close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

762.Известия Уральского федерального университета. Сер. 2. «Гуманитарные науки» №3 2012

код для вставкиСкачать
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ИЗВЕСТИЯ
Уральского федерального
университета
Серия 2
Гуманитарные науки
2012
№ 3 (105)
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
IZVESTIA
Ural Federal University
Journal
Series 2
Humanities and Arts
2012
№ 3 (105)
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ЖУРНАЛ ОСНОВАН В 1920 г.
СЕРИЯ ВЫХОДИТ С 1999 г.
4 РАЗА В ГОД
РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ ЖУРНАЛА
В. А. Кокшаров, ректор УрФУ,
председатель совета
Д. В. Бугров, директор Института
гуманитарных наук и искусств УрФУ
М. Б. Хомяков, директор Института
социальных и политических наук УрФУ
В. В. Алексеев, акад. УрО РАН
А. Е. Аникин, чл.-корр. СО РАН
В. А. Виноградов, чл.-корр. РАН
А. В. Головнев, чл.-корр. УрО РАН
С. В. Голынец, акад. РАХ
К. Н. Любутин, проф. УрФУ
А. В. Перцев, проф. УрФУ
Ю. С. Пивоваров, акад. РАН
А. В. Черноухов, проф. УрФУ
Т. Е. Автухович, проф. (Белоруссия)
Д. Беннер, проф. (Германия)
Дж. Боулт, проф. (США)
П. Бушкович, проф. (США)
М. М. Гиршман, проф. (Украина)
М. Гудерцо, проф. (Италия)
Л. Инчуань, проф. (Тайвань)
А. Ковач, проф. (Румыния)
Н. Коллман, проф. (США)
Дж. Майклсон, проф. (США)
А. Мустайоки, проф. (Финляндия)
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ
Главный редактор
Л. С. Соболева
Заместитель главного редактора
Д. А. Редин
Заместитель главного редактора
по международным связям
Т. С. Кузнецова
Ответственный секретарь
Н. В. Мосеева
Ответственные
за направления
История
Н.
Е.
Ю.
А.
Н.
М.
А.
В.
Баранов
Главацкая
Русина
Шаманаев
Филология
О.
А.
Ю.
А.
В.
В.
В.
М.
Зырянов
Маркин
Матвеева
Плотникова
Искусствоведение
и культурология
Е.
Л.
Г.
Л.
П.
А.
В.
С.
Алексеев
Будрина
Голынец
Лихачева
Б. Ю.Норманн, проф. (Белоруссия)
М. Перри, проф. (Великобритания)
Х. Рюсс, проф. (Германия)
Г. Саймонс, проф. (Швеция)
К. Хьюитт, проф. (Великобритания)
А. Федотов, проф. (Болгария)
© Уральский федеральный
университет, 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
СОДЕРЖАНИЕ
ИСТОРИЯ
Суровень Д. А. Ранние политии
Центральной Японии начала IV в.
и мятеж Сахо-Бико ................................... 6
Ганиев Р. Т. Восточные тюрки
и политический переворот в Китае
в начале VII в. ........................................... 23
Редин Д. А. Сибирская ландратура:
место вятских ландратов в структуре губернского управления
периода первой областной реформы
Петра Великого ......................................... 31
Головачева У. Е. Должностное положение и полномочия судей по земельным делам в Русском государстве (XV — середина XVI в.) ............. 48
Семерикова О. М. Переселенческая
деятельность государства в области миграции крестьян Европейской
России (Вятская и Пермская
губернии, 1906—1917) ............................ 62
Юнусова Л. В. Динамика брачности
населения сибирского города во
второй половине XIX — начале
XX в. .............................................................. 72
Храпунов Н. И. Восточная Европа
в дневнике шотландского путешественника Дж. Уэбстера (1827) ......... 85
Шаманаев А. В. Охрана археологических памятников Крыма в XIX —
начале XX в.: позиция Русской
православной церкви .............................. 97
Смирнов С. В. «Прошедшие все ступени»: участие российских офицеров в государственных структурах
Маньчжоу-Го ............................................ 108
Саламатова М. С. Всероссийская
центральная избирательная комиссия: основные направления деятельности (1925—1929) ........................ 126
Горшков С. В. Влияние территориальноотраслевой системы управления
на легкую промышленность Урала
(1957—1965) .............................................. 137
ФИЛОЛОГИЯ
Ларцева Е. В. Американский вариант
английского языка и его влияние
на британский в дискуссиях зарубежных лингвистов ............................... 147
Бортников В. И. Категория локативности в поэме Дж. Мильтона «Потерянный рай»: контент-анализ ....... 159
Мельничук В. А. Летописание двух
ветвей династии Ольговичей
в составе Киевского свода XII в.:
текст и контекст ..................................... 170
Лимерова В. А. Повествовательная
словесность Коми края XIX в.:
формирование национальной литературной традиции ................................ 180
Поршнева А. С. Пространство наци и
пространство эмиграции в романе
Л. Фейхтвангера «Изгнание» ............ 188
Липская Л. И. История создания романа Жюльена Грака «В замке
Арголь»: авторская рефлексия
и исследовательский дискурс ........... 204
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
И КУЛЬТУРОЛОГИЯ
Субботина В. А. Тобольская резьба
по кости в контексте соцреализма ... 213
РОССИЯ В СИСТЕМЕ
ЕВРО-АЗИАТСКИХ
ВЗАИМОДЕЙСТВИЙ
Камынин В. Д., Шишкин И. Г.
Формирование Московского
царства конца ХV — ХVI в.:
дискуссии о цивилизационной
принадлежности русской государственности .......................................... 224
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Содержание
Капустина Л. М., Килин В. В.
Таможенный союз и Единое экономическое пространство в рамках
ЕвразЭС: проблемы и перспективы .............................................................. 235
Тривисессорн Д. Таиландско-российское сотрудничество в области
культуры и образования ..................... 247
ТЕКСТ В СОЦИОПРОСТРАНСТВЕ
Румянцева М. Ф. Логика нарратива
в баденском и российском неокантианстве ...................................................... 258
Старикова Н. В., Кауркин Р. В.
Историческая наука XVIII в.
в периодике: особенности текста ..... 271
Алеврас Н. Н. Диссертационная
культура второй половины XIX —
начала XX в.: речь историка
на защите диссертации ........................ 276
5
Мир истории: новые горизонты.
От источника к исследованию.
Межрегиональная студенческая
конференция (Ю. А. Русина) ............. 308
XLIV Международная Урало-Поволжская студенческая конференция
(А. В. Шаманаев) .................................... 309
Первая мировая война в контексте
российской и мировой истории.
Круглый стол (О. С. Поршнева) ...... 310
Документ в современном обществе:
комплексный подход к изучению.
IV Всероссийская (с международным участием) студенческая
научно-практическая конференция
(Е. П. Стрюкова) .................................... 312
Документ в обществе: общество
в документе. V Всероссийская
(с международным участием)
студенческая научно-практическая
конференция (Е. П. Стрюкова) ........ 313
РЕЦЕНЗЦИИ И ПОЛЕМИКА
Информация
Рюсс Хартмут. По поводу новой
книги о Древней Руси .......................... 287
Козлов А. С. Реконструкция истории
падения Западной Римской империи ................................................................ 290
Матвеева Ю. В. Классика для всех
и для каждого .......................................... 297
Нефедов С. А. Из истории Новгородской земли ................................................. 299
О работе диссертационного совета по
историческим наукам Д 212.285.16
в 2011 г. ...................................................... 314
Новые публикации исторического
факультета ................................................. 318
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
Конференции
Историк. Текст. Эпоха... IV Международная конференция по интеллектуальной истории
(В. В. Высокова) ...................................... 305
ЮБИЛЕИ
Линия жизни. Творческий вечер
А. И. Романчук (М. А. Поляковская) ............................................................. 324
С п и с о к с о к р а щ е н и й ..................... 327
С в е д е н и я о б а в т о р а х .................. 329
S u m m a r y ................................................. 333
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ИСТОРИЯ
УДК 94(520) + 323.269.3(520)
Д. А. Суровень
РАННИЕ ПОЛИТИИ ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЯПОНИИ НАЧАЛА IV в.
И МЯТЕЖ САХО-БИКО
Сопоставляются результаты археологических исследований по вопросу формирования раннеполитических образований на территории Центральной Японии в конце III — первой половине IV в. и сведений древнеяпонских источников о мятеже
принца Сахо-бико, произошедшего в царствование государя Икумэ (Суйнина).
Анализируются брачные связи Икумэ как способ укрепления политического единства политий древнего Ямато. Объясняются причины переноса политического центра (подтвержденного результатами археологических исследований) из района Мива
в район Саки в середине IV в. н. э.
К л ю ч е в ы е с л о в а: древняя Япония; Ямато; полития; Судзин; Мимаки; Икумэ;
Суйнин; Сахо-бико; Сахо-бимэ; Вани; Сэйму; Дзингу; Мива; Макимуку; Сики; Сахо;
Саки; «Дзёгуки»; «Кодзики»; «Нихон-сёки»; «Когосюи»; «Синсэн-сёдзи-року».
Как показали исследования ученых, процесс формирования первых общингосударств в Центральной Японии происходил на рубеже III—IV вв.1 События
1
Большинство исследователей, основываясь на анализе археологического материала и подробностях Восточного похода Дзимму в изложении «Нихон-сёки» и «Кодзики», датируют завоевание Кинай
людьми из Кюсю рубежом III—IV веков н. э., но не ранее [см.: The Cambridge... p. 116; Kanzaki, p. 3;
Исии, 1999, c. 54; Исии, 2000, с. 31, 37; Арутюнов, с. 10; Светлов, с. 15; Воробьев, с. 108, 65, 106];
Ясумото Битэн предлагает следующие годы для Дзимму: 271—311 гг. н. э. [Воробьев, с. 28]. Если
принять за точку отсчета 51-й год цикла (киноэ-тора) — год начала восточного похода Дзимму (в который он ушел в возрасте 45 лет), то первый год похода будет приходиться на 294-й г., а год рождения
Дзимму — на 249-й г. [испр. хрон.]. По «Нихон-сёки», Восточный поход Дзимму длился шесть лет:
с 51-го по 57-й годы цикла. В конце III в. н. э. период с 51-го по 57-й годы цикла приходится на 294—
300 г. [см.: Цыбульский, с. 91—92]. Как указывают исследователи, именно в период с 294 по 300 гг.
в «Самкук-саги» никаких упоминаний о японцах нет, именно в период с 295 по 300 г. (по «Самкуксаги») прекращаются набеги вожэнь (японцев) на Корею [Арутюнов, с. 10; Воробьев, с. 109]. Таким
© Суровень Д. А., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Суровень. Ранние политии Центральной Японии начала IV в.
7
завоевания Центральной Японии выходцами из Кюсю2, по мнению большинства исследователей, находит подтверждение в а р х е о л о г и ч е с к о м м а т е р и а л е и относится к п о з д н е м у п е р и о д у я ё й3 [The Cambridge..., p. 102;
ИтЗ, с. 6; Barnes, p. 132—137; Фурута; Furuta]. Археологи установили, что шесть
древнейших курганных захоронений начального периода Ямато4, находившиеся у подножия горы Мива (района зарождения государства Ямато), построены
между 250 и 350 гг. [The Cambridge..., p. 116—117; см.: Мацумото, c. 39].
Большое значение для реконструкции процесса появления первых политических образований в Центральной Японии имеют результаты археологических исследований, которые позволяют проверить сведения древнеяпонских
письменных источников. Ряд археологических материалов дал возможность
пролить свет на подоплеку событий, получивших в истории Японии название
м я т е ж а С а х о - б и к о, случившегося в царствование государя Икумэ (посмертное почетное имя — Суйнин), чье правление, как установили историки,
должно приходиться на начало IV в. [см.: The Cambridge..., p. 350] (332—336 гг.
испр. хрон.5 [подробнее см.: Суровень, 1998г, с. 193—217]). Поэтому существует необходимость сопоставить новейшие результаты археологических исследований и сведения древнеяпонских письменных источников.
В 2000 г. японский ученый Тэрасава Каору на основе анализа керамики,
каменного материала в сопоставлении с географией их распространения пришел к выводу, что на равнине Нара в п е р и о д п о з д н е г о я ё й существовало по меньшей мере три скопления археологических объектов: 1) в районе
Сики на юго-востоке; 2) в районе Кадзураки на юго-западе и 3) в районе Соу
на севере [см.: Barnes, p. 152]. Получалось, что в период позднего яёй в бассейне реки Нара было три территориальных общины: в Сики (на юго-востоке
образом, хотя в корейских источниках прямых указаний на время Восточного похода Дзимму нет, тем
не менее, по всей видимости, косвенное указание обнаруживается.
2
Где государственность появилась раньше — в I—III вв. [см. подробнее: Суровень, 1995, с. 150—
175].
3
Следует обратить внимание на то, что описание географических объектов в разделах о походе
Дзимму в «Кодзики», «Нихон-сёки» и «Кудзи-хонки» отражает р е а л и и к о н ц а п е р и о д а я ё й.
Учёные установили, что очертания береговой линии Осакского залива в период яёй отличались от
современной береговой линии. Море дальше вдавалось в сушу, соединяясь с ныне не существующим
озером Кавати. Именно такую береговую линию описывают источники в разделах о Восточном походе
Дзимму [ИтЗ, c. 6; Barnes, p. 137, fig. 6.3a; Фурута; Furuta].
4
Это: 1) курган Хасихака в городе С а к у р а и (280 м длиной); 2) курган Ниситонодзука в городе
Тэнри (230 м); 3) курган Тоби Тяусу-яма в С а к у р а и (207 м); 4) курган Мэсури-яма в С а к у р а и
(240 м);5) курган Андон-яма в Тэнри, теперь считающийся местом захоронения Судзина (240 м);
6) курган Сибутани Муко-яма, известный как могила КэйкЗ (310 м) [The Cambridge... p 114].
5
О ревизии хронологии см.: [Воробьев, с. 23, 24, 27, табл. 4; Nihongi, p. 247, n. 1; p. 249, n. 3; p. 251,
n. 6; p. 252, n. 1; p. 253, n. 1, 2; p. 256, n. 1; P. 257, n. 6; p. 262, n. 5; p. 263, n. 3; p. 265, n. 1; p. 267, n. 6;
Young, p. 95; 96; table 2; Wedemeyer, s. 6, 99, 105; Reischauer, p. 77—78; Хасимото, с. 856—859]. В ходе
самостоятельных исследований автору данной статьи удалось найти множественные ошибки в счете лет
по 60-летнему циклу, которые давали сложную переплетенную картину искажений в хронологии «Нихон-сёки». Если же исходить из циклических обозначений «Нихон-сёки», то начало царствования отца
правителя Икумэ — правителя Мимаки (Судзина) приходится на год «киноэ-сару» (21-й год цикла),
выпадающий в начале IV в. на 324 г.; видимо, этот год и следует признать реальным началом правления
Мимаки (Судзина, 324—331 г. испр. хрон) [подробнее см.: Суровень, 1999, с. 89—113].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
8
ИСТОРИЯ
равнины Нара), в Кадзураки (на юго-западе равнины Нара) и в Соу (позднее —
район Сахо на севере равнины Нара).
Идеи Тэрасава Каору были развиты Джиной Л. Барнс, которая пришла
к выводу, что археологические материалы содержат серьезное свидетельство
того, что равнина Нара не была однородным социальным пространством. По ее
мнению, существовали р а з н ы е г р у п п ы л ю д е й, которые оказали определенное воздействие на социально-политическое развитие уже теперь п е р и о д а к о ф у н [см.: Barnes, p. 152].
В своих исследованиях 1986 и 1988 гг. Дж. Барнс проанализировала распространение квадратно-круглых курганов (яп. дзэмпо-коэн-фун) на равнине
Нара, исходя из предположения, что размер кургана связан с рангом в политической иерархии, и что скопление курганов указывает на п о л и т и ч е с к и й
ц е н т р. В результате, она пришла к следующим выводам: в период раннего
кофуна на равнине Нара существовало два скопления больших квадратно-круглых курганов (превышающих 225,6 м в длину) — исходя из чего, Дж. Барнс
предположила, что тогда на равнине Нара существовало две общины-государства («политии» — в терминологии исследовательницы) [Barnes, p. 152—153]:
1) полития Сахо на северо-западе с центром в Саки (группа курганов Саки);
2) полития Мива на юго-востоке с центром в Макимуку (группа курганов
J-ямато [Barnes, p. 153]; к ним относились шесть древнейших курганных захоронений начального периода Ямато, построенных у подножия горы Мива
между 250 и 350 гг. [см.: The Cambridge..., p 116—117; Мацумото, с. 39] (рис. 1).
Дж. Барнс считала, что Мива и Сахо были политиями равного статуса
[Barnes, p. 153]. Но реакция японских археологов на идею существования в то
время в бассейне реки Нара двух политий одновременно была отрицательной.
Тем не менее Тэрасава Каору (хотя он сам постулировал, что только одна
полития занимала равнину Нара) указал, что первоначальная площадь этой
политии была равна лишь одному из выделенных им социокультурных подразделений позднего яёй — тому, которое располагалось в районе Сики (с центром в Мива) [см.: Barnes, p. 153]. Таким образом, получалось, что область Сахо
(в районе Саки) оказывалась за пределами политии с центром в Мива (в районе Сики).
Анализ привозной глиняной посуды, появившейся на равнине Нара в течение переходного периода (от культуры яёй к культуре кофун), проведенный
Сасаки Кэнъити в 1995 г., показывает, что в целом импорт керамики был отличительной чертой юго-восточной части равнины (т. е. района Мива) (селение
Макимуку, располагавшееся в самом центре района Мива, известно значительным количеством нелокальной глиняной посуды, принесенной туда извне) [см.:
Ibid., p. 156].
Это сильно контрастировало с ситуацией в северо-западной части равнины
Нара (т. е. в районе Сахо с центром в Саки) — территории консервативной и
относительно слабо вовлеченной в торговый обмен керамикой. В период позднего яёй взаимодействие северо-западного района равнины Нара было сфокусировано на северном и северо-восточном направлении (регионы Оми и Токай). Только в конце III в. было какое-то переселение в Сахо, археологически
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Суровень. Ранние политии Центральной Японии начала IV в.
Рис. 1. Границы ранних политий в бассейне реки Нара
с главными скоплениями могильных курганов [Barnes, р. 154, fig. 6.6]
9
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
10
ИСТОРИЯ
обозначенное присутствием нелокальных горшков для варки пищи из областей,
расположенных в западном направлении, ставших еще одним важным поставщиком посуды в район Сахо. В начале IV в., миграция из соседних областей
в область Саки, видимо, прекращается [Barnes, p. 153].
Следует подчеркнуть, что в течение переходного от яёй к кофуну периода
для северо-западной части равнины Нара не отмечено никакого взаимодействия с регионом Хокурику, хотя глиняная посуда Хокурику хорошо представлена в Макимуку [Ibid.]. Это согласуется с выводами Дж. Барнс 1986 г. о том,
что типы чаш (кубков) на подставке Макимуку и Саки весьма отличались
между собой. Исследовательница предположила, что их производственные центры были обособленными и что существовал только небольшой по объему
обмен керамикой между этими двумя районами [Ibid., p. 158]. Район Сахо
интегрировался с Мива только тогда, когда появилась более поздняя глиняная
посуда типа фуру [Ibid., p. 157—158]. Все вышесказанное означает, что в течение переходного от яёй к кофуну периода район Сахо был и з о л и р о в а н от
политии Мива [Ibid., p. 158].
Как установила Дж. Барнс, граница между этими двумя политиями проходила по склону Вани-но Такэсўки-но сака, находящегося на водоразделе
между реками Сахо-гава и Макимуку-гава. Основанием для подобного вывода послужили сведения «Нихон-сёки», рассказывавшие о мятеже принца Такэхани-ясу в царствование первого государя династии Мива — Мимаки (Сндзина,
324—331 гг. [испр. хрон.]). Когда Мимаки отправил своих воинов атаковать
вражеские силы в Ямасиро (в южной части бассейна Киото), военачальники
воинов государя, достигнув склона Вани-но Такэсўки-но сака, «…[взяли]…
священные кувшины (др.-яп. ипапи пэ) и восставили [их] на вершине Ванино6 Такэсўки-но сака для успокоения [души божества], а потом, поведя за
собой отборные войска (яп. сэйхэй), прошли до горы Нара-яма, поднялись
[на нее] и стали лагерем (др.-яп. икуса-дакэсу)»7 (Сндзин, 10-й г. пр., 9-й
мес.) [cм.: Нихон-сёки, 1997, с 212; Nihongi, p. 171]. Подобные манипуляции
со священными кувшинами дали возможность предполагать, что склон Вани
обозначал северную границу политии в Мива (в районе Сики с центром Макимуку); поэтому существовала необходимость в проведении ритуала магической защиты людей для того, чтобы они могли идти за пределы своей политии [см.: Barnes, p. 155].
Более того, Дж. Барнс предположила, что район Сахо, возможно, был включен в территорию, находившуюся в сфере влияния вождя южной части равнины Киото — из области Ямасиро (подобного жившему в Ямасиро принцу Такэхани-ясу-бико, единокровному брату Сндзина). Или, возможно, принц Сахо
принадлежал к местной элите, жившей на границе политических образований,
которая могла выбирать, какому соседнему правителю выразить свою верность.
Таким образом, то, что мы видим в хрониках, — это конфликт между двумя
6
7
В русском переводе слова «Вани-но» пропущены [cм.: Нихон-сёки, 1997, c. 212].
хон-сёки, 1957, с. 164].
[Ни-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Суровень. Ранние политии Центральной Японии начала IV в.
11
областями (Ямато и Ямасиро) за контроль над центральными землями Кинай
или, что более вероятно, за контроль над северным — северо-восточным торговым маршрутом. По крайней мере исследователи могут сказать, что двор Мива
в то время не имел полного контроля над северным регионом [см.: Barnes,
p. 156, 155].
На основании археологических материалов, собранных в конце 80-х гг. XX в.
для проекта исследования квадратно-круглых курганов и опубликованных
в 1992—2000 гг., было выяснено, что группа курганов J-Ямато (в районе Мива)
принадлежит к 1-му и 2-му этапам раннего курганного периода (250—350 гг.),
в то время как группа курганов Саки (в районе Сахо) принадлежит к 3-му и 4-му
этапам раннего курганного периода (2-й пол. IV в.). В результате, появилась
идея, что центр государства Ямато периода раннего кофуна в середине — второй половине IV в. переместился из Сики (район Мива) в Саки (район Сахо)
[см.: Barnes, p. 118—120; История Японии..., c. 72—73]. Но Тэрасава Каору,
дискутируя с Сираиси ТаитирЗ, в декабре 2004 г. отметил, что причины для
вышеуказанного перемещения политического центра государства Ямато из Сики
в Саки неизвестны и остаются одной из нерешенных тайн периода раннего
кофун [см.: Barnes, p. 153].
Дж. Барнс предложила свое решение данной проблемы. Она полагает, что
ответ находится в истории культурных и политических противоречий между
этими двумя территориями (Сики и Сахо), как это может быть прослежено
в археологическом материале и обнаружено в письменных источниках [Ibid.].
Как сообщают письменные источники, район Сахо (в составе области Ямато-но куни) вошел в основанную государем Каму-ямато-иварэ-бико (Дзимму,
301—316 гг. [испр. хрон.]) федерацию территориальных общин [см.: Суровень,
1998б, с. 175—198]. В связи с этим следует обратить внимание на то, что, как
установила Дж. Барнс (опираясь на анализ археологического материала), о вхождении района Сахо свидетельствует появление в Сахо в начале IV в. керамики
типа фуру 1 [см.: Barnes, p. 158].
После смерти Дзимму федерация Ямато (если она не распалась полностью), возможно, трансформировалась в конфедерацию, в которой отдельные
политии снова обрели самостоятельность. Усилиями Мимаки (Сндзина, 324—
331 гг. [испр. хрон.]) — по сути дела, первого государя новой династии Мива —
федерация общин Ямато была восстановлена [об этом подробнее см.: Суровень, 1999, с. 89—113]. Тем не менее, надо полагать, эти общины, в том числе и
полития Сахо, сохраняли большую самостоятельность во внутренних делах.
Поэтому для усиления единства союз политий по древней традиции скреплялся брачными узами.
В связи с этим в династических брачных отношениях оказались также политии Мива (в районе Сики) и Сахо (в районе Саки) [см.: Barnes, p. 155]. По
мнению Дж. Барнс (опирающейся на результаты анализа курганных захоронений и распространения керамики, в том числе, типа фуру 1), местные лидеры
в Сахо, такие как принц Сахо-бико, при помощи брачных союзов попали в сферу
влияния двора Мива в начале IV в. [Ibid., p. 158]. Сын государя Мимаки (Сндзина), принц Икумэ (будущий государь Суйнин, 332—336 гг. [испр. хрон.]), взял
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
12
ИСТОРИЯ
в жены знатную женщину из местности Сахо8 (др.-яп. Сапо, совр.-яп. Сао9). Ее
звали Сахо-бимэ (совр.-яп. Сао-бимэ10, др.-яп. Сапо-бимэ — досл. «знатная девушка из Сапо»), еще одно ее имя — Сахадзи-химэ (др.-яп. Сапади-пимэ).
Сахо-бимэ являлась дочерью сводного брата государя Мимаки — принца Хйкоимасу-но бико (др.-яп. Пико-имасу-но бико), сына государя Кайка (9-го) от 3й жены из рода Вани-но оми, который восходил к государю КЗсw (5-му) [cм.:
Синто... с. 416, п. 139]11. «…Пико-имасу-но мико… взял… в жены Сапо-но Опокурами-томэ, дочь Такэ-куни-кату-томэ из Касуга, и рожденные у них дети —
Сапо-бико-но мико, потом Возапо-но мико, потом Сапо-бимэ-но микото, еще
одно ее имя — Сапади-пимэ. (Эта Сапади-пимэ стала супругой государя Икумэ)» (Кодзики, св. 2-й, Кайка) [Кодзики, 1994, с. 52; Синто..., с. 416, п. 139].
В 9-м свитке «Синсэн-сёдзи-року» (разделы «Касугабэ-но мурадзи» и «Тоёсина-но кими») Сахо-бико-но микото12 также назван сыном Хйко-имасу-но микото13. Получается, что Сахо-бимэ и Сахо-бико имели не только одну и ту же
мать, но и одного отца — Хйко-имасу-но мико [Кодзики, 1994, с. 52; Кодзики,
2001, с. 178, 179]. Это означает, что Сахо-бимэ была р о д н о й с е с т р о й
Сахо-бико (предка родов Кусакабэ-но мурадзи и Тоёсина-но кими14) [Синсэнсёдзи-року, св. 9-й, Касугабэ-но мурадзи, Тоёсина-но кими] (рис. 2).
КЗсw (5-й) Ама-тараси-хйко Куни-оси-хйто КЗан (6-й)
Вани-хйко Хйко-куни-окэцу Ихо-цуку ?
клан Вани-но оми
КЗгэн (8-й)
Окэцу-химэ = Кайка (9-й)
Хйко-имасу-бико = Сахо-но Jкурами
(брат Судзина, 10-го)
Сахо-бико Сахо-бимэ Рис. 2. Генеалогия рода Сахо-бико и Сахо-бимэ
8
В «Кодзики» сказано, что Сахо-бимэ стала женой государя Икумэ за три года до мятежа Сахобико [Кодзики, 1994, с. 62].
9
Территории в северной части современного города Нара — на северном берегу реки Сахо-кава
между кварталами Хорэн-мати и Хоккэдзи-мати [Кодзики, 2001, с. 177, п. 2].
10
[Murakami, p. 462].
11
«Ещё он [Кайка] взял в жёны Окэту-пимэ-но микото, младшую сестру Пико-куни-окэту-но
микото, предка Вани-но оми, и рождённое у них дитя — Пико-имасу-но бико» (Кодзики, св. 2-й,
Кайка) [Кодзики, 1994, с. 51; см. с. 52].
12
Видимо, ещё одно имя которого [по аналогии с именем сестры] было Сахадзи-бико [др.-яп.
Сапади-бико]:
13
14
[Синсэн-сёдзи-року, св. 9-й].
[Там же].
«[Люди рода] Тоё-сина-но кими… Явля-
ются потомками Сахадзи-бико-но микото — сына Хйко-имасу-но микото» [Синсэн-сёдзи-року, св. 9-й].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Суровень. Ранние политии Центральной Японии начала IV в.
13
Царствование государя Икумэ (Суйнина) по результатам анализа археологического материала относится ко 2-му этапу раннего кофуна (т. е. ко времени
после 300, но до 350 г.) [см.: Barnes, p. 155, 158]. Государь Икумэ вступил на
престол в год мидзуноэ-тацу — 29-й г. цикла (который между 300 и 350 гг.
выпадает на 332 г.) [см.: Суровень, 1998г, с. 194]. И резиденция правителя
была перенесена в Макимуку во дворец Тамаки-но мия15 (Суйнин, 2-й г., 10-й
мес.)16.
На следующий год после восшествия государя Икумэ на престол Сахобимэ была провозглашена «главной женой» государя (яп. кйсаки). Именно
с ней связана вспыхнувшая внутри правящего дома борьба за власть [см.: Конрад, с. 29], в которой четко прослеживалось столкновение м а т р и л и н е й н о г о и п а т р и л и н е й н о г о принципов передачи власти [подробнее об
этом см.: Суровень, 1999, с. 89—113]. Источники особо подчеркивают этот момент. «Старший брат императрицы с материнской стороны кими Сахо-бико
(др.-яп. Сапо-бико, совр.-яп. Сао-бико [Murakami, p. 462]) замыслил заговор,
желая покуситься на государев род…»17 [см.: Нихон-сёки, 1997, с. 222; Кодзики, 1968, т. 2, с. 107; Кодзики, 1994, с. 61].
События открытого конфликта политий Мива и Сахо в истории древней Японии получили название м я т е ж а С а х о - б и к о [см.: Barnes, p. 155]. Как установила Дж. Барнс на основе анализа археологического материала, мятеж Сахобико относится ко 2-му этапу раннего кофуна (300—350), т. к. строительство
группы курганов в Саки (датируемых 3-м этапом раннего кофуна, т. е. серединой IV в.) началось немедленно после смерти государя Суйнина [Ibid., p. 155,
158], по всей видимости, в 336 г. [испр. хрон.] [см.: Суровень, 1998б, с. 216].
Этот Сахо-бико как-то «…обратился к сестре—императрице, говоря следующее: “Кто тебе больше мил — старший брат или супруг?” На это государыня
ответила: “Старший брат мил”» (Суйнин, 4-й г. пр.; 8-й мес.) [см.: Нихон-сёки,
1997, с. 222; Кодзики, 1968, с. 107; Кодзики, 1994, с. 61; Murakami, p. 462].
Аргументы, которыми Сахо-бико склонял свою сестру к заговору, тоже очень
показательны: пока она красива — она имеет влияние на правителя, но как
только ее красота увянет — это влияние прекратится, а в Поднебесной много
прекрасных женщин, которые будут искать благосклонности правителя. Красоте доверять нельзя (видимо с намеком: что кровное родство — более надежная опора в жизни, чем любовная связь, основанная на проходящей молодости
и красоте). И Сахо-бико предложил своей сестре ради него убить Икумэ, а после этого — вступить на трон и вместе, вдвоем, править Поднебесной, возможно,
как супруги [см.: Нихон-сёки, 1997, с. 222; Murakami, p. 462]. Мураками Фуминобу указывает, что между Сахо-бико и Сахо-бимэ «существовало сильное
яп. Тамаки-но мия — досл. «Дворец драгоценного [государственного] укрепления» (к северу от территории Анаси
города Сакураи
[Кодзики, 2001, с. 213, п. 10] —
в земле Ниси-танака селения Кахоку [Китамура, с. 2, 5].
16
[Кудзи-хонки, св. 7-й (4), Суйнин, 2-й год пр., 10-й месяц; Сумиёси-ки, Санка-хЗки-хонки,
Суйнин, год мидзуното-тори; Когосюи, Суйнин; Kogoshгi, Suinin]; см.: Kogoshгi, p. 38.
17
[Нихон-сёки, 1957, с. 178]; где
кит. шэ? ґцзщ — … 2) престол, трон; династия; государь; государство [БКРС, т. 2, с. 103] — в русском переводе «государев род».
15
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
14
ИСТОРИЯ
кровосмесительное желание» [Murakami, p. 462]. Сахо-бико претендовал на престол Ямато как брат кйсаки — «верховной жрицы-правительницы» (т. е. как родственник по материнской линии, что особо подчеркивается источниками) и, вероятно — как новый супруг верховной жрицы. Мы видим здесь попытку восстановления древней системы управления «химэ-хико»18 [см.: Barnes, p. 155].
Государыня долго колебалась, но не смогла убить Икумэ. И, более того,
когда Икумэ отправился в местность Кумэ и жил во дворце Така-мия, она
раскрыла супругу заговор своего брата Сахо-бико (Суйнин, 4-й год пр.). Икумэ
собрал воинов-пеших ратников (яп. соцу; кит. цзэ) из соседних округов-агата19
[см.: Нихон-сёки, 1997, с. 224; Кодзики, 1994, с. 62]. Полководцем был назначен Яцунада (др.-яп. Ятуната — дальний предок Камицукэ-но кими / Кодзукэно кими). Но Сахо-бико укрылся в укреплении Инаки, а Сахо-бимэ сбежала
к своему брату. Более того, в период мятежа Сахо-бимэ была беременна. По
версии «Кодзики», Сахо-бимэ родила сына в осаде. По версии «Нихон-сёки»,
она родила сына во дворце государя Ямато, а потом сбежала с этим ребенком
к брату. Сына по желанию матери назвали Хомути-вакэ (др.-яп. Помути-вакэ),
и он с ч и т а л с я отпрыском государя Икумэ (Суйнина) [см.: Кодзики, 1994,
с. 62—63; Нихон-сёки, 1997, с. 223—224; Barnes, p. 155].
Однако Мураками Фуминобу полагает, что стремление к инцесту у Сахобико и Сахо-бимэ было настолько сильно, что они были готовы рискнуть ради
этой связи своими жизнями. А когда позднее стало ясно, что брат будет убит,
сестра решила покончить жизнь самоубийством, чтобы остаться вместе с ним
[см.: Murakami, p. 462]. «Тут государыня… стала просить прощения у государя
так: “Я, недостойная, убежала в засаду брата (т. е. укрепление Инаки. — Д. С.)
потому, что надеялась: может, государь простит его ради своей недостойной
служанки и дитяти. Однако прощения он (т. е. Сахо-бико. — Д. С.) не получил.
Так поняла я, что виновата. Теперь мне, верно, свяжут руки сзади, [чтобы
убить меня]. Остается мне только самой повеситься…” — сказала она» [Нихонсёки, 1997, с. 224]. Мураками Фуминобу полагает, что, хотя древнеяпонские
источники называют Хомути-вакэ сыном государя Икумэ, существует серьезная возможность, что этот ребенок фактически был результатом кровосмесительной связи между Сахо-бико и Сахо-бимэ [см.: Murakami, p. 462]. В связи
с этим примечательны фразы, которыми обменялись Сахо-бимэ и государь Икумэ, когда она передавала новорожденного младенца своему венценосному супругу. «И тогда государыня выложила дитя за стены той засады (укрепления
Инаки. — Д. С.)… и послала гонца передать государю: “Если соизволишь считать это дитя сыном государевым, то вырасти его”, — так рекла. А государь
ответил: “Хоть и ненавистен мне ее старший брат, но сам[у] государыню не
могу не любить”. То есть душа его лежала к тому, чтобы вернуть государыню…»
[Кодзики, 1994, с. 63]. Данный диалог, можно истолковать как указание на то,
18
Диархия, при которой женщина выполняла функции верховной жрицы-правительницы, а мужчина — функции военного и гражданского управления [подробнее см.: Суровень, 2004, с. 161—162].
19
[Нихон-сёки, 1957, с. 180]; где
кит. цзэ; яп. соцу — 1) солдат, воин; пеший
р а т н и к … [БКРС, т. 2, с. 816].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Суровень. Ранние политии Центральной Японии начала IV в.
15
что родившийся ребенок не был сыном государя Икумэ, и Сахо-бимэ предложила ему признать мальчика своим отпрыском (как рожденного в браке Икумэ
и Сахо-бимэ) и воспитать его как государева сына. И Икумэ говорит, что хотя
Сахо-бико (отец ребенка) ему ненавистен, но, ради любви к Сахо-бимэ, он ее
простит и признает мальчика. Сахо-бимэ отказалась покинуть Сахо-бико. Попытка выкрасть ее или уговорить уйти из укрепления Инаки не удалась — Сахобимэ упорно этому противилась [см.: Кодзики, 1994, с. 63]. Во время штурма
укрепление Инаки подожгли, воины мятежников разбежались, а заговорщики
брат и сестра погибли в огне [Нихон-сёки, 1997, с. 224; Barnes, p. 155] (или
были казнены [Кодзики, 1994, с. 64]). Таким образом, мятеж был подавлен, победил п а т р и л и н е й н ы й принцип передачи власти (Суйнин, 5-й год пр.).
Новорожденному младенцу были назначены З-юэ и вака-юэ (др.-яп. опо-ювэ
и вака-ювэ — «старшие и младшие [по статусу] купальщицы [младенцев]»)20
(Суйнин, 23-й год пр., 10-й месяц) [Кодзики, 1994, с. 66; Нихон-сёки, 1997,
с. 226; Akima, p. 115—116]. Акима Тосио полагает, что купание младенцев знатного рождения было в своей основе магическим обрядом и сопровождалось большой пышностью и ритуалом. Подобные «купальщицы младенцев» являлись прежде всего особыми придворными служащими, игравшими скорее важную роль
в ритуале, нежели выполнявшими функции детских нянек [см.: Akima, p. 116].
Следуя предсмертной воле Сахо-бимэ, государь Икумэ взял в жены ее племянниц — из пяти дочерей ее единокровного брата (от другой матери) — принца Мити-но уси-но мико (Мити-нуси — внука Кайка [9-го] и сына принца
Хйко-имасу) из области Танива (др.-яп. Танипа) [см.: Кодзики, 1994, с. 63—64;
Нихон-сёки, 1997, с. 224, 225]. «…Были вызваны и помещены во дворец пять
девушек из Танипа. Первую звали Пибасу-пимэ, вторую — Нубатани-ири-бимэ,
третью — Матоно-бимэ, четвертую — Азамини-ири-бимэ, пятую — Таканопимэ» (Суйнин, 5-й, 15-й гг. пр.) [Нихон-сёки, 1997, с. 225] (рис. 3).
Икагасикомэ = Кайка (9-й) = Окэцу-химэ (из рода Вани-но оми)
Судзин (10-й) = Мимацу-химэ Jкурамитомэ = Хйко-имасу = Окинага-но
из Сахо
Мицуёри-химэ
Сахо-бико Суйнин = Сахо-бимэ Невесты государя
Мити-но уси = Масу-но
Хибасу- Нубатани- Матоно- Адзамини- Таканохимэ
химэ
-ири-химэ
химэ
-ири-химэ
(отвергнута)
(Э-химэ?) (Ото-химэ) (отвергнута)
Рис. 3. Генеалогия невест государя Суйнина
— др.-яп. опо-ювэ, яп. З-юэ — «старшие купальщицы [младенцев]»;
— др.-яп.
вака-ювэ, яп. вака-юэ — «младшие купальщицы [младенцев]» [Кодзики, 2001, c. 204; 204, п. 2].
20
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
16
ИСТОРИЯ
В «Кудзи-хонки» (св. 7-й (4), Суйнин, 15-й г. пр., 2-й мес.) без ссылки на
волю Сахо-бимэ говорится, что «пять человек женского пола из Танива были
призваны [ко двору и] введены в Задний дворец (яп. усиро-но мия, кит. хЗугuнґ —
«дворец царских жен»)21…». И далее названы те же пять сестер — дочерей
Мити-но уси, что и в «Нихон-сёки». В «Кодзики», в разделе о генеалогии
потомков Кайка, названы только три дочери Мити-но уси — Хибасу-химэ, Матоно-химэ и Ото-химэ [Кодзики, 1994, с. 53]. В речи Сахо-бимэ упомянуты
две дочери Мити-но уси — Э-химэ и Ото-химэ (досл. «старшая знатная девушка» и «младшая знатная девушка» [Кодзики, 2001, с. 204, 205]), которых государыня-заговорщица рекомендовала государю взять в жены [Кодзики, 1994,
с. 64]. В перечне новых жен государя Икумэ в «Кодзики» указаны четыре
дочери Мити-но уси (причем в несколько иной последовательности): Хибасу-химэ, Ото-химэ, Утагори-химэ, Матоно-химэ. Причем Хибасу-химэ и Отохимэ названы старшими сестрами, а Утагори-химэ и Матоно-химэ — младшими сестрами [Кодзики, 1994, с. 66]. Однако Ото-химэ в «Нихон-сёки» не
указана [Нихон-сёки, 1997, с. 225]. Следовательно, под именем Э-химэ («старшей из сестер») могла скрываться Хибасу-химэ; под именем Ото-химэ (следующей по старшинству младшей сестры) должна подразумеваться Нубатани-ири-химэ. В «Кодзики» (в конечном разделе «Суйнин-ки») не упомянута
четвертая сестра — Адзамини-ири-бимэ (она же Адзами-но ири-бимэ [см.:
Кодзики, 1994, с. 66]), хотя она указана среди жен государя Икумэ в начальном разделе «Суйнин-ки» этого же источника как младшая сестра Хибасухимэ и Нубата-но ири-бимэ [см.: Кодзики, 1994, с. 60]. Получается, что составители «Кодзики» и «Нихон-сёки» использовали разные первоисточники,
где было указано под разными именами разное количество сестер-невест (четыре в «Кодзики» [пропущена четвертая сестра Адзамини-ири-бимэ] и пять
в «Нихон-сёки»).
По сведениям «Нихон-сёки», «…Пибасу-пимэ-но микото сделали государыней» (т. е. «главной женой», вместо погибшей Сахо-бимэ), «а трех ее младших
сестер — супругами государя. И только уродливую Такано-пимэ государь распорядился отправить обратно. Устыдилась она, что ее отослали, и, добравшись
до Кадурано, выпала [яп. оти] из паланкина и умерла. Потому это место называют Оти-куни. Сейчас называют Ото-куни, но это неправильно» [Нихон-сёки,
1997, с. 225]. Это же рассказано в «Кудзи-хонки» (Суйнин, 15-й год, 8-й месяц). По сообщению «Кодзики», государь Икумэ взял в жены Хибасу-химэ и
Ото-химэ (т. е. Нубатани-ири-химэ. — Д. С.), «…а младшие две сестры-принцессы (Утагори-химэ и Матоно-химэ. — Д. С.) были так дурны собой, что он
отправил их назад. Тогда Матоно пимэ-но микото, устыдившись, сказала: “Прослышат в соседних селениях о том, что из четырех родных сестер двух некрасивых назад отправили, стыдно будет”. И, достигши Сагарака в Ямасиро, она
попыталась повеситься на ветке дерева… А когда дошла она до Ото-куни, то
упала в глубокую стремнину и погибла…» [Кодзики, 1994, с. 66].
21
— яп. усиро-но мия, кит. хо?угuнґ — 1) дворец царских жён… [БКРС, т. 4, с. 26].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Суровень. Ранние политии Центральной Японии начала IV в.
17
Сопоставляя разделы «Нихон-сёки» и «Кодзики» о новых женах и отвергнутых невестах из Танива, можно сделать вывод, что новыми женами государя
Икумэ из Танива стали: 1) Хибасу-химэ (др.-яп. Пибасу-пимэ), она же — Э-химэ
(«старшая сестра»); 2) Нубатани-ири-химэ (др.-яп. Нубатани-ири-пимэ), она
же — Нубата-но ири-бимэ (др.-яп. Нупата-но ири-бимэ), она же — Ото-химэ
(«младшая сестра»); 3) Адзамини-ири-бимэ (др.-яп. Азамини-ири-бимэ), она
же — Адзами-но ири-бимэ (др.-яп. Азами-но ири-бимэ) [Нихон-сёки, 1997, с. 225;
Кодзики, 1994, с. 59-60].
«Нихон-сёки» добавляет еще четвертую — Матоно-бимэ (называя ее третьей сестрой из пяти дочерей Танива-но уси), утверждая, что только самую
младшую (пятую) сестру — Такано-химэ отослали назад из-за уродливости
[см.: Нихон-сёки, 1997, с. 225]. Однако «Кодзики» утверждает, что из-за уродливости были отосланы две младших сестры (из четырех), а именно — Утагори-химэ (ее можно отождествить с Такано-химэ из «Нихон-сёки») и Матонохимэ [см.: Кодзики, 1994, с. 66; Нихон-сёки, 1997, с. 443, п. 17]. Причем получается, что Такано-химэ (она же Утагори-химэ) была отправлена домой сразу.
По дороге назад она выпала из паланкина, где и умерла со стыда в Кадзуно —
в местности Оти-куни (Ото-куни). А Матоно-химэ, видимо, сначала была оставлена во дворце (поэтому источники говорят о четырех новых женах Икумэ)
[см.: Нихон-сёки, 1997, с. 225], а впоследствии тоже не понравилась государю
и позднее была отправлена к родителям. По дороге она пыталась покончить
жизнь самоубийством (повеситься) в местности Сагарики (Сагарака) в Ямасиро, а потом утонула в Оти-куни (Ото-куни) [см.: Кодзики, 1994, с. 66]. Возможно, заявление о ее смерти в Оти-куни возникло из-за путаницы в связи
с обстоятельствами смерти Такано-химэ (Утагори-химэ), а в действительности
Матоно-химэ повесилась в местности Сагарики (Сагарака) области Ямасиро.
Это предположение подтверждается тем фактом, что в «Нихон-сёки» и
«Кодзики» даны сведения о детях только трех жен из Танива (Хибасу-химэ,
Нубатани-ири-бимэ и Адзамини-ири-бимэ) [см.: Нихон-сёки, 1997, с. 225; Кодзики, 1994, с. 59—60], а о детях Матоно-химэ ничего не говорится. Следовательно, государь Икумэ так и не прижил от нее никого (видимо, не пожелав
вступать с ней в половую связь из-за ее неприглядности).
Таким образом, в результате новых браков государя Икумэ со знатными
женщинами из Танива после мятежа Сахо-бико в системе брачных связей с политией Мива оказалась расположенная к северу от Ямасиро область Т а н и в а.
Как сообщают источники, новая государыня Хибасу-химэ родила пять детей (трех мальчиков, включая будущего государя КэйкЗ22, и двух девочек).
