшим представителем был
ректор, которого выбирали из числа студентов. Студенческой была и часть депутатов, представлявших
университетское сословие на советах, рассматривавших и решавших насущные проблемы жизни корпорации. Вместе с тем и здесь положение «остепененных»
преподавателей, их влияние на формирование и поддержание принципов жизнедеятельности сложного университетского организма было ведущим [1; 4−7; 9].
Опубликованные Бельтраном де Эредиа протоколы
заседаний советов депутатов являются ценнейшим источником по истории Саламанкского университета, живым документом его и бурной, и рутинной повседневной жизни [2]. Источники такого рода имеются в трудах А.М. Карабиас Торрес [3]. Университетские советы
конца XVI − начала XVII в. представлены также в интересном исследовании Л.Э. Родригеса-Сан Педро Бесареса [9].
В потоке множества проблем, определявших повестки дня заседаний, интересующая нас тема представлена в основном вопросами, касающимися жалованья
преподавателей. Конституционно размеры и условия
выплаты гонораров, стипендий, жалованья университетских преподавателей и служащих детально распи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сывались и закреплялись уставом университета, подвергавшимся нечастой редакции. Реалии же повседневной жизни не могли не преподносить своих, не
прописанных уставами, ситуаций, в которые попадали
члены университетской корпорации, в том числе далеко не самые худшие из них. Едва ли не самыми распространенными были случаи, когда оплата труда преподавателей университета являлась не достаточной для
подобающего образа жизни. Такие вопросы требовали
всегда чисто практического и индивидуального рассмотрения и решения, чем и призван был заниматься на
своих заседаниях совет депутатов университета. За вереницей письменных прошений и устных обращений к
«их милостям», членам совета, – живые люди, чаще
одаренные и трудолюбивые, чем счастливые и процветающие; их несчастья и надежды, профессиональные
взлеты и мечты о покое. Иной вопрос повестки дня –
это яркий фрагмент университетской жизни, целая человеческая судьба, история страданий и унижений…
Примечательна история бакалавра Хуана Эскрибано, талантливого, по отзывам членов совета, преподавателя греческого языка коллегии Трилингве. В течение 15 лет он вел занятия по греческой грамматике,
получая все эти годы по 20 000 мараведи и еду в коллегии. В июле 1574 г. он обратился в совет с прошением
об увеличении жалованья. Бакалавр скромно напоминал, что доходы и преподавателей (регентов), и рядовых членов коллегии давно возросли. «Я же, − писал
он, − нисколько в этом не преуспел, но мне бы не хотелось докучать вам, я лишь ищу вашей справедливой
милости. Положение мое сегодня в коллегии очень
трудное. Прошу вас, как вы сделали это в отношении
других, дать мне необходимое содержание и справедливую оплату проводимых по кафедре занятий, с учетом моей службы в коллегии, где регенту полагается
больше, чем простому коллегиалу… Не допустите,
чтобы я страдал от необходимости беспокоить вас и,
состарившись, служа нашему университету, вынужден
был искать другие средства в другом месте. И в этой
надежде молю Бога наставить вас поступить со мной
по справедливости».
При обсуждении вопроса ректор отмечал, что Хуан
Эскрибано честно служит университету, занимаясь подготовкой членов коллегии, что он является человеком
достойным и всеми признанным, ведет безупречный образ жизни, является примером для других и вполне достоин оставаться членом коллегии. В силу этого, по убеждению ректора, означенный бакалавр должен оставаться в
коллегии в качестве преподавателя греческого, а жалованье его за указанные занятия и за усердие в преподавании
должно быть повышено на 10 000 мараведи. При этом
следует предоставлять ему еду и средства на необходимые расходы в данной коллегии. За статус регента в коллегии и жалованье в 30 000 мараведи в год для бакалавра
Эскрибано тайным голосованием все члены совета проголосовали единогласно, что было подтверждено, как полагалось, присутствовавшим при сем нотариусом. Оставалось получить одобрение короля, как это требовалось в
делах такого рода [2. C. 290−291].
Отметим, что возможность быть и оставаться членом коллегии являлась для многих жизненно важной,
так как решала в значительной степени вопрос каждо-
дневного пропитания и крыши над головой. Отнюдь не
все студенты и преподаватели могли ею пользоваться,
хотя и среди избранного меньшинства находились такие, кому удавалось бесконечно сохранять свой статус
коллегиала из одной лишь привычки к паразитизму.