22
«Нихон-сёки» и «Кудзи-хонки» утверждают, что КэйкЗ вступил на престол в зрелом возрасте —
в 46 лет. Однако если принять во внимание результаты ревизии древнеяпонской хронологии, то сразу
обнаружится несоответствие. Если от 1-го года царствования КэйкЗ [337 г. испр. хрон.] вычесть 46 лет,
то получится, что КэйкЗ должен был родиться в 291 г. [испр. хрон.]. А государь Икумэ родился в год
мидзуноэ-нэ (49-й год цикла), который на рубеже III—IV вв. приходится на 292 г. [испр. хрон.], т. е.,
получалось, что «отец» был на один год моложе «сына». Понятно, что хронология царствования Икумэ была «растянута» в угоду удревнения династии Ямато. С учётом результатов ревизии древнеяпонской хронологии, получается, что принц Jтараси-хйко (КэйкЗ) должен был родиться только после
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
18
ИСТОРИЯ
Вторая жена — Нубатани-ири-бимэ — двух детей (мальчика и девочку). Третья
жена — Адзамини-ири-бимэ также родила двух детей (мальчика и девочку). Ее
сына звали Икобая-вакэ (др.-яп. Икэпая-вакэ) [см.: Нихон-сёки, 1997, с. 225;
Кодзики, 1994, с. 59—60]. Сведения «Кодзики» [Кодзики, 1994, с. 60] и «Нихон-сёки» [Нихон-сёки, 1997, с. 225] подтверждаются сообщением «Синсэнсёдзи-року», где рассказывается, что государь Икумэ (Суйнин) пожаловал своему еще юному сыну Икобая-вакэ в удел (яп. хЗ-ю
р , кит. ф эрн-щ)23 селение Ахоно мура (др.-яп. Апо-но мура) в области Ига-но куни. «[Род] Ахо-но асоми.
Являются потомками Икобая-вакэ-но микото — государева сына (яп. мико,
кит. хубн-цзыу )24 правителя (сумэра-микото) Суйнина. Когда Икобая-вакэ-но
микото [был] юн и слаб, государь (сумэра-микото) для [этого] сына [т. е. для
Икобая-вакэ] [изволил приказать] построить дворцовые здания в селении Апоно мура области Ига-но куни, и пожаловал [эту деревню] в удел (яп. хЗ-ю
р , кит.
ф эрн-щ) [своему сыну]. [Его] потомки [т. е. потомки Икобая-вакэ] поэтому проживали в этом [селении]. В царствование государя Ингё [438—453 гг. испр.
хрон.], по названию места, где они проживали, было даровано [людям этого
рода] наследственное звание (кабанэ) Апо-но кими (“повелители [селения]
Апо”)»25 [Синсэн-сёдзи-року, св. 5-й, Ахо-но асоми].
Позднее государь Икумэ взял еще в жены двух сестер из рода Фути (др.-яп.
Пути) в звании тобэ (Кари-пата-тобэ и Ото-кари-пата-тобэ [см.: Кодзики, 1994,
с. 60], которая в «Нихон-сёки» названа именем Кани-пата-тобэ [см.: Нихонсёки, 1997, с. 230]) из области Ямасиро-З-куни (др.-яп. Ямасиро-опо-куни —
досл. «Великой страны [области] Ямасиро», или из «местности Опокуни в области Ямасиро») (Суйнин, 34-й г. пр., 3-й мес.) [Кодзики, 1994, с. 60; Нихонсёки, 1997, с. 230]. О брачной связи государя Икумэ (Суйнина) с младшей
сестрой — Jто-кари-пата-тобэ (она же Кани-пата-тобэ) говорится в «Дзwгuки»
(«Записях [из] Верхнего дворца»26; источнике VII в.), цитируемых в «Сяку332 г. [испр. хрон.], а к началу своего царствования в 337 г. [испр. хрон.] ему должно было быть не
больше пяти лет. Из этого следует вывод, что скорее всего К э й к З н е б ы л с ы н о м г о с у д а р я
С у й н и н а. Кроме того, вступив на престол, К э й к З и з м е н и л э р у л е т о и с ч и с л е н и я. Чем
это было вызвано, неизвестно. Источники ничего об этом не говорят. Однако следует отметить, что
обычно изменение эры летосчисления в древности и Средневековье было связано со сменой династии.
Всё вышесказанное может указывать на то, что Суйнин и КэйкЗ, скорее всего, были искусственно
представлены составителями источников VII — начала VIII вв. как отец и сын «единой и непрерывной» династии. И только упоминание источников о с м е н е э р ы л е т о с ч и с л е н и я могло сохранить смутные воспоминания о с м е н е д и н а с т и ч е с к о й л и н и и.
23
— яп. хЗ-ю
р , кит. ф эрн-щ — 1) пожаловать лен (удел); 2) удел, ленное владение [БКРС, т. 3,
с. 16].
24
— яп. ми-ко, кит. хубн-цзыу — 1) сын императора, царевич, принц… [БКРС, т. 2, с. 162].
25
[ С и н сэнсёдзи-року, в 3-х частях, с. 180]; ср.:
8
8 [Синсэнсёдзи-року, св. 5-й].
26
яп. Дзё груки / Камицумия-но фуми — досл. «Записи [из] Верхнего дворца» [Кодзики,
2001, с. 371, п. 10].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Суровень. Ранние политии Центральной Японии начала IV в.
19
нихонги» («Нихон-[сё]ки» с комментарием»): «(“Дзwгuки” говорят): …Вступив
в брак, великий правитель Икуму-нири-пико-но опо-кими (Икумэ-ири-пиконо опо-кими) [т. е. Суйнин] породил дитя [сына] Ипатуку-вакэ (совр.-яп. Ивацуку-вакэ) [о нем см.: Нихон-сёки, 1997, с. 230; Кодзики, 1994, с. 60, 61]. [Его]
сын — Ипати-вакэ (совр.-яп. Ивати-вакэ)…»27 (в 10-м свитке [70-я запись] «Кудзи-хонки», он назван именем Иваки-вакэ-но кими) [Дзwгuки, ч. 1 (цитата из
«Сяку-нихонги», св. 13-й, Дзюцуги, 9, раздел 17, Воподо-но сумэра-микото)].
Ивацуку-вакэ (др.-яп. Ипатуку-вакэ) и его сын Иваки-вакэ стали предками
кланов Мио-но кими (др.-яп. Миво-но кими) и Хакухи-но кими (др.-яп. Пакупи-но кими, совр.-яп. Хакуи-но кими) [см.: Нихон-сёки, 1997, с. 230; Кодзики,
1994, с. 61]. Об этом же, но более подробно говорится в «Кудзи-хонки»28 (св.
10-й, [70.] Хакуи-но куни-но мияцуко). Что подтверждается и сведениями «Синсэн-сёдзи-року», где Ивацуку-вакэ (др.-яп. Ипатуку-вакэ) назван предком рода
Хакухи-но кими29 [Синсэн-сёдзи-року, св. 5-й, Хакухи-но кими].
В итоге вследствие успеха, достигнутого в результате подавлении мятежа
Сахо-бико, в систему брачных связей с политией Мива оказалась вовлечена
расположенная к северу от Ямато область Я м а с и р о.
При анализе археологического материала было выяснено, что центр государства периода раннего кофуна переместился из Сики (Мива) в Саки (Сахо)
в середине — второй половине IV в. [см.: Barnes, р. 153; The Cambridge..., р. 118—
120; История Японии... с. 72—73]. Как полагает Дж. Барнс, строительство группы
курганов в Саки началось немедленно после смерти государя Икумэ (Суйнина) [см.: Barnes, р. 155] (т. е. в 336 г. испр. хрон.).
Возведение кургана Суйнина в начале 3-го этапа раннего кофуна (сер. IV в.)
на холмах, с которых обозревалась территория Саки, было буквально интерпретировано Сираиси ТаитирЗ как перемещение двора Мива на северо-запад.
Однако первоначально, до переноса двора Ямато в Саки, здесь начали строить
только погребальные курганы членов двора Ямато. Дж. Барнс видит в этом
скорее символическое обременение, налагаемое властями династии Мива на
район Сахо после политических беспорядков, которые описаны в хрониках как
попытка государственного переворота («мятежа Сахо-бико»). Создание места
погребения монарха Ямато в политии Сахо, сопровождавшееся периодическими ритуальными посещениями могилы членами царствующего рода и государевыми людей, приводило теперь к тому, что в Саки возникало физическое присутствие людей двора Мива. Включив северо-западный район в круг обычных
для ритуальной деятельности мест и поместив видимые формы политической
27
[Дзwгuки].
28
[Кудзи-хонки, св. 10-й]. «[70.] Ха[к]уи-но куни-но мияцуко. Во время благословенного
правления государя (Юряку, царствовавшего во дворце. — С. Д.) Хацусэ-но Асакура, предок Мио-но
кими, сын Ивацуку-вакэ-но микото [по имени] Иваки-вакэ-но кими был назначен управителем области» [Сэндай кудзи хонги, с. 120].
29
[Синсэн-сёдзи-року, св. 5-й].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
20
ИСТОРИЯ
власти на ландшафте политии Сахо, двор Мива утвердил свою власть над
мятежной частью равнины Нара [см.: Barnes, р. 155—156].
Группа погребальных курганов Саки включает курган Хорай-сан (могилу
Суйнина, 227 м длиной)30 и два других кургана длиной более двухсот метров
[The Cambridge..., р. 118-119]. В Саки, еще при жизни государя Икумэ (Суйнина, 32-й г. пр., 7-й мес.), была захоронена его главная жена — государыня
Хибасу-химэ, могила которой отождествляется с курганом периода раннего
кофуна из группы Саки, именуемого Саки-но Дэрама-но мисасаги (или Сакино Мисасаги-но яма, 207 м) [Саки-но…; Кофун…]. Здесь же, в Саки, рядом
с курганом Хибасу-химэ, в кургане Татанами впоследствии был похоронен и
государь Сэйму (341—343 гг. испр. хрон.) [о Сэйму подробнее см.: Суровень,
2011а, с. 10—39; см. также: Нихон-сёки, 1997, с. 258; Nihongi, р. 217; Кодзики,
2001, с. 240; Кодзики, 1994, с. 79]. К курганной группе Саки относится также
курган Госаси (275 м) — могила государыни Дзингн (347—389 гг. испр. хрон.)
[The Cambridge..., р. 118—119; о ней подробнее см.: Суровень, 1998, вып. 5,
с. 160—167; Суровень, 1998, вып. 6, с. 174—180].
Правители Ямато продолжали почитать божество горы Мива, но впоследствии дворцы и могилы глав государства Ямато были построены севернее, т. к.
государи оказались связаны с сильными кланами района Саки [The Cambridge...,
р. 119]. Так, во второй половине IV в. завершилось перемещение политического центра в Саки.
Таким образом, в середине IV в. политический центр государства Ямато
начал перемещаться в район Саки (к святилищу Исоноками), о чем рассказывается в древнеяпонских хрониках. Данное перемещение нашло отражение и
в археологическом материале — в переносе места захоронений государей Ямато из окрестностей горы Мива на север — в местность Саки [см. подробнее:
The Cambridge…, р. 118; Мещеряков, Грачев, с. 123]. С того момента, как в Саки стали строить резиденции монархов Ямато — этот процесс завершился.
Здесь, в Саки, политический центр государства Ямато оставался до конца IV в.
Арутюнов С. А. Дзимму-тэнно: мифический вымысел и историческая реконструкция //
Сибирь, Центральная и Восточная Азия в Средние века. Новосибирск, 1975. С. 9—12.
БКРС — Большой китайско-русский словарь. М., 1983. Т. 2—4.
Воробьев М.В. Япония в III—VII веках. М., 1980.
Дзwгuки (ицубун): Ч. 1 («Сяку-нихонги», св. 13-й, Дзюцуги, 9, раздел 17-й, Воподо-но
//
сумэра-микото, цитата)
URL: http://www004.upp.so-net. ne.jp/dassai1/jyouguuki/01_fr.htm.
, Касай Тосио
, Накадзима Тосихару
, Самицу
Дой Тосиро
Ямато
. Саитама-кофун-кара-но сюцудохин (кинсаку-мэй тэцўкэн)-но сайгэн какЗни кан-суру кэнкю
// Нихон кйкай-гакр
. 1995. Ноябрь. Т. 61, № 591. С. 375—381.
кай бунсю
р (“С” хэн)
Древние фудоки. М., 1969.
30
— яп. ХЗрай-яма [Уэда и др., с. 140].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Суровень. Ранние политии Центральной Японии начала IV в.
21
Исии Ёсими
. Дзwдай тимэй дэмпа-ни кан-суру сuти дзиккэн: ТЗсэн-сэцу-но
// Кэнкn киw
(ТЗкw торисэйтЗсэй
).
цу кЗкu кЗгw кЗто сэммон гаккЗ дэнси кЗгакука
2000. Сентябрь. № 37. С. 27—38.
. Онкw кЗгаку-но кантэн-кара мита дзwдай тимэй (Ито-но МаруИсии Ёсими
//
тимэй)-но дэмпа-но кэнкn
Кэнкn киw
(ТЗкw торицу кЗкu кЗгw кЗто сэммон гаккЗ дэнси кЗгакука
). 1999. Сентябрь, № 36. С. 49—64.
История Японии. М., 1999. Т. 1.
ИтЗ Ёсиаки
. Дзимму-га кита мити
. Хигаси-Зсака
: Фурута сигаку-но кай
, 2005.
Китамура Масаки
. Ки-ки-ни миэру нихон кодай-но мия-гu
// Ямагата-дайгаку рэкйси, тири, дзинруйгаку ронсn
. 2003. № 4. С. 1—12.
Когосюи // Синто: путь японских богов. СПб., 2002. Т. 2. C. 84—100.
// Когосnи кЗги
. Осака
: БунъwдЗдзЗхан
,
Когосnи
1893.
. Токио, 2001 (Сер. «Нихон котэн бунгаку дзэнсn»
).
Кодзики
Кодзики
. Токио
: Асахи симбун сякан
, 1968. Т. 2. (Сер.
«Нихон котэн дзэнсn»
).
Кодзики : Записи о деяниях древности. СПб., 1994. Т. 2.
Конрад Н. И. Древняя история Японии // Избр. произв.: История. М., 1974. С. 11—74.
Кудзи-хонки, св. 1-й — 10-й
// Сэндай Кудзи-хонки, св. 1-й — 10-й
. URL: http://www.h4.dion.ne.jp/~munyu/kujihonki/kujiki.htm.
Мацумото Сэйтё
. Сэйтё# -цнси
. Токио
: КЗданся
, 1977.
Т. 2.
Мещеряков А. Н., Грачев М. В. История древней Японии. СПб., 2002.
. Токио, 1957. Ч. 1, т. 1.
Нихон-сёки
Нихон сёки : Анналы Японии. СПб., 1997. Т. 1.
Саки-но Дэрама-но мисасаги Мисасаги-яма, Саки-мисасаги-яма-кофун
. URL: http://miyosida.hp.infoseek.
co.jp/saki/hibasuhime/hibasuhime.html.
Светлов Г. Путь богов: синто в истории Японии. М., 1985.
Синсэн-сёдзи-року [свитки 1—30]
(Саэки Арикиё. Исследование «Синсэн-сёдзи-року». Основной текст. Токио,
1962). URL: http://www.h4.dion.ne.jp/~munyu/sujroku.html.
// Саэки Арикиё
“Синсэн-сёдзи-року”-но
Синсэн-сёдзи-року : в 3 ч.
кэнкю
. Токио : Ёсикава кобункан
, 1962.
р . Хомбун-хэн
Синто: путь японских богов. СПб., 2002. Т. 2.
Сумиёси-ки
// Сумиёси-тайся-синдай-ки-но кэнкn
(«Исследование Сумиёси-тайся-синдай-ки» / сост. Танака Такаси. Сб. 7 :
Дзусёканкокай, 1985). URL: http://kamnavi.jp/sumiyosi/index.htm.
Суровень Д. А. Возникновение раннерабовладельческого государства в Японии // Проблемы истории, филологии, культуры. М. ; Магнитогорск, 1995. Вып. 2. С. 150—175.
Суровень Д. А. Возникновение раннерабовладельческого государства в Японии // Проблемы курса истории государства и права. Екатеринбург, 2004. С. 161—162.
Суровень Д. А. Корейский поход Окинага-тараси-химэ (правительницы Дзингу) // Проблемы истории, филологии, культуры. М. ; Магнитогорск, 1998а. Вып. 5. С. 160—167.
Суровень Д. А. Объезд Восточных территорий государем Jтараси-хйко и административно- территориальные реформы начала 40-х годов IV века в Ямато // Уральское востоковедение. Вып. 4. Екатеринбург, 2011а. С. 10—39.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
22
ИСТОРИЯ
Суровень Д. А. Основание государства Ямато и проблема Восточного похода Камуямато-иварэ-бико // Историко-юридические исследования российского и зарубежных государств. Екатеринбург, 1998б. С. 175—198.
Суровень Д. А. Период регентства Окинага-тараси-химэ (правительницы Дзингу) //
Проблемы истории, филологии, культуры. М. ; Магнитогорск, 1998в. Вып. 6. С. 174—180.
Суровень Д. А. Покорение земель северо-восточной Японии режимом Ямато (по материалам «Куни-но мияцуко хонки» [«Реестра наместников провинций»]) // Изв. высш. уч.
заведений. Поволжский регион. Гуманитар. науки. 2011б. № 2 (18). С. 3—15.
Суровень Д. А. Проблема периода «восьми правителей» и развитие государства Ямато
в царствование Мимаки (государя Судзина) // Изв. Урал. гос. ун-та. Сер. Гуманитар. науки.
Вып. 2. 1999. № 13. С. 89—113.
Суровень Д. А. Проблемы царствования в Ямато правителя Икумэ (Суйнина) // Античная древность и Средние века. Екатеринбург, 1998. С. 193—217.
Сэндай кудзи хонги, 10-й свиток «Куни-но-мияцуко-хонги» (Описание управителей
областей) // Синто: путь японских богов. СПб., 2002. Т. 2. С. 112—127.
Уэда Масааки
, Мори КЗити
, Ямада Мунэмуцу
. Нихон кодайси
. Токио, 1980.
Фурута Такэхико
. Дзимму-тЗсин
. URL: www.furutasigaku.jp/jfuruta/
jimmuj.html.
Хасимото Масукити
. ТЗё -си-дзё -ёри митару нихон дзё -ко-си кэнк ю
р
. Токио
: Тоё бунко
, 1956.
Цыбульский В. В. Лунно-солнечный календарь стран Восточной Азии. М., 1987.
Ямао Юкихиса
. Нихон кодай Зкэн-кэйсэй сирон
. Токио, 1983.
Akima Toshio. The myth of the Goddess of the Undersea World and the Tale of Empress
Jingг’s subjugation of Silla // Jap. j. of religious studies. 1993. № 20(2/3). P. 95—185.
Barnes Gina L. State formation in Japan: Emergence of a 4th-century ruling elite. L. ; N. Y.,
2001.
Furuta Takehiko. King Jimmu to Eastern Invasion [Electronic resource]. URL: http://
www.furutasigaku.jp/efuruta/ jimmue/jimmue.html.
Hong Wontack. Paekche of Korea and the origin of Yamato Japan. Seoul, 1994.
Kanzaki Ivan Hisao. San kan seibatsu: The Yamato invasion of Korea and the origins of the
Japanese nation. Annapolis, 2002.
Kogosh$i: Gleanings from Ancient Stories. Tokyo, 1926.
Murakami Fuminobu. Incest and rebirth in Kojiki // Monumenta Nipponica. 1988. Winter.
Vol. 43, № 4. P. 455—463.
Nihongi: Chronicles of Japan from the earliest times to A.D. 697. Pt. 1. London, 1956.
Reischauer R. K. Early Japanese history. Princeton ; London, 1937.
The Cambridge history of Japan: Ancient Japan. Cambridge ; N. Y., 1993. Vol. 1.
Wedemeyer A. Japanische Frьhgeschichte (bis 5. Jh. n.). Tokyo, 1930.
Young J. The Location of Yamatai. Baltimour, 1958.
Статья поступила в редакцию 03.04.2012 г.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Р. Т. Ганиев. Восточные тюрки и политический переворот в Китае в начале VII в. 23
УДК 94(510) + 323.276
Р. Т. Ганиев
ВОСТОЧНЫЕ ТЮРКИ И ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕВОРОТ
В КИТАЕ В НАЧАЛЕ VII В.*
Изучается влияние восточных тюрков на политическую жизнь в Китае в начале
VII в. События этого периода свидетельствуют о важной роли Восточно-Тюркского каганата, и в частности Шиби-кагана, в становлении и утверждении у власти
династии Тан, так как именно в этот период тюрки находились на вершине своего
политического и военного могущества.
К л ю ч е в ы е с л о в а: восточные тюрки; Восточно-Тюркский каганат; политический переворот 618 г. в Китае; династия Тан; династия Суй.
В начале VII в. в результате внутриполитического переворота в Китае к власти пришла молодая династия Тан, правившая до 907 г. Этому событию предшествовала сложная внутриполитическая борьба внутри Китая при династии
Суй, которая продолжилась и после 617 г. при непосредственном участии основного северного соседа Суйского Китая — Восточно-Тюркского каганата.
Выявление роли восточных тюрков в политической жизни раннетанского Китая является малоизученным вопросом среди тюркологов и синологов. Между
тем события этого периода имеют большое значение не только для китайской
истории, но и для истории Восточно-Тюркского каганата и Центральной Азии.
Именно в этот период восточные тюрки оказывали решающее влияние на принятие решений китайских правителей.
Представить события той эпохи помогают данные китайских письменных
источников из династических хроник Суй шу, Тан шу, Цзю Тан шу, а также
сочинение придворного хрониста династии Тан Вэнь Да-я «Да Тан чуанье цицзюй чжу».
Предшественницей династии Тан была династия Суй, правление которой
было недолгим (581—618). Во время царствования второго императора династии Суй — Ян-ди в 615—617 гг. внутриполитическая ситуация в Китае осложнилась и привела к сепаратистским выступлениям со стороны китайских аристократов [см.: Меликсетов, с. 169]. О ситуации в Китае источники сообщают:
«В это время империю постигло большое горе; многие китайцы бежали к туцзюэ1, и их клан стал еще сильнее и могущественнее» [Liu Mau-Tsai, S. 132]2.
К лету 617 г. число региональных наместников, которые восстали против
Суй, превышало 200 человек [см.: Попова, с. 19]. Лишь немногие из них обладали военной силой и властью для объединения всего Китая. Сильнейшими из
них были: Лян Ши-ду, Лю У-чжоу, Гао Кай-дао, Доу Цзянь-дэ и др. Восточные
* Работа выполнена в рамках гранта президента Российской Федерации для государственной
поддержки молодых российских ученых, МК-96.2011.6, ГК 16.120.11.96-МК.
1
Китайское название восточных (северных) тюрков.
2
Далее ссылки на работу Лю Мао-цзая даются с указанием только страниц. Перевод с немецкого
автора статьи.
© Ганиев Р. Т., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
24
ИСТОРИЯ
тюрки контактировали практически со всеми сепаратистскими центрами и хорошо представляли себе сложившуюся ситуацию в Китае.
В Восточно-Тюркском каганате в это время правил Шиби-каган (609—619)
[132]. О ситуации в государстве восточных тюрков источник сообщает: «Все
без исключения государства, которые начинались от Кидань и Ши-вэй на Востоке до Туюйхунь, Гаочан (Турфан) и других на Западе, были ему подчинены.
Он располагал миллионом всадников. Еще никто не был так силен из северных варваров, как туцзюэ. Они смотрели свысока с горы Иньшань и питали
ненависть к Срединной империи» [132].
Таким образом, Китай и Восточно-Тюркский каганат находились в абсолютно разных условиях. Тюрки были на пике своего могущества, в то время
как Китай находился в обстановке гражданской войны.
В 615 г. Шиби-каган нанес визит императору в восточной столице Лоян и
в этом же году окружил императора во время его экспедиционной поездки
в крепости Яньмэнь [65]. Когда подошли солдаты императора, войска Шиби
ушли и с тех пор, как сообщает хроника Суй шу, он больше не платил дань
[65]. В отличие от своих предшественников, Шиби решился на открытый конфликт с Китаем и тем самым нарушил хрупкое равновесие в Центральной
Азии, поставив под угрозу не только Восточно-Тюркский каганат, но и положение в Китае династии Суй. Могущество династии Суй, вне всякого сомнения, основывалось также и на поддержке со стороны восточных тюрков. К этому прибавились и внутренние проблемы Китая, особенно в социально-экономической сфере, которые и привели в итоге к приходу к власти династии Тан.
Восточные тюрки, находясь в самом центре политических событий 617 г.,
будучи сильными в военном отношении, стояли перед сложным выбором, какой
из политических центров Китая поддержать. В свое время в подобной ситуации
оказался Табо-каган (573—580), который лавировал между двумя политическими центрами (Северная Чжоу и Северная Ци) и извлекал из этого выгоду, но не
ставил своей целью их ликвидацию, располагая для этого всеми ресурсами.
В итоге Табо-каган поддержал сильнейшего — династию Северная Чжоу.
В 617 г. восточные тюрки также выбирают из сильнейших. Их выбор пал на
Си Цзюя, Доу Цзянь-дэ, Ван Ши-чуна, Лю У-чжоу, Лян Ши-ду, Ли Гуй, Гао
Кай-тао и Ли Юаня, будущего императора Тан Гао-цзу.
Будущий император Ли Юань начал свою карьеру на службе у императора
Вэнь-ди Суй. Супруга императора Вэнь-ди была сестрой матери Ли Юаня,
которая происходила из сильного тюркского клана Дугу [см.: Попова, с. 12].
В конце династии Суй Ли Юань руководил подавлением крестьянских восстаний и сепаратистских выступлений. После побед над повстанцами в 616 г.
в Хэдуне в начале 617 г. он был назначен наместником Тайюаня, где совершил
переворот и захватил город. Отсюда через несколько месяцев он повел свои
войска на столицу Суй — Чаньань [см.: Меликсетов, с. 169].
Наиболее подробно об этих событиях сообщает сочинение Вэнь Да-я, в котором достаточно подробно изображаются события, описывающие начало правления Ли Юаня и отмечается роль восточных тюрков в вопросе прихода к власти первого императора династии Тан — Гао-цзу.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Р. Т. Ганиев. Восточные тюрки и политический переворот в Китае в начале VII в. 25
В 617 г. восточные тюрки тайно объединились с Гао Цзюнь-я и Ван Вэй,
сановниками из окружения Ли Юаня, и напали на Тайюань в то время, когда
в городе находился будущий император Гао-цзу. Ли Юань испытывал нехватку
лошадей для своего войска и хитростью хотел выманить тюрков и отобрать
у них лошадей, чтобы покрыть свои нужды, но план не удался. Несмотря на
неудачу, Ли Юань выступил перед своими людьми, чтобы их поддержать, и сказал им: «В наши дни в империи в девяти домах из десяти бандиты и захватчики. Они называют себя императором и правителем, захватывают города и укрепляются в провинциях. Я воспользовался особой благосклонностью императора Вэнь-ди Суй, поэтому я хотел отблагодарить Великую милость и с вами,
мудрыми мужами, добиться успеха для императорского дома Суй. Для этого я
мобилизовал моих солдат. За это Ван Вэй и Гао Цзюнь-я препятствовали солдатам, они затаили глубокую ненависть ко мне и планировали заговор. Я хотел
осудить их обоих, так как думал, что они тайно вступили в союз с людьми за
границей! Кто подозревал, что через два дня после их ареста туцзюэ вторгнутся в Тайюань! Это воля Неба меня наказывает за мои провинности, если бы
это не было намерением Неба, то куда бы пришли туцзюэ? Если Небо из-за
меня их сюда направило, тогда оно должно из-за меня распорядиться их увести!» [365].
Ли Юань понимал, что людей в его гарнизоне для борьбы с тюрками очень
мало, поэтому он приказал своим военачальникам тайно покинуть город и занять стратегические позиции недалеко от города и ждать появления тюрков.
В том случае, если тюрки покажутся на горизонте, его войска не должны были
вступать с ними в борьбу, а спешно идти в стройных рядах в город на виду
у тюрков, тем самым изображая, что к Ли Юаню пришла подмога для борьбы
с ними. Если же план удастся и тюрки отступят, то, по замыслу Ли Юаня, его
солдаты не должны их преследовать, а лишь только проводить до границы и
вернуться обратно. Таков был замысел Ли Юаня.
Вэнь Да-я сообщает, что следующей ночью сановники тюрков сказали друг
другу: «Вид принца Тан (=императора Гао-цзу) странный, его поведение за
рамками обычного и его благоразумие и мужество превосходят. Когда он недавно пришел в Ма-и, мы все испугались его. Теперь он в Тайюане. Как мы
можем ему противостоять? ... Мы верим, что он мобилизовал своих солдат,
чтобы нас атаковать. Несомненно, он будет сражаться до конца, так как он
имеет подобное качество и (к тому же обладает волей Неба). Лучше быстро
уйти! Мы не должны здесь оставаться, так как можем умереть!» [362]
Таким образом, план будущего императора Гао-цзу удался и через несколько дней тюрки отступили. На поздравления от своих сановников с удачным
исходом дела, Ли Юань ответил: «Пока что не нужно поздравлений! Я еще
приведу для вас туцзюэ, мои сановники, и их использую!» [362]
Восточные тюрки могли легко помешать в реализации своих планов Ли
Юаню, поэтому он отправил к ним письмо следующего содержания: «Что вы
услышали, раз вы пришли, и что вы увидели, раз вы ушли? Вы сами пришли,
а потом ушли! Это не проявление Неба? Я знал намерения Неба, поэтому я
вас не преследовал. Если вы тоже знаете намерение Неба, вы должны к нам
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
26
ИСТОРИЯ
присоединиться. Теперь государство Суй обречено на гибель, и народ терпит
нужду. Если мы их не спасем, Небо нас не простит. Поэтому я собираю солдат
для благородных дел и хочу принести миру дружбу, привести обратно издалека нашего императора (Ян-ди Суй), а потом заключить с туцзюэ мир, так же
как в годы Кай-хуан (581—600). Это несправедливое дело? Если император
Ян-ди Суй разочаровал кагана, то каган не должен забывать милость прежнего
императора Гао-цзу (Вэнь-ди Суй)! Если вы за мной последуете и не нападете
на наш народ, тогда захваченные юноши, девушки, драгоценные камни и шелк
будут принадлежать кагану. Если вы думаете, что путь для вас не близкий и вы
не сможете так глубоко вторгнуться, то вы при этом можете только наблюдать
и состоять с нами в дружбе; потом вы получите драгоценности и ваши вооруженные силы не подвергнуться насилию; и это зависит от кагана. Это приемлемо. Выбирайте по собственному желанию!» [362—363].
В письме Ли Юань предлагал восточным тюркам выступить на своей стороне, за что готов был щедро заплатить им. Более интересным является его
предложение о невмешательстве в свои дела. Вероятно, это была его главная
задача, потому что тюрки были опасными для Ли Юаня, обладая военной силой, которую они могли направить против него. За бездействие, как видим из
письма, он также пообещал тюркам награду.
На конверте, в котором было отправлено письмо, император изобразил специальные знаки «Ци», которые применялись при переписке двух равнозначных
партнеров. В нашем случае Ли Юань хотел показать, что он обращается к кагану как равному себе партнеру. Но из соответствующего ведомства, которое
занималось перепиской, Ли Юаню поступил запрос о том, что «туцзюэ не знают письменных знаков; они ценят только деньги и имущество, поэтому мы
просим умножить подарки, а знаки Ци (служебные письма) изменить в Шу
(императорские письма)» [363—364]. Подобные письма использовались при
адресации императорских писем к господину подчиненных варваров.
Император на это только рассмеялся и сказал: «Ох, какие же вы неблагоразумные! С тех пор как лишь недавно господствовал беспорядок, многие китайцы бежали к туцзюэ. В том числе немало литераторов, поэтому варварам известны все китайские ритуалы. Если мы их [туцзюэ] будем уважать, они нам не
будут дарить доверие. Но если мы их презираем, тогда они еще больше будут
нас ненавидеть. Еще сказано в старые времена: “Если согнуться перед одним,
то согнешься перед 10 000!” Как можно сравнивать варваров за границей с простаками? Кроме этого, знаки “Ци” не стоят золотых монет. Мы бы им тогда
дали 1000 монет золотом; почему мы должны скупиться на письменные знаки?
Вы все не можете этого понять!» [363—364]
Через почтовые станции письмо было доставлено к тюркам. Когда Шибикаган его получил, он был очень обрадован, а сановники в его орде сказали
ему: «Мы знали, что принц Тан необычный человек. Он совершает крайне
необычные дела! Когда господин Суй (Ян-ди) был в Яньмэнь, он имел огромные вооруженные силы, но не отважился выступить, когда мы его атаковали.
А когда солдаты из города Тайюань пришли под руководством Ли Юаня, мы
испугались их как божества, так что нам пришлось бежать от них. Небо дарит
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Р. Т. Ганиев. Восточные тюрки и политический переворот в Китае в начале VII в. 27
принцу Тан город Тайюань, и он захватывает мир, поэтому мы должны за ним
следовать охотнее, чтобы мы могли потребовать сокровищ. Но принц Тан хотел вернуть императора Суй Ян-ди и заключить с нами дружбу. Мы не можем
с этим согласиться. О том, что императором является Суй, мы знаем. Но если
он вернется, он возненавидит принца Тан. Так как между нами и Суй раньше
была вражда, он захочет и нас уничтожить. Если принц Тан призывает нас для
этого, то мы тогда не сможем пойти. Если же принц Тан сам захочет стать
сыном Неба, тогда мы охотно последуем за ним, и не будем отказываться от
великого достоинства и награды!» [364].
Шиби-каган был против возвращения на престол императора Ян-ди династии Суй, с которым он враждовал с 615 г. Поэтому он поставил перед Ли
Юанем условие: восточные тюрки выступят на стороне Ли Юаня только в том
случае, если он сам захочет стать императором.
Через семь дней письмо от Шиби-кагана с подобным содержанием было
доставлено к будущему императору Гао-цзу. Вэнь Да-я сообщает, что когда
посланник тюрков пришел на императорский двор и сообщил им новость, китайские сановники танцевали от счастья, но император взял письмо, прочитал
и, тяжело вздыхая, сказал своим людям: «Если бы Небо этого не хотело, то Ху
[восточные туцзюэ] так бы себя не вели! Я подчиненный Суй и должен сохранять верность. Даже если господин в заботе, подчиненный тоже должен терпеть. До сих пор я ничего еще не достиг, поэтому я хотел мобилизовать солдат
для справедливых дел и сохранить императорский дом (Суй). Но если я на
себя возложу великий титул, поддержу зло и обойду императора, это будет
означать, что я учредитель беспорядка и больше не уважаю Суй! Я первоначально боялся, что после нашего возвышения туцзюэ смогут вторгнуться на
юг, поэтому я поклонился перед ними и объединился с ними, чтобы народ
оставить в покое. Но я не ожидал, что они в ответе на письмо вынудят нас
к мятежу против Суй! Мы должны тотчас же разорвать дружбу с варварами, и
мы не хотим следовать их совету!» [365].
Восточные тюрки ждали ответа от императора. При дворе Ли Юаня в это
время шла ожесточенная борьба, так как некоторые сановники поддерживали
предложение тюрков о захвате власти, но император медлил с решением. Когда
до императора дошли слухи о неповиновении своих сановников, Ли Юань
собрал их и сказал: «Вы, мои сановники, все являетесь подчиненными Суй. Вы
здесь собрались, чтобы совместно решить ситуацию. Посоветуйте мне что-нибудь. Осталась ли еще верность подчиненных?» [365] Ближайшие сановники
во главе с Пэй Цзи ответили: «В том случае, если бы И и Люй остались верными правителю Цзе (1818—1784 до н. э.) (Ся) или правителю Чжоу (1154—1135
до н. э.) (Инь), они не стали бы известными подчиненными правителя Тан
(1783—1754 до н. э.) (Шан) или правителя У (1134—1116 до н. э.) (Чжоу)! Я,
Пэй Цзи, и другие, мы перестроились, чтобы вам служить в качестве государя.
При этом мы не осмелимся заниматься пустяками. Кроме этого, уже мобилизованы солдаты. Не хватает только лошадей. Мы не нуждаемся в варварах, но
их лошади очень важны и поэтому ждем этого. Если мы дальше замешкаемся,
мы боимся, что туцзюэ могут поменять свое решение» [365—366]. Император
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
28
ИСТОРИЯ
ответил: «Кто не использует опыт прошлого в качестве урока, тому едва ли что
удастся. Вы, мои мудрые министры, должны трижды обдумать, прежде чем мне
что-либо советовать» [366].
В это время в Тайюань приехал с визитом сын Ли Юаня — принц Цзинь
(будущий император Тан — Тай-цзун). Сановники решили его использовать и
попросили вразумить Ли Юаня сместить императора Ян-ди Суй и помочь завладеть троном принцу Тай (императору Гун-ди Суй) (617 — 618), т. е. поддержать предложение тюрков о смене власти, но не кардинальным образом, как
предлагали тюрки — сменить династию Суй, а лишь заменить императора Янди династии Суй на его сына.
По мнению сановников, император мог бы набрать солдат для справедливых дел, провести прокламацию в провинциях и округах и заменить штандарт,
чтобы показать туцзюэ внезапную смену власти. Это бы стало хорошей основой для общественного движения, и таким образом варвары и Китай жили бы
в согласии [366].
Принц Цзинь выполнил волю сановников и сообщил своему отцу их послание. Император ответил: «Если мы так поступим, это будет означать, как если
бы мы с закрытыми ушами воровали колокольчики [т. е. самообман]! Но положение не терпит, поэтому я не могу не поступить так. Я правда, огорчу этим
последнего императора Ян-ди Суй, но я при этом не изменю, к счастью, умершему императору Вэнь-ди Суй. Если мнения у всех подобны, то, как я могу их
изменить? Я сожалею, что подчиненные морально слабы, когда господин мелочный и нерадивый!» [366].
В сочинении Вэнь Да-я сообщается, что император, участвуя в разговоре со
своими сановниками, постоянно нервничал, всхлипывал и вздыхал. Поэтому
его ближайшие сановники во главе с Пэй Цзи, чтобы его поддержать, сказали
ему: «Император Вэнь-ди Суй оставил трон по наследству императору Ян-ди,
а силу дал Ян Су. Ничего удивительного, что Суй потеряли свое государство и
свой императорский дом. Пришла беда, так как народ сердился и гневался на
богов. Поэтому необходимо устроить и провести наказание Неба!» [366].
После этих слов Ли Юань отправил Лю Вэнь-цзина в качестве посланника
к тюркам, чтобы сообщить им о своем решении.
Шиби в ответ послал своих высших сановников — Кан-шао-ли, Цзи-ши,
Жэ-хань Тэ-цинь (Тегин) и других с 1 тыс. лошадей в Тайюань. Кроме того,
Шиби-каган обещал послать солдат, чтобы сопровождать императора в западную столицу Чаньань.
Ли Юань встретил посланников тюрков в соседнем строении у восточных
ворот крепости Цзинь-ян, где принял их по всем предписаниям протокола. Он
был вежлив и благосклонен, угощал их и богато одаривал. После приема тюрки сказали друг другу: «Принц Тан был скромен даже по отношению с нами,
варварами, когда он пригласил нас на аудиенцию! Наверное, излишне говорить
о содержании приема у китайцев! Кто почитает одного, тот также им будет
любим и почитаем; кто почитаем всей страной, тот определенно государь» [367].
Из 1 тыс. лошадей тюрков Ли Юань купил только половину. Его солдаты
подумали, что у Ли Юаня нет средств для покупки остальных лошадей, поэто-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Р. Т. Ганиев. Восточные тюрки и политический переворот в Китае в начале VII в. 29
му они принесли свои вещи и попросили императора купить на это остальных.
Император сказал: «Их лошади маленькие, как овцы. Кроме того, с этих пор
они будут приходить постоянно. Я боюсь, что вы всех их лошадей не сможете
купить. Ху [туцзюэ] являются ненасытными и алчными. Я хотел немного купить, чтобы показать, что мы бедны и не нуждаемся сильно в лошадях! Не
навязывайтесь сами и не расточайте ваше частное имущество!» [367—368] Скорее всего император не хотел показывать тюркам острую заинтересованность
в приобретении их лошадей, потому что тюрки могли сразу же повысить цену
на них, которая время от времени варьировалась в зависимости от ситуации,
и тюрки часто этим пользовались.
По??ле того, как тюрки вернулись в свою ставку, Ли Юань направил к ним
с ответным визитом Лю Вэнь-цзина, которому было поручено забрать солдат
у тюрков для нужд Ли Юаня. Когда он уже выезжал к тюркам, будущий император предостерег его: «То, что Ху (туцзюэ) хотят нам предоставить своих
солдат, означает, что Небо их сюда посылает. Мы почтительно обращаемся
к воле Неба и хотим сохранить жизнь народа. Если все же слишком много
туцзюэ придет, наш народ не сможет сохранить жизнь. Мне не нужно больше
нескольких сотен человек! Мы должны их остерегаться, потому что мы боимся, что Лю У-чжоу сможет их склонить к нападению на границу. Лошади варваров только пасутся, и они не нуждаются ни в урожае, ни в траве. Мы хотим
использовать только могущество туцзюэ, чтобы людей вдали склонить на свою
сторону. Вы, мой министр, должны это учесть! Итак, мы не нуждаемся в большом количестве солдат от них!» [368].
Таким образом, несмотря на договорные и союзнические отношения с тюрками, Ли Юань чувствовал угрозу с их стороны, не верил им и опасался, так
как они могли использовать его положение и атаковать провинции, которые
являлись его опорой в осуществлении дальнейших планов по смещению Ян-ди
Суй. Использовать тюрков в качестве военной силы Ли Юань также боялся,
хотя и нуждался в этом. Он хотел использовать их влияние в степи и заручиться их поддержкой внутри Китая. В этой непростой ситуации Ли Юань все же
доверился тюркам.
Вместо нескольких сотен тюрков, о которых просил Ли Юань, Лю Вэньцзин привел с собой 2 тыс. всадников и 1 тыс. лошадей от Шиби-кагана, чтобы
поддержать армию Гао-цзу при захвате столицы, о чем сообщает хроника Цзю
Тан шу [132—133]. В Тан шу сообщается о 2 тыс. лошадей и 500 всадниках
[181].
После того, как Ли Юань захватил столицу, хроника Тан шу сообщает, что
туцзюэ «возгордились своим достоинством» [181]. Когда их посланники приходили во дворец императора, «они вели себя все надменней и становились
дерзкими» [182]. По сведениям хроники Цзю Тан шу, император делал Шиби
многочисленные подарки, но «Шиби был высокого мнения о своих достоинствах и становился чересчур смелым и самовольным». Каждый раз, когда
Шиби посылал посланников в столицу (Чаньань), они, как правило, «ничего
не боялись и были распущенными» [133]. Несмотря на вызывающее поведение посланников тюрков, император династии Тан — Гао-цзу считал, что его
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
30
ИСТОРИЯ
государство еще недостаточно окрепло для того, чтобы вступать в открытый
конфликт с тюрками, поэтому император со всеми «обходился почтительно
и обо всех имел представление» [133].
Таким образом, события политической жизни Китая в начале VII в. свидетельствуют о важной роли Восточно-Тюркского каганата, и в частности Шибикагана, в становлении и утверждении у власти династии Тан. Восточные тюрки
были непосредственными участниками тех событий и играли одну из главных
ролей. Они поддержали политический переворот в Китае под руководством
будущего императора династии Тан Гао-цзу. Несмотря на большое количество
сепаратистских центров в Китае в 617 г., восточные тюрки из множества партий
выбрали именно Ли Юаня (Гао-цзу). До последнего момента Ли Юань опасался сотрудничать с ними, так как тюрки были непредсказуемыми и китайцы не
могли их контролировать, но выбора у Ли Юаня не оставалось. В начале VII в.
Восточно-тюркский каганат обладал огромным военно-политическим влиянием в Центральной Азии и мог обратить свою военную мощь против Китая.
Вместо этого Шиби-каган, следуя политике своих предшественников, выступил на стороне молодой династии Тан, создав тем самым новые условия для
взаимовыгодного сотрудничества двух государств — Китая и Восточно-Тюркского каганата в последующий период, но его скорая смерть в 619 г. не позволила реализовать эти планы.
Меликсетов А. В. История Китая. М., 2002.
Попова И. Ф. Политическая практика и идеология раннетанского Китая. М., 1999.
Liu Mau-Tsai. Die сhinesischen Nachrichten zur Geschichte der Ost-Turken (Tu-kue).
(Gottinger Asiatische Forschungen ; Bd. 27). I. Buch: Texte, II. Buch: Anmerkungen. Anhange.
Index // Gottinger Asiatische Forschungen. Bd. 10. Wiesbaden, 1958.
Статья поступила в редакцию 19.05.2012 г.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Редин. Сибирская ландратура в истории реформ Петра I
УДК 94(571)“16/18” + 35.07 + 346.12(09)
31
Д. А. Редин
СИБИРСКАЯ ЛАНДРАТУРА: МЕСТО ВЯТСКИХ ЛАНДРАТОВ
В СТРУКТУРЕ ГУБЕРНСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ПЕРИОДА
ПЕРВОЙ ОБЛАСТНОЙ РЕФОРМЫ ПЕТРА ВЕЛИКОГО*
Реконструируется сложная картина административных преобразований на Вятке —
самой западной территории Сибирской губернии; исследуется запутанная система
служебной субординации должностных лиц местного госаппарата в 1713—1717 гг.
Проведенная работа направлена на решение одной из самых непростых проблем
истории госуправления России раннего Нового времени — уяснения смысла и механизмов реализации первой областной реформы Петра Великого. Частный случай
служит очередным доказательством существования значительных расхождений
между административным законодательством и практикой государственного строительства в России периода петровских преобразований и демонстрирует широкие
возможности и самостоятельность первых губернаторов в принятии решений по
организации управления вверенных им территорий.
К л ю ч е в ы е с л о в а: ландрат; ландратская доля; Петровские реформы; первая
областная реформа; госаппарат; государственное строительство.
В истории ранних реформ Петра Великого, и в частности первой областной
(или первой губернской) реформы, один из самых запутанных и неясных сюжетов связан с учреждением и н с т и т у т а л а н д р а т о в. Вероятно, именно
сложность исследования ландратуры послужила причиной того, что при постоянном ее упоминании в общих трудах по Петровским реформам единственным
специальным исследованием остается статья М. М. Богословского, написанная
более ста лет тому назад [см.: Богословский, 1903, с. 45—144; 2008, с. 41—148]1.
Такое слабое историографическое освоение темы связано с тем, что обширные
делопроизводственные комплексы, имеющие отношение к ландратуре (на сегодняшний день день только в центральном архивном хранении их выявлено
около восьмидесяти [Государственность России, с. 13]), крайне незначительно
вовлечены в научный оборот, а законодательство о ландратах — излюбленный
источник вдохновения историков-государствоведов — само по себе оказывается малополезным и без системного привлечения канцелярского материала способно скорее дать превратное впечатление об этой институции. Напомним вкратце, как возник сам замысел учреждения должности ландратов и каким образом
он трансформировался в нормативно-законодательных документах эпохи.
Как известно, озабоченный масштабным переустройством всей системы
государственного управления, необходимым для эффективного обеспечения
ресурсной мобилизации в чрезвычайной ситуации Северной войны, Петр I
* Статья подготовлена в рамках проекта «Урал в контексте российской истории: эволюционная
динамика социокультурного развития в XVI—XIX вв. (традиции изучения и концептуализация)».
Программа фундаментальных исследований Президиума РАН, шифр 12-П-6-1010.
1
Дальнейшие цитаты этого исследования приводятся со ссылкой на переиздание 2008 г.
© Редин Д. А., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
32
ИСТОРИЯ
активно, спешно и поначалу весьма бессистемно начал усваивать опыт администрирования, бытовавший в европейских странах. Одной из идей, завладевшей
царем до конца его жизни, была идея внедрения коллегиальных принципов
управления. Первым опытом привнесения этой идеи на русскую почву стало
учреждение Сената — высшего законо-совещательного и судебного органа государства, работавшего на коллегиальных началах. Занявшись формированием
штатов новоучрежденных губерний, царь вознамерился распространить принцип коллегиальности на работу губернского аппарата. В отвоеванных у Швеции в начале XVIII в. остзейских провинциях монарх обнаружил руководившие прибалтийскими территориями ландратские советы, или коллегии, в составе выборных от прибалтийско-немецкого дворянства ландратов — земских
советников, как переводили этот термин на русский язык в петровское время.
В результате переосмысления этой практики 24 апреля 1713 г. царь издал указ,
третий пункт которого предписывал учредить в российских губерниях должности ландратов («в больших губерниях по 12, в средних по 10, в менших по 8»).
По смыслу указа ландраты должны были представлять собой совет при губернаторе, призванный вершить с последним все губернские дела на принципах
коллективного обсуждения и принятия решений. Роль губернатора в этом совете определялась как роль первоприсутствующего («президента» — по терминологии указа), имевшего право двойного голоса. При этом кандидаты на должности ландратов утверждались Сенатом из списков, поданных губернаторами
[см.: ПСЗ, т. 5, № 2673]. Пока губернаторы определялись с кандидатами, деятельный государь внес существенную корректировку в принцип замещения
ландратских вакансий, предписав именным указом от 20 января 1714 г. «лантратов выбирать в каждом городе или провинцыи всеми дворяны за их руками»
[Там же, № 2762]. Это распоряжение, так долго вводившее в заблуждение
позднейших исследователей, не имело никакого практического последствия:
10 февраля 1714 г. Сенат определил персональный ландратский состав для
всех губерний на основе губернаторских списков [см.: ДПС, № 140]. Примерно
две недели спустя, 28 февраля, сенаторы, подтвердив право ландратов «сидеть с теми губернаторами, хто из них как написан в чинех по разрядному
списку» и обязав привести новоназначенных чиновников к присяге по месту
службы, завершили свое решение неожиданным пассажем о том, чтобы в дальнейшем «писатца им товарыщами (губернатора. — Д. Р.), а не лантраторами»
[РГАДА, ф. 248, кн. 35, л. 20—20 об.]2. Оставим в стороне размышления о том,
почему сенаторы решили отказать ландратам в этом должностном наименовании. В этой части указ также не возымел действия и в дальнейшем ландраты
продолжали называться ландратами. Гораздо принципиальней для истории
русской ландратуры стал именной указ от 28 января 1715 г., в корне изменивший саму идею и статус этой институции. По новому законодательству ландраты превращались в местных администраторов среднего звена, или, как было
принято писать в дореволюционной литературе, в глав второстепенных област2
Этот указ не включен ни в Полное собрание законов Российской империи (ПЗС РИ), ни в
издание Докладов и приговоров Правительствующего сената (ДПС).
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Редин. Сибирская ландратура в истории реформ Петра I
33
ных учреждений — ландратских долей. По замыслу царя доли, введенные еще
в 1710 г. как счетно-условные единицы, объединявшие по 5 536 тяглых дворов
и удобные для распределения податей и учета сборов [см.: ПСЗ, т. 4., № 2305],
должны были приобрести характер а д м и н и с т р а т и в н о - т е р р и т о р и а л ь н ы х подразделений губернии, заменив собой уезды. Во главе долей в их новом статусе верховная власть намеревалась поставить ландратов. Последние,
таким образом, лишались ранга членов губернского совета, или губернской
коллегии и должны были занять в управленческой иерархии место прежних
уездных управителей — обер-комендантов и комендантов. В свою очередь, комендантские должности по смыслу указа 28 января 1715 г., упразднялись во
всех прежних уездных центрах, не располагавших собственным гарнизоном.
Кроме того, ландраты, в порядке очередности сменяя друг друга через 1—2 месяца, должны еще были попарно находиться в качестве советников при губернаторе, а в конце года всем ландратам следовало съезжаться к губернатору для
отчета и совместного «исправления дел» [см.: Там же, 5, № 2879]. Наконец,
указом (именным, объявленным из Сената) от 10 декабря 1715 г. [Там же,
№ 2964] на ландратов была возложена еще одна обязанность, охарактеризованная М. М. Богословским «чрезвычайным поручением, наиболее вредившим
правильному ходу ландратского управления» [Богословский, 2008, с. 138] —
проведение подворной переписи населения (т. н. ландратская перепись 1715—
1717/18 гг.). Эта перепись, неожиданно для правительства затянувшаяся и фактически провалившаяся, стала последним актом в истории ландратуры. К 1719 г.,
сформировав более целостные представления о том, что и как надо преобразовывать в системе государственного устройства, Петр I приступил к практической реализации новых («больших») реформ 1719—1725 гг., среди которых наиболее известны коллежская, вторая областная (или провинциальная) и две
судебных. В результате принципиально новой архитектуры местного государственного управления в ландратуре перестали нуждаться, и она незаметно прекратила свое существование.
Даже этот краткий обзор наиболее важных нормативно-законодательных
актов наглядно демонстрирует то колебание законодательной мысли, которое
сопровождало ландратуру с первых до последних шагов ее существования. Надо
ли говорить, в какой сложной ситуации оказывались те, кто по должности был
обязан строить на этом зыбком фундаменте управленческие структуры? При
размытости законодательных установок каждый губернатор был вынужден сам
принимать решения о том, каким образом и какими средствами внедрять ландратуру, как выстраивать иерархию служебных отношений между ландратами
и уже действовавшими должностными лицами губернии. Можно себе представить, с какими сложностями столкнулось губернское начальство, получив в очень короткий промежуток времени несколько указов, принципиально противоречивших друг другу относительно даже полномочий ландратов. Все это породило (как, впрочем, и в других схожих ситуациях) большую пестроту и своеобразие местных административных структур, не имевших ничего общего с той
унификацией и стройностью, которая предстает в большинстве современных
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
34
ИСТОРИЯ
учебников по истории государства и права или истории госуправления России
периода петровского царствования.
Сибирская губерния, как и все остальные, пережила ландратскую реформу
по-своему, но специальных исследований регионального формата по этой теме
(как и по административным реформам Петра I в целом) до недавних пор не
было, за исключением трудов М. О. Акишина, опубликовавшего в своих монографиях сведения о деятельности некоторых сибирских ландратов [см.: Акишин, 1996, 2003]. В 2005 г. мною была предпринята первая попытка систематического изложения истории сибирской ландратуры, а двумя годами позже я
описал обстоятельства формирования и существования корпуса сибирских ландратов в общем контексте реформ местного управления [см.: Редин, 2005, 2007].
Основные выводы, сделанные мною на основе тех источников, которые удалось выявить и использовать в названных работах, сводились к следующему.
Никакого ландратского совета образца 1713 г. в Сибирской губернии (впрочем, как и в России в целом) создано не было. Формирование состава сибирской ландратуры из числа столичных дворян (т. н. «царедворцев») по представлениям губернатора кн. М. П. Гагарина началось поздно и шло поэтапно и
долго, окончательно завершившись только к осени 1716 г. В разные годы через
ландратскую службу в губернии прошли 11 человек. В силу сибирской специфики трудновыполнимой оказалась и реализация указа от 28 января 1715 г.,
т. е. организация ландратских долей, которые в качестве низовой административно-территориальной единицы должны были заменить собой уезды, и создание дежурного присутствия при губернаторе из двух помесячно или раз в два
месяца сменяемых ландратов. Первое было невозможно из-за лежащего в основе деления на доли статистического принципа: 5 536 тяглых дворов в доле
(даже при некотором разрешенном колебании числа дворов в обе стороны).
Если в западных уездах губернии, расположенных в географическом пространстве от Вятки до Тобола, такое устройство долей хотя бы теоретически еще
можно было допустить, то к северу от Тобольска (до побережья Ледовитого
океана) и к востоку от Тары (в необозримые пространства до побережья Тихого океана) о такой территориальной единице, как доля, нечего было и мечтать.
Учитывая неохватность территории с крайне неразвитой системой транспортных коммуникаций и ничтожно малой численностью русского населения, долевая организация была просто невозможна. По тем же примерно причинам
в Сибирской губернии было невыполнимо устройство ежемесячно сменяемого
ландратского присутствия при губернаторе: в губернский Тобольск относительно быстро можно было добраться только из Тюмени. При наличии устойчивой ямской гоньбы и при условии благоприятной погоды путь между этими
городами в среднем занимал трое суток в один конец — идеальные условия для
сибирской транспортной сети [см., по этому поводу: Редин, 2006, с. 138—162;
2007, с. 356—392]. Поэтому частые ротации дежурных ландратов, затруднительные и в европейской части страны, просто бы парализовали текущее управление краем. Наконец, для ландратов — руководителей долей было крайне
проблематично найти место в иерархии местного государственного аппарата,
поскольку указ 1715 г. не учитывал специфику административного устройства
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Редин. Сибирская ландратура в истории реформ Петра I
35
и социальной структуры региона. Как отмечалось выше, указ предполагал, что
ландраты заменят в качестве управленцев нижнего звена прежних комендантов (бывших городовых воевод) в тех городах, где не было расквартированных
гарнизонов. Но в Сибирской губернии, восточном фронтире России, территории постоянно колонизирующейся и в XVIII в., гарнизоны были во всех городах, за исключением промысловых Соликамска, Чердыни и Кайгородка (по
данным переписи 1710 г.) [см.: РГАДА, ф. 248, кн. 17, л. 50]. Более того, в Северо-Западной и Восточной Сибири скорее можно было найти города и остроги без посадского населения, чем без гарнизонов служилых людей, зачастую
являвших собой все наличное русское население. Как следовало поступать в таких случаях и каким образом должны были распределяться обязанности между комендантами и ландратами, закон умалчивал. Таким образом, внутренние
противоречия нового административного законодательства, наложившись на
сибирскую специфику, вплотную подводили к вопросу о целесообразности ландратуры в Сибири как элемента местного управления. Губернская власть стала
относиться к ландратам как к кадровому резерву, которым можно было распоряжаться в зависимости от текущих потребностей и мало сообразуясь с запутанными нормами. Солидаризируясь с мнением М. О. Акишина и опираясь на
собранные данные, можно сделать вывод о том, что ландратура как среднее
звено местного управления края не получила своего развития. Большинство
сибирских ландратов использовались в качестве руководителей уездов, иногда
сохраняя за собой должностное наименование ландратов, а иногда нет, но по
объему полномочий и границам подведомственных территорий в любом случае
ничем не отличаясь от комендантов. Некоторые из ландратов были привлечены к проведению переписи. В результате ландратские доли даже номинально
не потеснили уезды в системе административно-территориального деления региона. Что касается дежурного ландратского присутствия при сибирском губернаторе, то оно в силу обстоятельств было заменено постоянно присутствующим тобольским (сибирским) ландратом, стольником В. П. Грековым, который
стал четвертым лицом в губернской иерархии (после губернатора, ландрихтера
и тобольского обер-коменданта), сосредоточив в своем ведении по преимуществу фискально-финансовые вопросы и оказавшись в силу этого под непосредственным начальством губернского ландрихтера.
В то же время при всей стройности и источниковой подкрепленности восстановленной картины ряд моментов остался непроясненным. Больше всего вопросов было связано с деятельностью трех ландратов — стольников Б. В. Еварлакова, И. М. Кологривова и кн. Я. И. Вяземского3. Борис Васильевич Еварлаков
в 1713 — начале 1714 г. служил тюменским комендантом, а впоследствии оказался назначен ландратом, но круг его компетенции в этом уезде точно определить не удавалось из-за нехватки информации. На основании текста губернаторского приказа от 1 января 1715 г. можно установить, что ландрат Б. В. Еварлаков должен был провести перепись в Тюменском, Туринском и Верхотурском
3
Несомненно, это Яков Иванович Меньшой. Его старший брат и полный тезка, уже в 1703 г.
числившийся в отставных стольниках, умер в 1709 г. [см. об этом: Захаров, 2009, с. 317].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
36
ИСТОРИЯ
уездах, а город Тюмень «отдать стольнику Дмитрию Борисову сыну Зубову»
[ГАТО, ф. И-47, оп. 1., д. 4820, л. 13—13 об.]. Похоже, что Еварлаков начал
переписное дело в Тюменском уезде: для этого в качестве помощников «у переписи дворового числа» ему были приданы тюменские дети боярские Михей
Костромин, Максим Романов, Иван Текутьев и атаман Федор Колокольников
[см.: Там же, д. 16, л. 41], но уже в том же 1715 г. Еварлаков в качестве ландрата-переписчика оказывается в Кунгуре, осуществляя свою деятельность вместе
с кунгурским комендантом Л. А. Синявиным [см.: РГАДА, ф. 248, кн. 155,
л. 1170], которого и сменил в качестве кунгурского коменданта в 1716 г. [см.:
Там же, ф. 214, оп. 5, д. 2313, л. 90]. В то же время стольник Зубов, который по
смыслу упомянутого губернаторского приказа должен был принять Тюмень
у Еварлакова, появляется как адресат делопроизводственной переписки на комендантской должности лишь поздней осенью 1715 г., а в первой половине
года тюменским комендантом вроде бы оказывается стольник С. П. Карпов
(будущий губернский обер-комендант) [см.: Редин, 2007, с. 190]. Таким образом, в период между утверждением в состав ландратов Сибирской губернии
(10 февраля 1714) и началом переписной деятельности (первая половина 1715?)
карьера Б. В. Еварлакова удовлетворительно не реконструируется, равно как
остается открытым вопрос о том, кто же в это время был комендантом Тюмени.
Назначенный вместе с Б. В. Еварлаковым в первой партии сибирских ландратов кн. Яков Иванович Вяземский в 1715—1717 гг. был переписчиком в Хлынове [см.: РГАДА, ф. 248, кн. 155, л. 952, 1170; ф. 1113, оп. 1, д. 28, л. 951; д. 29,
л.Е122]; вероятно, он попал туда сразу после вступления в ландратскую должность. Иван Миронович Кологривов, до ландратской службы бывший комендантом в Томске [см.: Акишин, 1996, с. 153], получив новое назначение, как и
князь Вяземский, оказался в качестве переписчика на крайнем западе губернии — в Слободском [см.: РГАДА, ф. 248, кн. 155, л. 1170; ф. 1113, оп. 1, д. 29,
л. 368—368 об.]. Надо заметить, что все трое показали себя плохими переписчиками: спустя несколько лет Сенат принялся разыскивать кн. Я. И. Вяземского, И. М. Кологривова и Б. В. Еварлакова за провал ландратской переписи на
вверенных им территориях. Назначенный воеводой Вятской провинции полковник В. И. Чаадаев 8 июня 1720 г. доносил в Сенат, что он не может выслать
в соответствии с указом «лантратов, которые переписывали крестьянские и
бобыльские дворы… с переписными и перечневыми выписками и с табели скованных за караулом», поскольку не знает, «куда они с переписными книгами
ис правинции Вятской съехали» [Там же, л. 1170]4. Но дело не в этом, а в том,
что совершенно ясный на первый взгляд круг обязанностей ландратов, отправленных переписчиками в города Вятки, оставлял впечатление какой-то недосказанности. Так, например, мною было обнаружено, что в течение нескольких
Эпизод с поиском ландратов-переписчиков иллюстрирует, насколько плохо был организован
учет кадров в канцелярии Сената и насколько формально относились к своим обязанностям местные
администарторы. И. М. Кологривов, например, никуда не скрывался, а вплоть до конца 1721 г. (с
небольшим перерывом) руководил соседней с Вяткой Соликамской провинцией. Вятский воевода В.
И. Чаадаев не мог об этом не знать: вся корреспонденция из Тобольска попадала в Хлынов через
Соликамск и сопровождалась письмами, подписанными И. М. Кологривовым.
4
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Редин. Сибирская ландратура в истории реформ Петра I
37
месяцев 1716 г. указы, поступавшие на Вятку и от губернатора кн. М. П. Гагарина, и из канцелярии Сибирской губернии в Москве от ландрихтера И. Л. Чепелева, адресовывались персонально не вятскому коменданту, стольнику
В. К. Толстому, а ландрату кн. Вяземскому и главе Вятской приказной избы
дьяку В. Ф. Окоемову [см.: РГАДА, ф. 1113, оп. 1, д. 28, л. 1037—1083]. За
неимением иных данных можно предположить, что такая ситуация могла сложиться в результате временного отсутствия по каким-то причинам в Хлынове
коменданта Толстого [см.: Редин, 2007, с. 192—193]. Однако недавняя работа
с документами фонда 973 («Слободской комендант, ландрат и земский комиссар») Российского архива древних актов позволила получить дополнительные
сведения, которые, хотя и не закрывают тему окончательно, тем не менее дают
пищу для новых размышлений относительно деятельности вятских ландратов,
сибирской ландратуры и перипетиях первой областной реформы в Сибирской
губернии в целом. Для того, чтобы лучше разобраться, в какой ситуации оказались ландраты Вяземский и Кологривов по прибытии к своему очередному
месту службы и как их приезд сказался на управленческой ситуации, надо
вспомнить, что представляла собой административная структура Вятки к началу первой областной реформы.
Историческая область Вятка, раскинувшаяся по водоразделу Северодвинского, Волжского и Печерского бассейнов, в Средние века была полунезависимой землей Новгорода. Даже войдя в состав Московского государства, Вятка
сохранила в своем административно-территориальном устройстве некоторые
черты, восходившие к новгородской старине: города, окружавшие главный город края Хлынов (называемый одновременно, как и вся земля, Вяткой), —
Котельнич, Орлов, Слободской и Шестаков — долгое время полуофициально
именовались «пригородками» (чем подчеркивалось их подчиненное положение по отношению к региональному центру), а сельские округи, наряду с общерусским «волости», носили наименования «станов» и «погостов» (что характерно именно для северных и северо-западных областей России). Промежуточное природно-географическое положение Вятской земли между европейской
частью страны и Сибирью накладывало отпечаток на ее социальную и демографическую структуру, характер экономики, бытовую культуру населения. Западная часть Вятки (с Хлыновом и Котельничем) тяготела по ряду показателей к исторической области Поморья, восточная — к Сибири5. В административном отношении структура Вятской земли отличалась непостоянством. При
несомненном главенстве Хлынова как самого крупного и исторически «старшего» города вятские «пригородки» иногда становились центрами самостоятельных уездов; так, например, в XVII в. до 1636 г. Слободской, Котельнич
5
Такое разделение городов Вятки на «поморские» и «сибирские» можно встретить в некоторых
делопроизводственных документах начала XVIII в. [см., например: РГАДА, ф. 973, оп. 1, д. 5, л. 3].
С. Ф. Платонов, отмечая тесную связь Вятки с Поморьем, был склонен при всех колебаниях выделять
ее в особую территорию наряду с Пермью [см.: Платонов, с. 9, 15—17]. М. М. Богословский однозначно относил вятские уезды к поморским территориям [Богословский, 1909, т. 1, прил., с. 4—69].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
38
ИСТОРИЯ
и Орлов с «тянущими» к ним сельскими округами составляли отдельные уезды [см.: Платонов, с. 16; Вершинин, с. 9]. Впоследствии и вплоть до начала
1710-х гг. они входили в единый Вятский уезд с центром в Хлынове.
Включение Вятки в состав Сибирской губернии имело для последней большое экономическое и административное значение. Будучи самой большой и самой редко и неравномерно заселенной из всех первоначальных петровских губерний, Сибирская несомненно много выигрывала от присоединения хорошо
освоенной и многолюдной (по восточным меркам) Вятки. По данным переписи 1710 г. Хлынов занимал третье место по общему количеству служилого
и посадского населения среди городов губернии, заметно уступая лишь губернскому Тобольску и незначительно Тюмени, обладая самым большим гарнизоном солдат и драгун (за счет квартировавшего там жилого солдатского полка),
а Вятский уезд по общему количеству населения также удерживал третью позицию в губернии (после Тобольского и Соликамского) [см.: РГАДА, ф. 248,
кн., 17, л. 50; Кабузан, с. 73, 77]. Неудивительно, что Вятка вызывала самое
пристальное внимание первого сибирского губернатора кн. М. П. Гагарина.
Еще Н. В. Татищев утверждал, что приписка тех или иных территорий к новосоздаваемым губерниям нередко происходила по корыстным мотивам первых
губернаторов, особенно близких к царю. Тем самым они пытались усилить
доходность своих владений и личную власть; это утверждение Татищев, в частности, подкреплял примером отнесения Вятки к Сибири [см.: Татищев, с. 198].
Делопроизводственная документация 1710-х гг. показывает, что Гагарин, который вообще был склонен опекать и поддерживать свои кадры, особенно благоволил подьячим Вятской приказной избы, чьи должностные оклады, благодаря
благосклонным решениям губернатора по их прошениям, были выше, чем даже
у приказных Тобольской «большой» канцелярии [см.: Редин, 2007, с. 493—494].
Во время первой областной реформы, начальные шаги по практической реализации которой в Сибири прослеживаются приблизительно с середины 1711 г.,
Вятка стала ареной самых разнообразных административных экспериментов,
в основе которых чаще всего лежала инициатива деятельного Гагарина.
Так, при гагаринском губернаторстве были предприняты попытки придать вятским «пригородам» статус уездных центров, назначив в них особых
управителей, подчиненных непосредственно вятскому воеводе (коменданту).
Конечно, в урало-сибирской практике организации местного государственного управления XVII — начала XVIII в. существовала традиция назначать
особых начальников — приказчиков — в удаленные от уездного центра слободы, образовывавшие вместе с окрестными сельскими поселениями мелкие
«присуды». Но то, что предпринял на Вятке кн. М. П. Гагарин, выглядело
серьезнее. Командиры «пригородов» получили наименование комендантов,
их территория определялась в деловой корреспонденции как уезд, да и сами
«пригороды» по численности населения и общему социокультурному значению намного превосходили слободы Зауралья и Сибири. Такой порядок, как
представляется, менял административно-территориальную структуру и архитектуру местного управления на Вятке, превращая ее de facto в обер-комендантскую провинцию.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Редин. Сибирская ландратура в истории реформ Петра I
39
Первым из вятских «пригородов» был повышен статус Слободского, второго по значимости города края. Гагаринским распоряжением от 2 марта 1713 г.,
направленным вятскому коменданту кн. И. И. Щербатову, «ведать судом и росправою и податьми всех чинов людей» Слободского и Коринских волостей
назначался стольник Иван Иванович Немтинов. В тексте документа особо пояснялось, что вне компетенции Немтинова оказывались вятские «уездные люди»
как находящиеся в юрисдикции кн. Щербатова. Прямыми начальниками слободского командира были названы губернатор, ландрихтер и вятский комендант [см.: РГАДА, ф. 1113, оп. 1, д. 28, Л. 531—531 об.]. Слободской в качестве
подчиненного, но автономного от Хлынова центра предстает и в последующих
документах. Когда летом того же года вятский комендант кн. Щербатов и секретарь приказной палаты дьяк Ф. Сычев были вызваны по служебным делам
в Тобольск, то вместо них «на хозяйстве» остались дьяки В. Окоемов и А. Аникеев. Губернаторский приказ от 13 июля 1713 г. повелевал им ведать всеми
делами по уезду, кроме Слободского, Слободского уезда и коринских татар,
вотяков и бесермен, «приказанных» И. Немтинову [Там же, л. 574]. Новый
комендант приехал в свой уездный центр несколько месяцев спустя после назначения; под постой он получил двор покойного зажиточного слобожанина
Дементия Курочкина (что плачевно сказалось на судьбе малолетних сирот,
детей Курочкина, вынужденных «скитатца меж двор») [Там же, ф. 973, оп. 1,
д. 2, л. 18—18 об.] А в конце года (30 ноября 1713 г.) кн. М. П. Гагарин приказал уже новому вятскому коменданту, Г. И. Вахромееву, перевести из Вятской
приказной избы в Слободской подьячего средней статьи Ф. Коробова, который
должен был служить при И. И. Немтинове в ранге старого подьячего. Несомненно, что в данном документе вполне очевидно проступают контуры Слободской комендантской канцелярии, которую, вероятно, должен был возглавить
Коробов. Кстати говоря, в этом же распоряжении Немтинов впервые официально назван комендантом [см.: РГАДА, ф. 1113, оп. 1, д. 28, л. 601]. Впрочем,
Коробову так и не довелось возглавить канцелярию Слободского уезда, поскольку губернатор, вероятно по просьбам хлыновской администрации, изменил свое решение, повелев приказом 27 января 1714 г. оставить подьячего
в Вятской приказной избе «в прежнем повытьи» [Там же, ф. 973, оп. 1, д. 2,
л. 55 об.]. В результате к концу 1713 г. канцелярский штат Слободского укомплектовали молодыми подьячими, верстанными из местных тяглецов, — Лукой
Поторочиновым, Трофимом Матушкиным и Аверкием Рукавишниковым [Там
же, л. 21]. Через год один из них, Т. Матушкин, получил повышение, став
подьячим средней статьи [Там же, л. 198], а Аверкий Рукавишников успел
побывать при коменданте И. Немтинове «у переписи дворового числа» [Там
же, д. 3, л. 60]. В начале 1715 г. документация упоминает в числе слободских
подьячих еще двоих: Андрея Рукавишникова [Там же, л. 64] и переведенного
из Вятской приказной избы подьячего средней статьи Егора Дьяконова [Там
же, л. 68; д. 4, л. 23], который, судя по всему, возглавил уездную канцелярию.
Наконец, еще один «переведенец» из Хлынова, молодой подьячий Федор Юферев, проявляется по документам Слободской приказной избы в 1716 г. [Там
же, д. 4, л. 19]. Вместе с комплектованием штата местной приказной избы шло
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
40
ИСТОРИЯ
расширение административных границ нового уезда. Приказом губернатора от
20 февраля 1714 г. из ведения Хлынова к Слободскому была приписана Филиппова слободка с деревнями [см.: РГАДА, ф. 973, оп. 1, д. 2, л. 130] и, вероятно
в том же году, г. Шестаков, самый маленький из вятских «пригородков» [Там
же, л. 190].
Осенью 1715 г. (приказ кн. М. П. Гагарина от 25 октября) в Слободском
произошла смена коменданта — обычная воеводская ротация, принятая еще
в предыдущем столетии. Преемником И. И. Немтинова на этом посту стал
майор Герасим Юрьевич Елдезин, бывший командир Вятского жилого солдатского полка [см.: Там же, д. 4, л. 63]. Ему было велено «ведать Слобоцкой по
прежним воевоцким наказам», а «слобоцких жителей судом и росправою, и
всякие великого государя и челобитчиковы дела управлять» [Там же, л. 2].
Превращение одного из вятских «пригородов» в уездный центр положило начало дальнейших административных трансформаций. В конце 1714 г. та же
судьба ожидала Котельнич. Как можно узнать из приказа губернатора от 9 декабря 1714 г. хлыновскому коменданту стольнику В. К. Толстому, в Котельнич
и «в уезд» тоже назначался особый комендант — капитан Петр Ермолаев. По
стандартной формулировке он должен был ведать там судом, расправой, сборами и винной продажей. Документ более детально устанавливал судебные полномочия капитана: он мог судить гражданские иски ценой до 20 руб.; более
крупные разбирательства, уголовные и государственные преступления подлежали следственной и судебной (в части, касающейся) компетенции хлыновской
администрации [Там же, ф. 1113, оп. 1, д. 28, л. 711]. По аналогии ситуации
можно полагать, что судебная юрисдикция слободского коменданта была такой
же, как и у коменданта Котельнича.
На фоне этих перемен в административном ландшафте Вятки, самих по
себе любопытных, но вполне логичных и как будто бы бесконфликтных, в крае
появляются ландраты. Первым в Хлынове оказался кн. Я. И. Вяземский. Не
располагая точными сведениями о дате его приезда в этот город, можно с достаточной уверенностью назвать год прибытия в Вятку первого ландрата —
1715-й. Об этом свидетельствует ряд документов, в том числе воспоминания
подьячего средней статьи Вятской приказной избы Ивана Филимонова, показавшего в 1720 г., что он, Филимонов, «…в прошлом 715-м году в Вятцкой
канцелярии подьячим не был, а был в канцелярии денежных зборов у дьяка
Василья Окоэмова при старом подьячем Федоре Сунцове да при лантрате князе Якове Вяземском, который прислан был для переписи дворов и людей…»
[Там же, ф. 248, кн. 155, л. 952]. Это вполне ясное указание, хотя и не помогает
установить с точностью до месяца начало деятельности в Хлынове ландрата
Вяземского, тем не менее определенно указывает на круг его полномочий: пров??дение переписи. О переписной деятельности кн. Вяземского упоминают и
другие, уже приводившиеся выше документы [Там же, кн. 155, 1170; ф. 1113,
оп. 1, д. 28, л. 951; д. 29, л. 122]. Известно также, что существовала при нем и
специальная переписная канцелярия, в которой действительно числился подьячий И. Филимонов и его сотоварищ по Вятской приказной избе, подьячий
средней статьи Леонтий Хаустов. В рапоряжении переписчиков были 30 сол-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Редин. Сибирская ландратура в истории реформ Петра I
41
дат и два барабанщика во главе с урядником [РГАДА, ф. 973, оп. 1, д. 5, л. 146].
Но вот в чем проблема. Как отмечалось выше, указ о возложении на ландратов
обязанности проведения подворной переписи был опубликован только 10 декабря 1715 г.; учитывая значительное время, необходимое для доведения указа
до исполнителей (доставка казенной корреспонденции из Москвы в Тобольск
занимала в среднем полтора-два месяца), для принятия кадрового решения и
приезда ландрата в Хлынов Вяземский физически не мог появиться в этом
городе как переписчик в 1715 г. Таким образом, если он все-таки находился на
Вятке в 1715 г., то попал туда до указа о переписи от 10 декабря и не в роли
переписчика. Но в качестве кого? Этот вопрос чрезвычайно важен, поскольку,
несмотря на всю его частность, он касается прояснения служебной компетенции сибирских ландратов и практики функционирования ландратуры в Сибирской губернии. Ответить на него можно, начав с тщательного осмысления
показаний подьячего Филимонова. Вспоминая о своей службе под началом
ландрата Вяземского, И. Филимонов назвал не переписную канцелярию, а «канцелярию денежных зборов у дьяка Василья Окоэмова при старом подьячем
Сунцове». Опытный приказный, дьяк Василий Федотович Окоемов, уже в 1712 г.
получавший высший для провинциальных дьяков оклад, близкий к воеводскому (100 руб. деньгами, 100 четвертей хлебом и 50 ведер вина [см.: Там же,
ф. 1113, оп. 1, д. 28, л. 413—413 об.]), замещавший коменданта и дьяка-секретаря во время их отъездов и сам ставший в сентябре 1714 г. секретарем Вятской
приказной избы вместо дьяка Федора Сычева [см.: Там же, л. 767, 793—793 об.],
тесным образом был связан с фискальными делами. Вероятно, при секретарстве Ф. Сычева он мог возглавлять Денежный стол в приказной избе и совершенно точно, что с начала 1713 г. Окоемов ведал сбором податей с хлыновских
посадских людей и кабаков [см.: Там же, л. 439]. Тот факт, что этот квалифицированный управленец, специалист по финансовой документации оставляет
свой высокий пост в Вятской приказной избе и возглавляет канцелярию денежных сборов при ландрате, указывает на два важных обстоятельства: ландрат кн. Я. И. Вяземский приехал в Хлынов не как переписчик (эти функции
ему будут приданы позже), а как фискально-финансовый чиновник, на которого возлагалась миссия контроля и сбора налогов на территории всей Вятки.
Для этого при нем создавалась специальная канцелярия, укомплектованная
(как повсеместно практиковалось в петровское царствование) лучшими кадрами Вятской приказной избы. Зная, как важны для царя вопросы, связанные со
сбором налогов, можно представить, какой влиятельной фигурой должен был
стать вятский ландрат. Одновременно появление особого чиновника, контролировавшего податную сферу, чувствительным образом подрывало полномочия вятского коменданта и комендантов «пригородных» уездов.
Приведенные выше рассуждения подкрепляются дальнейшей документацией. 11 марта 1716 г. слободской комендант майор Г. Елдезин получил приказ
из Хлынова от ландрата кн. Я. Вяземского и дьяка В. Окоемова с требованием
отчитаться по сборам в г. Слободском, Слободском уезде и Филипповой слободке за текущий 1716 г. и за период с 1710 г., «что всяких зборов порознь,
в доимке, и из доимки выбрано». Свои притязания князь Яков обосновывал
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
42
ИСТОРИЯ
ссылкой на приказ губернатора, который определял «в Вятских пригородех,
а имянно: в Слободцком, и в Орлове, и в Котельниче с уезды всякие зборы
ведать ему, лантратору князь Якову Ивановичю и дьяку Василью Окоэмову»
[РГАДА, ф. 973, оп. 1. д. 4, л. 14]. Из приведенной цитаты явствует, что территория, подконтрольная слободскому коменданту, оказалась, в такой важной
отрасли, как налогобложение, в зоне компетенции ландрата. Как часто бывало
в петровское время, чиновники, имевшие в своем особом ведомстве контроль
над сборами, склонны были явочным порядком расширять сферу собственных
полномочий. Вероятно, не был исключением и ландрат Вяземский. В еще одном мартовском приказе 1716 г., отправленном от его имени в Слободской,
коменданту Елдезину предписывалось выслать двух крестьян «для государева
дела» в Хлынов [Там же, л. 15]. Подобное распоряжение можно рассматривать
как откровенное вторжение кн. Вяземского в сферу административно-полицейских полномочий не только слободского, но и вятского коменданта, в компетенцию которого входило решение гражданских исков ценою свыше 20 руб.
и проведение следствия и суда «по великим винам и розыскным делам» [Там
же, ф. 1113, оп. 1, д. 28, л. 711]. Эти обстоятельства, надо полагать, объясняют
отмеченный выше поток корреспонденции от губернатора и ландрихтера, шедший в 1716 г. на Вятку в адрес ландрата Вяземского мимо коменданта Толстого.
Очень скоро бремя ландратского присутствия ощутили на себе слободские
обыватели. В составленной все в том же марте 1716 г. коллективной челобитной, подписанной земскими старостами Слободского и Филипповой слободки
«с целовальники, и со всеми градцкими и уездьными, и Филиповы слободки
жители», тяглецы красочно описали свои тревоги в связи с новой административной практикой. «И от того мы, раби твои, — сокрушались челобитчики, —
опасны раззорения, понеже бо из Хлынова (от ландрата. — Д. Р.) для правежу
зборов и для всяких других дел будут присылать почасту посыльщиков и подьячих, и учнут таскать нас, рабов твоих, для всяких служеб и дел непрестанно… Всемилостивейший государь, да повелит Ваше державство ведать нас, рабов твоих, по прежнему… в Слободском камендантом… всяким правлением и денежными зборы особливо, чтоб нам, рабам твоим, от двоевытного каменданцкого ведомства6 во всеконечном раззорении не быть» [РГАДА, ф. 973, оп. 1,
д. 4, л. 27 об. — 28]. Челобитная эта канула в недрах канцелярий, похоже, даже
не дойдя дальше местной приказной избы (в чьих, собственно, фондах она и
обнаружена в позднейшем архивном хранении), а тем временем на Вятке появился второй ландрат, обосновавшийся непосредственно в Слободском —
стольник Иван Миронович Кологривов.
Первоначальные полномочия и точную дату прибытия Кологривова в Слободской установить трудно. Самый ранний из имеющихся у нас документов —
Важно отметить, что, протестуя против двойного подчинения, сложившегося в результате придания хлыновскому ландрату особых административно-фискальных полномочий, слобожане не делают
особой разницы между ландратом и комендантом, говоря о «двоевытном камендантском ведомстве».
Как бы ни называл законодатель своих администраторов и какой бы смысл ни вкладывал в создание
новых должностей и учреждений, для населения все они представали воеводами/комендантами, увеличение численности которых сулило лишь неприятности и ухудшение положения тяглецов.
6
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Редин. Сибирская ландратура в истории реформ Петра I
43
приказ сибирского губернатора «в Слобоцкой лантрату Сибирской губернии
Ивану Мироновичю Кологривову» о продлении разрешения заниматься в городе винокурением хлыновским откупщикам-подьячим И. Тряпицину и А. Шмелеву датирован 9 ноября 1716 г. [РГАДА, ф. 973, оп. 1, д. 5, л. 1]. Тряпицин
и Шмелев монопольно держали винные откупы по всей Вятке и были подотчетны в своей деятельности исключительно ландрату кн. Я. И. Вяземскому. Об
этом, в частности, можно судить по приказу самого Вяземского, направленного
20 мая 1716 г. в Слободской коменданту Г. Ю. Елдезину. Ссылаясь на волю
губернатора, кн. Вяземский, среди прочего, подчеркивал, что откупщикам в их
деле «никакова помешателства не чинить, а камендантом и никому, кроме лантратора князя Якова Ивановича Вяземского или кто по нем лантрат будет, их
не ведать» [Там же, д. 4, л. 82]. Из содержания приведенных документов можно
предположить, что, во-первых, по крайней мере до конца весны 1716 г. Кологривова в Слободском не было (приказ Вяземского адресован коменданту Елдезину); во-вторых, вся финансовая отрасль (в том числе такая важнейшая по своей
доходности ее составляющая, как винный откуп) в масштабах всей Вятской земли находилась в это время в исключительной юрисдикции местного ландрата;
в третьих, ландрат И. М. Кологривов, появившийся на Вятке летом-осенью (не
позже ноября) 1716 г., подобно Вяземскому, обладал не только полномочиями
переписчика, но и финансово-фискального чиновника. Простирались ли его полномочия на всю Вятку или ограничивались только Слободским и уездом, в каких субординационных отношениях он состоял на первых порах с сидевшим
в Хлынове Вяземским, на основании имеющихся сведений установить невозможно. Но уже с самого начала своего пребывания в вятских пределах Кологривов вторгается в сферу компетенции слободского коменданта, перераспределяя
обязанности между подьячими местной приказной избы [Там же, д. 5, л. 7—
7 об.]. В январе следующего (1717) года мы обнаруживаем, что ландрату Кологривову поручается вести следствие над подьячими Вятской приказной избы,
уличаемыми во взятках с крестян Вятского уезда, укрывательстве беглого солдата, подлогах и незаконных раскладках сборов на крестян Чепецкого стана: и эти
люди, и эти территории находились в компетенции вятского коменданта [см.:
Там же, л. 35—36]. Симптоматично, что в губернаторских приказах И. М. Кологривову в большинстве случаев использовались формулировки: «на Вятку сибирскому лантратору (лантрату)». Традиционно указание адреса «на Вятку» использовалось в корреспонденции, отправляемой в Хлынов, а не в его «пригороды», пусть даже в такие значительные и ставшие центром отдельного уезда, как
Слободской, а устойчивого именования «сибирский ландрат» удостоивался только
тобольский ландрат В. П. Греков, номенклатура губернского ранга. Перечисленные обстоятельства косвенно, но убедительно указывают на быстрый рост влияния ландрата Кологривова в должностной иерархии Вятской земли.
К февралю 1717 г. завершилась деятельность переписной канцелярии ландрата кн. Вяземского. Прикомандированную к канцелярии солдатскую команду
и переписные книги князь по приказу губернатора сдал в Слободской Кологривову [Там же, л. 146—146 об]. Похоже, что вместе с этим кончился и срок пребывания Вяземского на Вятке, а его служебные прерогативы перешли к новому
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
44
ИСТОРИЯ
ландрату. Вскоре И. М. Кологривов и вовсе стал единственным полноправным
правителем Слободского и всех подчиненных ему территорий. Уже в марте кн.
М. П. Гагарин адресовал в Слободской приказ, согласно которому действующий комендант майор Г. Ю. Елдезин лишался административных прав в уезде.
Ему вновь вверялось командование над солдатами Вятского гарнизона (за исключением 179 человек, прикомандированных тремя отрядами к дьяку В. Окоемову и вятскому коменданту В. К. Толстому с дьяком-комиссаром С. Лодыгиным) и определялось повышенное жалованье: 50 руб. денежного оклада, 25 юфтей
хлеба, 10 пудов соли и 20 ведер простого вина в год. Принципиально важным
было то, что в соответствии с приказом майор Елдезин с гарнизоном оказывался «под командой» ландрата Кологривова, а не вятского коменданта и
штаб-квартира ему отводилась не в Хлынове, а все в том же Слободском [см.:
РГАДА, ф. 973, оп. 1, д. 4, л. 61].
Если суммировать все данные, связанные с трансформациями должностного статуса ландрата Кологривова, то получается следующая картина. В руках
ландрата оказались все финансово-податные дела Вятки; он стал прямым начальником командира Вятского гарнизона (за вычетом небольшого, до полутора рот, отряда солдат); в рамках Слободского уезда ему была передана вся
полнота власти — еще один шаг, одно административное решение губернатора,
и Вятская обер-комендантаская провинция, по сути, могла превратиться в полноценную ландаратскую долю, первую и, похоже, единственную в Сибирской
губернии. Характерно, что центр тяжести в системе управления краем впервые
за многие столетия перемещался из Хлынова в один из вятских «пригородков» — г. Слободской, ставку ландрата. При этом оставалась совершенно непонятной дальнейшая судьба вятских комендантов, как главного, стольника
В. К. Толстого, пребывавшего в Хлынове, так и котельнического — капитана
Ермолаева. И если судьба последнего могла быть решена относительно просто — ликвидацией самого Котельнического уезда, то с первым ситуация была
гораздо сложнее. В отличие от беззвестного капитана стольник Толстой был
несопоставимо весомей и по своему служебному статусу, и по управленческому опыту. До назначения на Вятку Василий Кириллович успел послужить
воеводой в Сургуте и комендантом в Туринске [см.: Там же, ф. 214, оп. 5,
д. 2072, л. 56; ПСИ, с. 25]. Доступные нам документы показывают, что в Сибири он очутился не позднее ранней весны 1711 г. (к нему как сургутскому
воеводе адресован один из первых указов кн. М. П. Гагарина в качестве новоназначенного губернатора). Таким образом, ко времени описываемых событий
(март 1717) Толстой имел вполне солидный сибирский стаж7. Судя по всему
комплексу делопроизводственной переписки, его отношения с губернатором
были достаточно ровные. Только один раз он навлек недовольство князя Матвея весьма своеобразным поступком, изобличавшим известную дерзость его
характера. Первый толстовский въезд в Хлынов в качестве коменданта был
ознаменован по распоряжению стольника троекратным пушечным залпом
7
О более ранних служебных перемещениях В. К. Толстого информации обнаружить не удалось,
за исключением того, что в Боярском списке 1706 г. он записан еще как стряпчий [см.: Захаров, с. 343].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Редин. Сибирская ландратура в истории реформ Петра I
45
(«и после той стрельбы розницею стрелял несчетно»). В результате таких народных ликований Толстой «истерял пороховые казны Великого государя немалое число» и был наказан губернатором трехсотрублевым штрафом «за то
его дерзновение», «чего ему, також и иным камендантом чинить не надлежало»
[РГАДА, ф. 1113, оп.1, д. 28, л. 937]. Впрочем, надо полагать, что этот убыток
вятский комендант скоро сумел возместить, поскольку, кроме жалованья (источника благосостояния весьма ненадежного), имел возможность получать регулярный воеводский корм с богатого хлыновского посада. Месяц спустя после водворения Толстого на Вятке губернатор приказал вятскому земскому старосте П. Непеину выдавать коменданту «из земской избы из земского збору на
неделю» столько содержания, сколько давали в 1711—1712 гг. одному из гагаринских любимцев — стольнику и воеводе С. Д. Траханиотову [Там же, л. 710].
Таким образом, едва ли опрометчивая выходка Толстого могла серьезно испортить его отношения с кн. Гагариным. Усиление власти ландрата Кологривова
и его назойливые притязания на главенство раздражали самолюбивого вятского коменданта и побуждали к давлению на губернатора; сам же губернатор,
очевидно, не мог до конца определиться в своих кадровых предпочтениях. Эта
сложная административная ситуация и напряженность в отношениях между
первыми лицами Вятки отчетливо проявляется в коротком письме, написанном дьяком В. Окоемовым (явно с подачи Толстого) И. М. Кологривову 17 апреля 1717 г. «Высокопочтенный господин лантрат Иван Миронович, — писал
дьяк, — нынешняго году апреля 13 дня получили мы царского величества указ
за подписанием руки губернатора князя Матвея Петровича Гагарина, что Вашему превосходительству нашего правления ни в какия дела вступать не повелено, и посыльшиков ни для чего посылать в наше ведомство не надлежит,
понеже велено требовать Вам от нас точию об одном зборе денежных доходов»
[Там же, ф. 973, оп. 1, д. 5, л. 153]. В этом письме, помимо раздражения, плохо
скрываемого за подчеркнуто корректным тоном, примечательна ссылка на приказ губернатора, полученный четыре дня назад. В борьбе между старшими чиновниками провинции успех оказался на стороне коменданта, что незамедлительно вызвало ответные действия ландрата. Характер их был предсказуем: не
жалея красок и приводя разнообразные примеры «непослушаний» вятского коменданта и его комиссаров, Кологривов начал жаловаться кн. М. П. Гагарину,
апеллируя к неизвестному нам указу, который, видимо, исходно определял круг
его полномочий. В лаконичном пересказе, читаемом в июльском (1717) доношении ландрата, его полномочия сводились к тому, «чтобы смотреть над камендантом вяцким и над камисаром, и по присланным указом от губернатора посылать
им указы». В конце концов интриги Кологривова возымели действие. В августе
того же года Гагарин повелел «х Толстому и х камисару Окоемову послать
с подкреплением указы, чтоб отнюдь ни в каких делах… лантрату ослушны не
были»; заодно этим же губернаторским распоряжением определялись наказания
для вятских подьячих за их «противности» ландрату (Кологривов получил эту
важную для себя бумагу 14 сентября 1717 г.) [см.: Там же, л. 229—230].