Для нашего же одаренного, но неимущего преподавателя членство в коллегии, вне всяких сомнений, являлось насущной необходимостью, ибо даже возросшее жалованье не открывало ему особых материальных
и научных (как увидим далее) перспектив.
Испытание бедностью оказалось не единственным
очевидным несчастьем бакалавра Хуана Эскрибано: против него были выдвинуты обвинения инквизицией. Судя по всему, это произошло вскоре после выше описанного эпизода. О случившемся лишь самую общую и
весьма скудную информацию дает имеющийся документ. В конце октября 1576 г. университетский совет
депутатов рассматривает новое письменное прошение
Хуана Эскрибано, составленное, как явствует из его
текста и выступлений на совете, сразу после его освобождения. В этом обращении к совету он упоминает,
что с усердием служил университету долгие 15 лет,
пока не оказался в заключении. Учитывая, что в своем
письме двухлетней давности он указывал тот же самый
трудовой стаж, можно предположить, что в тюрьму
Святой канцелярии бакалавр Эскрибано был посажен в
1574 г. и провел в ней 2 года.
Есть в этом новом тексте бакалавра и явное, хотя и
лишенное даже минимальных подробностей, указание
на причину или виновников перенесенных им страданий; находясь с тяжелом как никогда положении, еще
вчерашний узник инквизиции просит тем не менее не
связывать его с коллегией, которая, по его словам, оказалась «роковой» для него и принесла ему «так много
зла». Коллегия, как известно, не только давала кров и
пищу своим питомцам, но и требовала особого образа
жизни и строгой дисциплины. Памятуя о безупречной
репутации Эскрибано, которая была признана за ним и
единодушно подтверждена университетским советом
незадолго до выдвинутого против него обвинения, остается лишь предполагать наличие у примерного бакалавра недоброжелателей и даже врагов, таившихся до
времени в стенах родной ему коллегии, что в атмосфере усилившегося с начала 1560-х гг. идеологического
контроля, инспирированного инквизицией, могло действительно оказаться роковым.
Университетский совет вновь проявил единодушие
в оценке высоких качеств обратившегося за помощью
бакалавра. Было отмечено, что Хуан Эскрибано, «как
всем известно и очевидно», является одним из самых
редких и лучших знатоков греческого, существовавших
доныне, что он старый воспитанник университета, который уже много лет служит ему, преподавая в коллегии Трилингве, где воспитал много учеников и всегда
надежно и преданно помогал руководству коллегии.
Специально было подчеркнуто, что из заключения бакалавр Эскрибано вышел свободным от каких-либо обвинений, правомочным в отношении любого вида деятельности, о чем «публично было объявлено и что было
подтверждено доктором Бенито Родригесом, уполномоченным Святой канцелярии». Выступления докторов
университета были наполнены уважением и сочувстви91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ем к столь замечательному в своей области и так безвинно пострадавшему преподавателю. «Не было и нет
человека, который мог бы так преподавать греческий,
университету так не доставало его, и он вернулся, и университет его вновь принимает». Было предложено, учитывая нежелание бакалавра находиться, как это было
прежде, в коллегии, «где он получал кров и стол», оставить за ним прежнюю преподавательскую нагрузку и
жалованье в 30 000 мараведи и выплачивать еще 20 000
с тем, чтобы он мог на эти деньги снимать жилье и питаться. Голосование было единодушным, и к уже утвержденным к тому времени королем 30 000 мараведи
жалованья были предложены для нового утверждения
еще 20 000 для Хуана Эскрибано за счет университета.
Правда, мольба бакалавра о немедленном вспомоществовании осталась безответной.
На следующем заседании совета в ноябре 1576 г. вернулись к прошению Эскрибано в той его части, где он
просил «ввиду того, что оказался после тюрьмы в крайне тяжелом положении, выделить ему хоть что-нибудь
для поддержания себя и уплаты части долгов». Открыто, как указано в протоколе, проголосовали за 12 дукатов (4 500 мараведи) «в виде подаяния». При тайном же
голосовании «три орешка оказались черными, что указывало на имевшиеся голоса против, и в силу этого ему
ничего не дали. На том и закончилось заседание». А тяготы бакалавра между тем продолжались. Совет, похоже, не поторопился отправить на королевское утверждение свое решение о новом жалованье для него, тогда как
добросовестный Эскрибано исправно отрабатывал положенные ему занятия и безуспешно боролся с наседавшими на него кредиторами. Наконец, он вновь был вынужден напомнить о себе университетским депутатам:
«…к моему несчастью, хотя и не по моей вине, не была
отправлена ко двору ваша милость, которую вы оказали мне… Я же ежедневно веду свои занятия и в университете, и в коллегии. Прошу вас быть милосердными ко мне и выплатить жалованье с момента возобновления моей работы и дарованной вами милости. Моя
задолженность не дает мне возможности иметь свой
угол и заставляет продавать свои книги, но я не могу
этого больше себе позволить. И если кредиторы окончательно меня одолеют, не знаю, что мне останется
делать…». 1 февраля 1577 г. совет решил выплатить
ему жалованье в размере 50 000 мараведи с учетом уже
отработанных месяцев и направить в королевский совет просьбу об утверждении жалованья Эскрибано.
Через три года бакалавр Эскрибано попытал счастья в
конкурсе на получение кафедры трех языков. Его соперником был магистр Кристобаль де Мадригал, оказавшийся, по общему мнению, сильнее в знании еврейского, халдейского и арабского. 6 февраля 1580 г. единодушный
вердикт комиссии был оглашен на совете, и кафедру получил магистр де Мадригал [2. С. 309−311; 313; 335].
Имя Хуана Эскрибано всплывает годы спустя, когда,
по-прежнему бакалавр, он обращается к совету с просьбой продлить недавно закончившийся утвержденный королем четырехлетний срок выплаты ему все того же жалованья в 50 000 мараведи и отправить свое решение на
новое утверждение королю. На заседании университетского совета 22 декабря 1585 г. было решено, «учитывая,
что бакалавр Хуан Эскрибано является величайшим зна92
током греческого, а найти другого подобного преподавателя весьма трудно, будет полезным как для университета, так и для коллегии, где он трудится, продолжить платить ему данное жалованье и просить Его Величество
утвердить срок его службы, ибо в его лице он имеет очень
хорошего труженика» [2. С. 363−364].
Как видим, несомненное признание высокой компетентности в своей области могло служить нашему
скромному преподавателю источником скорее морального, нежели материального удовлетворения. Нетрудный подсчет показывает, что к 1585 г. бакалавр Эскрибано прослужил университету уже почти четверть века
(24 года, за вычетом предположительно двух лет тюремного заключения), из которых 15 он довольствовался весьма скромным содержанием младшей коллегии
Трилингве и известные нам оставшиеся 9 лет получал
от университета жалованье в 50 000 мараведи, из которых 20 000 выплачивались на жилье и пропитание.
Можно ли считать такую обеспеченность неплохой или
достаточной, если доподлинно известно, что в те же
самые годы расходы самого рядового студента, снимавшего комнату и платившего хозяйке за стряпню,
бывали значительно более внушительными, нежели те
средства, которыми располагал наш бакалавр. Сошлемся на саламанкского студента права Гаспара Рамоса
Ортиса, который с конца июня 1568 г., до конца марта
1569 г., т.е. всего за 9 месяцев своего пребывания в
Саламанке, потратил, как явствует из его дневника,
примерно 140 дукатов, или 52 500 мараведи, на повседневные насущные расходы [8. С. 47].
Можно себе представить, сколь роскошными и недоступными были подобные траты для бакалавра Педро Гальего, обратившегося в совет с просьбой об увеличении жалованья. 20 ноября 1563 г. собравшимся депутатам было
зачитано его прошение, из которого следовало, что означенный бакалавр 10 лет прослужил капелланом в университетском госпитале и все эти годы получал
10 000 мараведи жалованья и еду. Денно и нощно он ухаживал за больными, ободряя и поддерживая их, нередко
причащая и совершая прочие обряды. Ежегодно он проводил по 106 служб в больничной часовне; помимо этого он
был мажордомом, и в его обязанности входило закупать
все необходимое для госпиталя, что, по его собственному
признанию, он делал с большой экономией для своего заведения. Служебный долг призывал его вставать и по ночам, будь то зимой или летом, что не могло не отразиться
на собственном здоровье. «Жалованье, которое мне дают за
все это, − писал бакалавр, − является маленьким. В конце
года мне не остается денег на одежду». Просьба его состояла в том, чтобы за объем выполняемой им работы, равный тому, что делал его предшественник, ему выплачивали
такое же жалованье. Напоминая, что университет платил
тому 15 000 мараведи и предоставлял пищу, бакалавр заключал: «Прошу вас соблаговолить оказать мне ту же милость, ибо это было бы справедливым, когда тот, кто
усердно трудится, помимо еды имел бы и во что одеться».