Кто победил в этой межведомственной войне (а сколько их было в петровское царствование!), пока осталось не известно. И коменданту В. К. Толстому,
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
46
ИСТОРИЯ
и ландрату И. М. Кологривову как-то приходилось уживаться на Вятке еще
более двух лет, пока судьба не развела их окончательно. С сентября 1719 г.
в Слободском вновь появился комендант — Илья Озеров, третий и последний
начальник самостоятельного Слободского ведомства [см.: РГАДА, ф. 248, кн. 155,
л. 728 об.; ф. 1113, оп. 1, д. 29, л. 262, 302—302 об., 368—368 об., 414—414 об.].
Наступали новые времена: в замыслах неуемного реформатора вызрел план
очередных преобразований системы государственного управления, в которой
не было места ландратуре. В ходе второй областной реформы, начавшейся
в 1719 г., вятские «пригородки» вновь потеряли статус самостоятельных уездных центров, а сформированная Вятская провинция включила в свой состав
Кайгородский и Кунгурский уезды.
Чего хотел добиться губернатор кн. М. П. Гагарин, наращивая, пусть и не
без колебаний, административную значимость вятских ландратов? Может быть,
это была попытка организации реально действующей ландратской доли? В совокупности «большой» Вятский уезд с учетом «пригородков», насчитывавший
по переписи 1710 г. 8 144 двора [см.: Там же, ф. 248, кн. 17, л. 50], мог послужить своего рода полигоном для начала административно-территориального
переустройства губернии в соответствии с указом 1715 г. Его даже не нужно
было разукрупнять, чтобы приблизить количество дворов к указному; практика введения долей в европейской России знала подобные укрупненные доли,
например Солигалицкую в Архангелогородской губернии численностью 8 280
дворов [см.: Богословский, 2008, с. 97]. Но почему в таком случае долевое
деление даже не пытались ввести прежде всего в крупнейших уездах губернии —
Тобольском (19 707 дворов) и Соликамском (13 432 двора) [см.: РГАДА, ф. 248,
кн. 17, л. 50]? Или губернатор увидел в функционировании ландратов иную
перспективу — создание специализированной систмы управления финансами?
Именно этой отраслью губернского управления в масштабах всей Сибири управлял тобольский ландрат В. П. Греков, и именно этими полномочиями были
исходно наделены и вятские ландраты кн. Я. И. Вяземский и И. М. Кологривов. Примечательно, что приблизительно к 1715 г. Петр I окончательно проникся идеей разделения общего и специального управления, начав проработку
коллежской отраслевой системы. Как бы там ни было, но деятельность вятских
ландратов не изменила общей ситуации в губернии. Ландратура в Сибири не
состоялась даже в тех формах, в каких она существовала в губерниях европейской части страны, тоже далеких от законодательного образца.
Эпизод с устройством ландратского управления на Вятке, как и многие
другие аналогичные эпизоды, примечателен прежде всего тем, что он наглядно
показывает механизмы адаптации «воображаемого» идеального государства
Петра Великого к реалиям ресурсных возможностей и практики административного управления России. Новые принципы государственного устройства,
к которым постепенно в течение XVIII столетия шла страна, рождались не
только в поучительных письмах европейских мыслителей, адресованных царю,
или на страницах обширных трактатов его прожектеров. «Регулярная» империя, построенная в век Просвещения, несла в себе и рациональные идеи камерализма, и практицизм допетровской традиции администрирования, являя н о -
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Д. А. Редин. Сибирская ландратура в истории реформ Петра I
47
в о е к а ч е с т в о о р г а н и з а ц и и , н а ц и о н а л ь н ы й в а р и а н т l’etat
modern. В каких пропорциях происходило это взаимовлияние — вот вопрос,
который требует длительных и титанических усилий по изучению организации
государственного аппарата не через призму эволюции административных норм,
а посредством историографического освоения богатейшего наследия канцелярского документооборота. В противном случае нам едва ли удастся выйти из
тупика малопродуктивных на сегодняшний день рассуждений в духе славянофильско-западнических дебатов.
Акишин М. О. Полицейское государство и сибирское общество : Эпоха Петра Великого.
Новосибирск, 1996.
Акишин М. О. Российский абсолютизм и управление Сибири XVIII века: структура и
состав государственного аппарата. М. ; Новосибирск, 2003.
Богословский М. М. Исследования по истории местного управления при Петре Великом // ЖМНП. 1903. Ч. CCCXXXIX.
Богословский М. М. Земское самоуправление на Русском Севере в XVII в. Т. 1. М.,
1909.
Богословский М. М. Исследования по истории местного управления при Петре Великом // Российский XVIII век. Кн. 1 / отв. ред С. О. Шмидт ; сост., подгот. текста, примеч.
А. В. Мельникова. М., 2008.
Вершинин Е. В. Воеводское управление на Урале в XVII в. // Эволюция административного устройства и управления в России: историческая ретроспектива и современность.
Екатеринбург, 2001.
ГАТО. Ф. И-47.
Государственность России (конец XV в. — февраль 1917 г.) : словарь-справочник. М.,
2001. Кн. 3.
ДПС. Т. 4. Кн. 1.
Захаров А. В. Государев двор Петра I : публикация и исследование массовых источников разрядного делопроизводства. Челябинск, 2009.
Кабузан В. М. Народы России в XVIII веке. Численность и этнический состав. М., 1990.
ПСЗ. Т. 4. № 2305; Т. 5. № 2673, 2762, 2879, 2964.
ПСИ. Т. 2. Док. 5.
Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI—XVII вв.
Опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время. 5-е изд. М.,
1995.
РГАДА. Ф. 214, 248, 973, 1113.
Редин Д. А. Сибирские ландраты, 1714—1720 гг. : (материалы к исследованию) // Петровское время в лицах — 2005 : материалы науч. конф. СПб., 2005.
Редин Д. А. Транспортные коммуникации Урала и Западной Сибири XVIII в. как элемент системы управления (постановка вопроса и проблема источников) // Три столетия
академических исследований Югры: от Миллера до Штейница : материалы междунар. симпозиума : в 2 ч. Ч. 1 : Академические исследования Северо-Западной Сибири в XVIII в.:
история организации и научное наследие. Екатеринбург, 2006.
Редин Д. А. Административные структуры и бюрократия Урала в эпоху Петровских
реформ (западные уезды Сибирской губернии в 1711—1727 гг.). Екатеринбург, 2007.
Татищев В. Н. Напомнение на присланное росписание высоких и нижних государственных и земских правительств // Татищев В. Н. Избр. тр. по географии России. М., 1950.
Статья поступила в редакцию 05.09.2012 г.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
48
ИСТОРИЯ
УДК 94(470)“14/15” + 347.962(09) + 349.4(09)
У. Е. Головачева
ДОЛЖНОСТНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ И ПОЛНОМОЧИЯ СУДЕЙ
ПО ЗЕМЕЛЬНЫМ ДЕЛАМ В РУССКОМ ГОСУДАРСТВЕ
(XV — СЕРЕДИНА XVI в.)
На основе законодательных и актовых источников проводится реконструкция персонального состава и должностного положения судей по земельным делам Русского государства XV — середины XVI в. Рассматриваются изменения полномочий
различных категорий судей в контексте развития централизации и эволюции органов власти.
К л ю ч е в ы е с л о в а: судьи по земельным делам; судопроизводство; история государственных учреждений; Русское государство XV—XVI вв.; социальная история;
просопография.
При изучении истории государственного управления все большее применение получают п р о с о п о г р а ф и ч е с к и е м е т о д ы. Эта тенденция затронула и исследования по проблеме реконструкции истории органов власти в XV —
начале XVI в. В последние 20 лет в свет вышли работы, посвященные персональному составу наместников и волостелей в первой половине XVI в. [см.:
Пашкова], дьяческому аппарату в XV — начале XVI в. [см.: Алексеев, 1998,
с. 159—272] и в период Смуты [см.: Лисейцев], был реконструирован состав и
численность государева двора при Борисе Годунове [Павлов], наконец, просопографический метод помог приблизиться к решению дискуссионного вопроса
о персональном составе Семибоярщины [см.: Ананьев, 2005; 2007].
Очевидно, что обращение к истории органов государственной власти с использованием просопографических методов во многом обогащает представления историков об эволюции государственного аппарата Русского государства
XV — начала XVI в. Ярким примером может служить рассмотрение эволюции
судопроизводственной деятельности в средневековом Русском государстве в контексте изучения должностного положения, персонального состава и полномочий судей по земельным делам.
Основой экономики средневекового феодального общества является земля.
Именно качество и количество продуктов земельной обработки являются условием, определяющим уровень жизни населения, процессы экономического,
социального и государственного развития. Поэтому обращение к конфликтам
по поводу прав владения и использования земли помогает выявить противоречия интересов различных социальных групп внутри феодального общества.
В условиях низкого уровня развития товарно-денежных отношений в феодальном обществе земля была формой обеспечения своего рода жалованья государственным служащим. Таким образом, возникает четкая взаимосвязь между
процессами трансформации форм земельной собственности и формированием
и развитием институтов управления единым Русским централизованным государством. Именно поэтому изучение судопроизводственной деятельности по
© Головачева У. Е., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
У. Е. Головачева. Суды по земельным делам в Русском государстве XV–XVI вв.
49
земельным делам в Русском государстве XV — середины XVI в. представляется актуальным для выявления закономерностей развития государственного управления в этот период.
Было бы неверным утверждать, что судопроизводственная деятельность XV—
XVI вв. плохо изучена: к истории суда в средневековой России историки обращаются еще со второй половины XIX в. [см.: Дмитриев, с. 6—167; Владимирский-Буданов, с. 598—604], но для дореволюционной историографии было
характерно внимание к нормативно-правовому регулированию деятельности
судей. Материалы конкретных судебных разбирательств привлекались ими отрывочно и по большей части иллюстративно. В советской и современной российской историографии история суда не является самостоятельным предметом
исследования и рассматривается в контексте истории государственных учреждений либо в рамках эволюции системы землевладения. Так, например, Н. Е. Носов акцентировал внимание на обязанности городовых приказчиков по разбирательству земельных дел в городе и анализировал уголовное судопроизводство
губных старост, опираясь на подробное изучение механизмов выдачи первых
губных грамот [см.: Носов, с. 191]. Право писцов разбирать земельные споры
при проведении писцового описания отмечал В. Б. Кобрин; способы взаимодействии наместников и волостелей с другими органами местного управления
в процессе реализации права суда анализируются в работе Т. И. Пашковой
[см.: Кобрин, с. 167; Пашкова, с. 115]. П. В. Чеченков, изучая систему управления нижегородскими территориями в XIV—XVI вв., отмечает наличие судебных полномочий у войсковых воевод уже к середине XVI в., еще до начала
широкого распространения воеводской системы на территорию всей страны
[см.: Чеченков, с. 112]; на наличие судопроизводственных функций у дьяков
указывает Ю. Г. Алексеев [1998, с. 230]; участие детей боярских и княжеских
слуг в судопроизводственной деятельности на уровне первичного разбирательства и исполнения судебных решений как одну из разновидностей службы
выделяет И. Б. Михайлова [Михайлова, с. 52, 468].
К материалам конкретных судебных разбирательств обращались А. И. Копанев, Ю. Г. Алексеев и Н. Н. Покровский в процессе изучения истории землевладения и феодальных отношений в конкретных уездах Русского государства [см.:
Копанев, с. 123; Алексеев, 1966, с. 27—29; Покровский, с. 125]. Так, Н. Н. Покровским был отмечен значительный информационный потенциал материалов
судопроизводства о земле для реконструкции процесса перехода черных земель
в монастырские вотчины [Покровский, с. 20—46]. Наконец, С. М. Каштанов, проанализировав ряд земельных дел конца XV в. с целью выявления подсудности
той или иной территории наследникам Ивана III, проследил развитие династического кризиса в этот период [см.: Каштанов, 1967, с. 21—69].
В последнее десятилетие среди исследователей впервые за долгое время
появился интерес и к процедурным моментам организации суда. Так, например, Ю. Г. Алексеев на основе анализа установлений Судебника 1497 г. [Алексеев, 2001] и вслед за ним К. В. Петров, базирующий свои выводы на судопроизводственных документах [Петров, 2006; 2008], высказали ряд ценных замечаний о ходе судебного процесса в конце XV — первой половине XVI в.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
50
ИСТОРИЯ
Отмеченная выше особенность историографической ситуации — неразрывная связь исследования истории суда и истории государственных учреждений
в XV—XVI вв. — имеет документальную основу: Судебник 1497 г., а затем и
Судебник 1550 г. в качестве основной судопроизводственной инстанции определяют суд местных администраторов — наместников и волостелей [см.: Российское законодательство, т. 2, с. 59, 109, 112]. Постепенное появление института губных старост, ведавших уголовным судопроизводством начиная с 1539 г.,
в Судебнике 1550 г. обозначается лишь краткой оговоркой: «а старостам губным опричь ведомых разбойников у наместников не вступатись ни во что»
[Там же, с. 108]. Объективно существовавшая в XV—XVI вв. ситуация неразделенности административной и судопроизводственной деятельности совершенно обоснованно определяет и ракурс исторических исследований.
Параллельно с судом наместников и волостелей в Судебнике 1497 г. существует и суд бояр и окольничих [Там же, с. 54], который в Судебнике 1550 г.
развивается до ведомственного принципа организации боярского суда в рамках
приказной системы [Там же, с. 98]. Таким образом, исходя из законодательства
складывается двойственная ситуация, когда судом занимаются и местные администраторы, и представители верхушки управленческой системы. Кажущаяся многочисленность должностных лиц и местных администраторов, занятых
в судопроизводстве, вызывает совершенно обоснованные предположения о том,
что число их может быть увеличено при обращении к материалам конкретных
судебных разбирательств, а судоустройство в Русском государстве до окончательного складывания приказно-воеводской системы управления в целом носило хаотический характер. Поэтому, как представляется, рассмотрение особенностей должностного положения и персонального состава судей по земельным
делам может способствовать, с одной стороны, выявлению новых категорий
должностных лиц, занятых в судебной деятельности, а с другой, пониманию
закономерностей функционирования и взаимодействия судебных инстанций
местного и центрального уровней.
Необходимыми в данном случае являются замечания понятийного характера, которые связаны с применимостью и смыслом термина «судья» в юридических реалиях XV — середины XVI в. Ситуация неразделенности административного управления и суда, выразившаяся в законодательных установлениях
о суде наместников и волостелей и суде бояр, вызывает обоснованные предположения о том, что участие в судопроизводственной деятельности является
реализацией должностных полномочий. В связи с этим логичным кажется утверждение о том, что большинство судей являются должностными лицами и тем
или иным образом включены в управленческую деятельность. Однако имеющаяся источниковая база (документы 236 судов о земле) и выявленная на ее
основе совокупность судей (206 человек в период с 1416 по 1565 г.) могут
поставить это утверждение под сомнение: об административной деятельности
значительной части судей по земельным делам, занимавшихся разбирательством дела по существу — «став на спорной земле» — в источниках не обнаруживается никаких сведений. Таким образом, получается, что разбирательством
земельного дела по существу могли заниматься как должностные лица, непре-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
У. Е. Головачева. Суды по земельным делам в Русском государстве XV–XVI вв.
51
рывно находящиеся на государевой службе и осуществляющие административно-судебно-фискальную деятельность, так и люди, получившие предписание о судопроизводственной деятельности со стороны органов государственной власти или должностных лиц. Исходя из этого предпочтительнее применительно к юридическим реалиям XV — середины XVI в. под судьей понимать
не конкретную должность, а л ю б о г о ч е л о в е к а, занимающегося реализацией полномочий судьи в данном конкретном случае. На основе изучения персонального состава судей по земельным делам представляется возможным выделить ряд критериев, которые учитывались при поручении судебных функций. Потенциальный судья должен был быть грамотен и осведомлен о сложившихся традициях суда. Важным было и наличие минимального опыта работы
вроде участия в разъездах и межеваниях. В полномочия судьи следует включать проведение разбирательства судебного дела по существу, подготовку судопроизводственной документации (судного списка и списка для доклада), а также составление окончательного документа по делу — правой или бессудной
грамоты.
Несколько нелогичным в таком определении судьи выглядит отсутствие
вынесения судебного решения в качестве одного из его полномочий. Как кажется, именно этот компонент в полномочиях не является обязательным. Появление в тексте Судебника 1497 г. двух категорий местных администраторов — наместников с правом боярского суда на данной в кормление территории и наместников, держащих кормление без подобного права и поэтому обязанных передавать разбираемые ими дела на доклад великому князю или его
боярину для вынесения окончательного решения по делу [Российское законодательство, т. 2, с. 56, 59], снимает отмеченное выше противоречие и дает твердые основания предполагать, что в Русском государстве XV — середины XVI в.
могли существовать и судьи, которые были обязаны проводить разбирательство земельных конфликтов, но при этом не имели права вынесения окончательного решения по делу. В рамках данной работы в качестве судей будут
рассматриваться как лица, выносившие самостоятельно решение по земельному делу, так и лица, передававшие его на доклад.
Процедура доклада описана в законодательных источниках довольно расплывчато: в Судебниках присутствует лишь четкое определение пошлин, которые должны были взиматься с проигравшей стороны при разрешении дела на
докладе, а также уже упоминавшееся выше предписание об обязательном предоставлении дела на доклад великому князю (позднее царю) или его боярину
наместником, держащим кормление без права боярского суда [Там же, с. 56, 57,
103]. Актовые источники — материалы конкретных судебных разбирательств
о земле — значительно уточняют представление о процедуре доклада. Сама
процедура заключалась в представлении судьей документа, в котором фиксировался процесс разбирательства дела по существу, вышестоящим должностным лицам для вынесения приговора. В ряде случаев доклад происходил в присутствии обоих истцов [АСЭИ, т. 1, № 168, 397, 604, 607; т. 2, № 414]. Истцы
в процессе доклада могли предъявить документальные доказательства своих
прав на землю, которые они не могли или не считали нужным представить
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
52
ИСТОРИЯ
судье, разбиравшему дело по существу — «став на спорной земле» [АСЭИ, т. 1,
№ 326, 635, 658, т. 3, № 48, 250]. Реализацией решения занимался судья, разбиравший дело, либо иное должностное лицо по его ??оручению.
В ходе исследования судопроизводственной деятельности в Русском государстве XV—XVI вв. было проанализировано 236 документов по тяжбам о земле в форме правых грамот, судных и докладных списков, бессудных грамот,
включений текстов судопроизводственных документов в позднейшие источники. Исследованные источники представляют собой самостоятельные документы либо включены в тексты монастырских копийных книг и в документы Поместного приказа. Большая часть изученных документов по земельным тяжбам
опубликована, однако для формирования репрезентативной источниковой базы
использовались и архивные материалы. Проанализированные судопроизводственные документы по тяжбам о земле представляют собой естественную
выборку. В то же время выявленная источниковая совокупность является репрезентативной и достаточной в рамках изучения развития организации суда,
полномочий судей и динамики судебных разбирательств по тяжбам о земле.
236 изученных судопроизводственных документов позволяют реконструировать персональный состав судей по земельным делам и на основе этого сделать
выводы об их должностном положении и полномочиях, а также отражают изменения в составе истцов и ответчиков и в самой организации суда, что является отражением трансформации различных видов земельной собственности
и эволюционных изменений судопроизводственной деятельности.
Анализ совокупности источников, отражающих тяжбы о земле в Русском
государстве XV — середины XVI в. (236 судопроизводственных документов),
позволяет отметить, что динамика судебных споров по земельным делам в этот
период не отличается стабильностью: иногда ее интенсивность увеличивается,
иногда, наоборот, снижается. Как представляется, частотность разбирательств,
с одной стороны, напрямую связана с развитием феодального землевладения,
а с другой — определяется мероприятиями в области земельной и административной политики. От периода с начала XV в. и до середины XV в. сохранилось
очень мало документов судов о земле. В качестве объяснения этого факта укажем на две причины. Во-первых, в этот период еще происходит складывание
практики документирования судопроизводственной деятельности, и, вероятно,
не каждое судебное разбирательство сопровождалось составлением судопроизводственных документов. Во-вторых, логика развития феодальной системы в русских землях такова, что именно в этот период происходит формирование крупных земельных вотчин как путем пожалования, так и через захваты владений
крестьянских общин и мелких земельных собственников. Однако решение возникающих земельных противоречий оказывается отложенным на неопределенный срок в связи с нестабильной внутриполитической обстановкой и идущей
феодальной войной 1425—1453 гг. В этой ситуации логично предположить, что
и самих судебных процессов о земле происходило не так много, как в последующие периоды. Таким образом, незначительное количество документов по тяжбам о земле начала — середины XV в. связано как с низкой интенсивностью
судопроизводственной деятельности по земельным делам в этот период, так и
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
У. Е. Головачева. Суды по земельным делам в Русском государстве XV–XVI вв.
53
с только что начавшимся процессом распространения практики документирования судопроизводственных отношений.
В следующий период (примерно с 1485 по 1505 г.) происходит значительный скачок интенсивности судебных разбирательств в связи с проведением
первого общерусского писцового описания 1497—1505 гг., которое по сути своей являлось ревизией всего земельного фонда. На этот период приходится чуть
менее половины (110 из 236) исследованных судебных документов. Сам характер описания толкал собственников на то, чтобы закрепить не всегда легальные приобретения земли путем признания прав владения через суд, либо, наоборот, суды рассматривались пострадавшей стороной как способ восстановления
нарушенных прав владения и использования. Установленный в ходе работ писцов
status quo повлек снижение количества судов о земле в 1505—1533 гг. Следующий скачок интенсивности, связанный с деятельностью писцов, приходится на
второе общерусское описание, происходившее в 1540—1544 гг., однако здесь
главной причиной обращения в суды было не стремление к фиксации земельных
захватов, а развитие поместной системы и раздача великокняжеской земли служилым: в период первого общерусского описания основная масса земельных
споров происходила между монастырями и общинными крестьянами, в то время
как в период начиная со второй половины 1510-х гг. в качестве активного участника судов о земле выступают мелкие земельные собственники. Эта тенденция
продолжается и в период самостоятельного правления Ивана IV.
Исходя из анализа должностного положения и персонального состава выявленной совокупности судей (как уже упоминалось, в 236 документах судов
о земле фиксируется 206 судей) можно выделить 6 основных групп должностных лиц, разбиравших земельные конфликты по существу, «став на спорной
земле». Все эти группы действовали не одномоментно, а постепенно сменяли
друг друга на протяжении XV — середины XVI в. Разными были полномочия
у судей, входивших в состав каждой из них. Наконец, социальное положение
судей из разных групп также отличались.
Самой многочисленной была группа судей, которые в документах судов
о земле фигурируют б е з у к а з а н и я и х д о л ж н о с т н о г о п о л о ж е н и я
и обозначаются просто словом «судья». Низкая частотность появления одного
и того же судьи в комплексе исследованных документов (значительная часть
из них фигурирует лишь один-два раза) наводит на мысль о том, что реализация функций по проведению такого разбирательства, как «став на спорной
земле», является результатом особого предписания со стороны вышестоящих
органов власти о суде одного или нескольких конкретных дел. В большинстве
случаев судьи этой категории передают дела на доклад вышестоящему должностному лицу для вынесения приговора [АРГ, № 40, 24; ОР РНБ, АI/17, л. 806—
812 об.], что дает основания предполагать ограниченность полномочий судей
этой категории. В период писцовых описаний деятельность этой категории
судей значительно интенсифицируется. Документы судов о земле показывают, что в период проведения описания судьи были подчинены главе писцовой комиссии, именно ему они передают дела на доклад [АСЭИ, т. 2, № 336;
АФЗХ-Симонов, № 3; АРГ, № 57]. Нередко они присутствуют и на суде
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
54
ИСТОРИЯ
писцов в качестве судных мужей [АСЭИ, т. 1, № 628, т. 2, № 309, 310, т. 3, № 223,
224, 478], однако не перемещаются из уезда в уезд вместе с писцовой комиссией. Такая «оседлость» наводит на мысль о том, что в социальном плане это
были мелкие местные землевладельцы либо представители местных оскудевших боярских и княжеских родов, в силу разных причин не включенные
в работу центрального управленческого аппарата. Судопроизводственная деятельность по особому предписанию либо в рамках писцовых комиссий была
одним из вариантов несения государевой службы для этой категории судей.
После окончания писцового описания судьи, работавшие в составе писцовых
комиссий, продолжали получать предписания о разбирательстве земельных
дел [Там же, т. 2, № 336, 338], что свидетельствует о важности приобретенного профессионального опыта. Служба в качестве судьи нередко стимулировала потомков к поступлению на административные должности. Дети и внуки
представителей этой категории судей фигурируют в источниках в качестве
разъедчиков, рассыльщиков указных грамот, сборщиков податей, губных старост, в редких случаях переходят на службу в центральный управленческий
аппарат в качестве дьяков и подьячих или занимают должности при государевом дворе.
Характерная особенность служебной деятельности этой категории судей —
работа на той территории, где они постоянно проживают и владеют земельным
имуществом, — создавала предпосылки для должностных злоупотреблений.
Являясь частью корпорации местных землевладельцев, судьи в процессе разбирательства земельных споров нередко оказывались втянуты в конфликт интересов, когда вынесение справедливого решения по делу могло негативно отразиться на отношениях судьи и проигравшей стороны. В ряде случаев это
приводило к волоките [Там же, № 338, 374] либо к принятию судьей неправосудного решения. Довольно стандартной была ситуация, когда судья выносил
неправосудное решение в пользу монастыря, в синодиках которого поминаются его предки [Там же, № 336]. Иногда судьи местного уровня шли на прямой
подлог служебных документов, выдавая правую грамоту (документ, фиксирующий решение суда и его реализацию), прямо противоречащую по смыслу
тому решению, которое было принято в результате доклада [Там же, № 337].
Наконец, известны случаи и прямой коррупции, когда судья выносил неправосудное решение в результате получения взятки. Так, например, в одном из
разбирательств конца XV в. между Симоновым монастырем и великокняжескими крестьянами по поводу земель двух запустевших деревень в Коломенском уезде крестьяне заявили, что судья, разбиравший дело ранее, вынес неправосудное решение в пользу монастыря, получив от старцев взятку: «а взял
у них господине от тое земли посула шубу кунью да 15 рублев денег», однако,
несмотря на это заявление, судья, повторно разбиравший дело, по совокупности представленных доказательств вынес решение вновь в пользу Симонова
монастыря [Там же, № 414].
Источники второй половины XV в. не содержат прямых свидетельств о наказании судей, принявших неправосудное решение или осуществивших подлог
документов: вероятнее всего, они просто более не привлекались к судопроиз-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
У. Е. Головачева. Суды по земельным делам в Русском государстве XV–XVI вв.
55
водственной деятельности после выявления подобных фактов, однако уже в первой половине XVI столетия в подобных случаях судьям назначается наказание
в виде возмещения материального ущерба, который был нанесен в результате
их действий [АГР, № 55]. Судьи могли и просто недобросовестно исполнять
свои служебные обязанности и отлынивать от разбирательства мелких земельных дел при проведении писцового описания, когда их деятельность интенсифицировалась: так, например, один из судей, работавших под началом писца во
время проведения первого общерусского описания рубежа XV—XVI вв. в Белозерском уезде, заявлял великокняжеским крестьянам на их просьбу о разбирательстве земельного дела, что ему «на ту землю ехати недосуг за государьскими делами великого князя» [АСЭИ, т. 2, № 310].
Вторая группа судей по земельным делам — это п и с ц ы. В социальном
плане писцы занимали более высокое положение, чем судьи предыдущей категории. Анализ персонального состава показывает, что писцы в основном происходят из боярских и княжеских родов, довольно рано перешедших на службу
к великим московским князьям. Очевидно, что проведение писцовых описаний
было невозможно без разбирательства земельных конфликтов. Масштаб и важность работы по ревизии земельного фонда нашли свое выражение в значительных судебных полномочиях писцов. Документы судов о земле показывают,
что писцы имели право самостоятельного вынесения судебного решения независимо от их места в феодальной иерархии и предыдущей службы [см.: АГР,
№ 64, 65; ОР РНБ, АI/16, л. 1111 об.—1112 об.; АСЭИ, т. 1, № 639]. Дела на
доклад писцы передавали либо только в самых сложных случаях, либо когда
для разрешения спора требовалось привлечение документов, хранившихся в великокняжеской казне [АСЭИ, т. 2, № 306, 309]. Некоторое сокращение полномочий писцов происходит во время второго общерусского описания 1540—
1544 гг.: в этот период они, по-видимому, утратили право самостоятельного
вынесения решения и были обязаны передавать дела для вынесения приговора
дворецким и казначеям [см.: АФЗХ-Симонов, № 63, 72]. Во второй половине
1540-х — начале 1550-х гг., после венчания на царство Ивана IV, когда проводится описание отдельных уездов Русского государства, писцы вновь приобретают право вынесения приговора по делу [см.: АЮБ, т. 1, разд. 52, № 6]. Исходя из этого можно предположить, что сокращение судебных полномочий писцов в конце 1530-х — первой половине 1540-х гг. являлось отражением происходившей верхушечной борьбы между боярскими группировками и стремлением поставить под свой контроль управленческий аппарат.
По мере усложнения и развития управленческой системы к судопроизводственной деятельности начинают привлекаться и профессиональные государственные служащие: п р и с т а в ы , д ь я к и и п о д ь я ч и е , г о р о д о в ы е
п р и к а з ч и к и и г у б н ы е с т а р о с т ы. Они образуют третью группу судей
по земельным делам. Приставы преимущественно действуют в качестве судей
в период до середины 1480-х гг. и обладают ограниченными судебными полномочиями, которые заключаются в проведении разбирательства дела по существу,
«став на спорной земле», подготовке судного списка и обязательной передаче
дела на доклад великому или удельному князю или великой княгине [см.: АСЭИ,
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
56
ИСТОРИЯ
т. 1, № 329, 479]. По мере развития системы управления их судопроизводственная деятельность прекращается — и они превращаются во вспомогательный судебный персонал.
Со времени первого писцового описания в судопроизводственную деятельность по земельным делам включаются дьяки и подьячие. Очевидно, что работа по проведению ревизии земельного фонда и составлению писцовых книг,
носивших характер кадастра, не могла происходить без участия высокопрофессиональных канцелярских служащих. Поэтому дьяки в качестве судей всегда
выступают в паре с писцами, и именно в такой ситуации они имеют право
вынесения приговора по делу [АФЗХ, ч. 1, № 309; АГР, № 51, 65]. В немногочисленных случаях они лишь выполняют разбирательство дела по существу
с последующей передачей его на доклад [см.: АСЭИ, т. 2, № 383, 481; АРГ,
№ 77]. Дьяки в качестве судей по земельным делам действуют на протяжении
всего изучаемого периода, однако никогда не приобретают права вынесения
приговора, за исключением тех случаев, когда судят в паре с писцом. Анализ
персонального состава и карьерного роста дьяков, работавших в составе писцовых комиссий и судивших дела о земле, демонстрирует ряд важных тенденций,
связанных с развитием специализации внутри государственного аппарата и
складыванием приказной системы: если дьяки второй половины XV — первой
четверти XVI в. после проведения писцового описания могли заниматься делопроизводством и в ведомствах иного профиля [см. об этом: Алексеев, 1998,
с. 264], то в более поздний период они не меняют сферы профессиональной
деятельности и на протяжении всей своей карьеры работают в органах государственной власти, связанных с учетом земельной собственности и регулированием поземельных отношений.
Начиная с 1530-х гг. в документах судов о земле начинают фигурировать
городовые приказчики и губные старосты. Городовые приказчики занимались
разбирательством земельных споров в том случае, если предметом тяжбы были
городские или прилегающие земли либо если в качестве одной из сторон спора
выступали посадские люди, подчиненные городовому приказчику [см.: АГР,
№ 71; ОР РНБ, АI/17, л. 806—812 об.]. Губные старосты выступали в качестве
судей по земельным делам в тех случаях, когда одна из сторон спора пыталась
разрешить земельный конфликт силовым способом, совершая наезд на земли
соседей, в ходе которого сжигала урожай и сено, грабила и избивала крестьян,
уводила скот [АГР, № 71]. В ситуации, когда земельный спор сопровождался
преступлением, участие губных старост, которым было поручено разбирательство уголовных дел, выглядит вполне оправданным. Во всех изученных случаях суда городовых приказчиков и губных старост дела передаются на доклад
царю или его боярину.
В историографии довольно хорошо изучено имущественное положение дьяков и подьячих, губных старост и городовых приказчиков. Историки в целом
сходятся во мнении, что все эти должностные лица принадлежали к слою с л у ж и л ы х з е м л е в л а д е л ь ц е в [см., например: Алексеев, 1998, с. 275—276;
Носов, с. 338]. Материалы судебных дел о земле и анализ персонального состава этой группы судей не опровергают ранее высказанной точки зрения.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
У. Е. Головачева. Суды по земельным делам в Русском государстве XV–XVI вв.
57
В тяжбах о земле в качестве судей участвовали и представители лично
зависимого населения Русского государства, которые составляют пятую группу судей. Речь в данном случае идет о т и у н а х великого князя и удельных
князей, великой княгини Марии Ярославны, наследников великого князя, наместников и писцов, которые преимущественно выполняли функции судей во
второй половине XV в. По своей деятельности они близки к приставам: так же,
как и последние, тиуны занимались разбирательством дела по существу, «став
на спорной земле», а затем передавали дела на доклад своему господину для
вынесения приговора [см.: АГР, № 45, 57; АСЭИ, т. 1, № 397, 557]. Судопроизводственная деятельность тиунов прекращается к началу XVI столетия.
В состав шестой группы судей по земельным делам, разбиравшим споры
«став на спорной земле», входят в ы с о к о п о с т а в л е н н ы е д о л ж н о с т н ы е л и ц а: наместники, бояре, дворецкие, казначеи, в одном случае — воевода. Судопроизводственная деятельность этих должностных лиц является отражением установлений Судебников 1497 и 1550 гг. о суде наместников, бояр
и окольничих. Однако в общей совокупности выявленных судей по земельным
делам XV — середины XVI в. число высокопоставленных судей, разбиравших
дела «став на спорной земле», достаточно мало. Наместники в качестве судей
по земельным делам фигурируют лишь в 5 случаях в документах, датированных периодом до 1505 г. [см.: АСЭИ, т. 2, № 250, т. 3, № 55, 250, 251] На
протяжении всего периода судами о землях занимались и члены боярской думы
[АЮБ, т. 1, разд. 52, № 4; АСЭИ, т. 2, № 496; АФЗХ, ч. 1, № 140]. Вероятнее
всего, особым предписанием великого князя боярину или окольничему предоставлялось право суда на определенной территории. С другой стороны, участие
в судах о земле бояр на местном уровне является реализацией нормы жалованных несудимых грамот о подсудности иммунитетной территории только великому князю или его боярину. С начала XVI в. в качестве судей по земельным
делам, которые разбирали тяжбы «став на спорной земле», все чаще упоминаются дворецкие и казначеи [АФЗХ, ч. 1, №3 09; АССЕМ, № 17; ОР РНБ, А I/17,
л. 166 об.—169]. В период регентства Елены Глинской и боярского правления
1533—1547 гг. высокопоставленные должностные лица практически не занимаются разбирательством земельных дел «став на спорной земле». С началом
самостоятельного правления Ивана IV роль казначеев и дворецких в судебных
разбирательствах о земле снова возрастает. В это же время фиксируется первый случай деятельности воеводы в качестве судьи, который разбирал земельный спор в Нижегородском уезде в 1555 г. [АГР, № 66], что может быть основанием предполагать право суда воевод над подчиненными им служилыми землевладельцами в условиях отсутствия других должностных лиц, обладавших
правом разбирательства земельных дел.
Важной представляется связь между разбирательствами земельных споров
высокопоставленными судьями и вынесением ими самостоятельного решения
либо передачей дела на доклад. Высокопоставленные судьи, фигурирующие
в источниках с указанием должности наместников, ни в одном случае не вынесли приговора по тем делам, которые они разбирали («став на спорной земле»), и все дела передали на доклад либо напрямую великому или удельному
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
58
ИСТОРИЯ
князю либо его боярину, который уже затем сам докладывал дело великому
князю, на основании доклада боярина выносилось решение. Иная ситуация
складывалась в тех случаях, когда разбирательствами о земле занимались люди,
входившие в состав боярской думы. Они в большинстве случаев сразу же выносили приговор по итогам разбирательства дела, «став на спорной земле»
[АФЗХ, ч. 1, № 140, 222; АСЭИ, т. 2 № 402, 410; АСЭИ, т. 3, № 35].
Наконец, особого внимания требуют те земельные споры, которые с самого
начала, минуя судей местного уровня, разбирал сам великий князь (позднее
царь), удельные князья и наследники великого князя. В этом качестве в документах судов о земле фигурируют удельные князья Дмитрий Юрьевич Шемяка [см.: Каштанов, 1970, № 6], Василий Ярославович Серпуховско-Боровский
[Там же, № 16], Михаил Андреевич Верейско-Белозерский [АСЭИ, т. 2, № 90,
167], Юрий Васильевич Дмитровский [Там же, № 387], Андрей Васильевич
Большой Углицкий [Там же, т. 1, № 447], великие князья московские Василий I
[Там же, т. 3, № 31] и Иван III [Там же, т. 2, № 381, 464], наследники
великокняжеского престола Иван Иванович Молодой [Там же, т. 1, № 521,
522] и Дмитрий Иванович Внук [Там же, т. 2, № 416], царь и великий князь
Иван IV [АТКМ, № 119; АРГ-АММС, № 75; АГР, № 74]. Участие представителей московского великокняжеского дома в разбирательстве земельных дел по
существу является отражением судебного иммунитета ряда территорий, оформленного в жалованных грамот. Общее число подобных разбирательств в изученной совокупности судебных документов невелико, а одной из сторон спора
в большинстве случаев выступают монастыри, которые при наличии жалованной грамоты были напрямую подсудны великому князю, минуя стадию судей
местного уровня.
Исследование состава, должностного положения и численности судейского
корпуса не может быть ограничено только лишь изучением судей, разбиравших земельные споры — «став на спорной земле». Чрезвычайно важным для
реконструкции полномочий судей по земельным делам представляется анализ
круга лиц, разбиравших дела на докладе. Среди 236 изученных судопроизводственных источников по тяжбам о земле процедура доклада упоминается в 155
документах, что позволяет выявить имена и должностной статус 27 высокопоставленных судей, разбиравших дела на докладе. Можно выделить три варианта рассмотрения земельной тяжбы на докладе: 1) дело на доклад получает
боярин, рассматривает его и принимает решение; 2) доклад принимает великий
или удельный князь, великая княгиня или наследник и сразу же выносят решение; 3) тяжбу на докладе рассматривает сначала боярин, который затем передает его великому или удельному князю, великой княгине или наследнику
для приговора. Рассмотрим деятельность и состав судей в этих трех конкретных случаях.
Анализ персонального состава судей, принимавших доклад и сразу же выносивших приговор без передачи его на рассмотрение великому или удельному
князю, дает основание предполагать, что право вынесения решения боярином
на докладе было свидетельством его и с к л ю ч и т е л ь н ы х п о л н о м о ч и й.
Все высокопоставленные судьи, принимавшие доклад по земельным делам и са-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
У. Е. Головачева. Суды по земельным делам в Русском государстве XV–XVI вв.
59
мостоятельно вынесшие решения, являлись членами боярской думы или были
особо приближены к государю [см.: АСЗ, т. 1, № 145, 146, 314; АСЭИ, т. 1,
№ 583, т. 2, № 411, 418].
Среди высокопоставленных судей, принимавших доклад, а затем передавших дело для приговора великому князю, в период до конца правления Ивана
III преобладают к н я ж а т а, перешедшие на службу к московскому великокняжескому дому и вошедшие в состав боярской думы [см.: АСЭИ, т. 1, № 651,
т. 2, № 285, т. 3, № 218]. При этом отчетливо видна связь с их родовыми
владениями: как правило, они разбирают земельные дела, происходящие с территории тех уездов, которые до включения в состав единого Русского государства были подвластны этой княжеской династии. Постепенно на смену им приходят к а з н а ч е и и д в о р е ц к и е, не всегда имевшие боярский чин и происходившие как из среды княжат, так и представлявшие старомосковские боярские роды [АССЕМ, № 3; АГР, № 26; АСЭИ, т. 3, № 218, 276]. В период
регентства Елены Глинской и боярского правления казначеи и дворецкие постоянно принимают доклады по земельным делам [АФЗХ-Симонов, № 63, 72;
АГР, № 49, 55]. В период правления Ивана IV подобный вариант развития
процедуры доклада упоминается крайне редко [см.: АССЕМ, № 91]. По сравнению с предыдущими представителями династии московских великих князей
Иван IV в большинстве случаев сам принимает доклад и выносит решение.
Наконец, третий вариант доклада — вынесение решения непосредственно
г о с у д а р е м. Документы судов о земле XV — середины XVI в. упоминают
о подобной судопроизводственной деятельности великих князей Ивана III [см.:
АСЭИ, т. 1 № 340, 557, 571] и Василия III [ОР РНБ, А I/17, л.166 об.—169;
АССЕМ, № 17, АРГ, № 194], царя и великого князя Ивана IV [АТКМ, № 119;
АРГ-АММС, № 75; АГР, № 66, 70, 71, 74; АСЗ, т. 1, № 277], наследников
великого князя Ивана III Ивана Ивановича Молодого [АСЭИ, т. 1, № 523, 524,
537], Дмитрия Ивановича Внука [АФЗХ, ч. 1, № 117, 259, 309] и Василия
Ивановича до начала его самостоятельного княжения [АСЭИ, т. 1, № 582, 628;
Маштафаров, № 10], великой княгини Марии Ярославны [АФЗХ, ч. 1, № 308;
АСЭИ, т. 1, № 397], удельных князей Михаила Александровича ВерейскоБелозерского [АСЭИ, т. 1, № 467; АСЭИ, т. 2, № 188; 358], Андрея Васильевича Большого Углицкого [АСЭИ, т. 1, № 447] и Юрия Ивановича Дмитровского [АРГ, № 77; ОР РНБ, А I/17, л. 890—893; АСЭИ, т. 3, № 173]. Все они
слушали доклад судьи, разбиравшего дело «став на спорной земле», и выносили решение. Необходимо отметить, что подобным образом доклад происходил
преимущественно в судах удельных князей либо в период самостоятельного
правления Ивана IV. Вероятнее всего в первом случае сыграл свою роль небольшой размер подсудной территории, который вел к незначительному числу
дел и, следовательно, делал возможным личное участие князя в судебных разбирательствах минуя доклад боярина, а во втором диктовалось стремлением
Ивана IV к неограниченной власти.
Подведем итоги. В результате исследования судопроизводственной деятельности, персонального состава, должностного положения и служебных полномочий
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
60
ИСТОРИЯ
судей по земельным делам в Русском государстве XV — середины XVI в. можно сделать следующие выводы. В условиях перехода от управления Русским
государством как вотчиной великих московских князей к централизованной
управленческой системе и в ситуации недостатка управленческих кадров судопроизводственная деятельность еще не приобрела характера самостоятельной
отрасли государственного управления. Во второй половине XV в. не существовало строго определенного круга должностных лиц, которым могла бы быть
поручена исключительно судопроизводственная деятельность по земельным
делам. По мере развития управленческой системы круг должностных лиц, разбиравших тяжбы по существу, значительно сужается. Уже к середине XVI в.
разбирательством тяжб «став на спорной земле» занимаются профессиональные
государственные служащие, полномочия которых напрямую связаны с учетом
земельного фонда и регулированием правовых отношений в области владения
землей. На уровне суда по земельным спорам на докладе происходят аналогичные изменения: право разбирательства дела на докладе, которым, по-видимому, обладал боярин по поручению великого князя либо княжата, вошедшие
в состав боярской думы и сохранившие право суда над населением своих бывших княжеств, постепенно изымается и сохраняется лишь у дворецких и казначеев, должностные полномочия которых также были напрямую связаны с административным управлением и судом на конкретных территориях. В сфере
участия великих князей в судебных разбирательствах происходит более сложная трансформация, которая выразилась в последовательной смене трех вариантов участия великого князя (позднее царя) в судебных тяжбах о земле. На
начальном этапе, когда владения московского великокняжеского дома не разрослись еще до значительных размеров, великие князья лично участвуют в судах о земле, проводя разбирательство дела по существу либо принимая доклад
судьи местного уровня и вынося приговор по делу. В период правления Ивана
III и Василия III частотность участия великих князей в принятии решения по
земельным спорам несколько снижается за счет увеличения судебных полномочий членов боярской думы, что может быть связано со значительным ростом количества земельных споров. В период малолетства Ивана IV по очевидным причинам происходит еще большее уменьшение участия великого князя
в судах о земле, однако после начала самостоятельного правления личное участие царя в разбирательстве земельных споров на уровне доклада резко возрастает, что является проявлением тенденции к самодержавной власти Ивана IV.
Таким образом, изменения, происходящие в составе судей по земельным
делам в Русском государстве XV — середины XVI в., их должностном положении и полномочиях, определяются стремлением московских государей к самодержавной власти, опорой которой является управленческой аппарат, и имеют
характер специализации должностных лиц и формирования четкого круга их
обязанностей, что является одним из аспектов идущего процесса становления
и развития унифицированной и централизованной системы управления единым Русским государством.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
У. Е. Головачева. Суды по земельным делам в Русском государстве XV–XVI вв.
61
АГР — Акты, относящиеся до гражданской расправы Древней России / собр. и изд.
А. Федотов-Чеховский. Киев, 1860. 407 с.
АЮБ — Акты, относящиеся до юридического быта Древней России / изд. Археографической комиссии ; под ред. Н. Калачева. СПб., 1857. Т. 1. 399 с.
АРГ — Акты Русского государства, 1505—1526 гг. М., 1975. 434 с.
АРГ-АММС — Акты Русского государства : архивы московских монастырей и соборов
XV — начала XVII в. М., 1998. 734 с.
АСЗ —Акты служилых землевладельцев XV — начала XVI в. М., 1997. Т. 1. 432 с.