Просьба была удовлетворена. Проголосовав, совет решил
«помимо предоставления пищи, отныне и впредь платить
означенному бакалавру Педро Гальего то же жалованье,
что давали поименованному Хуану Рамосу, когда тот трудился в данном госпитале, которое составляет 15 000 мараведи в год» [2. С. 212−213].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8 августа 1561 г. совет рассматривал прошение преподавателя латинской грамматики Диего де ла Торре о
снижении, говоря современным языком, его учебной
нагрузки. «Светлейшие и досточтимые сеньоры, − обращался он к коллегам, − вам известно, сколько труда и
забот своих отдал я нашему университету и своему факультету, где с большим успехом всегда имел много
слушателей, что продолжалось бы и поныне, не помешай мне болезни и постоянные тяготы. Добавьте к этому, что я лишился зрения. В силу всего этого вести по
четыре занятия, которые предписаны для моего курса, я
не могу, не нанося удара и без того слабому своему здоровью. По причине чего прошу вашей милости облегчить мое положение и соблаговолить убрать два часа из
четырех, что я читаю, ибо нет недостатка в тех, кто мог
бы забрать эти часы…». Для изучения вопроса была назначена комиссия в составе магистра Хуана де ла Пеньи
и доктора Хуана де Андрада, чьи выводы были изложены на заседании совета 17 октября того же года.
Решался вопрос о том, может ли руководить курсом
означенный бакалавр де ла Торре при наличии такого
препятствия, как утрата зрения. Слепой бакалавр, по
мнению де ла Пеньи, «не был в состоянии ни учитывать
присутствующих на его занятиях, ни наказывать нерадивых, ни проверять и экзаменовать по прослушанному.
По этой причине к нему на занятия стремятся те, кто,
тяготясь контролем над собой и избегая проверки знаний, уходят от других преподавателей, которые в состоянии их осуществлять. А это нарушает порядок и
устав университета, в силу чего, по убеждению членов
комиссии, данная ставка должна быть освобождена и
объявлена вакантной. А означенному бакалавру Диего
де ла Торре за его многие труды и преподавание в нашем университете и по причине его бедности назначить
соответствующее жалованье, на которое он мог бы жить,
с учетом, что у него есть старушка-мать и брат. За это
жалованье он будет давать уроки по какой-либо хорошей книге». Через месяц совет депутатов поручил де ла
Торре вести занятия по книге Тулия «О дружбе» с жалованьем в 30 000 мараведи [2. С. 191−193].
Несколько лет спустя университетский инспектор
лиценциат Хараба отстраняет Диего де ла Торре от
преподавания, и тот подает прошение в совет: «…милостию вашей данный мне сокращенный курс у меня
забрали, и теперь у меня нет ни одного часа преподавания, − писал он. – Сеньор лиценциат Хараба лишил
меня кафедры и той милости, которую вы мне даровали. Молю вас повелеть вернуть мне то, что я имел
раньше, ведь я ничем не обидел свой университет за
30 лет служения ему. Жизнь моя не долго еще продлится, ибо я стар и болен… Несправедливо будет, если я, отдав всю свою молодость службе нашему университету, сегодня на закате своих дней вынужден буду искать средства к пропитанию в другом месте».
4 января 1567 г. прошение старого бакалавра было зачитано на заседании совета, двум авторитетным его членам было поручено «поговорить с означенным лиценциатом Харабой и выяснить у того, по каким причинам необходимо было лишать жалованья Диего де ла Торре; полученную информацию сообщить совету с целью наилучшего разрешения данного вопроса»[2. C. 232–233]. Вернулись к нему уже в апреле того же года, пытаясь разо-
браться, как произошло, что у слепого преподавателя
Диего де ла Торре, который имел жалованье в
30 000 мараведи и проводил по одному занятию грамматики в день, что в соответствии с уставом было предоставлено ему ректором, инспектор Хараба отнял на
все это право. Ректор предложил выплатить бакалавру
10 дукатов в качестве вспомоществования, за что все
проголосовали единодушно. Решено было также дождаться мнения Королевского Совета, где находились в
то время представители университета как раз по поводу обсуждения результатов инспекции лиценциата Харабы, и выражена надежда на то, что члены этого Совета распорядятся вернуть слепому преподавателю
право вести занятия. [2. С. 237−238].
Слепой бакалавр де ла Торре преподавал в Саламанке еще долгих 12 лет, о чем мы узнаем из еще одного его письма, направленного в совет в 1579 г. с прошением на этот раз освободить его от проведения занятий. К тому времени, как следует из документа, уже не
стало его брата, магистра и профессора граматики Эрнандо де ла Торре, который «многие годы трудился в
этом прославленном университете, пока не закончил на
службе свою жизнь». О себе Диего де ла Торре писал:
«Я 40 лет прослужил Саламанке, но теперь, когда мне
70 лет, я слеп, болен и стар и не могу уже без риска для
жизни продолжать трудиться… Прошу вас принять во
внимание мою 40-летнюю службу и… разрешить мне
не вести больше занятий, но получать жалованье, с
которым я смог бы скоротать мою старость в своем
доме…». 14 февраля 1579 г. на заседании университетского совета обсуждался вопрос относительно «прошения слепого преподавателя Диего де ла Торре об оказании милости в виде жалованья по его кафедре, учитывая его болезни, бедность и долгое служение нашему
университету». Единодушным голосованием было решено назначить ему жалованье в 30 000 мараведи «без
преподавания по кафедре грамматики» [2. С. 325−326].
Степень бакалавра была единственно доступной для
большинства поступавших в университет, что обусловлено было не одним лишь вопросом способностей и
прилежания. Она позволяла, как видим, довольствоваться весьма скромным вознаграждением за преподавательский труд. Лиценциаты, занимавшие следующую, более высокую ступень академической иерархии,
далеко не всегда обретали и больший материальный
достаток. Правда, в этой категории университетских
преподавателей мы встречаем уже больше лиц, располагавших изначальной стартовой материальной или
социальной поддержкой, хотя в дальнейшем большинство из них неизбежно сталкивались с материальными
трудностями.
В августе 1566 г., например, сестра Филипа II донья
Хуана настоятельно рекомендовала епископу города
Сьюдад Родриго, направленному королем с инспекцией в Саламанку, добиться увеличения жалованья лиценциату Амбросио Нуньесу, врачу и преподавателю
университета. «Мы осведомлены, − писала уполномоченному лицу принцесса, − о том, что лиценциат Амбросио Нуньес много пользы приносит своими исследованиями и практикой на его факультете; и что, имея
не более 15 000 мараведи жалованья, испытывает нужду и хотел бы его повышения. Помимо указанного, он
93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
приходится сыном старшему врачу светлейшего короля
Португалии, моего сына, и я желаю посодействовать
ему и оказать милость. Поручаю вам потрудиться относительно изложенного, что порадует нас чрезвычайно» [2. С. 64].
Весьма предусмотрительным оказался лиценциат Санчо Давила, который, еще будучи ректором, поставил
вопрос о своих будущих лекциях и о жалованье, за них
причитающемся. 10 февраля 1586 г. он обратился к
совету со словами: «Хотя я всегда более склонен решать дела других, нежели свои собственные, столь огромная значимость преподавания в этом университете
и явное милостивое желание всех докторов предоставить мне такую возможность побуждают меня просить
вас о жалованье в 50 дукатов (18 750 мараведи) за чтение курса по священному писанию». Заметим, что человек этот был уже далеко не юным, весьма авторитетным и трижды избиравшимся ректором университета.
Последний по уставу не мог быть профессором, читающим лекции, поэтому, поднимая этот вопрос за несколько месяцев до выбора своего преемника, Санчо
Давила подчеркивал, что просит лекционный курс для
себя впрок, и начнет его не раньше окончания своих
ректорских полномочий.
Речь лиценциата на заседании совета была полна
достоинства и благородных чувств. Излагая мотивы
своего желания служить Саламанке, он говорил: «Мои
очи обращены на наш университет, как на мать, которую покидают, не возвратив ей долга. Не будет праведным, когда, по завершении года, я оставлю свой
ректорский пост и вернусь в свою землю, тогда как в
этом краю, который уже стал мне родным, меня стремятся удержать, и мне так хотелось бы здесь получить
степень магистра…». Секретарь отметил в протоколе,
как под дружные аплодисменты всех членов совета ректор Давила просил тех, кто больше всех считал себя его
другом, ни слова не проронить против тех, кто хотел бы
что-то возразить, «ибо в столь огромном сообществе
невозможно, чтобы все имели одно и то же мнение».
Совет между тем единодушно проголосовал за предоставление лиценциату Давиле лекционного курса и жалованья в 50 дукатов по окончании его ректорства.