АСЭИ — Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV —
начала XVI в. М., 1952—1964. Т. 1—3.
АССЕМ — Акты Суздальского Спасо-Евфимьева монастыря 1506—1608 гг. М., 1998. 640 с.
АТКМ — Акты Троицкого Калязина монастыря XVI века. М. ; СПб., 2007. 247 с.
АФЗХ — Акты феодального землевладения и хозяйства XIV—XVI веков. М., 1951.
Ч. 1. 401 с.
АФЗХ-Симонов — Акты феодального землевладения и хозяйства. Акты московского
Симонова монастыря (1506—1613). Л., 1983. 351 с.
Алексеев Ю. Г. Аграрная и социальная история Северо-Восточной Руси XV—XVI вв.
Переяславский уезд. М. ; Л., 1966. 266 с.
Алексеев Ю. Г. Судебник Ивана III. Традиция и реформа. СПб., 2001. 446 с.
Алексеев Ю. Г. У кормила Российского государства : очерк развития аппарата управления XIV — XV вв. СПб., 1998. 352 с.
Ананьев В. Г. Семибоярщина // Родина. 2005. № 11. С. 35—40.
Ананьев В. Г. Семибоярщина (1610—1612). Состав и политическая судьба : автореф.
дис. … канд. ист. наук. СПб., 2007. 21 с.
Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. Ростов-н/Д, 1995. 640 с.
Дмитриев Ф. История судебных инстанций и гражданского и апелляционного судопроизводства от Судебника до учреждения о губерниях. М., 1859. 589 с.
Каштанов С. М. Очерки русской дипломатики. М., 1970. 502 с.
Каштанов С. М. Социально-экономическая и политическая история России конца XV —
начала XVI в. М., 1967. 392 с.
Кобрин В. Б. Власть и собственность в Средневековой России. М., 1985. 278 с.
Копанев А. И. История землевладения Белозерского края XV—XVI веков. М. ; Л., 1951.
255 с.
Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства в эпоху Смуты. М. ; Тула,
2009. 792 с.
Маштафаров А. В. Вновь открытые монастырские акты XV — начала XVI в. // Русский
дипломатарий. М., 1998. Вып. 4. С. 36—52.
Михайлова И. Б. Служилые люди Северо-Восточной Руси в XIV — первой половине
XVI века. СПб., 2003. 640 с.
Носов Н. Е. Очерки по истории местного управления Русского государства первой
половины XVI века. М. ; Л., 1957. 408 с.
ОР РНБ. Ф. 573.
Павлов А. П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове (1584 —
1605). СПб., 1992. 278 с.
Пашкова Т. И. Местное управление в Русском государстве первой половины XVI века.
Наместники и волостели. М., 2000. 215 с.
Петров К. В. Процедура судебного «доклада» в русском праве XV — XVI вв. : к истории формирования судебных органов в России // Государство и общество в России XV —
начала XX в. : Сб. ст. памяти Н. Е. Носова. СПб., 2008. С. 106—115.
Петров К. В. Судебные дела об убийствах в Средневековой России (первая половина
XVI в.): процедуры и их правовые источники // Тр. каф. истории России с древнейших
времен до XX века. СПб., 2006. С. 509—537.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
62
ИСТОРИЯ
Покровский Н. Н. Актовые источники по истории черносошного землевладения в России XIV — начала XVI в. Новосибирск, 1973. 230 с.
Российское законодательство X—XX вв. : в 9 т. Т. 2 : Законодательство периода образования и укрепления Русского централизованного государства. М., 1985. 520 с.
Чеченков П. В. Нижегородский край в конце XIV — третьей четверти XVI в.: внутреннее устройство и система управления. Н. Новгород, 2004. 140 с.
Статья поступила в редакцию 01.06.2012 г.
УДК 325.111(470.34) + 325.111(470.53)
О. М. Семерикова
ПЕРЕСЕЛЕНЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ГОСУДАРСТВА
В ОБЛАСТИ МИГРАЦИИ КРЕСТЬЯН ЕВРОПЕЙСКОЙ
РОССИИ (ВЯТСКАЯ И ПЕРМСКАЯ ГУБЕРНИИ, 1906—1917)
Рассматриваются миграции крестьян Европейской России на территории уральских губерний и политика государства в этом вопросе. На основе документов локальных и центральных архивов выявлено, что миграции носили в основном официальный характер, что обусловило сосредоточение основной массы переселенцев
на территории Верхотурского и Орловского уездов (Верхотурский и Мурашинский
районы вселения). Установлено, что в связи с неудачным в сельскохозяйственном
отношении расположением районов их проживания (северные уезды) и неудовлетворительной деятельностью государственных структур, отвечавших за переселение,
значительную часть мигрантов представляли транзитные переселенцы на Урале.
К л ю ч е в ы е с л о в а: переселенческая политика; аграрная реформа; крестьянская
миграция; Вятская губерния; Пермская губерния.
В период аграрных преобразований уральские губернии являлись не только постоянными поставщиками желающих переселиться в Азиатскую Россию,
но и сами были районами приема мигрантов. Закон предусматривал два пути
обоснования на новом месте. Первый путь — это бесплатное зачисление участка
в специальном переселенческом районе и водворение на нем (Мурашинский
Орловского уезда и Пригородный, или Верхотурский). Для этих целей еще
в начале 1890-х гг. Вятским управлением земледелия и государственных имуществ было образовано 48 крупных переселенческих участков [см.: РГИА, ф. 391,
оп. 1, д. 996, л. 64]. Для их дальнейшего размежевания на отдельные земельные
душевые доли в Вятскую губернию в 1898 г. Министерством государственных
имуществ «для устройства и оценки оброчных статей и поселенческих участков были командированы 1 помощник производителя работ и 1 съемщик» [Краткий обзор, с. 2]. Но вплоть до начала XX в. оба района характеризовались
слабым процессом заселения. Так, в 1898 г. в Вятскую губернию переселилось
только 159 человек обоего пола [см.: Краткий статистический очерк, с. 87].
Ситуация изменилась в период реализации новой переселенческой политики.
Подготовительными мероприятиями, обеспечившими рост числа мигрантов,
© Семерикова О. М., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
О. М. Семерикова. Политика в области миграции крестьян (1906—1917)
63
явились создание учреждения, заведовавшего формированием и организацией
переселенческого земельного фонда (Временная партия для заготовления переселенческих участков в Вологодской, Пермской, Вятской, Костромской и
Олонецкой губерниях), а также строительство железнодорожных путей сообщения. В 1899 г. была открыта линия Пермь — Котлас, проходившая через
Орловский уезд (станция Мураши), а в 1904 г. в Верхотурском уезде в 5 верстах от уездного города начала действовать линия Богословской железной дороги (станция Верхотурье) [см.: Очерки истории, с. 96; Энциклопедия, с. 284].
Отметим, что особое место в планах правительства занимало Верхотурье, рассматривающееся как стратегический пункт русской культуры и православия
на Северном Урале. Именно этот факт во многом явился решающим в вопросах активного развертывания мероприятий организационного плана (налаживания работы переселенческих органов, информирования населения о возможности миграций в Верхотурский уезд, выдачи ходаческих свидетельств для
зачисления земельных долей) и повышения финансирования этого переселенческого района, что существенно увеличило прямые миграционные потоки в Пермскую губернию (см. карту территорий переселения).
Карта территорий переселения крестьян Европейской России
в Вятской и Пермской губерниях в 1906—1917 гг.:
1 — граница губернии; 2 — граница уезда; 3 — губернский город; 4 — уездный город;
5 — железнодорожная станция; 6 — специальные переселенческие районы; 7 — иные территории
переселения
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
64
ИСТОРИЯ
Второй путь переселения на Урал — покупка казенных, удельных и банковских (приобретенных Крестьянским поземельным банком у частных владельцев
и выставляемых на продажу) земель. Надо сказать, что лишь немногие переселенцы из других губерний смогли воспользоваться возможностью приобретения
земли в частную собственность, что объяснялось незначительным количеством
частных земельных угодий сельскохозяйственного назначения, выставляемых на
продажу, и преимущественным правом местного крестьянства на предлагаемые
к продаже казенные и удельные земли, а также медленным процессом передачи
последних в распоряжение Крестьянского поземельного банка и землеустроительных комиссий. В Пермском крае мигранты (в том числе из Вятской, Казанской, Подольской губерний) в основном приобретали земли в Красноуфимском
и Ирбитском уездах [см.: ГАПК, ф. 39, оп.1, д. 69, л.14; ГАСО, ф. 375, оп. 1,
д. 368, л. 2-71; ф. 435, оп. 1, д. 1269, л. 1-15; д. 1574, л. 49]. Некоторые из них,
несмотря на вложение при покупке собственных средств, в силу обстоятельств
не смогли окончательно водвориться на новом месте. Например, 15 января 1913 г.
в Красноуфимскую уездную землеустроительную комиссию поступило прошение от крестьянина Томской губернии, который вместе с женой и четырьмя
сыновьями с июля 1912 г. приехал «на житье» в этот уезд и «выторговал» в Крестьянском поземельном банке участок земли. Но в силу того, что «жить стало
положительно невозможно», он просил выдать «свидетельство по дешевому тарифу на проезд в Енисейскую губернию для приискания участка земли для
проживания» [ГАСО, ф. 375, оп. 1, д. 368, л. 5]. По нашему мнению, такая ситуация складывалась во многом из-за худшего качества земельных участков, предоставляемых для продажи крестьянам других губерний, что автоматически способствовало обратному оттоку переселенцев. Так, в 1911 г. Пермскую губернию
покинуло 288 переселенцев [см.: ГАКО, ф. 616, оп. 3, д. 248, л. 37].
Местами выхода большинства переселенцев в 1906—1917 гг. явились белорусские, прибалтийские территории (Лифляндия и Эстляндия) [см.: Там же,
ф. 773, оп. 1, д. 254, л. 15] и Смоленская губерния [см.: Кошко, с. 141]. Что
было вызвано фактором ландшафтной схожести района выхода и вселения.
В результате эти мигранты были наиболее подготовлены к жизни в труднодоступных лесных зонах. Согласно сведениям чиновников вологодско-пермской
переселенческой партии за 1907 г., «зачисление участков шло двумя путями:
ходоки белорусских губерний записывались преимущественно селениями, а Лифляндии и Эстляндии исключительно хуторами» [ГАКО, ф. 773, оп. 1, д. 254,
л. 15]. Поток переселенцев в основном направлялся в Верхотурский уезд. Хотя
и миграции в Вятскую губернию также имели тенденцию роста. Так, если по
данным Вятской казенной палаты в 1898 г. из других губерний было перечислено 159 чел. обоего пола [см.: Краткий статистический очерк, с. 87], то в 1907 г.
уже в 3,9 раз больше, например, число водворенных переселенцев в Вятскую
губернию составило [см.: ГАКО, ф. 574, оп. 2, д. 703, л. 102; д. 754, л. 102; д. 806,
л. 45; д. 852, л. 22; д. 888, л. 18; д. 937, л. 91]:
Год переселения
Количество чел.
1907
613
1908
506
1909
507
1910
477
1911
781
1913
945
Всего
3 829
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
О. М. Семерикова. Политика в области миграции крестьян (1906—1917)
65
Эти цифры свидетельствуют не только о росте числа переселенцев в период преобразований, но и о следовании общероссийским хронологическим тенденциям в передвижении крестьянских масс (в связи с ограничением ходачества в 1908—1910 гг. уменьшилось и количество переселенцев в 1910 г.). Следует иметь в виду, что в данные этой таблицы вошли все категории переселенцев (и те, кто покупал земли, и те, кто получал бесплатные казенные участки).
В Пригородный переселенческий район в 1906—1914 гг. только по данным
Челябинского и Сызранского регистрационных пунктов прибыло 3246 душ
обоего пола [см.: Итоги..., 1910, с. 66; 1916, с. 66]. По данным Пермской казенной палаты всего в 1907 г. в Верхотурском уезде было водворено 390 семей,
получивших 1124 душевые доли, или 18,5 тыс. десятин земли. На 1 января
1909 г. в данном уезде 146 переселенческих участков из числа прибывших образовали 14 сельских обществ с 503 дворами [см.: ГАСО, ф. 435, оп. 1, д. 1269,
л. 1—8, 11, 12, 15]. Всего в 1907—1914 гг. было водворено 2302 семьи, в 1915—
1916 гг. прибыло еще 5 семей. В 1912 г. переселенцев в Верхотурском уезде
числилось 16 071 обоего пола [см.: ГАПК, ф. 39, оп. 1, д. 69, л. 14]. Необходимо
выделить три этапа миграций в Пригородный район: 1) 1906—1910 гг. — высокие показатели миграций; 2) 1911—1913 гг. — спад переселенческого движения, вызванный уменьшением выдачи ходаческих свидетельств в эту местность
и ликвидацией переселенческого пункта ГУЗиЗ с передачей его функций в ведение местного земства и земским по крестьянским делам начальникам;
3) 1914 г. — новый рост числа ходоков и переселенцев.
Большинство мигрантов направлялись на Урал по государственным разрешениям. Так, официальное ходаческое движение в Пермскую губернию (согласно учету только тех мигрантов, которые прошли через Челябинский и Сызранский регистрационные пункты) составило в 1906—1914 гг. в среднем 91,2 % всего
количества ходоков. Тогда как ранее, в 1899—1905 гг., в среднем 58,3 % ходоков
воспользовались для проезда ходаческими свидетельствами (отметим, что учет
миграционного движения в Пермскую губернию Переселенческим управлением
ГУЗиЗ стал производиться только с 1899 г.). Доля официальных переселенцев
в Верхотурский край также была велика, причем эта особенность наблюдалась
и в более ранний период. Подсчитано, что в 1899—1905 гг. доля переселенцев
с проходными свидетельствами в среднем была 72 %, в 1906—1914 гг. — 85 %
[см.: Итоги, 1910, с. 66; 1916, с. 66]. Основной причиной преобладающей роли
официальных миграций явился недостаток собственных материальных средств
у переселенцев: по сведениям чиновников, большинство приезжих представляли
народ главным образом малоземельный, ощущавший недостаток денежных средств
[см.: ГАКО, ф. 773, оп. 1, д. 254, л. 15].
Природно-климатические, географические и организационные условия, с которыми столкнулись переселенцы в Верхотурском уезде, были сложными, особенно это касалось занятия сельским хозяйством на новых участках. Очевидцы
свидетельствовали о ситуации, в которой оказались мигранты в первые годы
первого десятилетия XX в. на севере Пермской губернии: «15 % предназначенной для переселенцев площади оказались совершенно непригодными в сельскохозяйственном отношении землями, а пригодная земля лежала не единым
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
66
ИСТОРИЯ
массивом, разбросана была в 161 участке площадью от 350 до 1300 дес. каждый. При восьмидесятинном наделе на мужскую душу на всей этой территории
можно было поселить не более 4500 семейств. Чистой и пригодной для немедленной обработки земли оказывалось немного, поэтому под пашню необходимо было освобождать из-под леса большое пространство. Между тем некоторые участки требовали особого напряжения сил и средств, так как были очень
сильно захламлены погорелым лесом и валежником. В то же время годного
для строительства леса и готовых покосов повсеместно не хватало, причем
последние находились преимущественно в лесных рединах и по суходолу и
также нуждались в расчистках; на гаревых участках покосы можно было производить раз в два года. При всем том, на некоторые участки надо было
добираться или узкими и часто болотистыми лесными тропами, или на лодке» [Переселение, с. 7]. Также для переселенцев насущными проблемами явились отсутствие дорог, церквей, мест для погребения [см.: ГАКО, ф. 773,
оп. 1, д. 254, л. 39].
Кроме трудностей, связанных с хозяйственным освоением новых участков
и устройством первоначального быта, поселенцам пришлось столкнуться с такой особенностью северной природы, как суровость климата, который даже
при максимальном напряжении сил землепашца не гарантировал хорошего
урожая. Губернатор И. Ф. Кошко в своих воспоминаниях писал: «Мне приходилось быть в переселенческих поселках в первой половине июня и видеть
поля картофеля, уничтоженные морозом. Такая же участь постигла и все огородные насаждения. А недозревание овса — явление совсем обычное». И далее:
«Его [переселенца] тяжкий труд принесет плоды из 10 раз на хороший конец
в 3—4 случаях, причем такая удача все-таки не в состоянии обеспечить человеку существование в течение всего года» [Кошко, с. 141].
Согласно сведениям И. Ф. Кошко, Переселенческое управление впоследствии отчасти признало, что направление переселенцев в Верхотурский уезд
для существования земледельческим трудом было сплошной ошибкой и впоследствии это стало причиной закрытия здесь пункта приема переселенцев
ГУЗиЗ. Поводом послужили и действия мигрантов по прибытии в места вселения: «Многие переселенцы, являясь сюда, первым делом сводили леса, продавая их то в город, то на железную дорогу, то заводам. Делается это якобы под
флагом расчистки под пашню. Но когда лес уничтожен и деньги за него получены, участок бросался на произвол судьбы, а переселенец уходил куда-либо
дальше искать или лучших условий жизни, или новой случайной наживы. Такие проделки были так часты, так обычны, что переселенческие учреждения
губернии принуждены были, наконец, прибегнуть к мере, законность которой
являлась очень сомнительной. Они разрешали переселенцам продавать лес на
сторону при том непременном условии, чтобы причитающиеся за него деньги
вносились в казначейство в депозит переселенческого пункта и составляли бы
собою запасной мирской капитал поселка, расходуемый на общих для таких
капиталов основаниях по приговорам всего поселка. Я [И. Ф. Кошко] сомневаюсь в законности этой меры… но в целесообразности такой меры… отказать
нельзя» [Там же, с. 141—142].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
О. М. Семерикова. Политика в области миграции крестьян (1906—1917)
67
В результате того, что Верхотурский край рассматривался частью мигрантов как временное место проживания (в дальнейшем они направлялись в Азиатскую Россию), обратный отток мигрантов на прежнюю родину был незначителен. Так, в 1906—1914 гг. в среднем обратный отток мигрантов составил
12,5 % [см.: Итоги..., 1910, с. 66—67; 1916, с. 66—67]. Тем не менее некоторая
доля переселенцев все-таки осталась на Урале и внесла свой вклад в экономическое развитие региона.
Государственная поддержка переселенцев на территории Вятской и Пермской губерний была разнообразной. Прежде всего она была представлена деятельностью чиновников и вольнонаемных служащих Вологодско-Пермской землеотводной партии, которые осуществляли зачисление земельных долей за ходоками, отвод и размежевание земельных участков для вновь создаваемых селений и отдельных дворов («хуторов») переселенцев, строительство необходимой инфраструктуры (в основном грунтовых дорог, так как весь переселенческий фонд числился в разряде лесов [см.: ГАПК, ф. 39, оп. 1, д. 69, л. 14]).
За счет государства проводилось обследование района с целью изыскания дополнительного сенокосного фонда для новых поселенцев, осуществлялись всевозможные мелиоративные мероприятия (осушение болот, улучшение качества лугов) и пр. [см.: ГАКО, ф. 773, оп. 1, д. 254, л. 8]. К числу мероприятий
переселенческого пункта в г. Верхотурье следует отнести и строительство больницы в 1908 г. (приемного покоя, больничных бараков и других строений) для
переселенцев на земельном участке «от двух до трех десятин… ниже г. Верхотурья», полученном бесплатно от Верхотурского городского общественного
управления [см.: ГАПК, ф. 39, оп. 1, д. 69, л. 6], а также устройство для новых
поселенцев общественных работ [см.: Урал..., с. 19].
В процессе реализации действий, направленных на упрощение адаптации
мигрантов на Урале, чиновники испытывали сложности в кадровом обеспечении, что выражалось в постоянной текучести кадров. Последнее было обусловлено суровостью климата, сложностью географического рельефа местности (что
затрудняло работу межевых чинов), неопытностью технического персонала,
недостатком рабочих [см.: ГАКО, ф. 773, оп. 1, д. 254, л. 9]. Это влияло на
качество и объем выполненных работ и сказывалось на формировании неблагоприятного впечатления у части вновь прибывших поселенцев о перспективах жизни в уральском крае.
Материальная помощь со стороны государства, оказываемая непосредственно
семьям мигрантов, была как в натуральной, так и в денежной форме. Чаще
всего в первый год проживания на новом месте переселенцам предоставлялся
на безвозмездной основе семенной материал, а также осуществлялась льготная
продажа или выдача во временное пользование сельскохозяйственных машин,
орудий и иного инвентаря [см.: Там же, оп. 2, д. 1432, л. 78]. Некоторая часть
поселенцев воспользовалась правом на получение «домообзаводной» ссуды.
Данный беспроцентный государственный кредит предоставлялся на 15 лет (при
этом первые 5 лет были льготными) в размере «действительно выясненной
потребности, но не свыше 165 руб. на семью» [см.: Наказ, ст. 53]. Согласно
ст. 1 Закона от 5 июля 1912 г. эта ссуда могла быть получена в течение 3 лет
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
68
ИСТОРИЯ
с момента водворения. Чаще всего большинство мигрантов получали ее по ходатайству в течение двух лет по водворении. Размер ссуды был различен и
зависел от времени и места ее получения. Так, в Пригородном районе в 1908 г.
она в среднем составляла 41 руб. на одну семью, в 1909 г. — 67 рублей [см.:
Сидельников, с. 247]. В 1912—1914 гг. ее размер увеличился и составлял в среднем от 50 до 100 руб. на одно хозяйство. Например, в 1914 г. в Мурашинском
переселенческом районе такая ссуда была выдана 95 переселенцам: общая сумма составила 5707 руб., т. е. в среднем 60 руб. на каждый двор. Нужно отметить, что не все желающие переселенцы смогли воспользоваться этой помощью государства. Так, в 1914 г. в этом же районе водворения некоторые прошения на «домообзаводную» ссуду были отклонены «по причине отсутствия
наличного кредита и истекшего 3-летного срока давности с момента водворения» [ГАКО, ф. 773, оп. 2, д. 101, л. 6]. В контексте данного вопроса добавим,
что ссуду могли получить и местные малоземельные крестьяне, принявшие
решение о переселении в специальный район с целью получения в бессрочное
наследственное владение казенного участка земли. Но для них существовало
одно рациональное ограничение, состоящее в следующем: если выяснялось,
что они на момент прошения не переехали на новое место жительства, а производили сельскохозяйственное освоение участка «находом со старины» (вариант «заимки»), то в выдаче ссуды им отказывалось [см.: Там же, д. 103, л. 10].
Согласно Временным правилам от 15 июня 1902 г., ставшим впоследствии
высочайше утвержденным Законом от 19 апреля 1909 г. «О порядке выдачи
ссуды…», по ходатайствам от переселенческих сельских обществ, селений и товариществ крестьян-домохозяев можно было воспользоваться еще одним льготным государственным кредитом — ссудами «на общеполезные надобности переселенцев». Последние должны были быть направлены на: а) строительство обводнительных и осушительных сооружений (колодцы, запруды, плотины и канавы); б) для дорожных сооружений (дороги, гати, мосты и переправы); в) на
постройку общественных зданий (школы, зернохранилища, волостные и сельские правления, православные церкви, христианские молитвенные дома и дома
для причтов); г) на пожарную охрану сельских строений (пожарные машины
и инструменты); д) на сельскохозяйственные предприятия (мельницы, кирпичные заводы и пр.); е) на внутринадельное межевание. Причем по ходатайству
и за поручительством обществ и товариществ разрешались ссуды на общеполезные предприятия и отдельным лицам. А на надобности, перечисленные в пунктах а, б, и в, могли быть выдаваемы с разрешения главноуправляющего землеустройством и земледелием и безвозвратные пособия [см.: Закон..., с. 80].
Рассмотрим общие данные по финансированию Вологодско-Пермской землеотводной партии на примере 1911 и 1913 гг. По смете на 1911 г. было предусмотрено 92 тыс. руб. на ссуды переселенцам и 1,9 тыс. руб. на агрономические
мероприятия. Под последними подразумевалось приобретение семян, сельскохозяйственных орудий, орудий и инвентаря для последующей льготной продажи переселенцам, бесплатная раздача семенного материала, покупка пособий и
периодики по сельскому хозяйству и пр. [см.: ГАКО, ф. 773, оп. 2, д. 1432, л. 37,
38]. По результатам года по первому пункту было «выписано в расход по ас-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
О. М. Семерикова. Политика в области миграции крестьян (1906—1917)
69
сигновкам 51 тыс. руб.», из которых «на домообзаводство — 49 тыс. руб., на
общеполезные надобности — 260 руб., на восстановление кредита — 1,8 тыс.
руб.» На агрономические мероприятия при ассигновании 1,9 тыс. руб. (хотя по
смете предполагалось 2,4 тыс. руб.) было израсходовано 1,2 тыс. руб. [см.: Там
же, л. 37, 79, 89]. В 1913 г. на ссуды и пособия переселенцам в первом полугодии по смете, составленной администрацией партии, предполагалось выдать
81 тыс. руб., в результате Переселенческим управлением было переведено 40 тыс.
руб. (кроме того, ранее было отпущено авансом 3,8 тыс. руб.) [см.: РГИА, ф. 391,
оп. 1, д. 996, л. 38]. Можно отметить несколько особенностей материального
обеспечения миграционных процессов. Это увеличение отпускаемых сумм на
помощь переселенцам, несмотря на существенное сокращение в 1911—1913 числа вновь прибывших поселенцев и при наличии тенденции по урезанию сметных
предположений центральной администрацией. Также, по 1911 г. представлен
факт присутствия на счетах партии к концу года неизрасходованных сумм по
статье «агрономические мероприятия». По нашему мнению, последнее обстоятельство объяснялось недостатком кадрового состава и, как следствие, тем, что
штатные чины не могли (а зачастую, может быть, и не сильно стремились) охватить в своей деятельности все запланированные мероприятия. Так, например,
чиновник партии И. Завадский в отчете за 1907 г. писал, что большую часть
времени у него в текущем году заняло зачисление земельных долей за ходоками,
водворение переселенцев и «дорожностроительное дело» в силу отсутствия опыта по постройке грунтовых дорог [см.: ГАКО, ф. 773, оп. 1, д. 254, л. 10].
Необходимо заметить, что в условиях недостаточной агрономической поддержки переселенцев со стороны государственных органов эту функцию частично взяло на себя местное земство и землеустроительные комиссии. Так, по
сведениям Оханской уездной землеустроительной комиссии, в 1909—1910 гг.
местным земством была принята на себя забота о переселенцах на проданных
Крестьянским банком участках из бывшего Сивинского имения Всеволжского.
Был приглашен агроном, который проводил ознакомление приезжих переселенцев с местными климатическими и сельскохозяйственными условиями, «чтобы избежать тех отрицательных результатов, которые получились в Сибири
при незнании приезжими местных условий». Для удобства переселенцев в центре района было открыто отделение сельскохозяйственного склада с продажей
товаров на льготных условиях. Переселенцы, купившие землю у банка на правах единоличных владельцев, под руководством агронома начали вводить в свои
хозяйства улучшения. С помощью агронома многими из их переселенцев была
«разбита земля и введен правильный севооборот». Благодаря предоставленному земством льготному отпуску семян клевера и тимофеевки с условием возврата семенами во второй год пользования стало быстро распространяться травосеяние. Так, в 1909 г. на эту цель земством было израсходовано 450 руб.,
в 1910 г. — 680 рублей. Как следствие, среди населения в последующие годы
существенно возросло стремление к улучшению породы скота, что было поддержано земством через приобретение на Сивинский случной пункт быка
«чистокровной ангельнской породы». С помощью земства единоличные владельцы
ознакомились и получили возможность приобретать машины — рядовые сеялки,
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
70
ИСТОРИЯ
жнейки, молотилки, использование которых способствовало своевременному
посеву и уборке урожая, что было необходимо при отсутствии свободных рабочих рук. Оказывалось содействие по выбору и введению травопольного севооборота и рекомендовалось девятиполье [см.: ГАПК, ф. 204, оп. 1, д. 99, л. 6].
Кроме того, пермские власти проявили участие в обсуждении вопроса о предоставлении возможности переселенцам воспользоваться государственным сельскохозяйственным льготным кредитованием. Так, летом 1913 г. в г. Перми состоялось заседание Особого агрономического совета во главе с губернатором
И. Ф. Кошко, на котором было принято постановление ходатайствовать перед
ГУЗиЗ о положительном решении данного вопроса (что было освещено в печати губернским агрономом В. Поносовым): «Ввиду того, что лица, воспользовавшиеся в полном размере ссудами на переселение, по правилам 16.06.1912 г.
не имеют права на получение иных ссуд, кроме ссуд на огнестойкое строительство, а между тем, по мнению совещания, ссуды на агрономические мероприятия являются для населения самыми производительными, решено просить
Департамент земледелия о разрешении выдачи ссуд на сельскохозяйственные
нужды и тем лицам, кои уже воспользовались ссудами в предельном размере»
[Агрономическая помощь, с. 6].
Местные власти на Урале, осознав необходимость своей помощи в адаптационном процессе переселенцев, не остались в стороне. При этом у них были
собственные интересы в поддержке переселенцев, одним из которых являлась
лучшая восприимчивость последних к различного рода новым мероприятиям
в сельском хозяйстве. Данное обстоятельство проистекало от того, что большинство мигрантов уже у себя на родине были знакомы с практикой многопольного севооборота (в том числе с посевом однолетних и многолетних трав)
и новой техникой [см.: Отчет..., 1909, с. 55]. В результате крестьяне-мигранты
становились активными сторонниками инициатив земства и землеустроительных комиссий, и их хозяйства выполняли своего рода показательную функцию
по внедрению усовершенствований в повседневную земледельческую практику
уральской деревни. Например, в Оханском уезде в 1908 г. общественное угловое травосеяние было введено у псковских и могилевских переселенцев на
площади в 1,4 раза больше, чем у местных крестьян [см.: Отчет..., 1908, с. 136].
Согласно сведениям правительственных агрономов, картофель очень быстро
привился в северной части Оханского уезда благодаря переселенцам Прибалтийского края [см.: Отчетные сведения, с. 230]. В северо-восточном районе
Верхотурского уезда, по отчету земского агронома, посевы картофеля на полях
впервые были произведены в 1912 г. в Караульской волости у переселенцев.
Также в этом районе Верхотурского уезда во многом за счет последних были
увеличены продажи сельскохозяйственной техники — плугов, железных борон,
сеялок. Если в 1912 г. было продано 22 сеялки, то весной 1913 г. — уже 50 [см.:
ГАСО, ф. 435, оп. 1, д. 1574, л. 49, 50].
Таким образом, благодаря деятельности правительства (организация особых государственных структур, прокладка железнодорожных линий, выдача
бесплатных ходаческих и переселенческих свидетельств) часть крестьян Европейской России приняла решение о переселении на Урал. Переселения носили
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
О. М. Семерикова. Политика в области миграции крестьян (1906—1917)
71
сельскохозяйственный характер, но, так как местами водворения основной части мигрантов были преимущественно северные территории с практически
полным отсутствием инфраструктуры, большая часть мигрантов стали лишь
транзитными переселенцами. Государственное финансирование переселенческих мероприятий было достаточным, но нехватка, неопытность и постоянная
ротация персонала снизили степень его освоения и адаптацию мигрантов. Попытки развития Верхотурья как стратегического пункта русской культуры
и православия на Северном Урале через увеличение населения по пути официальных миграций в обозначенный период не увенчались успехом. Тем не менее
опыт переселенцев и их инициативность способствовали росту прогрессивных
начал в сельском хозяйстве региона.
Агрономическая помощь в районах землеустройства Пермской губернии // Вестн. землеустройства Северного района. 1913. № 31, 11 авг. С. 6.
ГАПК. Ф. 39. Оп. 1. Д. 69; Ф. 204. Оп. 1. Д. 99.
ГАСО. Ф. 375. Оп. 1. Д. 368; Ф. 435. Оп. 1. Д. 1269, 1574.
ГАКО. Ф. 574. Оп. 2. Д. 703, 754, 806, 852, 888, 937; Ф. 616. Оп. 3. Д. 248; Ф. 773. Оп. 1.
Д. 254; Оп. 2. Д. 101, 103, 1432.
Закон о порядке выдачи ссуд на общеполезные надобности переселенцев 19 апреля
1909 г. // Сибирские переселения : док. и материалы. Вып. 1. Новосибирск, 2003. С. 80—82.
Итоги переселенческого движения за время с 1896 по 1909 г. (включительно) / сост.
Н. Турчанинов. СПб., 1910. 855 с.
Итоги переселенческого движения за время с 1910 по 1914 г. (включительно) / сост.
Н. Турчанинов. Пг., 1916. 81 с.
Кошко И. Ф. Воспоминания губернатора. Пермь (1911—1914) / сост. Н. Г. Павловский.
Екатеринбург, 2007. 384 с.
Краткий обзор деятельности Управления государственных имуществ Вятской губернии за 1898 г. // Памятная книжка Вят. губ. и календарь на 1900 год. Вятка, 1899. С. 2—5.
Краткий статистический очерк Вятской губернии за 1898 год // Памятная книжка Вят.
губ. и календарь на 1900 год. Вятка, 1899. С. 87—89.
Наказ землеустроительным комиссиям от 19 сентября 1906 г. [Электронный ресурс] //
Программа реформ П. А. Столыпина. Т. 2 : Документы и материалы. М., 2002. URL: http://
www.hrono.ru/libris/stolypin/stpn2_16.html#23 (дата обращения: 28.05.2012).
Отчетные сведения о деятельности землеустроительных комиссий Пермской губернии на 1 января 1915 года. Пермь, 1915. 337 с.
Отчет о работах земских специалистов по улучшению сельского хозяйства в Пермской
губернии за время с 1 апреля 1908 по 1 апреля 1909 года. Пермь, 1909. 283 с.
Отчет о работах земских специалистов по улучшению сельского хозяйства в Пермской
губернии за время с 1 апреля 1907 по 1 апреля 1908 года. Пермь, 1908. 460 с.
Очерки истории и культуры города Верхотурья и верхотурского края. Екатеринбург,
1998. 461 с.
Переселение в Верхотурский уезд Пермской губернии в 1906 году. СПб., 1905. 65 с.
РГИА. Ф. 391. Оп. 1. Д. 996.
Сидельников С. М. Аграрная политика самодержавия в период империализма. М., 1980.
286 с.
Урал: век двадцатый : Люди. События. Жизнь : очерки истории. Екатеринбург, 2000. 415 с.
Энциклопедия земли Вятской. Т.4 : История. Киров, 1995. 528 с.
Статья поступила в редакцию 08.06.2012 г.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
72
ИСТОРИЯ
УДК 314.52(571.12) + 347.626(571.12)
Л. В. Юнусова
ДИНАМИКА БРАЧНОСТИ НАСЕЛЕНИЯ СИБИРСКОГО ГОРОДА
ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX — НАЧАЛЕ XX в.
Рассматривается категория брачности населения в конкретном сибирском городе —
Тюмени. Полученные данные сравниваются с аналогичными результатами из других населенных пунктов. Анализируется динамика общего коэффициента брачности горожан, годовой цикл бракосочетаний, а также состав вступающих в брак по
возрастным группам и семейному положению
К л ю ч е в ы е с л о в а: Тюмень; динамика брачности; статистика.
В понятие брачности входит множество характеристик, но в более широком
смысле данный термин означает массовый п р о ц е с с ф о р м и р о в а н и я
б р а ч н ы х п а р с р е д и н а с е л е н и я [см.: Медков, с. 264]. Брачность включает в себя вступление в первый и повторный браки. В пореформенный период
для населения Российской империи была характерна традиция ранних и почти
всеобщих браков. На рубеже XIX—XX в. под влиянием демографической модернизации в стране началась ломка патриархальных устоев, затронувшая в том
числе и брачные отношения. Традиционная модель брачного поведения постепенно замещалась новой моделью, отличительными особенностями которой
являлось более позднее вступление в брак и увеличение числа людей, никогда
не заключавших брачные союзы [см.: Иванова].
Изучение брачности в отечественной исторической науке началось сравнительно недавно, лишь с середины XX в., для современного этапа характерно изучение брачного поведения не только всей совокупности населения в России, но и отдельных его групп, сословий, регионов. В последнее десятилетие
вышли работы, посвященные брачности сельского населения [см.: Морозов]
и городского населения Европейской России в конце XIX — начале XX в.
[см.: Араловец], семейно-брачных отношений жителей горнозаводского Урала в XVIII—XIX вв. [см.: Голикова]. Значительным исследованием стала работа Б. Н. Миронова, где анализировалось брачное поведение населения Российской империи, прежде всего крестьянства, в XVIII — начале XX в. [см.:
Миронов].
Среди сибирских исследователей следует прежде всего выделить В. А. Зверева, А. Н. Сагайдачного и Ю. М. Гончарова. Труды А. Н. Сагайдачного посвящены демографическим процессам в деревне Западной Сибири во второй половине XIX — начале XX в., в том числе и брачности сельского населения [см.:
Сагайдачный]. В. А. Зверев на основе данных первичных переписных листов,
опубликованных материалов Всеобщей переписи населения 1897 г. и других
источников достаточно обстоятельно изучил брачно-семейный строй крестьянства Сибири в пореформенный период и пришел к выводу, что в сибирской
деревне во второй половине XIX — начале XX в. происходил процесс перехода
к демографической модернизации [см.: Зверев, 1993]. К такому же заключению
© Юнусова Л. В., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Л. В. Юнусова. Брачность населения сибирского города в XIX—XX вв.
73
пришел барнаульский историк Ю. М. Гончаров относительно городского населения Сибири [см.: Гончаров, 2003].
Несмотря на значительную работу, проделанную в рассматриваемой области, изучение брачности сибирского населения продолжается. Предыдущие труды, за исключением исследования А. Н. Сагайдачного, характеризовались в основном анализом брачности всей совокупности сельских или городских жителей региона. Наконец, В. А. Зверев сделал попытку обобщить все сведения
и выявить общесибирские количественные показатели брачности [см.: Зверев,
2005].
В данной статье рассматриватеся брачность населения в одном конкретно
взятом сибирском городе, и полученные результаты сравниваются с полученными данными в других населенных пунктах и в целом по региону. Прежде
всего проанализируем динамику общего коэффициента брачности горожан,
рассмотрим годовой цикл бракосочетаний, а также состав вступающих в брак
по возрастным группам и семейному положению. Территориальные рамки ограничены г. Тюменью. Тюмень в конце XIX — начале XX в. считалась уездным
городом, но по численности и экономическому положению в значительной степени обгоняла губернский центр и являлась одним из крупнейших городов не
только Тобольской губернии, но и всей Западной Сибири.
В качестве источников были привлечены статистические материалы, которые публиковались центральными и местными органами власти. Это многочисленные «Обзоры Тобольской губернии», «Календари» и др. В «Обзорах» и
«Календарях» помещались данные, показывающие естественное движение населения городов и деревень губернии, в том числе сведения о количестве браков. Источником для данной публикации послужили также метрические книги
церквей Тюмени и метрические таблицы о населении города, сохранившиеся
в Тобольском архиве, в частности в фонде губернского статистического комитета. Метрические таблицы представляют собой обработанные и систематизированные священнослужителями на основе метрических книг сведения о главных демографических показателях среди населения, в том числе и о брачности.
Исходным показателем брачности является а б с о л ю т н о е ч и с л о б р а к о в, зарегистрированных за тот или иной промежуток времени, обычно за год.
Данный показатель дает первоначальное представление о тенденции изменения брачности во времени. Он находится в сильной зависимости от общей
численности и от демографической структуры населения, поэтому для сравнения использоваться не может [см.: Медков, с. 267]. Самым первым из относительных показателей брачности является о б щ и й к о э ф ф и ц и е н т б р а ч н о с т и, который определяет количество браков на 1 тыс. человек.
Исследователи отмечали, что с начала XVIII в. и до 1850-х гг. коэффициент брачности в России находился на достаточно высоком уровне. В городах
империи он равнялся 11 бракам на 1 тыс. человек [см.: Миронов, с. 173]. В городах Западной Сибири с конца XVIII до середины XIX в. общий коэффициент брачности возрастал и в 1857 г. составил 12,8 ‰ [см.: Скубневский, с. 122].
Во второй половине XIX в., в особенности начиная с последней трети столетия, уровень брачности в Российской империи имел тенденцию к понижению.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
74
ИСТОРИЯ
В городах брачность снижалась быстрее, чем в сельской местности. По данным
Б. Н. Миронова, в 1911—1913 гг. брачность снизилась повсеместно до 8,2 ‰.
В деревнях брачность упала до 8,4 ‰, в городах же — до 6,7 ‰ [см.: Миронов,
с. 173]. Таким образом, в конце XIX — начале XX в. в России, в основном в
городах, начала формироваться новая модель брачного поведения, свойственная индустриальному обществу. Она характеризовалась общим коэффициентом брачности в 7—8 браков на 1 тыс. человек [см.: Скубневский, с. 122].
В Западной Сибири в конце XIX в. брачность, оставаясь несколько лет
примерно на одном уровне, в 1904—1905 гг. упала. В 1906—1909 гг. она вновь
возросла, так как в эти годы создавались брачные союзы, которые были отложены в годы Русско-японской войны, и заключались браки между молодыми
переселенцами «столыпинской волны». В 1897 г. коэффициент брачности равнялся 8,4 ‰, в 1902 г. — 8,3 ‰. В 1908 и 1910 гг. брачность выросла до 9,6 ‰
и 8,6 ‰, в 1912 г. вновь снизилась до 7,8 ‰ [см.: Население…, с. 55]. В городах
Западной Сибири, по данным В. А. Зверева, уровень брачности был чуть ниже,
чем в целом по региону. Вместе с тем среди городского населения прослеживались те же тенденции: с 1897 по 1905 г. коэффициенты брачности сокращались,
в 1906—1909 гг. они возросли и в 1910—1914 гг. снова снизились до показателей, близких к первоначальным [см.: Зверев, 2005, с. 11].
В табл. 1 приводятся данные об общем коэффициенте брачности в г. Тюмени. Сведения приводятся лишь с 1895 г. из-за отсутствия информации о количестве браков в Тюмени за более ранний период.
Таблица 1
Динамика брачности в г. Тюмени (на 1 тыс. человек)*
Год
Брачность, ‰
Год
Брачность, ‰
1895
6,4
1905
4,5
1897
3,6
1906
7,6
1898
5,5
1908
4,2
1899
4,9
1909
9,9
1900
4,3
1910
8,1
1901
3,2
1911
7,1
1903
3,8
1912
6,6
1904
3,1
1913
7,6
* Составлено по: [Обзор Тобольской губернии…].
Как видно из табл. 1, в Тюмени происходили процессы, сходные с общерегиональными. На рубеже XIX—XX вв. среди горожан происходило снижение
общих коэффициентов брачности. В 1906 г. уровень брачности резко повысился, в 1908 г. снова понизился, и в 1909 г. достиг максимально высокой отметки
за весь период, затем стал постепенно снижаться.
В других городах Тобольской губернии наблюдались схожие тенденции.
Например, в г. Кургане, который по численности населения в начале XX в.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Л. В. Юнусова. Брачность населения сибирского города в XIX—XX вв.
75
лишь немного уступал Тюмени, в 1898 г. общий коэффициент брачности равнялся 4,4 ‰, в 1905 г. он составлял 3,2 ‰, а в 1906 г. увеличился до 5,7 ‰.
В Ишиме происходили те же процессы — соответственно 6,9; 2,8; 8,8 ‰ [подсчитано по: Обзор Тобольской губернии…]. В сравнении с более крупными
городами России в Тюмени показатели брачности были выше. Так, в 1910—
1913 гг. в Москве коэффициент брачности составлял 6,0 ‰, в Санкт-Петербурге — 6,4 ‰ [см.: Скубневский, с. 123]. В Тюмени же уровень брачности был
7,1 ‰ [подсчитано по: Обзор Тобольской губернии…]. Это показывает, что в провинциальных городах страны модернизационные процессы заметно отставали.
Таким образом, на протяжении всего рассматриваемого периода уровень
брачности жителей Тюмени показывал колебания. Устойчивой тенденции к снижению брачности в городе не проявлялось. Этот процесс носил скорее скрытый характер. Если в конце XIX в. и примерно до 1904 гг. наблюдалось снижение показателей, то с 1906 г. начался их рост. На колебания большое значение
оказывали военные и политические события в стране. Так, в 1904 г. после
начала Русско-японской войны, когда большинство молодых мужчин отправилось воевать, среди горожан не только Тюмени, но и по всей губернии резко
сократилась брачность. После окончания войны, когда солдаты с военного театра действий вернулись на малую родину, уровень брачности увеличился.
Сокращению брачности мешала так называемая «рурализация», т. е. окрестьянивание города. На рубеже XIX—XX в. начавшаяся постройка железной дороги и развитие пароходства привлекли в Тюмень множество крестьян из
голодающих губерний Европейской России, которые устремились сюда в поисках работы. Крестьяне переносили в городскую среду свои порядки и обычаи. Как известно, в деревнях брачность всегда была выше, чем в городах.
В начале XX столетия Тюмень считалась самым крестьянским городом в Тобольской губернии, где крестьянство составляло больше 50 % всех жителей.
Не случайно в Тюмени показатель брачности был выше, чем в среднем по
городам губернии: в 1906 г. он составлял 7,1 ‰, в 1910 г. — 5,7 ‰, в 1911 г. —
5,5 ‰, в 1912 г. — 5,2 ‰, в 1913 г. — 6,1 ‰ [подсчитано по: Обзор Тобольской
губернии…].
Важным в исследуемой теме является вопрос о времени создания брачных
союзов. Исследователи уже обращались к изучению сезонного распределения
браков в Сибири. В. А. Зверев предложил ввести понятие народного демографического календаря, который был определен им как общепринятый в конкретной социальной среде, объективно и субъективно обусловленный устойчивый способ хронологической организации в течение календарного года демографического поведения людей как составной части их биосоциального образа
жизни [см.: Зверев, 2008, с. 68]. Рассмотрев распределение браков в городах
Томской губернии в 1870—1880 гг., в Тобольской губернии в 1902—1903 гг.
и Енисейской губернии в 1902—1903 гг., В. А. Зверев пришел к выводу, что во
второй половине XIX — начале XX в. наметилась модернизация городского
демографического календаря, которая проявилась в более равномерном, чем
в сельском календаре, помесячном и посезонном распределении свадеб [см.:
Там же, с. 73].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
76
ИСТОРИЯ
Рассмотрим сезонность браков православных жителей г. Тюмени (табл. 2,
сведения по всем православным приходам).
Таблица 2
Годовой цикл бракосочетаний в г. Тюмени в 1863—1872 гг.*
Месяц
Браки
Месяц
Браки
абс.