Заметим, что получение желанной докторской степени предполагало значительные расходы, и Санчо
Давила в действительности больше рассчитывал на
иной финансовый источник, который, к его счастью, он
имел в виде ожидаемой помощи со стороны своего титулованного брата, маркиза де Велада, о чем и не преминул сообщить на совете [2. С. 364−366]. В любом
случае даже с таким почетом и уважением решенный в
пользу лиценциата вопрос вопросом и оставался. Ибо
относительно достаточный годовой доход означал сумму куда более высокую, нежели положенное лиценциату Давиле жалованье в 18 750 мараведи в год.
Не умножая примеров стесненных обстоятельств, в
которых оказывались нередко бакалавры и лиценциаты
Саламанки, констатируем тот факт, что на университетском Олимпе – в сословии докторов и магистров −
дела обстояли зачастую не менее печальным образом.
Обращает на себя внимание обилие обращений профессоров за помощью совета в разрешении их материальных проблем. При этом речь нередко идет не только
94
о временных затруднениях, но и о серьезных лишениях
и настоящей бедности.
Так, 9 марта 1563 г. совет депутатов рассматривал
просьбу о помощи, изложенную магистром Мигелем
Франсесом, который писал, что в университете трудится, читая лекции, 11 лет, но последние 4 года из них его
одолевают тяжелые болезни, по причине чего он впал в
крайнюю нужду. «В силу этого, − заключал он, − прошу вас оказать мне милость в виде какой-либо денежной помощи». Обсудив вопрос, депутаты провели тайное голосование и постановили выдать магистру
10 дукатов (3 750 мараведи) из уважения к его трудам
[2. С. 271].
В феврале 1623 г. магистр Франсиско де Роалес,
преподаватель математики и астрологии, просил увеличения жалованья по своей кафедре, будучи в стесненных обстоятельствах из-за долгов, вызванных получением научных степеней и окончанием срока пребывания в коллегии. Ф. де Роалес имел пожизненную кафедру математики, на которой прослужил уже к тому
времени 9 лет. Будучи членом коллегии Святой Магдалины, он получал вспомоществование, кров и стол. Это
позволяло магистру покупать на свое жалованье необходимые для его кафедры инструменты и книги. На
момент его обращения в совет выплата стипендии в
коллегии закончилась, и ученый оказался в состоянии
крайней нужды и «невозможности, − по его собственным словам, − служить с той благопристойностью, какой достоин член подобной корпорации». Магистр пояснял, что не имеет каких-либо доходных занятий, а
также доступа к другим кафедрам и должностям, что
могло бы существенно поправить его материальное
положение. Одного же жалованья по кафедре оказалось
недостаточно, чтобы выплачивать проценты по займу в
800 дукатов, который он вынужден был в свое время
сделать для получения ученых степеней.
Просьбу об увеличении жалованья Франсиско де Роалес мотивировал не только необходимостью иметь достаточное для осуществления своей службы содержание, но
и тем обстоятельством, что его кафедра являлась столь же
важной, как и редкой. Ссылался автор прошения и на
практику, когда жалованье в Саламанке повышали магистрам и докторам, получившим степени в других университетах. Аргументируя обоснованность своей просьбы, де
Роалес обращался к университету в лице его совета с
просьбой не допустить положения, когда его собственные
питомцы вынуждены покидать его и отправляться учить
менее достойных, тогда как у себя способны читать на
столь редких и необходимых университету кафедрах [3.
С. 643−644].
Случалось, что о бедственном положении своих
учителей заявляли их студенты. Примером того может
служить обращение в совет учеников профессора Диего Переса де Саламанка с просьбой предоставить тому
помощь для завершения его труда по королевскому
законодательству. На заседании совета 4 января 1567 г.