%
Январь
167
15
Июль
Февраль
69
6,2
Август
47
4,2
Март
1
0,1
Сентябрь
131
11,7
Апрель
61
5,5
Октябрь
178
16
Май
180
16,1
Ноябрь
119
10,7
Июнь
37
3,3
Декабрь
0
0
1115
100
Всего
абс.
%
125
11,2
* Составлено по: [ГБУТО ГАТО, ф. И-101, оп. 1, д. 3—5; ф. И-103, оп. 1, д. 16—19; ф. И-104, оп. 1,
д. 21—22, 26; ф. И-109, оп. 1, д. 18—19; ф. И-110, оп. 1, д. 24—26; ф. И-254, оп. 1, д. 1—2, 10—11, 17—18 в,
27—28, 34, 43, 56, 64—65, 70].
В 1863—1872 гг. больше всего браков совершалось осенью (38,4 %). Затем
шли весна (21,7 %) и зима (21,2 %), а меньше всего в браки вступали в летние
месяцы (18,7 %). Наибольшее число браков в Тюмени было заключено в мае
(16,1 % общего количества бракосочетаний), октябре (16 %) и январе (15 %).
В июне (3,3 %) и августе (4,2 %) браков совершалось меньше всего. Вышеприведенные данные показывают полное отсутствие браков в декабре и марте, так
как Рождественский и Великий посты, которые длились 40 и 48 дней, целиком
приходились на эти месяцы. Однако все же один брак в марте был заключен.
Он состоялся 18 марта 1865 г. между крестьянином Сергеем Смирновым и мещанкой Евдокией Чуклиной. Но это было исключением, больше подобных
фактов в источниках не было обнаружено.
Как видим, матримониальный календарь жителей Тюмени показывал значительные колебания. На возрастание и сокращение браков в те или иные
месяцы оказывали влияние экономические факторы. Спад числа браков в марте — апреле, июне и августе объяснялся тем, что на эти месяцы приходилось
увеличение сельскохозяйственных и промысловых работ, в которых участвовало немалое число горожан. Причиной колебаний являлись также религиозные
и культурные факторы. Православная церковь устанавливала запреты на венчания в течение четырех постов: 1) Рождественского, длившегося с 15 ноября
по 6 января, 2) Великого, выпадавшего на март, 3) Петрова, выпадавшего на
июнь, и 4) Успенского, соблюдаемого православным населением с 1 по 14 августа. Кроме того, церковь запрещала совершение бракосочетаний накануне среды и пятницы в течение всего года, накануне воскресных, праздничных и высокоторжественных дней [Памятная книжка…, с. 27]. Отсюда полное отсутствие
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Л. В. Юнусова. Брачность населения сибирского города в XIX—XX вв.
77
браков в марте и декабре и их небольшое количество в августе и июне. К тому
же в обществе сохранялась старая русская традиция заключать браки в осеннезимний период.
В других городах Сибири наблюдалась схожая картина. Подъем брачной
активности сибирских горожан приходился также на два периода — зимний
и осенний. Вместе с тем среди жителей других городов максимальный пик
брачности приходился не на сентябрь — октябрь, как в Тюмени, а на январь —
февраль. Так, в г. Барнауле в 1871—1874 гг. наибольшее число супружеских
союзов заключалось в зимние месяцы (36,2 %). В осенние месяцы, в отличие от
Тюмени, в Барнауле совершалось чуть меньше браков (26,8 %) [см.: Гончаров,
2002, с. 182].
В начале XX в. в Тюмени в распределении браков среди православных по
временам года по-прежнему можно выделить два пика — зимний (32, 4 %)
и осенний (30,9 %). При этом увеличилось число браков, заключаемых в летние месяцы (20,9 %). Если в середине XIX в. в апреле — мае совершалось более
20 % бракосочетаний, то в начале следующего столетия на весну падало всего
15,8 %. В целом по городу в 1909—1911 гг. (включая и неправославных жителей) пик заключения браков приходился на январь (21,3 %), октябрь (11,7 %)
и июль (11,3 %). По сравнению со второй половиной XIX в. меньше браков
стало заключаться в мае (9,3 %) и сентябре (9,1 %) [подсчитано по: ГБУТО
ГАТО, ф. И-254, оп. 1, д. 113, 115; ГБУТО ГА в г. Тобольске, ф. И-417, оп. 1,
д. 202, 220, 232].
Увеличение числа бракосочетаний летом свидетельствовало об усиливавшейся урбанизации. Городские жители все больше отрывались от деревни.
Традиционная схема распределения браков в течение года у крестьянства предполагала значительное количество бракосочетаний в январе — феврале и совсем небольшое — в летние месяцы. Так, в целом по Тобольской губернии
в 1902 г. 52,4 % браков приходилось на зиму и только 13,2 % — на лето, тогда
как в Тюмени браки распределялись более равномерно (соответственно 28 %
и 19,5 %) [Движение населения…, с. 21]. Это показывает, что в начале XX столетия в Тюмени наметились первые признаки м о д е р н и з а ц и и м а т р и м о н и а л ь н о г о к а л е н д а р я.
Немаловажное значение имеет изучение возраста вступающих в брак горожан. По российскому законодательству запрещалось вступать в брак мужчинам ранее 18 лет и женщинам ранее 16 лет. Священникам было разрешено
в исключительных случаях венчать лиц, которым в момент совершения брака
оставалось не больше полугода до совершеннолетия [Свод законов Российской
империи, ст. 3]. В таких случаях в метрической книге в разделе, где указывался
возраст жениха и невесты, священнослужитель записывал их полный возраст.
При анализе метрических книг православных церквей г. Тюмени были обнаружены подобные записи. Так, с 1863 по 1872 г. из всех указанных в книгах
тюменских женихов трое венчались, когда им еще не исполнилось 18 лет. Одновременно записывались не только их года, но и месяцы. Так, крестьянину
Игнатию Флоровичу Зырянову на момент совершения брака исполнилось 17 лет
и 10 мес., купеческому племяннику Алексею Николаевичу Бушуеву было 17 лет
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
78
ИСТОРИЯ
и 8 мес., а возраст крестьянина Василия Сергеевича Мезенцева был 17 лет и
9 мес. Аналогичная ситуация была и с тюменскими невестами. В 1863—1872 гг.
четырем девушкам при вступлении в брак не исполнилось еще 16 лет [см.:
ГБУТО ГАТО, ф. И-101, оп. 1, д. 3—5; ф. И-103, оп. 1, д. 16—17, 19; ф. И-104,
оп. 1, д. 21—22, 26; ф. И-109, оп. 1, д. 18—19; ф. И-110, оп. 1, д. 24—26; ф. И-254,
оп. 1, д. 1—2, 10—11, 17—18 в, 27—29, 34, 43, 56, 64—65, 70]. При этом священников, которые решались обвенчать несовершеннолетних, могли наказать. Показательным примером может послужить история священника Самсона Шумилова. В Тобольскую духовную консисторию 23 июля 1857 г. был направлен
рапорт, в котором Шумилов обвинялся в том, что он поженил крестьянского
сына Петра Федотова, которому на момент совершения брака не хватало до
совершеннолетия двух с половиной месяцев. После рассмотрения рапорта начальство консистории вынесло решение о наказании Шумилова. Священник
был отправлен на пять недель в Тюменский Троицкий мужской монастырь
[см.: ГБУТО ГАТО, ф. И-114, оп. 1, д. 99, л. 2—2 об.].
Не разрешалось жениться лицам, которым было более 80 лет. Для женихов
и невест, возраст которых равнялся 60 и более лет, требовалось специальное
разрешение архиерея, потому что по церковным канонам 60 лет являлись наивысшим возрастом для брака [см.: Там же, л. 7].
Исследователи выделяют такое понятие, как с р е д н и й в о з р а с т всех
женихов и невест. Анализ источников показал, что в Тюмени во второй половине XIX в. средний возраст вступающих в первый брак мужчин составлял
25,2, женщин — 21,8. В столичных городах этот показатель был выше. Так, в
1864 г. в Петербурге средний возраст заключающих первый брак мужчин равнялся 30,5 годам, женщин — 25,5 [см.: Миронов, с. 177].
У разных сословий данный показатель отличался. Так, наименьший средний возраст женщин по сословиям составил: военное сословие — 20,6; чиновники — 21,3; мещане и представительницы купечества — 21,9. Позднее всех
в брак вступали, как ни странно, проживающие в городе крестьянки (22,1).
Мужчины, как правило, создавали семьи позднее женщин. Наиболее ранние браки были у мещан и крестьян (23,8 и 24 г.). Средний возраст вступления
в брак купцов — 27,6 лет. Намного позднее женились чиновники (28,9) и представители военного сословия (32,9) [подсчитано по: ГБУТО ГАТО, ф. И-101,
оп. 1, д. 3—5; ф. И-103, оп. 1, д. 16—17, 19; ф. И-104, оп. 1. д 21—22, 26; ф. И-109,
оп. 1, д. 18—19; ф. И-110, оп. 1, д. 24—26; ф. И-254, оп. 1, д. 1—2, 10—11, 17—
18 в, 27—29, 34, 43, 56, 64—65, 70].
Причины такого различия в возрасте вступающих в брак кроются в профессиональной деятельности горожан. Если девушек почти во всех сословиях
предпочитали отдавать замуж как можно раньше, то у мужчин была несколько
иная ситуация. Как отмечал Ю. М. Гончаров, более высокий возраст заключения брачных союзов у чиновников и предпринимателей был общеевропейским
явлением [см.: Гончаров, 2002, с. 181]; более поздний, чем у мещан и крестьян,
возраст вступления в брак у купечества объясняется тем, что купцы старались
обзавестись женой и детьми после приобретения материального достатка, упрочения своего имущественного положения, так как для развития торгового
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Л. В. Юнусова. Брачность населения сибирского города в XIX—XX вв.
79
дела требовалось длительное время. Для чиновников также не были характерны ранние браки. Большинство служащих в начале своей карьеры получали
скудное жалованье и не могли обеспечивать семью. Вот как оценивали жизнь
чиновников современники: «Если кто знает чиновнический быт или кто испытал его на себе со всеми невыгодами бедности и беспрестанных недостатков,
далеко не покрываемых скудным жалованьем, тот поверит, с каким нетерпением ждется конец месяца и с какой судорожной жадностью получаются от казначея те немногие рубли, которые надобно растянуть на очень многие нужды.
Быт холостяка еще не так тягостен, как быт женатого» [Тобольские…]. Поэтому многие чиновники обзаводились семьей, когда они крепко «вставали на
ноги», получали постоянное место со стабильным доходом и обрастали связями в местном обществе [см.: Бодрова, с. 92]. К тому же чиновнику необходимо
было просить разрешение на женитьбу у своего начальства, что также затрудняло процесс вступления в брак.
У военных складывалась аналогичная ситуация. Почти все их время было
посвящено службе, поэтому они в основном создавали семью, выйдя в отставку либо дослужившись до чина унтер-офицера [см.: Гончаров. 2002, с. 180].
На возраст вступления в брак оказывал влияние и уровень образования.
Так, среди преподавателей встречалось немало одиночек. Из-за того, что часто
учителям, чтобы более или менее устроиться, приходилось переезжать из родного города в совершенно другое место, а также из-за маленькой заработной
платы многие из них, в особенности женщины, вступали в брак поздно либо
вовсе оставались без семьи. Анализ формулярных списков преподавателей
тюменских начальных и средних учебных заведений показал, что только 32 %
учительниц от 20 до 50 лет когда-либо состояли в браке, у 68 % женщин,
занимающихся преподавательским трудом, в графе о семейном положении было
указано «девица» [подсчитано по: ГБУТО ГАТО, ф. И-55, оп. 1, д. 226, 229—
230, 234, 237, 247, 251, 255, 259; ф. И-92, оп. 1, д. 61].
Причин тому было несколько. Во-первых, как уже упоминалось выше, условия службы преподавателей провинциальных школ и училищ не позволяли
им рано вступать в брак. Этому способствовало то, что ради получения образования, пусть и самого скромного, без которого нельзя было устроиться даже
в начальное училище отдаленного городка, девушкам приходилось тратить свои
юные годы, не помышляя пока о замужестве. После этого работа в школе также могла отвлечь их от поисков супруга. Во-вторых, следует учесть и психологический фактор. Многие преподавательницы были образованными и просвещенными людьми, у них могли быть определенные требования к будущему
избраннику, а среди практически поголовной безграмотности населения того
времени непросто было найти подходящего мужа.
Не случайно большинство учительниц, которые находились в замужестве
или являлись вдовами, состояли в браке с преподавателем. Так, согласно формулярному списку учительница русского языка в Тюменской женской гимназии Надежда Александровна Карелина в возрасте 28 лет, что считалось уже
поздним возрастом для вступления в первый брак, вышла замуж за коллежского советника, преподавателя физики и естественной истории Тюменского
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
80
ИСТОРИЯ
Александровского реального училища Федора Григорьевича Багаева [ГБУТО
ГАТО, ф. И-55, оп. 1, д. 226, л. 71; ф. И-57, оп. 1, д. 130, л. 14 об.—15]. Ольга
Мельникова, которая в 1903 г. с серебренной медалью закончила Сарапульскую женскую гимназию и была назначена учительницей физики и математики
в Тюменскую женскую гимназию, после своего приезда в Тюмень познакомилась здесь с преподавателем частного коммерческого училища Колокольниковых и вышла за него замуж [Там же, ф. И-55, оп. 1, д. 229, л. 1 об.—2].
Среди жителей деревень брачный возраст был ниже, чем у горожан. В целом городские новобрачные были старше деревенских примерно на три года
[см.: Миронов, с. 169]. Так, по данным А. Н. Сагайдачного, в селе Викулово
Тарского уезда Тобольской губернии во второй половине XIX в. средний возраст вступления в первый брак мужчин был равен 23,65 г., женщин — 20,85 г.
[см.: Сагайдачный, с. 80].
Для более подробного анализа возраста вступления в брак горожан распределим его по пятилетним группам (табл. 3).
Таблица 3
Распределение (%) жителей г. Тюмени, заключивших брак в 1863—1872 гг.,
по возрасту (православные)*
Возраст
До 20 лет
Мужчины
Женщины
1-й брак
Повт. брак
Всего
1-й брак
Повт. брак
Всего
20
0,4
15,4
51,3
2
44,7
21—25
42,6
8,1
34,6
32,6
24,8
31,6
26—30
19,7
20,9
19,9
8,9
24,8
11
6,5
31—35
10,6
18,1
12,4
3,9
22,8
36—40
5,5
18,1
8,4
2,4
14,8
4
41—45
1,4
14,7
4,5
0,9
7,4
1,7
46—50
0,1
8,5
2,1
0
2,7
0,4
Выше 50 лет
0,1
11,2
2,7
0
0,7
0,1
* Составлено по: [ГБУТО ГАТО, ф. И-101, оп. 1, д. 3—5; ф. И-103, оп. 1, д. 16—17, 19; ф. И-104,
оп. 1, д. 21—22, 26; ф. И-109, оп. 1, д. 18—19; ф. И-110, оп. 1, д. 24—26; ф. И-254, оп. 1, д. 1—2, 10—11,
17—18 в, 27—29, 34, 43, 56, 64—65, 70].
Анализ метрических книг г. Тюмени с 1863 по 1872 г. (всего было рассмотрено 1 115 браков) показал, что большинство невест (44,7 %) выходили замуж
в довольно юном возрасте — до 20 лет. Тюменских невест, вступающих в брак
в возрасте с 21 до 25 лет, было меньше — 31,6 %. В этом возрасте было уже
значительное число повторных браков — 24,8 %. В повторные браки в основном вступали после смерти супругов. Разводов в то время было крайне мало.
После 25 лет процент женщин, выходивших замуж в первый раз, резко снижался, зато число повторных браков увеличивалось. В возрасте 41—45 лет вступало в первый брак минимальное количество женщин — 0,9 %, а после 45 лет
их уже и вовсе не наблюдалось.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Л. В. Юнусова. Брачность населения сибирского города в XIX—XX вв.
81
До 20 лет женились 15,4 % тюменских женихов. Пик брачности приходился
на следующее пятилетие: в возрасте с 21 до 25 лет создавали семьи 34,6 %
горожан. После 25 лет показатели брачности постепенно снижались. В возрасте 26—30 лет первые браки у мужчин составляли 19,7 %, а вот повторные
супружества в этом промежутке достигали максимальных показателей — 20,9 %.
В отличие от женской части населения города мужчины в зрелом возрасте
заключали браки чаще. Если после 40 лет на долю мужчин приходилось 9,2 %
супружеств, то на долю женщин — всего 2,2 %. Самому пожилому «новобрачному» было 67 лет.
В начале XX в. возраст вступления в брак как у мужчин, так и у женщин
немного понизился. В 1909—1911 гг. процент тюменских женихов и невест,
заключающих брак до 20 лет, увеличился (у мужчин с 15,4 % до 17,1 %, у женщин с 44,7 % до 48,9 %) [подсчитано по: ГБУТО ГА в г. Тобольске, ф. И-417,
оп. 1, д. 208, 220. 232]. Уменьшилась доля браков у женщин в возрасте с 21 до
25 лет (с 31,6 до 25,9 %), а у мужчин показатели не изменились. Зато горожане
стали чаще вступать в брак в возрасте 26—30 лет (на долю мужчин теперь
приходилось 26,1 % супружеств, женщин — 11,8 %). После 40 лет мужчины
стали жениться реже. Если во второй половине XIX в. с 41 г. и выше браки
заключали, как указывалось выше, 9,2 % мужчин, то в 1909—1911 гг. их было
уже всего 7,9 %. У женщин ситуация оказалась обратной (соответственно с 2,2 %
до 4,8 %).
Причину понижения брачного возраста в начале XX в. можно объяснить
тем, что на рубеже веков в Тюмень стали активно переселяться крестьяне как
из местных деревень, так и из других губерний. В 1910 г. в городе большинство
населения составляло именно крестьянство (53 %) [Обзор Тобольской губернии… (за 1910 г.)]. Деревенские жители, переселяясь в город, несли сюда свои
традиции. В сельской местности, как известно, в брак вступали раньше, чем
в городе.
По сравнению с городами Европейской России в Тюмени процент женихов
и невест юношеского возраста был выше. По данным А. Г. Рашина, в 1910 г.
в губернских и других крупных городах Европейской России до 20 лет вступало в брак 11,5 % мужчин 35,5 % женщин. В небольших городах центральных
губерний в этом возрасте заключали браки 14,4 % юношей и 43,0 % девушек
[см.: Рашин, с. 175]. В Тюмени, как было уже отмечено выше, в возрасте 20 лет
и младше среди женихов оказалось 17,1 %, невест — 48,9 %. Это говорит о том,
что тюменцы в брачном поведении отличались большей традиционностью, чем
горожане Центральной России.
Стоит отметить, что и в других местностях страны, как в городах, так и деревнях, женщины вступали в брак гораздо раньше, чем мужчины. Выдача женщин в замужество в раннем возрасте — один из признаков традиционной модели демографического поведения населения. Так, в Сибири в возрасте до 21 года
выходило замуж от половины до двух третей девушек, а до 26 лет в браке
состояло уже 80—90 % всех женщин. Что касается мужской половины населения, то до 26 лет женилось 50—70 % сибирских мужчин [см.: Зверев, 2005,
с. 13].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
82
ИСТОРИЯ
Подавляющее большинство браков, заключенных в г. Тюмени, являлись
первыми. Доля мужчин, состоящих в первом браке, составляла 76,8 %, женщин — 86,6 %. Повторных браков среди горожан было меньше (у мужчин 23,2 %,
у женщин — 13,4 %). При этом среди повторных браков в большей степени
были распространены вторые браки. Во второй брак вступало 20,8 % мужчин
и 12,7 % женщин. Количество третьих браков было незначительным (соответственно 2,4 % и 0,7 %). Четвертый и последующий браки православная церковь
заключать запрещала.
Как видим, в повторные браки охотнее вступали мужчины. По словам историка Ю. М. Гончарова, «вступление в повторный брак для женщины было
в большей степени делом случая, чем для мужчины» [Гончаров, 2002, с. 179].
В рассматриваемое время семейно-брачными отношениями ведала церковь, которая считала, что брак «заключается на небесах», он нерасторжим. Практически единственной возможностью для людей вступить в новый брак была смерть
одного из супругов. Православная церковь допускала повторные браки в целях
недопущения греха, но отнюдь не поощряла их. При этом на повторный брак
мужчин общество смотрело более благосклонно, чем на новый брак женщин,
что обусловливалось патриархальным укладом жизни людей того времени, более приниженным состоянием женщин. Тем не менее повторные браки не были
редким явлением в жизни общества по причине высокой смертности населения и установки на обязательное пребывание человека в браке. Брак сам по
себе являлся ориентиром для любого человека того времени. Факт вступления
в брак и создания собственной семьи демонстрировал, насколько человек успешен в жизни [см.: Голикова, с. 24]. Брак являлся своего рода моральным долгом для каждого человека [см.: Власова, с. 419].
Итак, брачное состояние мужчин и женщин, заключавших супружеские союзы, характеризуют следующие цифры. В 1863—1872 гг. в Тюмени доля браков холостых мужчин с девицами составляла 70,1 %. На втором месте стояли
браки вдовцов с незамужними девушками — 16,6 %. Реже всего заключались
брачные союзы между холостыми и вдовами (6,7 %) и вдовцами с вдовами
(6,6 %). Таким образом, неженатые молодые люди чаще всего выбирали себе
в качестве супруги особ противоположного пола равного брачного статуса. Это
вполне естественно. Незамужние девушки не были обременены детьми. Вдовцы также стремились жениться в первую очередь на девице. Хотя в общем
количестве свадеб в городе все же определенный процент браков с вдовами
имелся.
В науке брачность традиционно рассматривается как демографический процесс, а распределение населения по категориям брачного состояния — как результат действия данного процесса к тому или иному моменту времени. Выделяются следующие категории брачного состояния: 1) лица, никогда не
состоявшие в браке, и 2) состоявшие когда-либо в браке. Последняя категория
подразделяется также на вдовых и разведенных [см.: Волков, с. 69].
К началу XX в. Россия характеризовалась почти всеобщей брачностью. По
данным первой Всеобщей переписи Российской империи 1897 г. для большинства населения страны к возрасту 50 лет было характерно состояние в браке
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Л. В. Юнусова. Брачность населения сибирского города в XIX—XX вв.
83
практически всех мужчин и женщин. Доля населения, никогда не состоявшего
в браке, в возрасте 45—49 лет составляла в Европейской России 5 % мужчин и
4 % женщин [см.: Демографическая модернизация…, с. 50]. Среди городского
населения никогда не состоявших в браке людей насчитывалось больше. Чем
крупнее был город, тем выше была доля холостых мужчин и незамужних женщин, поскольку в большом городе скапливалась масса пришлого и большею
частью холостого населения, которая приезжала сюда с целью найти работу.
К тому же в городах концентрировались войска. Так, в Санкт-Петербурге по
данным переписи 1890 г. жителей, никогда не состоявших в брачном союзе,
в возрастной группе старше 50 лет было 17,3 % (12,2 % мужчин и 20,4 % женщин) [см.: Энциклопедический словарь]. В Тюмени неженатых мужчин и незамужних женщин по сравнению со столичным городом было меньше. По данным Первой всеобщей переписи России доля населения, никогда не заключавшего брачный союз, в возрасте 50 и выше в Тюмени составляла 9,4 % (8,5 %
мужчин и 10,2 5 женщин) [Первая всеобщая перепись…, с. 32].
Таким образом, можно констатировать, что в г. Тюмени во второй половине XIX — начале XX в. брачность соответствовала по основным показателям
н о р м а м т р а д и ц и о н н о г о о б щ е с т в а. Среди них можно выделить почти всеобщую брачность городского населения, раннее вступление в брак, высокие общие коэффициенты брачности, предпочтение «девиц» в качестве брачных партнерш вдовам. Некоторые изменения в брачном поведении горожан,
связанные с началом демографического перехода, все же происходили. В начале XX в. началось снижение уровня брачности, которое, однако, прерывалось
ее подъемами, обусловленными социально-экономическими и политическими
причинами. Наметились первые признаки модернизации матримониального календаря, которые выразились в более равномерном распределении браков по
месяцам. Модернизационные процессы, протекавшие в брачном поведении жителей Тюмени, заметно отставали от аналогичных процессов, происходивших
в крупных городах Европейской России. Одной из причин этого были постоянные контакты горожан с деревней. В самой Тюмени основную массу населения составляли крестьяне. Сельские обыватели, переселяясь в город, несли
сюда свои ценности и порядки.
Араловец Н. А. Российское городское население в 1897—1926 гг.: брак и семья : дис. …
докт. ист. наук. М., 2004.
Бодрова Ю. «Как во новой во конторе сидел писарь молодой…»: брачное поведение
провинциального чиновничества первой половины XIX столетия // Родина. 2006. № 8. С.
90—95.
Власова И. В. Брак и семья у русских (XII — начало XX века) // Русские. М., 1999.
Волков А. Г. Семья — объект демографии. М., 1986.
ГБУТО А в г. Тобольске. Ф. И-417.
ГБУТО ГА в г. Тобольске. Ф. И-417. Оп. 1.
ГБУТО ГАТО. Ф. И-55, И-57, И-92, И-101, И-103, И-104, И-109, И110, И-254.
Голикова С. В. Семья горнозаводского Урала XVIII—XIX веков: демографические процессы и традиции. Екатеринбург, 2001.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
84
ИСТОРИЯ
Гончаров Ю. М. Брачность, рождаемость и смертность в городах Западной Сибири во
второй половине XIX — начале XX в. // Население. Управление. Экономика. Культурная
жизнь Сибири XVIII — начала XX в. Барнаул, 2003. С. 3—24.
Гончаров Ю. М. Городская семья Сибири второй половины XIX — начала XX в. Барнаул, 2002.
Движение населения в Европейской России и в двух губерниях Сибири: Енисейской и
Тобольской за 1902 год. СПб., 1907.
Демографическая модернизация России, 1900—2000 / под ред. А. Вишневского. М.,
2006.
Зверев В. А. Дети — отцам замена: воспроизводство сельского населения Сибири (1861—
1917). Новосибирск, 1993.
Зверев В. А. «Любо — так к венцу»: брачность русского населения Сибири во второй
половине XIX — начале XX в. // Православные традиции в народной культуре восточнославянского населения Западной Сибири в конце XIX — XX в. Новосибирск, 2005. С. 7—17.
Зверев В. А. «Все идет в свой черед»: городской демографический календарь в Сибири
второй половины XIX — начала XX в. // Культурологические исследования в Сибири.
2008. № 1 (23). С. 68—74.
Иванова Е. И. Трансформация брачности в России в XX века: основные этапы [Электронный ресурс] // Демографическая модернизация, частная жизнь и идентичность в России: тез. докл. М., 2002. URL: http://demoscope.ru/weekly/knigi/konfer/konfer_010.html (дата
обращения: 17.11.2011).
Календарь Тобольской губернии на 1901 год: год второй. Тобольск, 1900. 106 с.
Медков В. М. Демография. М., 2008.
Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.) :
в 2 т. Т. 1. СПб., 2003.
Морозов С. Д. Демографическое поведение сельского населения Европейской России
(конец XIX — начало XX в.) // Социологические исследования. 1999. № 7. С. 99—106.
Население Западной Сибири в XX веке. Новосибирск, 1997.
Обзор Тобольской губернии за… [1895, 1897—1906, 1908—1913 гг.]. Тобольск, 1896,
1898—1907, 1909—1914.
Памятная книжка Тобольской губернии на 1864 год. Тобольск, 1864.
Первая всеобщая перепись населения Российской империи. 1897 г. Т. 78. Тобольская
губерния. СПб., 1905.
Рашин А. Г. Население России за 100 лет (1811—1913) : стат. очерки. М., 1956.
Сагайдачный А. Н. Демографические процессы в деревне Западной Сибири во второй
половине XIX — начале XX в. Новосибирск, 2000.
Скубневский В. А., Гончаров Ю. М. Города Западной Сибири во второй половине XIX —
начале XX в. Ч. I : Население. Экономика. Барнаул, 2003.
Свод законов Российской империи. Т. 10. Ч. 1, кн. 1. СПб., 1912.
Тобольские губернские ведомости. 1860. № 23.
Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона (1890—1916) [Электронный ресурс].
URL: http://www.brocgaus.ru/text/088/692.htm (дата обращения: 17.11.2011).
Статья поступила в редакцию 03.05.2012 г.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Н. И. Храпунов. Восточная Европа в дневнике Дж. Уэбстера (1827)
УДК 910.4(4-015) + 910.4(477) + 392
85
Н. И. Храпунов
ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА В ДНЕВНИКЕ
ШОТЛАНДСКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА ДЖ. УЭБСТЕРА (1827)
Анализируется сочинение Джеймса Уэбстера, никогда не публиковавшееся на русском языке и давно ставшее библиографической редкостью. Записки Уэбстера рисуют живую картину нового мира — описания Восточной Европы и Южной России
(Крыма). В его дневнике — масса интересных сведений о жителях этих регионов,
об устройстве экономики и государственного управления этих стран, религии и культуре, этнографии и археологических памятниках.
К л ю ч е в ы е с л о в а: Джеймс Уэбстер; дневники путешествий; Восточная Европа;
Крым; этнография; религия; культура.
Записки иностранцев о России пользуются заслуженным интересом у исследователей не в последнюю очередь благодаря появившейся возможности
обратиться к зарубежной историографии, разрабатывающей различные методические и практические вопросы, связанные с интерпретацией этой группы
литературных памятников, и прежде всего классической монографии Л. Вульфа о «воображаемой географии» XVIII в. [см.: Вульф]. В первой половине
следующего столетия сочинения путешественников, как и раньше, были важнейшим источником, откуда их современники черпали информации о дальних
странах. Среди описаний Восточной Европы и Южной России выделяются
дневники юного шотландца Джеймса Уэбстера, которые, однако, остаются практически вне сферы интересов исследователей.
Это сочинение никогда не публиковалось на русском языке, а английский
оригинал [см.: Webster] давно стал библиографической редкостью. Нельзя сказать, что записки юного шотландца совсем не были замечены современниками;
так, в английском «Ежемесячном обозрении» их содержание было изложено
в деталях и сопровождалось некоторыми комментариями [The Monthly Review,
p. 434—449]. В современной же научной литературе сочинение Уэбстера если и
упоминается, то лишь мельком [см.: Непомнящий, с. 53; Kizilov, p. 119, 183].
Думается, исследователям стоило бы уделить ему куда больше внимания. Вопервых, благодаря разнообразной этнографической, исторической, археологической информации, которую сообщает шотландец. Вот лишь один пример:
записки Уэбстера рассказывают о начале исследований двух выдающихся археологических памятников — античного Херсонеса и позднескифской столицы
на городище Керменчик (предполагаемый Неаполь), сообщая ряд деталей, в других источниках отсутствующих [подробнее см.: Храпунов 2011а, с. 617—620].
Во-вторых, перед нами образец того, как британец наносит Восточную Европу
на «ментальную карту», находя для ее памятников и обитателей особое место
в картине известного мира, пример особенностей и стереотипов восприятия нового, который имеет как общие, характерные для британского мировоззрения,
© Храпунов Н. И., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
86
ИСТОРИЯ
так и индивидуальные черты, присущие одному автору. Эти обстоятельства
заставляют задуматься о необходимости издания аннотированного перевода по
крайней мере восточноевропейской части записок Уэбстера, а также о всестороннем изучении данного источника в контексте истории Юга России первой
половины XIX в. и русско-британских контактов того времени.
Джеймс Уэбстер (7 ноября 1802 — 1 августа 1828), пятый сын шотландского священника из Инвирарити (графство Форфар), занимался в колледжах Св.
Андрея (Сент-Эндрюс), где получил степень магистра, и Эдинбургского университета, изучал право в лондонском Иннер-Темпле. Начиная с 1824 г. он,
прервав обучение, совершил ряд длительных поездок по континенту, желая
познакомиться с жизнью других народов и расширить свой кругозор. В XVII —
первой половине XIX в. длительная поездка на континент считалась важным
элементом образовательной программы для представителей высшего класса
[см.: Chaney; Trease].
Уэбстер побывал на Мальте, в Италии, во Франции и Нидерландах, в Германии и Австрии. Оттуда он, через Краков и Львов, выехал в Южную Россию.
Уэбстер планировал из Одессы отправиться морем в Константинополь, но обстоятельства задержали отплытие, побудив его совершить дополнительную
поездку в Крым. Путешествие в Османскую империю и на Ближний Восток
завершилось в Египте. Уэбстер уже собирался возвращаться на родину, но
скоротечная лихорадка не позволила ему это сделать; 25-летнего иностранца
похоронили в Каире, на греческом кладбище [см.: Memoir].
Бумаги Уэбстера доставили в Англию и впоследствии издали в память об
авторе. Таким образом, это практически не редактировавшиеся дневниковые
записки, отражающие непосредственные наблюдения и размышления. Стиль
их прост и ясен. Иногда текст дневника прерывают рассуждения на темы политики и морали, религии и мироустройства. Свои личные, внутренние переживания Уэбстер описывает не без доли романтизма. Например, где-то в одесской
степи путешественник стал свидетелем необыкновенного заката и восхода полной луны. Восхищенный, он вспомнил подходящие к случаю стихи Байрона,
что и отметил в дневнике [см.: Webster, vol. 1, p. 40]1. Но язык записок становится другим — сухим, реалистичным, пожалуй, даже с некоторой долей цинизма, когда речь заходит о наблюдениях над «внешним» миром. Записи Уэбстера не сравнить по информативности со знаменитыми сочинениями П. С. Палласа и Э. Д. Кларка, зато они многое говорят об образах Восточной Европы,
складывавшихся в воображении обычного путешественника. Дневники Уэбстера можно сопоставить с сочинением другого англичанина — Р. Хебера, посетившего Россию в 1806 г., которое также издавалось посмертно [см.: The Life,
p. 91—268; ср.: Храпунов, 2008].
1
Отметим, что Байрон — источник нескольких цитат, рассыпанных по тексту, и он же дважды
становится оппонентом автора там, где тот рассуждает о «греческом вопросе» [см.: Webster, vol. 1,
p. 24, 154—155]. Непонятно, возил ли Уэбстер с собой книгу своего великого современника или цитировал по памяти, но очевидно, что творчество Байрона занимало важное место в его размышлениях и
что он не боялся с ним полемизировать.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Н. И. Храпунов. Восточная Европа в дневнике Дж. Уэбстера (1827)
87
Уэбстер довольно подробно описывает путешествие по австрийской Польше
и России, из Кракова в Одессу и далее в Крым в августе — октябре 1827 г.
Здесь можно отыскать сведения об экономике и торговле, рассказы о встречах
с самыми разными людьми, этнографические наблюдения, картины природы,
описания археологических памятников и современных городов, рассуждения
на темы морали и религии. В приложении к дневнику помещен английский
перевод «Донесения следственной комиссии 1826 г.» по делу декабристов [см.:
Webster, vol. 1, p. 20—101; vol. 2, p. 333—435].
Вольно или невольно записки Уэбстера вступают в диалог с рассказами
других путешественников — Э. Крейвен и М. Хоулдернесс, Ш. Ж. де Линя и
Р. Лайалла, Э. Д. Кларка и П. С. Палласа, Дж. Александера и Э. Нилсен. Уэбстер старался быть объективным: у него нет, например, свойственной Кларку
предубежденности по отношению к России и русским. Но определенный британоцентризм все же присутствует, будучи, видимо, органичным свойством
натуры Уэбстера.
Уэбстер искренне считал британцев «первой нацией в Европе». С деятельностью британского премьера, по его мнению, другие народы связывали надежду
на будущее: «каждое сведущее лицо, с которым нам довелось беседовать о делах
политики», было расстроено известиями о смерти британского премьера Джорджа Каннинга, который только и мог обеспечить «свободу и счастье» для всего
человечества. Потому о покойном политике скорбели, по мнению автора, во
всем мире [см.: Ibid., vol. 1, р. 61]. Рассказ о «других», жителях Восточной Европы не обходится без сравнения с привычным, характерным для англичан, хотя
путешественник пытается понять «других» и даже сочувствует им.
Уверенность в превосходстве британцев как нации не мешало Уэбстеру
констатировать пороки отдельных англичан — скажем, завистливых и конфликтных жителей Одессы [см.: Ibid., р. 343]. Приходилось ему и слышать жалобы на своих предшественников, английских путешественников, в особенности
прославленного Э. Д. Кларка, исказившего в своих записках реальное положение дел в Крыму и наделившего русских различными пороками [см.: Ibid.,
р. 60, 92, 100]. В частности, вымыслом оказался рассказ о том, как вскоре после
завоевания Крыма русские солдаты ради развлечения принялись стрелять по
мулле, поднявшемуся на минарет, и убили его [см.: Clarke, p. 173]2.
Для Уэбстера Восточная Европа — место столкновение христианства и ислама, причем Османская империя была достойным и доблестным врагом (пусть
и находившемся на низшей ступени упадка). Уэбстер полагал, что политика
должна подчиняться морали. Он осуждает Австрию за расчленение Польши,
спасшей европейцев от османской экспансии.
В Кракове, у могилы польского короля Яна Собеского, который в 1683 г.
разгромил турок под Веной и тем самым остановил продвижение ислама на
север, Уэбстер рассуждает о неблагодарности австрияков. «Lamentable indeed
2
Это перекликается с наблюдениями другого шотландца — Дж. Э. Александера, побывавшего в
России через два года после Уэбстера, и также обнаружившего многочисленные расхождения между
текстом Кларка и реальной картиной русской жизни [См.: Храпунов, 2011b, с. 399—404].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
88
ИСТОРИЯ
is it, that the empire, so rescued in its hour of need, which owed its safety, and, we
may say, owes its present existence to Poland, should have been among the first to
assist and partake in the dismemberment of that once rich and noble kingdom —
a dismemberment which must eternally stand recorded among the most flagitious
and unblushing outrages on political faith and national law» [Webster, vol. 1, p. 23—
24]3. По мнению Уэбстера, у польского освободительного движения нет никаких перспектив. «They may still continue to give splendid examples of patriotic
self-devotion — they may complain and conspire, and may even obtain a temporary
success; but the leaden weight of three empires must crush them in the end»
[Webster, vol. 1, p. 43]4. «Рабское» положение поляков разложило их морально. Польские офицеры участвовали в заговоре декабристов, полячки же внешне красивы, но «are generally reported to be greatly disposed to pleasure and
licentiousness» [Ibid., p. 42—43; vol. 2, p. 343]5.
Величайшей несправедливостью Уэбстер считает то, что, позабыв о Польше,
европейские державы покровительствуют грекам, которые того не достойны.
Грекам не свойственны ни польское рыцарство, ни турецкая честь и доблесть.
Патриотизм древних эллинов давно забыт; в византийское время они навсегда
обесчестили себя интригами, приведшими в конце концов к крушению их собственной державы. Свой долг защитников христианства они предали, «склонив крест перед полумесяцем и пав в пыль к ногам османской власти». Интересно, что все это написано еще до того, как Уэбстер побывал непосредственно
в Константинополе. Очевидно, намекая на Байрона, он говорит о романтичном
путешественнике-филэллине, очарованном встреченными на пути следами Античности и вводящем в заблуждение своих соплеменников-домоседов [Ibid.,
vol. 1, p. 24; см. также: р. 151— 155; vol. 2, p. 127].
Надо сказать, грекофобия Уэбстера немало удивляла его современников [см.:
The Monthly Review, p. 434—435]. Это не удивительно, ведь в то время многие
европейские интеллектуалы попадают под обаяние филэллинизма — течения
в искусстве, а затем и политической доктрине, сторонники которого выступали
за создание независимого греческого государства. Некоторые филэллины не ограничивались моральной поддержкой греков, боровшихся против османского
господства, помогали им материально, а иногда даже принимали непосредственное участие в национально-освободительном движении. Одним из идеологов
филэллинов был лорд Байрон [см., например: Spencer]. В этом отношении Уэбстер был исключением из правила, выделяясь из общего «культурного фона».
Показательно, что мысли о «греческом вопросе» не оставляли его и в Польше.
3
«Тем более печально, что спасенной в трудный час империи, обязанной безопасностью и, можно
сказать, самим своим нынешним существованием Польше довелось стать одним из первых пособников
и участников расчленения этого некогда богатого и славного королевства — расчленения, которое
навечно должно остаться в списке самых чудовищных и бесстыдных нарушений политического доверия и национального закона» (здесь и далее перевод автора статьи. — Ред.).
4
«Они [поляки] могут по-прежнему продолжать показывать славные примеры патриотического
самоотречения, они могут выражать недовольство и устраивать заговоры, могут даже добиться временного успеха, но в конце концов будут неизбежно раздавлены свинцовой пятой трех империй».
5
«…Как обычно говорят, весьма склонны к удовольствиям и блуду».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Н. И. Храпунов. Восточная Европа в дневнике Дж. Уэбстера (1827)
89
Австрийская Польша, отличаясь от Европы, была все же ее частью. Но
пересечение русской границы по дороге между Бродами и Одессой напоминало «обряд перехода», потребовавший от путешественников немало времени,
денег и нервов. Уэбстеру и его спутникам пришлось преодолеть целых три
кордона пограничной стражи и таможенников, подвергаясь унизительному
досмотру, давая объяснения и взятки чиновникам. Это заняло целый день,
а отдохнуть на постоялом дворе тоже не удалось: путешественники «till five in
the morning were occupied in vain attempts to sleep, and in unequal strife with a
numerous army of fleas. At five we gave up the contest, and started at six, most
unwillingly carrying off a detachment from the conflict of the previous night...»
[Webster, vol. 1, p. 32—35]6. К чести Уэбстера, он не дал волю своему возмущению (Кларк в такой ситуации написал бы целый памфлет, в очередной раз
заклеймив «дикость и варварство» русских). Коррупция и антисанитария —
две важные особенности жизни на Юге России, с которыми британцу не раз
предстоит столкнуться в дальнейшем. По мере продвижения на юг путешественники оказывались во все более необычном окружении.
В конце концов оказавшись в Крыму и добравшись до Бахчисарая, Уэбстер
понимает, что попал в другой мир — мир ислама. Русское завоевание оказало
благо исследователям, сделав его открытым для европейцев, но оно же обрекло
его на постепенную гибель. «It is a new world; and from the circumstance that its
inhabitants are under a Christian power, the traveller has an opportunity of examining,
by which it were well that he should profit. The Tatars are subdued, but the
remembrance of their antient connexion with the Porte, and their religious identity,
still remain. The time will come, and has nearly arrived, when their new masters
will model them according to their own forms, and antient manners must fall into
disuse» [Ibid., p. 89]7.
Уэбстер противопоставлял «цивилизованность» «варварству», причем у
первой существовал ряд градаций. Показателем уровня цивилизованности является развитие искусства, которое должно проникать во все слои общества.
Но Польша не смогла достигнуть того уровня цивилизации, когда в народе
начинают процветать искусства. Пример польского дурновкусия — «чрезмерно
раззолоченные» церкви, «in which glitter, bad taste, and complicated ornaments,
are profusely employed, to prove the devotion of the people»8. Здесь нет живописи, а статуи грубы [Ibid., p. 31]. Уэбстер считал несовместимым с цивилизованностью преступлением разрушение памятников культуры, будь то древняя
6
«…До пяти утра тщетно пытались заснуть в неравном сражении с огромной армией блох. В пять
утра мы признали своё поражение, а в шесть — выехали, в крайнем неудовольствии проклиная коллизии предыдущей ночи...»
7
«Это новый мир; и по той причине, что обитатели его находятся во власти христиан, у путешественника есть возможность для его изучения, которой ему неплохо было бы воспользоваться. Татары
покорены, но воспоминания об их древней связи с Портой и их религиозное сознание еще сохранились. Придет время, да оно почти уже пришло, когда новые хозяева будут лепить их по собственной
мерке, и древние привычки должны будут выйти из употребления».
8
«…В которых пышность, дурной вкус и замысловатые украшения щедро используют для того,
чтобы показать набожность этого народа».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
90
ИСТОРИЯ
скифская столица, греческий Херсонес или пещерные церкви Инкермана. Древности уничтожали и мусульмане, и русские, тем самым превращаясь в «варваров» [Webster, vol. 1, p. 70, 75—76, 94].
Между прочим, когда речь заходит об археологических памятниках, Уэбстер проявляет отнюдь не характерный для путешественников ученый скепсис.
Например, описывая искусственные пещеры Инкермана, о происхождении которых в те времена строили самые невероятные предположения, он не только
вспомнил о похожих сооружения во Франции и на Мальте, но и не склонен
поддаваться обаянию их экзотического облика. Всему можно отыскать простое, рациональное, обыденное объяснение, далекое от тайн и мистики. Пещерные постройки ничуть не более интересны, чем обычные дома. Жили же в них
обычные люди: «Writers are too eager to work on the imagination of their readers.
They tell us of men who lived in caves, and who must have been hermits, or
persecuted Christians, or fabulous aborigines, antediluvian savages, or heroes, Greeks
or Romans, or anything but common men, actuated by common motives; poor
labourers, in fact, who seek the nearest and easiest shelter» [Ibid., p. 73]9. Хоть
Уэбстер и не называет имен, возможно, речь идет о скрытой полемике с Палласом и Кларком [ср.: Паллас, с. 50; Clarke, p. 204—205].
Уэбстеру было свойственно глубокое, искреннее христианское чувство. Но
он интересовался и другими религиями, их догмами и обрядами. Отторжение
у шотландца вызывала не чужая вера, но сопровождавшие ее «примитивные»
обряды и невежество священнослужителей. Общаясь с караимами на Чуфуткале, он недоумевает, почему их раввины не могут объяснить, чем же караимизм отличается от иудаизма или почему некоторые жители городка совершают омовение перед молитвой [Webster, vol. 1, р. 81].
Наблюдая за молившимися в дворцовой мечети ханского дворца в Бахчисарае, Уэбстер воспринимает действие мусульман как кривляние, нелепую пантомиму. Голос муллы, призывавшего верующих на молитву, поющий молитву в мечети были ему эстетически неприятны. Автор противопоставляет ему величественный колокольный перезвон католических храмов, «порождающий в людских умах стремление к благочестию и созерцанию» [Ibid., р. 82—85].
Уэбстер размышляет о способах, которыми разные религии воздействуют
на верующих. Несмотря на отличия между христианскими и исламскими молитвами, им свойственны и общие черты. Исламский обряд, по его мнению,
воздействует на верующего через повторение ритуальной формулы, а не упражняет разум, как христианский. Он апеллирует к страстям, а не к мыслям.
Впрочем, и католичеству, и англиканству свойственна тенденция к упрощению, к повторению привычного. Как и христианство, ислам преуспел, и преуспел «благодаря скорее посулам, чем угрозам» [Ibid., р. 84—85].
9
«Писатели слишком стремятся воздействовать на воображение своих читателей. Они говорят
нам о живших в пещерах людях, которые должны были быть отшельниками, или преследуемыми
христианами, или сказочными аборигенами, допотопными дикарями, или героями, греками или римлянами, или еще кем-то, но только не обычными людьми, которыми двигали обычные мотивы; бедными тружениками, которые, на самом деле, искали ближайшее и простейшее убежище».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Н. И. Храпунов. Восточная Европа в дневнике Дж. Уэбстера (1827)
91
Общие черты свойственны не только религиозным практикам, но и поведению религиозных деятелей. Чтобы посмотреть на мистический «танец» дервишей в Бахчисарае, путешественники заплатили известную сумму денег. Характерно, что это не вызвало обвинений в адрес мусульман в сутяжничестве или
корыстолюбии, ведь «this spirit of merchandise is not confined to the Mohammedans.
At Haarlem, Lucerne, and Catania, we had the organ played for the same consideration
which induced these poor Dervises to exhibit»10. Уэбстер в свойственном ему
стиле задумываться о морали, задается вопросом: следует ли выставлять веру
на показ любопытствующим приезжим, тем более за деньги? Ему это кажется
понятным, но достойным сожаления [Webster, vol. 1, р. 88].
Впрочем, сам обряд Уэбстера скорее разочаровал, пусть и немало удивил:
«To call this affair ridiculous, horrid, and incredible, is nothing; to form any conception
of its disgusting absurdity, one must have witnessed it» [Ibid., p. 87]11. Тем не
менее Уэбстер признает, что по сравнению с шествием католиков-флагеллянтов, которое он наблюдал в Риме, странный и нелепый «танец» дервишей в любом случае кажется проявлением цивилизованности. Но эта цивилизованность
более низкого порядка по сравнению с рафинированным христианством самого автора, ведь ей не хватает выразительных средств. «The gestures of the Dervises
do but prove the strength of internal religion, and may be compared to the fertile
and extravagant motions made by the dumb to express their thoughts. To those
who speak, such notions seem absurd; but still they prove that the dumb have
thoughts to express» [Ibid., p. 88]12.
Когда речь заходит о суевериях, Уэбстер описывает их достаточно спокойно,
без эмоциональных оценок, словно природные диковинки или археологические
памятники. Так, например, для борьбы с саранчой татары приглашают «Dervises
from Asia Minor, because the locusts come from Asia. These Dervises prayed around
the mosques, and as a charm, ordered water to be hung out on the minarets, which,
with the prayers, were meant to entice a species of blackbird to come in multitudes
and eat the locusts in the Crimea. The water thus hung out is still preserved in the
mosques. On this occasion, the Dervises collected eighty thousand rubles, the poorest
shepherd giving half a ruble» [Ibid., p. 93—94]13.
10
«…Ведь дух торговли свойствен не только магометанам. В Харлеме, Люцерне и Катании для нас
играл орган по той же причине, которая заставила выступать этих бедных дервишей».
11
«Назвать его странным, страшным и невероятным — это не сказать о нем ничего; для того,
чтобы составить себе хоть какое-нибудь представление о его внушающей отвращение нелепости, нужно самому его увидеть».
12
«Жесты дервишей доказывают всего лишь силу их внутренней веры; они могут сравниться с
обильными и нелепыми движениями, которые совершают немые, чтобы выразить свои мысли. Тем,
кто умеет говорить, такие движения покажутся абсурдными, но они доказывают, что и у немых есть
мысли, которые им хочется выразить».
13
«…Дервишей из Малой Азии, ведь саранча приходит из Азии. Эти дервиши молились вокруг
мечетей, приказав вывесить на минаретах воду в качестве оберега, чтобы таким образом, вместе с
молитвами, привлечь черных дроздов определенного вида, которые должны были явиться во множестве и пожрать крымскую саранчу. Собранная таким образом вода до сих пор сохраняется в мечетях.
По этому случаю дервиши собрали восемьдесят тысяч рублей, причем даже самые бедные пастухи
давали по полтине».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
92
ИСТОРИЯ
Существование подобного обычая подтверждает и другой путешественник —
некая британка, которая девять лет провела в Крыму. По ее словам, справиться
с саранчой могут какие-то азиатские скворцы с черно-белым оперением: «There
is a tradition that these birds follow the water of a sacred well near Mecca wherever
it is carried. Accordingly, some years ago, when the country was covered with
locusts, a deputation of Moolahs from Baghtchй Sarai, was sent to Mecca to procure
some of that invaluable water. A few days after their return, the black and white
starlings made their appearance, and the following year not a locust was to be seen
in the country» [The Crimea, р. 139—140]14.
На востоке Европы внимание уделяется внешнему блеску, а не внутреннему содержанию вещей. С этим согласны даже местные жители — разумеется, те
из них, кто обладают достаточным образованием и жизненным опытом. Например, рассказывая об Одессе, Уэбстер предоставляет право сделать выводы своему русскому собеседнику: «The administration of the hospitals, like almost every
other establishment, is exceedingly corrupt; without, all is magnificence and
splendour — within, wretchedness and filth. One of the principals, and a most
intelligent man of Odessa, whilst speaking of this subject, said: “In London you see
nothing without; but when you enter a house, or any public establishment, all is
cleanliness and order”» [Webster, vol. 2, p. 347]15.
Некоторые местные обычаи, несмотря на кажущуюся дикость и странность, имеют известные достоинства. Будучи в Симферополе, Уэбстер оказался свидетелем публичной порки, которой по приговору русского суда подверглись преступники. Наказание кнутом, неизвестное в то время в Англии,
поражало британцев. Так, его подробно описала Мери Хоулдернесс, весной
1818 г. наблюдавшая порку в Феодосии [см.: Holderness, р. 267—269]. Показательно что, несмотря на отвращение, которая сцена наказания вызвала у Уэбстера, этому эпизоду уделено без малого три страницы мемуаров [Webster,
vol. 1, р. 95—97], что сопоставимо с его рассказом о Кракове или Одессе
[Ibid., р. 22—25, 41—45].
Тем не менее Уэбстер заключил, что это наказание достигает цели лучше,
чем традиционная английская виселица. Перетерпев мучения и оправившись от
ран, преступник сможет изменить свою жизнь, тогда как зрители получили надлежащее внушение: «...Yet, upon reflection, it may be thought more adapted, than
that of hanging, to the accomplishment of the object proposed by both. As regards
the suffering of the criminal, the former is certainly the severer punishment; and, on
14
«По преданию эти птицы будут следовать за водой из священного колодца возле Мекки, куда
бы ее ни отвезли. Соответственно когда несколько лет назад страну заполонила саранча, из Бахчисарая в Мекку за этой бесценной водой послали депутацию мулл. Через несколько дней после их возвращения появились черно-белые скворцы, а на следующий год в этой стране не видали ни единой
саранчи».
15
«Администрация больниц, как практически любых других учреждений, чрезвычайно коррумпирована; снаружи — сплошное великолепие и роскошь, внутри — бедность и грязь. Рассуждая на эту
тему, один из представителей начальства, самый образованный человек в Одессе, сказал: “В Лондоне
вы ничего не увидите снаружи; но если войдете в дом или любое общественное заведение, то все
окажется в чистоте и порядке”».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Н. И. Храпунов. Восточная Европа в дневнике Дж. Уэбстера (1827)
93
his recovery, which takes place in a few days, he has a chance of reforming his life, of
which he is the more likely to take advantage, from the recollection of his past
suffering. Its effect upon criminals before they undergo it, is, as we have stated, still
greater, if possible, than the actual infliction; and the warning, which it gives to the
spectators, seemed to make an impression which, as is well known, is rarely produced
by an Old Bailey execution» [Webster, vol. 1, p. 97]16. Впрочем, до предложения
ввести практику подобных наказаний на родине Уэбстер не дошел.
Путешественник видел, что освоение империями новых территорий связано
со многими проблемами. Он не раз писал о притеснениях, которым подвергались крымские татары со стороны российских чиновников, или о злоупотреблениях последних [см., в частности: Ibid., p. 33, 55, 94—95; vol. 2, р. 345]. Все это,
конечно, было проявлением нецивилизованности. Попытки же немногих выдающихся государственных деятелей принести цивилизацию (т. е. современную инфраструктуру, индустрию, сельское хозяйство, торговлю, мягкий режим правления) в эти края вязли в казнокрадстве и жульничестве чиновников.
Уэбстер рассказывает анекдотичную историю о том, как, готовясь к визиту
императора Александра I, провинциальные губернаторы вспомнили о его давнем указе, предписывающем насадить вдоль дорог деревья: «...And thousands of
peasants were bought from the interior, a day or two previously to that when his
majesty was expected to visit a particular province, in order to be employed in
cutting large branches of trees from the adjoining forests, which were directed to be
stuck into holes, in regular rows, on each side of the road. Deceived by this laughable
trick, (though frequency practised in Russia,) the emperor’s congratulations at the
improved cultivation of the country, & c. were bestowed most lavishly on his
apparently industrious, but chicaning servants» [Ibid., vol. 2, р. 343—344]17.
Такого рода акции приводят лишь к росту недовольства простого люда,
который к тому же винит во всем не мошенников-чиновников, а императора.
Крестьяне «most heartily curse his Majesty, whenever he shews his royal countenance
among them, as their labours are thereby suddenly augmented tenfold, in order to
cover the disobedience of the provincial governor» [Ibid., р. 344]18.
16
«Поразмыслив, можно прийти к выводу, что оно лучше, чем повешение, достигает цели, которую оба они преследуют. Конечно, с точки зрения страданий преступника первое является более
суровым наказанием; но после выздоровления, которое случится через несколько дней, у него будет
шанс изменить свою жизнь, которым он скорее воспользуется, если вспомнит о своих недавних страданиях. Его воздействие на преступников еще до того, как те ему подвергнутся, как мы уже говорили,
оказывается даже большим, чем само наказание, а предупреждение, которое оно посылает зрителям,
кажется, производит на них впечатление, что, как хорошо известно, редко случается при казнях в ОлдБэйли».
17
«Из внутренних районов свезли тысячи крестьян, чтобы они нарезали в окрестных лесах большие ветви деревьев, которые велено было расставить правильными рядами в специальных ямах по
обеим сторонам дороги. Обманутый этим забавным трюком (который тем не менее часто применяют
в России), император исключительно щедро расточал поздравления своим изредка работящим, но
хитроумным подданным...»
18
«…Весьма усердно проклинают его величество всякий раз, когда оно выказывает им свое высочайшее расположение, ведь в результате их труды внезапно десятикратно увеличиваются из-за того,
чтобы скрыть провинности провинциального губернатора».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
94
ИСТОРИЯ
Но там, где другие иностранцы склонны видеть пороки русского характера,
Уэбстер ищет более простые и реалистичные объяснения. Чрезвычайно распространенное на юге России взяточничество — продукт не общей безнравственности русских, но системы, при которой жалованье чиновников минимально: «When
Count Woronzow was first appointed Governor of South Russia, he found the whole
government offices in a state of the greatest possible corruption», — сообщает Уэбстер19. Однако затеянные Воронцовым реформы потерпели поражение: «...Many
of these officers, all over the country, were displaced, whilst others were ordered to be
prosecuted in the criminal courts; and the vacant offices he filled up by persons who,
it was believed, were respectable. The governor was, however, completely deceived —
for, in a few months, the same pernicious practices had become as common as before.
The delinquents were undeterred by the punishment of their predecessors. The
misfortune was, that the Russian government did not allow their salaries to be raised,
so as to give them the means of supporting their rank in society, without having
recourse to bribery and extortion» [Webster, vol. 2, р. 345—346]20.
Влияние среды столь велико, что даже англичане начинают вести себя здесь
неподобающим образом. Так, одесские британцы «are in a state of open hostility
with one another. The hide and tallow merchant is too aristocratic to hold intercourse
with the meaner wool merchant, and he again is passed by others without any sign
of recognition in the broad, dirty, very muddy and lonely streets of Odessa» [Ibid.,
р. 343]21.
Необычная природа, своеобразный облик и одежда местных жителей, их
странные религиозные обряды — вот общие черты, роднившие между собой
восточноевропейские народы. «Других» отличает не только внешность, но и
черты характера. «Инакость» Уэбстер зачастую показывает через негативные
свойства. Например, евреям повсеместно свойственно корыстолюбие и жажда
наживы. «Rarely does one meet with people of such mingled cunning and effrontery —
so obsequious and persevering»22 [Ibid., vol. 1, p. 24—26, 30—32, 37]. Русских
отличает антисанитария в крестьянских домах, невежество, склонность тех, кто
добился определенного положения, к злоупотреблениям [Ibid., p. 48, 54—55, 94,
97—98, 345]. В противоположность им, в татарских домах опрятно и уютно
(хотя на улицах татарских кварталов грязно). Татары — радушные хозяева.
19
«Когда губернатором Южной России был впервые назначен граф Воронцов, он обнаружил, что
все правительственные учреждения находятся в состоянии полнейшей коррупции».
20
«…Многие чиновники потеряли свое место, тогда как других приказано было предать уголовному суду; освободившиеся места он заполнил людьми, пользовавшимися уважением. Однако губернатор совершенно обманулся, ведь за несколько месяцев все те же пагубные обычаи распространились
так же широко, как и прежде. Виновных не испугало наказание, наложенное на их предшественников.
Беда в том, что российское правительство не позволяло поднимать им жалованье, чтобы они располагали средствами, достойными своего положения в обществе, не прибегая к взяткам и вымогательствам».
21
«…Находятся в состоянии открытой вражды между собой. Торговец кожами и салом слишком
аристократичен, чтобы общаться с более скромным торговцем шерстью, а мимо него самого, не узнавая, идут другие люди по широким, пыльным, исключительно грязным и пустынным улицам Одессы».
22
«Редко можно встретить людей, в которых настолько перемешались хитрость и коварство, настолько подобострастных и упорных».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Н. И. Храпунов. Восточная Европа в дневнике Дж. Уэбстера (1827)
95
Как и евреи, они придерживаются некоторых ограничений в пище, а их женщины укрываются от взглядов посторонних. Но более всего им свойственна
беззаботность и леность. Если, например, у телеги отвалилось колесо, татарин
не только не займется ремонтом, но не станет даже распрягать быков, спокойно усевшись рядом в ожидании того, что проблема разрешится сама собой
[Webster, vol. 1, p. 49, 50, 54—57, 65, 67, 68].
Праздность и безынициативность крымских татар отмечали многие путешественники начиная с герцога Ш. Ж. де Линя, сопровождавшего Екатерину
II на юг в 1787 г. [см.: Lettres, p. 67—68]. П. С. Паллас предлагал даже выселить татар с плодородных земель Юго-Западного Крыма, дабы их леность не
мешала хозяйственному освоению этой местности, введению новых, передовых технологий и культур [см.: Паллас, с. 149]. Уэбcтер же пытается отыскать рациональное объяснение этой черте. Татарам попросту не нужно много
трудиться, ведь благодатная природа сама снабжает их всем необходимым:
«The life of the Tatar would appear to leave him nothing to desire. True, he is
indolent and poor; but his wishes are as limited as his means. He gathers the fruit
that falls beside him, and, sitting on the roof of his house, under the shade of the
old walnut tree which sheltered his father’s father, tastes all the mild gladness of
repose. The Russians exclaim against the laziness of the Tatars: but wherefore
should they work? They are the happiest peasantry possible without it, and are
naturally unwilling to sink into common labourers» [Webster, vol. 1, p. 90—91]23.
Впрочем, не зная языка, путешественники могли принять видимость за само
счастье.
Но Восточная Европа дала Уэбстеру повод поговорить и о тех, с кем он там
не встречался, — французах, традиционных соперниках англичан. Они отличались от британцев не меньше, чем восточноевропейцы. Потому, остановившись
в Симферополе, Уэбстер записывает в дневник услышанные от русских знакомых анекдоты об одной из ярких персон того времени — французской писательнице мадам де Сталь, поведение которой было не менее вызывающе нелепо, чем обряды дервишей [Ibid., p. 52—53].
Рассказывая о роскошной природе южного берега Крыма, Уэбстер высмеивает французских королей, пожелавших искусственно создать природные чудеса в версальских парках. К чему неустанные труды архитекторов и садовников, когда их потуги в любом случае будут уступать творениям природы? «In
the gardens of Versailles are rocks, which were brought together at a great expense;
and the grottoes and overhanging precipices are pointed out as admirable objects —
and such they are, as shewing how far caprice and wealth can go in imitating
nature. At every step in the gardens of Aloupka, you meet with rocks far more
23
«Может показаться, что жизнь не оставляет татарину возможности иметь какие-нибудь мечты.
Он и правда ленив и беден; но его желания также ограничены, как и его возможности. Он подбирает
упавший рядом плод и, сидя на крыше своего дома, в тени старого грецкого ореха, под которым
укрывался еще отец его отца, целиком отдается наслаждению тихим счастьем отдыха. Русские возмущаются леностью татар, но почему они должны работать? Они и без того — счастливейшие из крестьян и, естественно, не желают превращаться в обычных тружеников».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
96
ИСТОРИЯ
imposing than the wonders of Versailles, and such as a thousand ‘grands monarques’
could not have collected»24. Английскому королю подобные каприз в голову
прийти, конечно, не может [Webster, vol. 1, p. 66]. Французы оказываются не
меньшими чужаками, чем русские или татары.
Больше всех виденных в восточной Европе мест Уэбстеру понравился Крым.
Покидая полуостров, он сожалел о том, «that this interesting country was left
behind us, probably for ever. We had found the scenery as beautiful, and the
manners of the old natives as peculiar as we had anticipated. We had been treated
with the greatest hospitality; and now, in turning away for ever, we experienced
that depth of melancholy accompanying the thought that all the qualities and
sympathies which had just been known and awakened were now no more than
remembrances of a vision irrecoverably passed away» [Ibid., р. 98]25.
Записки Уэбстера рисуют живую картину нового мира. Он не похож на
привычный автору, но и не лишен своих достоинств и внутренней логики.
Рассказанное им иногда говорит больше о самом Уэбстере, его характере и
менталитете. Знаменитый афоризм Оскара Уайльда об искусстве, как выясняется, справедлив и в отношении большинства путевых записок: для путешественников чужой мир зачастую оказывается зеркалом, в котором можно увидеть собственное отражение. Однако, несмотря на это, Уэбстер смог сообщить
массу интересных сведений о жителях Восточной Европы и об оказавшихся
там представителях Западной Европы, об устройстве экономики и государственного управления, религии и культуре, этнографии и археологических памятниках.
Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003. 560 с.
Непомнящий А. А. Записки путешественников и путеводители в развитии исторического краеведения Крыма (последняя треть XVIII — начало ХХ века). Киев, 1999. 211 с.
Паллас П. С. Наблюдения, сделанные во время путешествия по южным наместничествам Российского государства в 1793—1794 годах / пер. с нем. С. Л. Белявская, А. Л. Бертье-Делагард. М., 1999. 246 с.
Храпунов Н. И. Крым в описаниях Реджинальда Хебера // Материалы по археологии,
истории и этнографии Таврии. 2008. Вып. 14. С. 645—697.
Храпунов Н. И. Херсонес в описаниях европейских путешественников конца XVIII —
начала XIX в. // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. 2011а. Вып. 17.
С. 595—630.
24
«В садах Версаля есть скалы, для соединения которых в одном месте потребовались огромные
расходы; тамошние гроты и нависающие обрывы показывают как выдающиеся объекты — они и являются таковыми, демонстрируя, насколько далеко могут зайти каприз и богатство в попытках имитировать природу. В садах Алупки вы на каждом шагу встретите скалы, куда как более внушительные, чем
версальские чудеса, такие, что не собрать и тысяче “grands monarques”».
25
«…Что эта интересная страна осталась позади уже, наверное, навсегда. Природа ее оказалась
красивой, а нравы ее древних жителей необыкновенными, оправдав наши ожидания. К нам отнеслись
с величайшим гостеприимством; теперь же, уезжая навсегда, мы ощутили глубокую грусть при мысли
о том, что все пробудившиеся и узнанные недавно добродетели и чувства стали лишь воспоминанием
о безвозвратно ушедшем видении».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
А. В. Шаманаев. Охрана археологических памятников Крыма в XIX—XX в.
97
Храпунов Н. И. [Рецензия]. Рец. на кн.: Дж. Александер. Россия глазами иностранца /
пер. с англ. А. Базилевич. М., 2008 // Ab Imperio. 2011б. № 2. С. 397—405.
Chaney E. The Evolution of the Grand Tour: Anglo-Italian Cultural Relations since the
Renaissance. 2nd ed. Routledge, 2000. 426 p.
Clarke E. D. Travels in Various Countries of Europe, Asia, and Africa. Part the First. Russia,
Tahtary, and Turkey. Fourth Edition. Vol. 2. L., 1817. 524 р.
Holderness M. Journey from Riga to the Crimea, with Some Account of the Manners and
Customs of the Colonies of New Russia. 2nd ed. L., 1827. 316 р.
Kizilov M. Karaites through the Travellers’ Eyes. Simferopol’; Warsaw, 2003. 269 p.
Lettres et pensйes du marйchal prince de Ligne. 2nd йd. Paris; Genиve, 1809. 333 p.
Memoir of Mr. James Webster // Webster J. Travels through the Crimea, Turkey, and Egypt...
Vol. 1. L., 1830. Р. i—cхx.
Spencer T. J. B. Fair Greece! Sad relic; literary philhellenism from Shakespeare to Byron.
L., 1954. 312 p.
The Crimea: Its Towns, Inhabitants, and Social Customs. L., 1855. 111 p.
The Life of Reginald Heber, D. D., Lord Bishop of Calcutta. Vol. 1. N. Y., 1830. 638 p.
The Monthly Review. 1830. Vol. 14. 630 p.
Trease G. The Grand Tour. L., 1967. 251 p.
Webster J. Travels through the Crimea, Turkey, and Egypt... 2 vols. L., 1830. ccxii + 162 p.
(1); 435 p. (2).
Статья поступила в редакцию 30.08.2012 г.
УДК 908(477) + 902 + 94(477) + 27-76
А. В. Шаманаев
ОХРАНА АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ПАМЯТНИКОВ КРЫМА
В XIX — НАЧАЛЕ XX в.: ПОЗИЦИЯ
РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ
Рассматривается проблема участия Русской православной церкви в сохранении
исторического наследия в XIX — начале XX в. На основании архивных документов
дается характеристика деятельности монастыря Св. Владимира (Херсонес, Крым)
по организации охраны средневекового археологического комплекса на острове в Казачьей бухте. Анализируется система взаимодействия ведомств Российской империи, связанных с решением задач сохранения памятников старины. Автор показывает безуспешность попыток церковных структур организовать эффективную систему охраны остатков культового комплекса в окрестностях Севастополя.
К л ю ч е в ы е с л о в а: Крым; Русская православная церковь; Херсонес; археологическое наследие; монастырь Св. Владимира; монастырь на острове в Казачьей бухте; св. Климент Римский; Императорская Археологическая комиссия.
Проблемы, связанные с использованием религиозными организациями объектов историко-культурного наследия, оказавшихся в государственной собственности после 1917 г., являются одними из наиболее острых в сфере охраны
памятников старины как в Российской Федерации, так и в других странах СНГ.
Особенно острые общественные и научные дискуссии вызывает деятельность
© Шаманаев А. В., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
98
ИСТОРИЯ
Русской православной церкви (РПЦ), которая стремится получить в свое распоряжение национализированные в прошлом культовые здания и предметы
религиозного назначения. Эта ситуация обусловлена высокой активностью
представителей РПЦ, которая является не только одной из крупнейших религиозных организаций в стране, но и пользуется явной поддержкой российских
властей всех уровней. За последние 20 лет можно отметить десятки резонансных конфликтов вокруг объектов историко-культурного наследия, получивших общероссийский и международный резонанс (иконы Богоматери Владимирской и Донской, «Троицы» Андрея Рублева из Третьяковской галереи,
Казанского собора в Санкт-Петербурге, Новодевичьего монастыря в Москве,
Соловецкого и Валаамского комплексов и др.).
Один из ключевых вопросов этих споров — сможет ли церковь обеспечить
сохранность памятников, полученных в пользование или собственность. Стоит
отметить, что как сторонники, так и противники передачи церкви культовых
памятников обращаются к историческому опыту. Первые полагают, что в прошлом РПЦ наглядно доказала способность сохранять культовые памятники и,
следовательно, может обеспечить адекватные меры по их охране в настоящее
время [см.: Изъятие церковных ценностей, с. 3—28; Церковь и культурное наследие, с. 36—42; Ксения, с. 56—65]. Вторые считают, что для служителей церкви конфессиональные и экономические интересы были более значимыми, чем
решение задач научной реставрационной и охранной деятельности [см.: Мусин, с. 41—101, Императорская Археологическая…, с. 945—1043].
Проблема отношения церкви к памятникам старины в России стала предметом анализа уже во второй половине XIX в. По мнению многих исследователей, в 1860—1870-е гг. завершился период начального становления археологической науки, а в 1880—1890-е гг. произошли кардинальные изменения в методологии и методах исследования этой области знаний [см.: Формозов, с. 68—
69; Генинг, Левченко, с. 2—3; Лебедев, с. 394—396; Тихонов, с. 39; Diaz-Andreu,
р. 254—262]. В этот же период происходило оформление основ современных
представлений о методах научной реставрации памятников [см.: Jokilehto, р. 257—
258].
На этом фоне вопрос о роли РПЦ в сохранении памятников старины постоянно обсуждался на таком масштабном и авторитетном научном форуме,
как археологические съезды, проводившиеся Московским археологическим
обществом с 1869 по 1911 г. На первом съезде известный историк М. П. Погодин (1800—1875) представил обзор состояния отечественной археологии. Отметив значительный вклад служителей церкви в сохранение многих древностей, он был вынужден констатировать, что не только рядовые священники, но
и церковные иерархи часто не понимают значения памятников старины и способствуют их уничтожению. По мнению М. П. Погодина, «надобно растолковать, что узкое окошко в церковной стене, та или другая линия в резных или
лепных украшениях, такая-то дверь, лоскуток за[с]корузлой кожи, знак, вырезанный на камне, глиняная вещь или медный крестик, образок со стертыми
надписями, старый кирпич также памятники, в некоторых случаях гораздо более драгоценные, нежели золотое монисто или серебряное ожерелье. Верные
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
А. В. Шаманаев. Охрана археологических памятников Крыма в XIX—XX в.
99
понятия об археологии отсутствуют часто в высших лицах, и в арихиереях,
и в губернаторах. Архиерей, ничтоже сумня[ше]ся, благословляет вынести старый иконостас из церкви, позволяет подновить образа, расширить окна, закласть двери, отдать старые ризы на выжигу или перелить древние сосуды»
[Погодин, с. 27].
В середине XIX в. в Крыму было создано несколько монастырей, призванных увековечить память о значимых для истории христианства событиях и личностях. Инициатор проекта создания Русского Афона архиепископ Иннокентий (И. А. Борисов, 1800—1857) полагал, что их деятельность позволит сохранить для истории и верующих памятники древнего христианства Тавриды [см.:
Востоков, с. 668—708; Тункина, с. 523—530; Бабинов, с. 7—21; Непомнящий,
с. 107—111].
Сущность подхода Русской православной церкви к сохранению объектов
историко-культурного наследия, имеющих сакральную ценность, наглядно характеризует история участия священнослужителей в судьбе тех памятников
Крыма, которые традиция связывала с деятельностью св. Климента Римского.
В 1852 г. в Инкермане была основана киновия Св. Климента [см.: Даневский, с. 24; Гермоген, с. 485; Тур, с. 134—141]. Согласно традиции, сформировавшейся на рубеже XVIII — XIX вв., местом страданий папы Климента считались каменоломни в Инкермане. Так, уже С. Сестренцевич-Богуш (1731—1826)
уверенно соотносил этот район с данными агиографической традиции [см.:
Сестренцевич-Богуш, с. 295—296]. Д. М. Струков (1828—1899), руководивший
ремонтно-реставрационными работами и исследованиями пещерных храмов Инкермана в конце 1860-х — начале 1870-х гг., не только не сомневался в их связи
с деятельностью св. Климента, но даже пытался сопоставить конкретные помещения с фактами его жизни [см.: Струков, с. 6, 24, 41—43].
В настоящее время большое значение имеет вопрос о локализации средневекового центра почитания св. Климента в связи с дискуссией о топографии
средневековых херсонесских храмов. Такой интерес обусловлен тем, что мортирий св. Климета принято соотносить с местом, где в IX в. Кириллом (Константином Философом, 827—869) были обретены мощи легендарного папы.
Житие св. Кирилла содержит описание торжественной процессии, сопровождавшей останки раннехристианского мученика в город, с упоминанием наиболее значимых церквей Херсона. Современные исследователи полагают, что
монастырь, построенный на месте обретения мощей, находился на небольшом
острове на окраине г. Севастополя [см.: Сорочан, Зубарь, Марченко, с. 661—
665; Сорочан, с. 14—15, 30—31, 42—43].
Первое описание остатков сооружений на островке в Казачьей бухте было
дано П. С. Палласом (1741—1811) в конце XVIII в. Путешественник снял план
развалин, которые он интерпретировал как остатки нижних рядов кладки маленькой крепости. В то время попасть к развалинам можно было по узкому
перешейку, который периодически затапливался [см.: Паллас, с. 45, виньетка
2]. В 1845 г. на острове были проведены раскопки лейтенантом Черноморского
флота князем В. И. Барятинским (1823—1904). В юго-восточной части острова
им были выявлены остатки небольшой часовни с апсидой и предположительно
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
100
ИСТОРИЯ
жилых помещений, различные средневековые артефакты, останки нескольких
человек [см.: Аркас, с. 263]. План фундаментов раскопанных построек был
составлен З. А. Аркасом (1793—1866) и отправлен в Одесское общество истории и древностей. Как удалось установить И. В. Тункиной, часть находок из
раскопок на острове В. И. Барятинский увез в Петербург, а мраморный барельеф с изображениями крестов он подарил швейцарскому путешественнику де
Бро. В 1847 г. последний передал его в музей Одесского общества [Тункина,
с. 521].
В середине XIX в. судьба древностей, найденных на острове в Казачьей
бухте, оказалась связанной с деятельностью другого монастыря, созданного по
инициативе архиепископа Иннокентия. На территории Херсонесского городища в 1852 г. была учреждена киновия в память о крещении Руси и св. князе
Владимире. В 1861 г. она получила статус первоклассного монастыря [см.:
Анфим, с. 426—430; Гроздов, с. 77; Тункина, с. 525; Тур, с. 100]. В 1858 г.
Александр II разрешил строительство собора Св. Владимира на территории
Херсонесского городища. В связи с этим император повелел передать в монастырь, существовавший на территории памятника, часть мощей св. князя Владимира из малой церкви Зимнего дворца для последующего размещения в соборе [см.: Тур, с. 94]. Аналогичным образом монарх распорядился находкой
В. И. Барятинского. В октябре 1859 г. настоятель монастыря получил извещения из Управления Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора и от
Одесского общества истории и древностей (ООИД). В них сообщалось, что
28 сентября 1859 г. Александр II при посещении музея ООИД высказал пожелание передать мраморную плиту из раскопок 1845 г., найденную в «землях
неподалеку... от древняго Херсонеса», для украшения интерьера будущего собора. До окончания постройки храма плита должна была храниться в монастыре Св. Владимира [см.: ГАГС, ф. 19, оп. 1, д. 10, л. 2—2об, 3]. Разумеется, такое
пожелание имело силу приказа, и находка была перевезена из Одессы в Севастополь [см.: Мурзакевич, с. 997].
В конце 1880-х гг. Херсонесский монастырь снова оказался связан с традицией почитания св. Климента. В 1887 г. епископ Таврический Мартиниан
(М. С. Муратовский, 1820—1898) получил запрос из ведомства православного
исповедания канцелярии обер-прокурора Святейшего синода от 28 января за
подписью К. П. Победоносцева (1827—1907) [см. обзор литературы о нем: Соловьев]. В документе речь шла о возможности выслать в США архитектурную
деталь одного из древних херсонесских храмов. Этот интерес был вызван тем,
что в Чикаго началось строительство англиканской церкви во имя св. Климента. Донатор пожелал, «чтобы в стену новосозидаемаго храма, на стороне, обращенной внутрь церкви, был вделан камень с развалин храма в Херсонесе Таврическом, где провел последние годы своей жизни св. Климент» [ГАГС, ф. 19,
оп. 1, д. 10, л. 290—290об.].
Епископ Таврический немедленно переадресовал запрос настоятелю Херсонесского монастыря Св. Владимира архимандриту Иннокентию (Жежеленко, ?—1893). 28 февраля в Санкт-Петербург был отправлен положительный
ответ с описаниями нескольких архитектурных фрагментов для возможности
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
А. В. Шаманаев. Охрана археологических памятников Крыма в XIX—XX в.
101
выбора одного из них. Синод уведомил об этом архитектора чикагского храма
Джорджа Армора [ГАГС, ф. 19, оп. 1, д. 10, л. 284]. Дж. Армор остановил свой
выбор на фрагменте мраморной колонны с высеченным на ней крестом. Вероятно, чувствуя благожелательное отношение российских властей, архитектор обратился с просьбой о получении еще и детали «мраморной плиты из иконостаса
для помещения в алтарь (Sanctuary) вновь строящейся в Чикаго базилики» [Там
же, л. 284 об.]. Скорее всего, речь шла о фрагменте алтарной преграды.
Можно предположить, что упомянутые архитектурные фрагменты происходили из собрания древностей, хранившихся в Херсонесском монастыре и
предназначавшихся для устройства Христианского музея. Идея создания при
обители хранилища памятников, документирующих историю христианского
Херсона, принадлежала еще архиепископу Иннокентию [см. об этом: Тункина,
с. 527]. В 1878 г. вице-президент Одесского общества истории и древностей
Н. Н. Мурзакевич (1806—1883) надеялся, что «из всего собраннаго в бывших
зданиях мраморов составится местный Христианский Музей, который будет
вмещать в себя все то что осталось христианскаго начиная с VII века, если не
далее. Здесь же будут сохраняться христианские монеты и другия вещи, в развалинах отысканные» [ГАГС, ф. 19, оп. 1., д. 10, л. 88]. Музей в полном смысле
слова создать не удалось, однако в монастыре сохранялись некоторые вещи и
архитектурные фрагменты, найденные в ходе раскопок Одесского общества
истории и древностей [см.: Там же, л. 90 об., 223 об. и др.].
В отношении Синода от 21 июня 1887 г. сообщались указания о транспортировке архитектурных деталей в США через Англию. Кроме того, Дж. Армор
брал на себя расходы по доставке в сумме 250 руб. [Там же, л. 284 об.—285].
Исполнение поручения Синода было возложено 3 июля 1887 г. епископом
Мартинианом на архимандрита Херсонесского монастыря [Там же, л. 284].
Судя по тому, что деньги передавались исполнителю, камни скорее всего были
отправлены. К сожалению, проследить их дальнейшую судьбу пока не удалось
[Шаманаев, с. 113—118].
Стоит отметить, что законодательство Российской империи не регламентировало вывоз культурных ценностей за рубеж. Вопрос о принятии мер, препятствовавших бесконтрольному перемещению национальных исторических и художественных ценностей, неоднократно поднимался общественностью, но так
и не был решен [см.: Разгон, с. 119—123; Турьинская, с. 49]. В научных кругах
второй половины XIX в. концепция обязательного сохранения целостности
коллекции артефактов, полученных при раскопках археологического памятника, находилась на стадии становления. Однако еще в середине XIX в. в Херсонесе сложилась особая практика обращения с находками. В 1853 г. архиепископ Иннокентий добился официального оформления положения, по которому
средневековые древности должны были сохраняться в монастыре Св. Владимира [см.: Тункина, с. 527]. Интересно, что это обстоятельство вообще не учитывалось при решении вопроса об отправке архитектурных деталей в США.
Настоятель монастыря не решился выступить против начальства и всеми
силами способствовал утрате культурных ценностей. Глава Синода и епископ
Таврический действовали на основании более существенных соображений.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
102
ИСТОРИЯ
Во второй половине XIX в. активно развивался межконфессиональный диалог
Русской православной церкви с церковью Англии и епископальной церковью
США, имевший политический контекст [см.: Лаврова, Соловьева, Сперанская,
с. 313—316]. На этом фоне никто в России не стал задумываться о сохранении
культурных ценностей.
В начале XX в. в сфере внимания Херсонесского монастыря оказался упоминавшийся выше остров в Казачьей бухте. К этому времени среди историков
и археологов утвердилось мнение, что инкерманские каменоломни не были
местом страданий папы Климента. А. Л. Бертье-Делагард подверг критике традиционные представления на основании данных письменных и археологических источников [см.: Бертье-Делагард, с. 213—217]. В 1890 г. Императорской
Археологической комиссией были произведены новые раскопки на острове (он
находился в собственности В. Ф. Загордянского) в Казачьей бухте под руководством К. К. Косцюшко-Валюжинича (1847—1907) по открытому листу № 401
[Приложение…, с. 31]. В результате этих работ была получена коллекция артефактов, а также выявлены «квадрат, обнесенный стенами, внутри которых находятся жилые постройки, дворик и небольшая церковь» [Айналов, с. 142].
Уже в 1891 г. И. И. Толстой (1856—1916) и Н. П. Кондаков (1844—1925)
осторожно говорили об этом комплексе как монастыре, построенном на месте
обретения мощей св. Климента [см.: Толстой, Кондаков, с. 10].
Судя по всему, после окончания исследовательских работ на памятнике
К. К. Косцюшко-Валюжиничем не были приняты меры по консервации объектов. К 1905 г., по сообщению Д. В. Айналова (1862—1939), вскрытые раскопками 1890 г. фундаменты построек «почти совершенно исчезли». Возможно, участок оказался просто засыпан грунтом, извлеченным в ходе раскопок и оставленным на острове по внешнему периметру стен [см.: Айналов, с. 140, 143].
Вновь внимание к памятнику было привлечено тем, что в 1908 г. Херсонеский монастырь инициировал дело о приобретении острова. К этому времени
землей владел отставной адмирал М. Я. Баль. Целью покупки было строительство «на месте развалин древнего храма» новой церкви в память о мученической кончине св. Климента [ГАГС, ф. 19, оп. 1, д. 55, л. 2-2об.]. Настоятель
монастыря обратился с ходатайством к епархиальному начальству 6 октября
1908 г. Решение архиепископа Таврического и Симферопольского Алексия
(А. В. Молчанова, 1853—1914) было принято 9 октября: «С великим благоговением к памяти священномученика разрешаю то и другое». Таврическая духовная консистория, известив настоятеля монастыря об этом 20 октября, обязала
согласовать с Императорской Археологической комиссией (ИАК) строительные работы на памятнике [Там же, л. 2—2 об.].
Нужно отметить, что с момента создания ИАК (1859) она должна была
«заботиться, чтобы в том случае, когда настоит надобность уничтожить какойлибо остаток древности, как то: памятники зодчества, курганы и прочия, или
произвести большия земляные работы на месте древнего города, или замечательнаго урочища, которыя находятся на землях казенных, или общественных,
приняты были, по возможности, нужныя археологическия меры, и если при
работах этих ожидаются важныя археологическия открытия, то чтобы к ним
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
А. В. Шаманаев. Охрана археологических памятников Крыма в XIX—XX в.
103
мог быть допущен ея чиновник» [ПСЗ, 1861, № 34109, с. 71] . Кроме того, указ
от 11 марта 1889 г. предписывал: «Реставрацию монументальных памятников
древности производить по предварительному соглашению с Императорской
Археологической комиссией и по сношению ея с Императорской Академий
художеств» [Там же, 1891, № 5841, с. 95]. В 1890—1900-е гг. ИАК проявляла
большую активность в решении вопросов реставрации памятников архитектуры и надзоре за работами, проводившимися различными ведомствами на памятниках археологии [Императорская Археологическая…, с. 119—140, 938—1064].
Запрос в Санкт-Петербург о разрешении строительных работ был отправлен из монастыря 9 декабря 1908 г. В ответе из ИАК от 13 января 1909 г.
товарищ председателя Императорской Археологической комиссии В. В. Латышев (1855—1921) сообщил, что обследование памятника поручено заведующему раскопками в Херсонесе, члену ИАК Р. Х Леперу (1865—1918). Назначен
был и куратор предполагаемых реставрационных работ — архитектор, историк,
реставратор, член ИАК П. П. Покрышкин (1870—1922). В заключение В. В. Латышев счел нужным напомнить руководству монастыря, что «приведение проекта в исполнение, согласно действующим законоположениям, может состояться не иначе как после всесторонняго его обсуждения в Императорской Археологической комиссии» [ГАГС, ф. 19, оп. 1, д. 55, л. 3—3 об.].
В отношении ИАК от 30 апреля 1909 г. руководство монастыря извещалось, что, «совершенно сочувствуя мысли об устройстве храма на месте мученической смерти Святителя Климента, комиссия не находит, однако, возможным разрешить построение его над развалинами, открытыми на острове
в Казачьей бухте, так как развалины эти, в связи со всеми раскопками древняго Херсонеса, должны быть сохранены для науки неприкосновенными». В качестве компромисса ИАК предложила «построить храм или часовню-памятник
против перешейка, соединяющаго островок с берегом, на месте, свободном от
остатков каких-либо древних сооружений» [Там же, л. 4].
Конечно, такое решение можно признать оптимальным. С одной стороны,
оно позволяло сохранить археологический объект, с другой — удовлетворить
потребности верующих в увековечивании памяти святого. Святейший синод
санкционировал покупку острова указом от 19 августа 1909 г. [Там же, л. 7].
Однако отношение монастырского начальства к проекту кардинально изменилось: 2 июня 1910 г. в Таврическую духовную консисторию был отправлен
рапорт, ставящий под сомнение необходимость покупки острова. В документе
перечислены мотивы, объясняющие нецелесообразность этой сделки. Прежде
всего управление монастыря ссылалось на решение ИАК от 30 апреля 1909 г.
о невозможности строительства церкви на месте древних развалин. Также указывалось, что «если бы эта комиссия и разрешила постройку на этом островке,
то и тогда на нем нельзя будет произвести никакой постройки», поскольку
«при сильном волнении моря этот островок затопляется водою, а более низкия
и углубленныя места на нем всегда бывают влажны и грязны». Составители
рапорта обращали внимание консистории, что местность вокруг Казачьей бухты совершенно пустынна и не заселена, а ближайший источник воды (не пригодной для употребления), находится в 60—70 саженях (130—150 м) от острова.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
104
ИСТОРИЯ
Кроме того, цена сделки (800 руб. за ј десятины, т. е. около 1 руб. 33 коп. за кв.
сажень) была признана слишком высокой. В дополнение к этому сообщалось,
что «монастырь до сих пор сам еще не устроился, не имеет настоящей трапезы,
ни колокольни и требует больших средств на свое содержание и поддержку
имеющихся в нем зданий, особенно соборного храма Св. Владимира». Наконец, под сомнение была поставлена и сакральная значимость памятника, поскольку предположение о связи острова с жизнью св. Климента «не составляет
еще вполне удостовереннаго факта и находится в прямом противоречии с повествованием о сем святителя Димитрия, митрополита Ростовскаго, имеющаго
более прав на наше доверие, нежели археологи, основывающие свои сказания
на предположениях и догадках». В качестве альтернативы строительству храма
было предложено соорудить на острове «гранитный столп с соответствующей
надписью» и окруженный решеткой или каменной оградой [ГАГС, ф. 19, оп. 1,
д. 55, л. 9—9 об.].
Таврическая духовная консистория, рассмотрев предложение монастыря Св.
Владимира, сочла нужным разрешить прекратить дело о покупке острова указом от 25 августа 1910 г. [Там же, л. 10].
Вопрос о судьбе археологического комплекса вновь был поставлен через два
года. Императорская Археологическая комиссия в отношении от 7 мая 1912 г.
в Таврическую духовную консисторию сообщила о желании владельца М. Я. Баля продать остров другому частному лицу. В связи с этим комиссия высказала
опасения, что при сохранении земли в частных руках «легко могут быть уничтожены… остатки одного из древнейших памятников христианства в пределах Российской империи». Для предотвращения этого комиссия предложила «приобрести островок в церковную собственность» [Там же, л. 12—12 об.].
Серьезных последствий обращение Археологической комиссии не имело.
Консистория отправила запрос в монастырь (5 июня 1912 г.) для прояснения
ситуации с покупкой [Там же, л. 11]. В ответе от 20 июня 1912 г., подготовленном по распоряжению Таврической духовной консистории, монастырское начальство категорически отказалось от покупки острова, сославшись на решение консистории от 25 августа 1910 г. и нецелесообразность приобретения
непригодной для практического использования земли [Там же, л. 13—13 об.].
После этого консистория указом от 12 сентября 1912 г., предписала монастырю совершить покупку, если цена не превысит 800 руб. [Там же, л. 14].
Скорее всего, это решение было формальностью для удовлетворения Археологической комиссии. Монастырь от покупки отказался.
Анализируя причины, побудившие монастырь Св. Владимира отказаться от
покупки острова и участия в сохранении памятника, можно отметить, что вопрос об исторической достоверности той или иной интерпретации сказания о св.
Клименте не был единственным камнем преткновения для монастырского начальства. Так, довод о несостоятельности предположения археологов поставлен на шестое место в рапорте, направленном в Таврическую духовную консисторию 2 июня 1910 г. [Там же, л. 9 об.]. Как указывалось выше, рядом с Севастополем, в Инкермане, с 1852 г. уже существовал монастырь, посвященный
св. Клименту [Ливанов, с. 29]. Именно с этим местом традиция связывала
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
А. В. Шаманаев. Охрана археологических памятников Крыма в XIX—XX в.
105
мученическую судьбу этого святого. Гипотеза, высказанная А. Л. Бертье-Делагардом и принятая некоторыми его коллегами, не могла быстро стать общепризнанной среди верующих и священнослужителей. Однако эти обстоятельства не принимались во внимание до решения ИАК.
Была ли цена, назначенная собственником острова, действительно завышенной? В 1906 г. монастырь предложил инженерному ведомству уступить
землю на городище по 21 коп. за кв. сажень [ГАГС, ф. 19, оп. 1, д. 37, л. 60 об.].
Однако в этом случае речь шла об интересах государства и оценке, не соответствующей ситуации на рынке недвижимости. Цены на землю в курортной зоне
южного берега Крыма были несопоставимо выше. Так, в 1915 г. имение Ласпи
(около 30 км от Севастополя в сторону Ялты) было продано исходя из цены за
одну кв. сажень 1 рубль. В среднем в эти же годы земля южнобережных имений оценивалась в 10—75 руб. за кв. сажень [см.: Мальгин, с. 139]. Следовательно, предложенная владельцем острова продажная цена была вполне умеренной, а если и завышенной, то незначительно.