был зачитан этот любопытный документ, столь показательный, что заслуживает быть приведенным полностью. «Светлейшие и досточтимые сеньоры, − говорилось в нем, − Хуан Андрес де Сильва от имени студентов факультетов канонического и гражданского права
просит Ваши милости учесть тот огромный труд, кото-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рый проделал за 24 года служения нашему университету доктор Диего Перес, постоянно читая лекции на том
и другом факультете и принося пользу своими исследованиями не только нам, кто приезжает изучать право,
но и всему государству Испании, ибо они направлены
на изучение законов наших королевств. Было бы полезным, принимая это во внимание, дать ему премию,
достаточную, по мнению Ваших милостей, для того,
чтобы он мог без стеснения прокормить себя, а также
завершить и издать вторую часть его «Королевского законодательства Кастилии», вместе со многими другими
написанными им трудами, которые из-за чудовищной
своей бедности он не может опубликовать. Ибо если
Вы, Ваши милости, оставите его без поддержки и не
протяните ему руки в той нужде, которую он испытывает, мы потеряем возможность воспользоваться плодами его трудов, а он не сможет продолжить то, что так
замечательно начал. Ибо он не имеет ни гроша на лечение болезней, одолевающих его, так как всегда меньше заботился о своем здоровье, нежели о служении нашему университету. В связи с этим нельзя не заметить,
что побуждает ведь Ваших светлостей нечто к тому,
чтобы иноземцы встречали у Вас столь хороший прием. И было бы плохо, если сынам своим университет не
делал всего, что возможно с его стороны, и принижал
бы их в чем-то. Таким образом, я выражаю надежду на
то, что по обычаю Ваших светлостей, всем нам будет
дарована эта милость, благодаря которой доктор Диего
Перес сможет трудиться сообразно своим устремлениям, а мы получим от этого пользу, и все прочие будут
так же достойно служить своему делу». Подчеркнем,
что речь шла о докторе Саламанки, читавшем курсы на
двух факультетах! Обращение его учеников, очевидно,
нашло понимание в совете. Диего Пересу де Саламанка
удалось опубликовать свой двухтомный труд по кастильскому законодательству, правда, в год своей смерти – в 1574 г. [2. С. 233−234].
Беспокоиться о своих профессорах имели основания и студенты-медики. В январе 1567 г. на заседании
совета было зачитано следующее заявление: «Мы, студенты факультета медицины нашего университета, поставившие свои подписи под этим документом, удостоверяем, что много лет преподавателем и наставником нашего факультета является доктор Хуан Браво. И
все это время мы на практике убеждаемся в огромнейшей важности для нас его метода и лекций, которые он
ежегодно читает по курсам своей кафедры с большим
мастерством и усердием. И в силу того что столько лет
он так много трудился за малое вознаграждение, нам с
достоверностью известно, что, несмотря на то, что до
сих пор, не имея желания покидать нас, вняв многочисленным гораздо более выгодным предложениям, в
настоящее время ему придется такое принять. Его лекции и опыт широко известны, и вновь он получил
предложение гораздо более высокого жалованья. Лишиться его было бы огромным ущербом и ударом для
всех нас. И, будь такой лектор где-то в другом месте,
Ваши светлости должны были бы постараться заполучить его в свой университет, снабдив соответствующим жалованьем, как это делается на наших глазах у
нас и на других факультетах. Так не разумнее ли гораздо было бы удержать его и не дать покинуть свой уни-
верситет… Просим Вас назначить ему достойное вознаграждение за труд, что дало бы возможность нести
все расходы, которые неизбежны в нашем городе для
лиц его уровня и квалификации» [2. С. 234].
Для профессоров других университетов переезд в
Саламанку был столь же почетен, сколь и дорогостоящ,
что для одних оборачивалось временными испытаниями, а для других имело отдаленные весьма тяжелые последствия.
10 января 1579 г. университетскому совету был представлен магистр Херонимо Муньос, приглашенный на
кафедру астрологии и математики. Тот известил его
членов о том, что, получив приглашение прославленного университета, оставил дом, жену и детей в Валенсии и приехал в Саламанку. И, «несмотря на недомогание, плохую погоду и плохую воду», начал преподавать. Не зная, однако, здешних правил, он не представился сразу и не попросил жалованья, которое должно
было составлять 400 дукатов (150 000 мараведи). По
этой причине он обращался с просьбой о выдаче ему
этого жалованья в качестве помощи для того, чтобы
снять дом и перевести семью в Саламанку. При этом он
просил заплатить ему со дня выезда из родного города,
то есть со 2 декабря 1578 г., когда он перестал получать
жалованье в университете Валенсии. При обсуждении
этого вопроса одни напоминали, что по уставу платить
следует со времени начала чтения лекций. Другие, соглашаясь, тем не менее указывали, что в данном случае
этой нормой не следует руководствоваться, так как речь
идет о человеке, в котором университет заинтересован и
которого специально пригласили. В результате голосования было решено выплатить доктору Муньосу жалованье в размере 400 дукатов со 2 декабря предшествующего года [2. С. 324−325].
Как видим, заинтересованность университета в подобных случаях позволяла благосклонно и оперативно
решать проблемы обустройства приглашенных из других городов преподавателей. Очевидно, именно эта
практика имелась в виду, когда студенты-юристы, взывая о помощи к своему саламанкскому учителю, ссылались на хороший прием, получаемый здесь «иноземцами». Последними в политических реалиях того времени могли восприниматься в ведущем университете
Кастилии и андалузцы, и галисийцы, и наваррцы, и выходцы из Валенсии и других испанских земель.
Впрочем, имелись примеры и другого рода. Печальным по своим последствиям оказался переезд в Саламанку португальца, доктора права Ариаса Пинеля. В
конце 1561 г. университетский совет принял решение
назначить Пинелю жалованье в 400 дукатов, несмотря
на возражения синдика университета (лица, отвечавшего за финансовые и имущественные дела), доктора
Франсиско Кастро. Совет депутатов сделал предупреждение Кастро «под угрозой штрафа в 20 дукатов не
обсуждать и даже не пытаться оспаривать жалованье,
назначенное доктору Ариасу Пинелю». Ему было запрещено высказывать свое мнение на этот счет «ни как
синдику, ни от имени университета, ибо это было бы
против того, что университет уже решил и постановил». В противном случае он мог быть лишен полномочий, которые имел от университета. «Если же ему
все-таки захочется обсуждать это, пусть делает сие как
95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
доктор и частное лицо, но не как синдик» – было записано в протоколе. В королевском совете данное решение
было утверждено, несмотря на поступившее все-таки от
Франсиско Кастро письмо. Этот факт изложил и удостоверил нотариус королевского двора в Мадриде 20 декабря 1561 г. С 1562 г. Ариас Пинель начал читать в
Саламанке лекции по праву, но вскоре, в январе следующего года, он скончался.
23 января 1563 г. от имени вдовы и детей доктора
Пинеля в совет обратился Луис Сесар. «Светлейшие и
почтеннейшие сеньоры, − говорилось в прошении, −
доктор Ариас Пинель оставил свое гражданство и родину, где столько почета и покоя он имел, ради того,
чтобы оставшуюся столь короткую часть своей жизни
отдать служению нашему университету. Для этого ему
пришлось произвести огромные затраты на переезд.
Кроме того, получение докторской степени он вынужден был взять 800 дукатов под залог в Медине. Однако
недостаточность суммы, которую дал ему университет,
не только не позволила ему оградить от нужды свой
дом, но и стала причиной того, что его пятеро детей,
старшему из которых не более восьми лет, остались в
самом беззащитном положении». Призывая членов совета проявить к этим детям великодушие, Луис Сесар с
горечью заключал: «Если при жизни их отец получил
из рук Ваших светлостей столько почестей, но за то
короткое время, что мог служить, он не заслужил ничего, это не является основанием для того, чтобы по
смерти таких людей это ожидало и несовершеннолетних» [2. С. 195−197].
Не менее драматичной была история семьи португальского профессора права Мануэля Акосты. В июне 1562 г.
в университетский совет депутатов с просьбой об оказании помощи обратилась его вдова донья Исабель Энрикес. Получив кафедру в Саламанке, доктор Акоста перевез сюда из Португалии свою семью, оставшись при этом
без той поддержки, которую имел для своих детей на родине. На переезд и на степени, полученные им в Саламанкском университете, он истратил, по словам вдовы,
более 2000 дукатов (750 000 мараведи). Трудился он, очевидно, не жалея ни сил ни здоровья. Как писала донья
Исабель: «Бог призвал его к себе, ибо, служа этому университету, он всегда чрезмерно был занят исследованиями и приходил читать лекции с высокой температурой».
Оставшийся после его смерти долг в 600 дукатов не позволял его вдове ни вернуться на родину, ни содержать
детей. Случай, как убеждают в том документы, был далеко не уникальным. Вместе с тем, к положению беззащитности и материальной нужды семьи португальского профессора отнеслись как к «странному и редкому, повергшему в изумление весь университет». Немедленно было
решено провести тайное голосование по вопросу о «милости и подаянии, что следует поименованной Исабели
Энрикес, которая была женой означенного доктора Мануэля Акосты, дать в размере 400 дукатов». Предложено
было также оставшимся без отца двоим его сыновьям
оказать помощь в получении образования в Саламанке:
одного сделав членом коллегии Трилингве, а другому
дать возможность продолжить изучение курса канонического права.
Заметим, что членство в коллегии было предложено
одному из сыновей Акосты по курсу греческого и ри96
торики при наличии такой вакансии либо ему предоставлялось первое, оказавшееся вакантным место в данной коллегии. Условия обучения другого сына не оговаривались. Решение было принято единогласно, правда, помощь в виде денежной выплаты столь немалой
величины университет мог оказать только с