Судя по имеющимся данным, доходы монастыря вполне позволяли осуществить покупку острова и строительство храма. Например, в 1901 г. сдача в аренду монастырской земли принесла 19 733 руб. 04 коп., продажа свечей — более
3 тыс. руб., торговля просфорами — 638 руб. 05 коп., кошельковый и кружечный сбор — 1092 руб. 38 копеек. Были и другие источники дохода [см.: Терещук, с. 152—153]. Конечно, расходы монастыря на текущие нужды и капительное строительство были значительными [см.: Тур, с. 100]. Однако 800 рублей
были суммой вполне посильной для казны монастыря.
По-видимому, наиболее существенным препятствием для реализации проекта стал категорический запрет Императорской Археологической комиссии
строить церковь на руинах средневековых зданий. Постройка памятного храма
не на сакральном месте, а рядом с ним делала саму идею м а л о п р и в л е к а т е л ь н о й. В этом случае реликвия зримо дистанцировалась от нового церковного здания, интерес верующих к новому культовому объекту мог оказаться
незначительным.
Таким образом, анализ вклада Русской православной церкви в сохранение
археологического комплекса, которому ее же служители придавали сакральное
значение, показал несостоятельность этой организации эффективно участвовать в деятельности по охране памятников в указанный период. Так, в настоящее время неизвестно местонахождение плиты из раскопок на острове в Казачьей бухте; нет информации о судьбе архитектурных деталей, отправленных
в США; не удалось воссоздать мемориальный комплекс на острове. В условиях
сложных отношений церкви, государства и общества, несовершенства законодательства в сфере сохранения историко-культурного наследия (в дореволюционной России и в настоящее время) решение вопросов, связанных с судьбой
памятников церковной археологии, требует максимально продуманных и всесторонне взвешенных решений. Пример со средневековым монастырским комплексом в Казачьей бухте наглядно показывает, что представления служителей
церкви о принципах реставрации и охраны памятников старины, как правило, не
соответствуют требованиям научного подхода. Более того, конфессиональные
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
106
ИСТОРИЯ
и экономические интересы церковных структур часто оказываются выше общекультурных и гуманистических представлений о значимости объектов историко-культурного наследия.
Айналов Д. В. Памятники христианского Херсонеса. Вып. 1 : Развалины храмов. М.,
1905. 146 с.
Анфим. Историческая записка о Херсонисском Св. Владимира монастыре // ЗООИД.
1877. Т. 10. С. 427—430.
Аркас З. А. Описание Ираклийского полуострова и древностей его. История Херсониса // ЗООИД. 1848. Т. 2. С. 245—271.
Бабинов Ю. А. Архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий в духовном наследии Крыма // Церковные древности : сб. материалов III междунар. конф. «Церковная
археология: литургическое устройство храмов и вопросы истории христианского богослужения» (Севастополь, 2003). Симферополь, 2005. С. 7—21.
Бертье-Делагард А. Л. Остатки древних сооружений в окрестностях Севастополя и
пещерные города Крыма // ЗООИД. 1886. Т. 14. С. 166—282.
Востоков Н. М. Иннокентий, архиепископ Херсонский и Таврический // РС. 1879. Т. 24.
С. 651—708.
Генинг В. Ф., Левченко В. Н. Археология древностей — период зарождения науки (конец
XVIII — 70-е годы XIX в.). Киев, 1992. 65 с.
Гермоген (К. П. Добронравин). Таврическая епархия. Псков, 1887. 520 с.
ГАГС. Ф. 19.
Гроздов А.В. Историческая записка о Херсонисском св. равноапостольного великого
князя Владимира монастыре // ИТУАК. 1888. № 5. С. 76—80.
Даневский И. Очерк истории Инкермана. Одесса, 1855. 26 с.
Изъятие церковных ценностей в Москве в 1922 г. : сб. док. из фондов Реввоенсовета
Республики. М., 2006. 304 с.
Императорская Археологическая комиссия (1859—1917) : к 150-летию со дня основания. У истоков отечественной археологии и охраны культурного наследия / науч. ред-сост.
А. Е. Мусин ; под общ. ред. Е. Н. Носова. СПб., 2009. 1192 с.
Ксения (Чернега). Правила передачи: концепция закона // ЖМП. 2010. № 12. С. 58—62.
Лаврова П. В., Соловьева Т. С., Сперанская Е. С. Англикано-православные связи, богословские диалоги XVIII—XX вв. // Православная энциклопедия. Т. 2. М., 2001. С. 311—322.
Лебедев Г. С. История отечественной археологии, 1700—1917 гг. СПб., 1992. 463 с.
Ливанов Ф. В. Путеводитель по Крыму с историческим описанием достопримечательностей Крыма. М., 1875. 519 с.
Мальгин А. В. Русская Ривьера. Курорты, туризм и отдых в Крыму в эпоху империи :
конец XVIII — начало XX в. Симферополь, 2004. 352 с.
Мурзакевич Н. Н. Херсонисская церковь Св. Василия (Владимира) // ЗООИД. 1863.
Т. 5. С. 996—997.
Мусин А.Е. Церковная старина в современной России. СПб., 2010. 456 с.
Непомнящий А. А. Деятельность священнослужителей по изучению и охране памятников древности в Крыму (XIX — начало XX века) // Церковные древности : сб. материалов
III междунар. конф. «Церковная археология: литургическое устройство храмов и вопросы
истории христианского богослужения» (Севастополь, 2003). Симферополь, 2005. С. 107—
111.
Паллас П. С. Наблюдения, сделанные во время путешествия по южным наместничествам Русского государства в 1793—1794 гг. М., 1999. 246 с. (Научное наследство ; т. 27).
Погодин М. П. Судьбы археологии в России III // ЖМНП. 1869. № 146. С. 1—39.
ПСЗ РИ. 2-е собр. СПб., 1861. Т. 34. Отд. 1. 840 с.; 3-е собр. 1891. Т. 9. 728 с.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
А. В. Шаманаев. Охрана археологических памятников Крыма в XIX—XX в.
107
Приложение. Императорская Археологическая комиссия (1859—1917) : к 150-летию со
дня основания. У истоков отечественной археологии и охраны культурного наследия /
науч. ред-сост. А. Е. Мусин ; под общ. ред. Е. Н. Носова. СПб., 2009. 208 с.
Разгон А. М. Охрана исторических памятников в дореволюционной России (1801—
1917 гг.) // Тр. НИИ музееведения. М., 1957. Вып. 1 : История музейного дела в СССР.
С. 73—128.
Сестренцевич-Богуш С. История царства Херсонеса Таврийского. История о Таврии.
СПб, 1806. Т. 1. 440 с.
Соловьев А. Л. К. П. Победоносцев и политика контрреформ // Изв. Урал. гос. ун-та.
2003. № 25. С. 37-45.
Сорочан С. Б., Зубарь В. М., Марченко Л. В. Жизнь и гибель Херсонеса. Харьков, 2000.
828 с.
Сорочан С. Б. Византийский Херсон (вторая половина VI — первая половина X в.) :
очерки истории и культуры. Ч. 1. Харьков, 2005. 1648 с.
Струков Д. М. Древние памятники христианства в Тавриде. М., 1876. 51 с.
Терещук Н. М. Приходно-расходные книги — важнейший источник изучения деятельности Херсонеского монастыря // Sacrum et Profanum II. Религиозное мировоззрение в древнем и современном обществах: праздники и будни. Севастополь ; Краков, 2007. С. 149—156.
Тихонов И. Л. Археология в Санкт-Петербургском университете : историогр. очерки.
СПб., 2003. 332 с.
Толстой И. И., Кондаков Н. П. Русские древности в памятниках искусства. Вып. 4 :
Христианские древности Крыма, Кавказа и Киева. СПб., 1891. 176 с.
Тункина И. В. Русская наука о классических древностях юга России (XVIII — середина
XIX в.). СПб., 2002. 676 с.
Тур В. Г. Православные монастыри Крыма. Киев, 2006. 248 с.
Турьинская Х. М. Музейное дело в России в 1907 — 1936 гг. М., 2001. 124 с.
Формозов А. А. Страницы истории русской археологии. М., 1986. 240 с.
Церковь и культурное наследие : в Новодевичьем монастыре открыт церковный музей // ЖМП. 2011. № 4. С. 36—42.
Шаманаев А. В. Вывоз из Херсонеса российских культурных ценностей за рубеж
в XIX в. // Изв. Урал. гос. ун-та. 2007. № 49. Сер. 2, Гуманитар. науки. Вып. 13. С. 110—118.
Diaz-Andreu M. A world history of nineteenth-century archaeology. Oxford, 2007. 486 p.
Jokilehto J. A history of architectural conservation. Oxford, 2002. 354 p.
Статья поступила в редакцию 05.09.2012 г.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
108
ИСТОРИЯ
УДК 355.332:325.2 + 94(510)
С. В. Смирнов
«ПРОШЕДШИЕ ВСЕ СТУПЕНИ»:
УЧАСТИЕ РОССИЙСКИХ ОФИЦЕРОВ
В ГОСУДАРСТВЕННЫХ СТРУКТУРАХ МАНЬЧЖОУ-ГО
На основе архивных материалов и печатных изданий Русской Маньчжурии рассматривается роль и степень участия белых российских офицеров в деятельности
административных, силовых и разведывательных структур государства МаньчжоуГо (1932—1945) в контексте эволюции антисоветской борьбы российской эмиграции и Японии на Дальнем Востоке в 1930-е — первой половине 1940-х гг.
К л ю ч е в ы е с л о в а: российская эмиграция; Маньчжоу-Го; российские офицеры;
Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи; Японская военная миссия.
В одном из своих стихотворений начала 1940-х гг. поэт «белого Харбина»,
бывший штабс-капитан Арсений Несмелов (А. И. Митропольский), пророчески описывая трагический конец остатков непримиримой антибольшевистской
оппозиции, подвел своеобразную итоговую черту затянувшейся на четверть
века Гражданской войне: «И я умру, прошедший все ступени, Все обвалы наших поражений, Но не убежавший от борьбы» [Несмелов, с. 149]. В реальной
жизни эмиграции все было гораздо сложнее: где находятся свои, а где чужие,
где заканчивается долг и начинается предательство, где умирает старая надежда и рождается новая вера — каждый определял для себя сам.
В статье рассматривается проблема интеграции и роли российских офицеров-эмигрантов в административно-силовых структурах государства Маньчжоу-Го, созданного и существовавшего под эгидой Японии на территории Северо-Восточного Китая (Маньчжурии) в 1932—1945 гг. Особую значимость
вопрос интеграции и роли российских офицеров-эмигрантов в административно-силовых структурах Маньчжоу-Го приобретает, будучи тесно связан с такой важной проблемой истории российской послереволюционной эмиграции,
как эмигрантское антибольшевистское движение, полное противоречивости
и трагизма.
Офицерство, выступившее основной силой антибольшевистского сопротивления после Октября 1917 г., составило в дальнейшем значительный процент
более чем двухмиллионной российской эмиграции. Большая часть русских
офицеров (особенно кадровых) оказались в европейских странах, но и в Китай
попало немало офицеров, отступивших с территории России в составе войск
адмирала А. В. Колчака и атамана Г. М. Семенова, земской рати белого Приморского правительства. Согласно анкетным карточкам Харбинского комитета
помощи российским беженцам (ХКПРБ) начала 1920-х гг., которые заполняло
большинство эмигрантов, почти 50 % анкетируемых служили в белых войсках
[см.: Дубинина, Ципкин, с. 72]. При этом установить точное количество офицеров, прибывших в Маньчжурию в указанные годы, крайне сложно. Один из
© Смирнов С. В., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Смирнов. Участие российских офицеров в госструктурах Маньчжоу-Го
109
ведущих исследователей Гражданской войны в России С. В. Волков, изучая
русский офицерский корпус в 1917—1922 гг., считает, что общее число эмигрировавших в Китай офицеров составило примерно семь тысяч человек [Волков,
с. 274], но эта цифра вполне может быть увеличена.
После эмиграции в Китай офицерский корпус утратил свое относительное единство. Именно относительное, поскольку еще в 1920—1921 гг. в Приморье в среде эвакуированных сюда из Забайкалья остатков войск адмирала
Колчака и атамана Семенова произошел раскол на «каппелевцев» (бывшие
подразделения армии адмирала Колчака, проделавшие под руководством генерала В. О. Каппеля страшный «сибирский ледяной поход»1 при отступлении
в Забайкалье) и «семеновцев» (Дальневосточная армии, сформированная в Приморье из подразделений войск атамана Семенова). Каждая из сторон приписывала оппоненту роль инициатора раскола и крушения единого белого фронта
на Дальнем Востоке. Этот раскол в дальнейшем сохранялся на протяжении
всего эмигрантского периода в Китае (1920 — 1940-е гг.).
Начавшийся еще в России раскол внутри офицерского корпуса восточных
окраин страны усугубился в Китае (особенно в Маньчжурии, где проходила
Китайская Восточная железная дорога (КВЖД) и располагалась основная масса эмигрантов) утратой возможности продолжить военную службу для подавляющего большинства офицеров, конкурентной борьбой за включение в другие, обеспечивавшие выживание сферы занятости, распылением руководства
белого движения на Дальнем Востоке. Разрыв с прежней профессиональной
сферой (к тому же для многих она не была связана с самостоятельным выбором, а явилась результатом Первой мировой войны) и необходимость выживания заставляли браться за любую работу и приобретать «нужную» в регионе квалификацию2. Более того, многие офицеры считали недопустимым идти
на службу к чужим правителям и чуждому государству. Поэтому, когда в 1924 г.
открылась полулегальная возможность вернуться к военной карьере в войсках
правителя «автономных трех восточных провинций» (территория Маньчжурии. — С. С.) генерала Чжан Цзолиня (русский авангардный отряд, позднее
1
«Великим сибирским ледяным походом» называют отступление Восточного фронта армии адмирала Колчака на восток зимой 1920 г. В ходе операции в тяжелейших условиях сибирской зимы был
совершен беспримерный по протяженности, почти 2000-километровый конно-пеший переход от Барнаула и Новониколаевска до Читы. Этот поход получил в белой армии официальное наименование
«великий сибирский поход» с неофициальным прибавлением «ледяной». Руководил походом главнокомандующий Восточным фронтом Генерального штаба генерал-лейтенант В. О. Каппель. После его
смерти 26 января 1920 г. командование войсками принял генерал-майор С. Н. Войцеховский.
2
Ярким примером здесь может служить биография генерал В.А. Кислицина. Профессиональный
военный (окончил Одесское юнкерское пехотное училище), он являлся участником Русско-японской,
Первой мировой и Гражданской войн. Имел 14 ранений (из них три тяжелые) и был награжден всеми
орденами для обер-офицеров вплоть до ордена Св. Георгия IV ст. и георгиевского оружия. После
эмиграции в Харбин в 1920 г. Кислицин брался за любую работу и, чтобы приобрести гражданскую
специальность, поступил на учебу — сначала на Высшие медицинские курсы (окончил полный курс,
но диплом не получил), позднее в 1-ю Харбинскую зубоврачебную школу. Получив квалификацию
зубного техника, бывший генерал не смог открыть собственный зубоврачебный кабинет, не имея для
этого достаточных средств. Активное включение Кислицина в политическую жизнь эмиграции произошло в 1929 г., в период конфронтации между Китаем и СССР.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
110
ИСТОРИЯ
русская группа войск Шаньдунской армии), немногие русские офицеры этим
воспользовались [см.: Балмасов; Смирнов, 2003]. К тому же офицеры, как активная в недавнем прошлом антибольшевистская сила, вызывали к себе пристальное внимание советской стороны, влияние которой в Маньчжурии заметно укрепилось после подписания в 1924 г. советско-китайского соглашения
о КВЖД3, а продолжать заниматься политикой в эти годы на северо-востоке
Китая было «немодно» и опасно [см.: Смирнов, 2007]. В целом, в 1920-е гг.
присутствие русских офицеров в административно-силовых органах Маньчжурии, помимо полулегальной службы в китайской армии (1924—1928), было
ограничено полицией, но и сюда доступ русским был весьма затруднен.
В конце 1920-х гг. на общем фоне обострения советско-китайских отношений в Маньчжурии усилилась политизация и политическая консолидация эмигрантского сообщества, особенно характерная для политического авангарда времен Гражданской войны, в том числе и офицерства. В 1920-е гг. в Маньчжурии
(прежде всего в Харбине) существовали несколько офицерских объединений:
офицерский союз, Общество георгиевских кавалеров восточной окраины, Общество ревнителей воинских знаний и др., но влияние их было слабым, а численный состав незначительным. В конце двадцатых в Маньчжурии появились
отделения общеэмигрантских военно-политических организаций, центром которых являлась Европа. Это были Русский общевоинский союз (РОВС) и Корпус императорской армии и флота (КИАФ), или Союз легитимистов4.
Дальневосточный отдел РОВС с центром в Дайрене начал работу в 1928 г.
под руководством генерала от артиллерии М. В. Ханжина5, Маньчжурский отдел Союза легитимистов возник в 1929 г. в Харбине и его возглавил генерал от
кавалерии В. А. Кислицин. Кроме того, в Маньчжурии существовало несколько казачьих объединений, крупнейшим из которых являлся ориентированный
на РОВС Восточный казачий союз.
3
В октябре 1924 г. между правительствами СССР и Китайской Республики было подписано
соглашение о восстановлении совместного управления КВЖД, ликвидированное в 1920 г. китайской
стороной после поражения белого движения на Дальнем Востоке. Новый управляющий железной
дороги назначался советской стороной, право занимать должности на КВЖД получали только граждане СССР и Китая. С этого времени влияние Советского Союза (в том числе присутствие разведывательных структур) в регионе заметно выросло, что не замедлило сказаться на ухудшении положения
эмиграции.
4
И та и другая организации претендовали на главенствующую роль в монархическом движении,
поддерживая в качестве кандидатов на российский престол великих князей Николая Николаевича
(РОВС) и Кирилла Владимировича (КИАФ). Отсюда их неофициальные наименования — николаевцы и кирилловцы. Противостояние в монархическом движении не способствовало консолидации антибольшевистских сил эмиграции.
5
Ханжин Михаил Васильевич родился 17 октября 1871 г. в Самарканде. Из казаков Оренбургского
казачьего войска. Окончил Михайловское артиллерийское училище (1893), Михайловскую артиллерийскую академию (1899), Офицерскую артиллерийскую школу (1903). Генерал-лейтенант, полевой
инспектор при штабе Верховного главнокомандующего. Георгиевский кавалер. В белых войсках Восточного фронта. Командир 3-го Уральского армейского корпуса в Челябинске (1918), командующий
Западной армией (1919), военный министр Всероссийского правительства (1919—1920). Генерал от
артиллерии (1919). В эмиграции в Китае. Начальник Дальневосточного отдела РОВС в Дайрене.
Арестован в августе 1945 г. и вывезен в СССР, до 1956 г. находился в лагерях. Умер 14 декабря 1961 г.
в Джамбуле.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Смирнов. Участие российских офицеров в госструктурах Маньчжоу-Го
111
В атмосфере развернувшейся советско-китайской конфронтации 1929 г.6
повысился авторитет и выросла роль ранее маргинальных политически активных групп эмиграции, где было немало офицеров. Ряд офицеров приняли участие в вооруженной борьбе с советскими частями в приграничных с советским
Забайкальем и Приморьем районах, возглавляя белые партизанские отряды.
В частности, нам известны имена полковников Назарова, Сипайло, есаула Пешкова, Зуйкова и др. [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2. д. 31920, л. 144].
В 1929 г. несколько офицеров, принимавших активное участие в Гражданской войне и имевших причастность к антисоветской деятельности на территории Маньчжурии, вошли в состав правления крупнейшей эмигрантской организации Маньчжурии — Харбинского комитета помощи русским беженцам.
Это были последний командир 1-й стрелковой бригады в Приморье генералмайор Е. К. Вишневский, только что ставший представителем великого князя
Кирилла Владимировича на Дальнем Востоке генерал Кислицин, командир
Поволжской бригады в Приморье генерал-майор Н. П. Сахаров, руководитель
подпольного отделения Братства Русской правды в Харбине полковник Генерального штаба А. Г. Аргунов [см.: Дубинин, Ципкин, с. 74]. Генерал Кислицин
к тому же получил должность руководителя всеми русскими чинами железнодорожной полиции в Северной Маньчжурии.
В Дайрене в 1930 г. во главе Русской национальной общины, сменившей
в руководстве общественной жизнью эмигрантской колонии Русское эмигрантское общество, встал генерал-лейтенант, бывший командующий Русской группой войск Шаньдунской армии К. П. Нечаев [см.: Хисамутдинов, с. 145].
Неудачное для китайской стороны окончание конфликта на КВЖД привело к ликвидации белых партизанских отрядов, высылке за пределы Маньчжурии или тюремному заключению их участников по требованию советской стороны. Антибольшевистский актив эмиграции вновь должен был уйти в тень.
По-настоящему реабилитация статуса белого офицерства произошла только
после прихода в Маньчжурию японских войск и провозглашения здесь в марте
1932 г. «независимого» государства Маньчжоу-Го (с 1934 г. — Маньчжурская
империя). Офицеры стали одним из наиболее активных элементов ??миграции,
выступавших за ее реорганизацию и создание нового облика эмигрантской общины, с ярко выраженным антисоветским характером. В этом отношении их
поддерживали одержимые борьбой против «коммунистической опасности» японские власти в Маньчжурии, стремившиеся как можно более полно использовать
в этой борьбе антисоветский потенциал русской эмиграции.
Отношение японцев, настоящих хозяев Маньчжоу-Го, к русским офицерам
было двойственным. С одной стороны, они уважительно относились к русской
6
Советско-китайский конфликт 1929 г. был обусловлен целым рядом причин: стремлением нанкинского правительства Чан Кайши ликвидировать советскую поддержку коммунистического движения в Китае, возвратить всю полноту прав на КВЖД Китаю, ослабить позиции маньчжурского лидера
Чжан Сюэляна. Конфликт перерос в полномасштабные боевые действия на китайской территории с
применением всех родов войск осенью 1929 г. и закончился поражением китайской стороны. Подписанные вслед за этим соглашения (Хабаровский протокол) восстановили прежние условия управления
железной дорогой.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
112
ИСТОРИЯ
военной доблести, силе русского оружия и считали белое офицерство естественным союзником в борьбе с Коминтерном. С другой стороны, в среде японцев
существовало недоверие и сомнение в способности русских понять ценности
великого «императорского пути» Японии7, преодолев «узколобый» патриотизм,
а иногда и желание показать бывшим врагам, кто здесь хозяин, что, в свою
очередь, стимулировало рост антияпонских настроений.
После прихода в Маньчжурию японцев приобрели легальный статус и стали
играть заметную роль в общественной жизни эмиграции дальневосточные отделы РОВС (в его состав входил и Восточный казачий союз) и КИАФ. В составе
их подразделений были открыты молодежные и военно-учебные отделы.
В начале тридцатых годов офицеры встали во главе эмигрантских молодежных объединений либо приобрели сильное влияние в них. Борьба за молодежь началась еще в двадцатые годы. До прихода советского руководства на
КВЖД в 1924 г. ряд офицеров возглавляли отряды русских скаутов, самого
массового молодежного объединения в эмиграции. В дальнейшем деятельность
скаутов была фактически запрещена и начала восстанавливаться только в конце 1920-х гг. Одним из руководителей возрождающегося скаутизма в Маньчжурии был подпоручик Б. А. Березовский [см.: Лукин, с. 12]. У истоков русского фашистского движения в Маньчжурии в середине 1920-х гг. также стояли бывшие офицеры, юнкера, выпускники кадетских корпусов. Известно, что
организатором и руководителем созданной в стенах Харбинского юридического факультета Русской фашистской организации (РФО) являлся офицер
А. Н. Покровский8.
В 1933 г. начальником маньчжурского отдела Национальной организации
русских разведчиков (НОРР), имевшей штаб-квартиру в Париже, был назначен подполковник А. П. Зеленой. Начальником штаба маньчжурского отдела
НОРР стал капитан В. К. Лютц, два из трех районов отдела — восточный и
южный — возглавили подъесаул И. А. Вощилло (сотрудник полиции на станции Пограничная) и полковник Н. Н. Покровский (директор русского реального училища в Мукдене) [см. об этом: ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2. д. 43818, л. 41,
42]. Во главе отдельных бригад НОРР также встали офицеры [см.: На границе,
1936, 26 апр., с. 3; 4 окт., с. 5; 1937, с. 3; Лукин, с. 14—15].
Первым главой Российской фашистской партии (РФП), созданной в 1931 г.
после раскола первоначального фашистского движения, стал генерал-майор
7
И м п е р а т о р с к и й п у т ь («кодо» или «ван Дао») выступал выражением «священной исторической миссии» Японии, направленной на освобождение стран Восточной Азии от «белого империализма» и объединение их под своей эгидой в рамках великой восточноазиатской сферы совместного процветания. Важным шагом на этом пути было создание государства Маньчжоу-Го, выступившего своеобразной лабораторией для реализации идеи «общего дома» для восточноазиатских
народов.
8
Покровский Александр Николаевич — участник Гражданской войны в Сибири, офицер. Окончил
Харбинский Юридический факультет. Организатор и руководитель Русской фашистской организации
в стенах факультета, организатор Союза национальных синдикатов русских рабочих-фашистов, автор
«Основных тезисов Русского фашистского движения». В начале 1930-х гг. разошелся во взглядах на
методы работы и политическую ориентацию с К. В. Родзаевским. В середине тридцатых годов был
выслан из Маньчжурии, жил в Шанхае, позднее в Южной Америке, где и умер в начале 1970-х гг.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Смирнов. Участие российских офицеров в госструктурах Маньчжоу-Го
113
Генерального штаба В. Д. Косьмин9. Офицеры, вступившие в ряды РФП, руководили отдельными районными ячейками партии на линии КВЖД на протяжении первой половины тридцатых годов [ГААОСО, д. 33437, л. 44; д. 36899,
л. 6; д. 38607, л. 97]. Поэтическим рупором фашистской партии многие годы
являлся А. Несмелов, печатавший свои стихи под псевдонимом «Дозоров».
В таких крупных молодежных организациях, как Союз мушкетеров и маньчжурский отдел Русского сокола, офицеры выступали советниками и инструкторами по военной подготовке [Там же, д. 39939, л. 71; д. 27025, л. 23].
На протяжении первой половины 1930-х гг. в эмигрантской среде Маньчжурии шел процесс политико-административной консолидации, выражавшийся, в том числе в создании единого административного представительства эмиграции перед лицом властей Маньчжоу-го. Процесс этот был очень сложным,
показавшим мощные внутренние противоречия и неоднородность российской
общины в Северо-Восточном Китае. На роль объединителя эмиграции претендовали бывший управляющий КВЖД генерал-лейтенант Д. Л. Хорват, возглавлявший Дальневосточное объединение эмиграции атаман Г. М. Семенов, Русское национальное патриотическое объединение во главе с бывшим губернатором Приамурья И. Л. Гондатти и др. Но ни один из претендентов не мог
серьезно надеяться на поддержку значительной части рядовых эмигрантов,
многие из которых стремились остаться не втянутыми в политические игры.
В конце концов процесс объединения российской эмиграции в МаньчжоуГо был завершен японскими властями, под контролем которых в декабре 1934 г.
в Харбине был создан единый административный центр эмиграции — Бюро по
делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи (БРЭМ). Формальным лидером эмиграции на Дальнем Востоке был объявлен атаман Семенов,
проживавший под непосредственным наблюдением японцев в значительном
отдалении от главного эмигрантского центра — Харбина, в местечке Какахаши
под Дайреном.
После создания Бюро началось давление как на политически активных эмигрантов, кого не устраивало все нарастающее японское «покровительство» над
российской эмиграцией, так и на всех тех, кто с подозрением отнесся к созданию
прояпонской администрации и не спешил зарегистрироваться в ней.
Обстановка этого периода в Харбине очень рельефно отразилась в эмигрантских документах личного характера. Как отмечал в своем дневнике в августе 1935 г. бывший кадровый военный полковник И. С. Ильин, человек далекий от большой политики, но критично настроенный в отношении японцев,
9
Косьмин Владимир Дмитриевич (1884—1950). Окончил Чугуевское пехотное юнкерское училище
(1904), академию Генштаба (1911). Подполковник, начальник штаба 113-й пехотной дивизии. Георгиевский кавалер. В белых войсках Восточного фронта. Начальник штаба 1-й Уральской пехотной дивизии,
начальник 4-й Уфимской стрелковой дивизии, командующий Уральской группой войск. Участник Сибирского ледяного похода. В Забайкалье начальник дивизии броневых атамана Семенова поездов, затем
генерал для поручений при главнокомандующем всеми вооруженными силами и походном атамане
всех казачьих войск Российской восточной окраины. Кавалер ордена Св. Георгия III ст., генералмайор. В эмиграции в Китае. Член правления Восточного казачьего союза, глава Российской фашистской партии (1931—1933). Позднее в Тяньцзине — глава Особого отдела железнодорожной полиции,
в Шанхае — шеф прояпонского Общества русских эмигрантов. Умер 25 апреля 1950 г. в Сиднее.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
114
ИСТОРИЯ
«картина ясная — желание стоящих за спиной [Бюро] во чтобы то ни стало
заставить русских стать на сторону тех, кто является хозяевами положения…
Тут расчет такой: напугать, чтобы все бросились регистрироваться, и тогда
инсценировать эмигрантскую “сплоченность” и из нее состряпать покорную, послушную, не столько лояльную, но и услужливую толпу …» [ГАРФ, ф. Р-6599,
оп. 1, д. 4, л. 19 об.]. И далее: «Очень остроумно пустили словцо про пресловутое Бюро — “Вы как, стоите за Бюро или сидите?”» [Там же, л. 28].
Антибольшевистская эмиграция в Маньчжоу-Го оказалась перед дилеммой:
бороться против большевиков, опираясь на свои силы и ожидая помощи из
Европы, или заключить союз с японцами, которые своим главным врагом объявили Коминтерн? В первом случае перспективы освобождения России от «большевистского ига» были весьма слабыми: эмиграция была распылена по всему
свету, не имела мощной финансовой базы, регулярных вооруженных сил. Ее
преследовали распри и неудачи в попытках проникнуть в Советский Союз,
чтобы создать там действенное антибольшевистское подполье. Во втором случае, используя помощь Японии, эмиграция должна была признать ее особые
интересы на российском Дальнем Востоке и утратить самостоятельность в формах и методах борьбы с большевистским режимом.
Впрочем, если быть предельно точным, в середине 1930-х гг. такой дилеммы
уже не было: японцы настолько окрепли в Маньчжурии, что могли теперь не
слишком считаться с российской эмиграцией, все больше переходя к политике диктата. Эмигрантские военные организации, прежде всего отделы РОВС
и КИАФ, были поставлены перед жестким выбором: либо безоговорочное сотрудничество с японскими властями и разрыв с европейскими центрами, либо
ликвидация. Харбинское отделение РОВС выступило против такого ультиматума и было закрыто, а его руководство (генерал-лейтенант Г. А. Вержбицкий,
полковник Белоцерковский и др.) после непродолжительного ареста выслано за
пределы Маньчжоу-Го. В Маньчжурском отделе КИАФ по вопросу о сотрудничестве с японцами произошел раскол. Часть руководства во главе с начальником
отдела генералом Кислициным приняла японские условия и вышла из состава
организации, в связи с чем Кислицин был лишен великим князем Кириллом
Владимировичем всех своих прежних полномочий и чинов. После раскола деятельность КИАФ стала практически незаметной и окончательно прекратилась
в 1938 г. Вместо ликвидированных отделов РОВС и КИАФ в 1935 г. была создана единая организация, объединявшая в обязательном порядке всех бывших военнослужащих, — Дальневосточный союз военных, который возглавил генерал
Кислицин. Все казачье мужское население должно было состоять в «семеновском» Союзе казаков на Дальнем Востоке, единственной казачьей организации
в Маньчжоу-Го с 1935 г. Как отмечал в своем дневнике И. С. Ильин, «теперь
оказывается, каждый незарегистрированный военный будет рассматриваться как
вредитель, как человек, усиленно скрывающий свое прошлое, как гражданин, не
желающий подчинятся законам страны» [ГАРФ, ф. Р-6599, оп. 1, д. 4, л. 7 об.].
Российское офицерство, сознательно вставшее на путь сотрудничества
с Японией, приобрело важную роль в административно-силовых структурах
Маньчжоу-Го. Впрочем, не только политически активные, прояпонски настро-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Смирнов. Участие российских офицеров в госструктурах Маньчжоу-Го
115
енные офицеры включались в эти структуры. Нередко для офицеров мотивом
поступления на службу в данные организации являлась их престижность, высокая заработная плата, близость к прежней профессии. В свою очередь, японцы, принимая во внимание воинскую специализацию, дисциплину, субординацию (что очень важно для японского иерархического стиля мышления) офицеров, стремились активно вовлекать их в различные управленческие и специальные структуры, не останавливаясь даже перед давлением и шантажом.
Как показывают материалы эмигрантской прессы, прежде всего официального
печатного органа БРЭМа — журнала «Луч Азии», а также газеты «Время»,
документы БРЭМ, свидетельства эмигрантов (в том числе материалы следственных дел репрессированных эмигрантов), офицеры с самого начала заняли
одно из ведущих мест в эмигрантской администрации.
Должность главы эмигрантской администрации, начальника БРЭМ, за весь
период существования Бюро (до августа 1945 г.) занимали исключительно русские генералы: генерал-лейтенант В. В. Рычков10 (1934—1935), генерал-лейтенант А. П. Бакшеев11 (1935—1938), генерал от кавалерии В. А. Кислицин (1938—
1943) и генерал-лейтенант Л. Ф. Власьевский12 (1943—1945). Собственно как
и должность советника Бюро, выступавшего официальным представителем атамана Семенова: во второй половине 1930-х гг. — генералы Власьевский,
Т. П. Москалев, в 1940—1944 гг. — генерал А. В. Зуев13.
10
Рычков Вениамин Владимирович (1870—1935). Окончил Тифлисский кадетский корпус, Александровское училище, Академию Генштаба (1899). Служил на Кавказе и в Туркестане. Участник Первой мировой войны, командир 27-го армейского корпуса 12-й армии, генерал-лейтенант. Кавалер золотого георгиевского оружия. Член Союза защиты Родины и свободы, один из организаторов Ярославского восстания. После взятия Казани частями Самарского Комуча — начальник гарнизона города,
командир Казанского армейского корпуса. Позднее главный начальник Тюменского военного округа,
главный начальник снабжения Сибирской армии. Отстранен в июле 1919 г. от должности в связи с
судебным расследованием. Эмигрировал в Харбин. Служил в железнодорожной полиции (1921—1925),
давал частные уроки, работал корректором в типографии. Председатель Общества офицеров Генерального штаба, Общества выпускников кадетских корпусов. Первый начальник Бюро российских эмигрантов (1934—1935). Умер в Харбине.
11
Бакшеев Алексей Проклович (1873—1946). Есаул 1-го Читинского полка Забайкальского казачьего войска. В белых войсках Восточного фронта. Помощник атамана Забайкальского казачьего войска,
генерал-майор, председатель войскового правления Забайкальского казачьего войска, заместитель председателя Земского собора (1922). Эмигрировал в Маньчжурию. Член правления Восточного казачьего
союза. Начальник Дальневосточного союза казаков (1935—1938). Начальник Главного БРЭМ (1935—
1938), начальник Захинганского БРЭМ в Хайларе (1940—1945), командир Захинганского волонтерского казачьего корпуса. Арестован в августе 1945 г. органами СМЕРШ. Осужден Московским показательным судебным процессом в 1946 г. Расстрелян.
12
Власьевский Лев Ф.иллипович (1884—1946). Из семьи сельских учителей. Участник Первой мировой войны, поручик. В 1918 г. вступил в ОМО атамана Г. М. Семенова, начальник канцелярии
штаба отряда (1919), затем начальник казачьего отдела штаба Дальневосточной армии. Генерал-лейтенант (1921). Эмигрировал в Маньчжурию. Представитель атамана Семенова в Маньчжоу-Го. Советник
русского отдела Киовакай (1941), начальник ГБРЭМ (1944—1945). Арестован в августе 1945 г. органами СМЕРШ. Осужден Московским показательным судебным процессом в 1946 г. Расстрелян.
13
Зуев Аристарх Васильевич. Из казаков Оренбургского казачьего войска. Окончил Оренбургское
военное училище (1911). В белых войсках Восточного фронта, командир 11-го Оренбургского казачьего полка. Участник Сибирского ледяного похода, с конца 1920 г. командир 2-го Оренбургского казачьего полка. В Приморье командир Оренбургской казачьей бригады. Генерал-майор (1920). Эмигрировал в Маньчжурию. Атаман Оренбургской казачьей станицы в Харбине, председатель Союза казаков
на Дальнем Востоке (1935—1940), советник БРЭМ (1940—1944). Умер 2 февраля 1944 г. в Харбине.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
116
ИСТОРИЯ
Первоначально Бюро состояло из четырех отделов, два из которых — первый (переселенческий) и четвертый (хозяйственно-финансовый) — возглавили соответственно генерал Бакшеев (он же заместитель начальника Бюро)
и войсковой старшина М. Н. Гордеев [см.: Аурилене, с. 103], занимавший эту
должность весь период существования БРЭМа. Руководитель третьего (административного) отдела Н. Р. Грассе также являлся офицером и служил в свое
время в семеновском Особом Маньчжурском отряде (ОМО). Единственным
из отделов Бюро — вторым (информационным) — руководило гражданское
лицо — лидер РФП К. В. Родзаевский. Начальником канцелярии БРЭМ был
полковник Генерального штаба Я. Я. Смирнов14 [Луч Азии, 1935, № 7, с. 35].
После реорганизации Бюро весной-летом 1935 г. количество отделов увеличилось до семи: 1) переселенческий, 2) культурно-просветительский, 3) административный, 4) хозяйственно-финансовый, 5) благотворительный, 6) железнодорожный, 7) военный. В 1936 г. железнодорожный отдел был упразднен. Позднее
в составе БРЭМа был сформирован общий отдел, не получивший номера. На
правах военного отдела Бюро действовал Дальневосточный союз военных.
В ходе первой реорганизации БРЭМа были созданы ряд отделений Бюро:
в приграничном городе Маньчжурия, в казачьем Трехречье15 (центр — пос. Драгоценка), в Хайларе, Цицикаре, в столице Маньчжоу-Го — Синьцзине (Чанчуне), на станциях Чжалантунь, Бухэду и Пограничная, а также в Дайрене, на
территории арендованной японцами Квантунской области [Луч Азии, 1935,
№ 12, с. 14]. В 1937 г. было открыто отделение Бюро в Мукдене.
В 1940 г. последовала очередная реорганизация БРЭМа. Отныне Бюро в Харбине объявлялось Главным (ГБРЭМ), а в наиболее важных административных
центрах создавались районные Бюро с отделениями и представительствами.
Такими центрами стали Хайлар (Захинганское бюро), Муданьцзян (Восточное
бюро), Синьцзин, Мукден, Дайрен.
В ходе всех реорганизаций БРЭМа офицеры возглавляли и входили в состав большинства подразделений Бюро. Приведем лишь несколько примеров.
Трехреченское отделение Бюро в 1935 г. возглавил генерал-майор А. И. Тирбах, который вскоре погиб, и его место занял генерал-майор Г. Е. Мациевский
(1936—1940), сменившийся в дальнейшем полковником В. Л. Сергеевым (1940—
1945) [см.: ГААОСО, д. 37416, л. 14]. Все эти офицеры были близкими соратниками атамана Семенова, стоявшими у истоков создания антибольшевистских формирований в Забайкалье в 1918 г.
14
Смирнов Яков Яковлевич (1890—?). Окончил Елизаветградское кавалерийское училище. Участник Первой мировой войны, ротмистр 17-го гусарского Черниговского полка. Окончил ускоренный
курс Николаевской академии Генштаба в 1917 г. В белых войсках Восточного фронта. Начальник
штаба 9-й стрелковой Дальневосточной дивизии и Уссурийской стрелковой бригады, генерал для
поручений 2-го стрелкового корпуса в Приморье. В середине 1920-х гг. служил инструктором в Русской группе войск Шаньдунской армии. Состоял в Харбинском отделении РОВС. Секретарь БРЭМ
(1935), сотрудник 2-го отдела Харбинской ЯВМ (1936—1943), командир Сунгарийского русского воинского отряда (1944—1945). Сотрудничал с советской разведкой. Арестован в августе 1945 г. органами СМЕРШ, до 1955 г. — в советских лагерях, позднее жил в СССР.
15
Трехречье — приграничный с советским Забайкальем район в бассейне рек Дербул, Хаул и Ган,
населенный преимущественно казаками Забайкальского казачьего войска.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Смирнов. Участие российских офицеров в госструктурах Маньчжоу-Го
117
Первым начальником Синьцзинского отделения БРЭМа стал генерал-майор Г. Г. Эпов, в прошлом начальник 1-й Забайкальской казачьей дивизии. Впрочем, он недолго был в руководстве и уже в конце 1937 г. за пьянство и неумелое руководство был смешен с должности и заменен поручиком А. А. Яскорским, долгое время до этого работавшим в японской жандармерии [Там же,
д. 37971, л. 10]. Секретарем Синьцзинского отделения в 1937—1938 гг. был
бывший командир Иркутского казачьего полка полковник А. Г. Бычков [см.:
Луч Азии, 1938, с. 55], первый отдел много лет возглавлял войсковой старшина
М. Т. Коснырев [см.: ГААОСО, д. 37971, л. 10].
Руководство отделением Бюро на станции Пограничная в 1935 г. получил
штабс-капитан Б. Н. Шепунов, один из наиболее последовательных сторонников сотрудничества эмиграции с Японией, претендовавший на заметную роль
в эмигрантском руководстве. Из пяти его сотрудников трое являлись офицерами — подъесаул И. А. Вощилло, поручик Н. В. Меликов, подпоручик П. А. Дегтев [см.: Лешко, с. 125]. Главой отделения Бюро в городе Маньчжурия был
назначен тоже офицер — С. И. Эпов, его помощником являлся полковник
А. И. Новиков [см.: Луч Азии, 1935, № 13, с. 46]. В Дайрене на протяжении
1937—1945 гг. в руководстве местным Бюро сменились: полковник Е. Д. Попов, генерал-лейтенант Д. Ф. Семенов и генерал-лейтенант К. П. Нечаев [Хисамутдинов, с. 145—146]. Мукденское Бюро на протяжении всего периода его
существования возглавлял полковник П. С. Корнилов [Вестник Мукденского…, с. 4].
После создания районных БРЭМов начальником Захинганского бюро вплоть
до 1945 г. работал генерал Бакшеев. Восточное бюро в Муданьцзяне возглавил
сначала поручик В. К. Европейцев (1940—1941), позднее штабс-капитан Шепунов, занимавший до этого должность первого секретаря начальника ГБРЭМа
[Луч Азии, 1941, с. 12].
Большую роль в трудоустройстве офицеров (и вообще бывших военнослужащих) в структуры БРЭМов играли корпоративные связи — бывшие сослуживцы оказывали поддержку друг другу, предоставляя необходимые рекомендации и характеристики. Между тем в офицерской среде продолжало сохраняться противостояние между бывшими «каппелевцами» и «семеновцами».
После того, как летом 1935 г. начальником БРЭМа стал один из сподвижников атамана Семенова, глава Союза казаков на Дальнем Востоке генерал
Бакшеев, в структурах Бюро заметно усилились позиции семеновцев. Стали
усиленно позиционироваться первенствующая роль казачества и его лидера
атамана Семенова в антибольшевистском движении в годы Гражданской войны и авангардное положение казаков в борьбе за освобождение России. В сентябре 1937 г. повсеместно развернулись торжества по поводу дня рождения и
20-летия начала борьбы атамана Семенова против «красного врага III Интернационала». Замена в 1938 г. генерала Бакшеева на посту начальника Главного
бюро генералом Кислициным привела к кадровым перестановкам, сокращению
количества «семеновцев» в брэмовских структурах и резкому снижению количества публикуемых материалов, посвященных атаману Семенову и российскому казачеству в печатном официозе Бюро — журнале «Луч Азии».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
118
ИСТОРИЯ
Одним из примеров «каппелевско-семеновского» противостояния в Бюро может
служить случай полковника Е. Д. Попова, считавшего себя семеновцев, поскольку в 1918 г. он служил в чине капитана адъютантом начальника штаба ОМО
полковника Л. Н. Скипетрова. Возглавляя Дайренское отделение Бюро, Попов
крайне негативно отнесся к назначению на пост начальника Харбинского БРЭМа
генерала Кислицина и неоднократно выказывал недисциплинированность, заявляя, что подчиняется только главе эмиграции атаману Семенову. Согласно агентурным сведениям БРЭМа, «…начальник Дайренского бюро совершенно распустился. Говорят, что он часто пьянствует. Как только напьется, начинает распоряжаться именем атамана Семенова. Распоряжения же носят самый сумбурный
и неделовой характер». В конце концов Попов был освобожден в декабре 1939 г.
от занимаемой должности «по болезни» [см.: ГААОСО, д. 36457 н/д, л. 43].
Помимо структур БРЭМа, русские эмигранты служили в некоторых общегосударственных ведомствах Маньчжоу-Го, но их здесь были единицы. Некоторые офицеры являлись сотрудниками Киовакай.
С момента своего создания в 1932 г. Киовакай (кит. Сехэхуй) объявлялась
правительством единственной организацией в Маньчжоу-Го, проводящей идеологическую, культурную, политическую и хозяйственную работу, охраняющей духовные принципы основания государства и пекущейся о народном благополучии. Это была разветвленная административная структура, охватывавшая на разных уровнях практически все слои и группы населения МаньчжоуГо. Русский сектор Киовакай был создан в конце 1939 г. в связи с включением
русских эмигрантов в состав содружества пяти наций Маньчжоу-Го: китайцы,
монголы, японцы, корейцы и русские. Его формальным руководителем являлся начальник Главного БРЭМа. Сотрудники русского сектора в провинциальных и уездных штабах Киовакай набирались в основном из эмигрантской молодежи, воспитанной в духе «общего дома» и знавшей японский язык. Однако
в подразделениях Киовакай работали и некоторые русские офицеры. Так, например, штабс-капитан В. К. Чистоткин, являвшийся инспектором народных
школ в Трехреченском районе, в 1939 г. был назначен штатным чиновником
Киовакай Северохинганской провинции [ГААОСО, д. 37416, л. 68]. В 1943 г.
в Синьцзине было открыто молодежное подразделение Киовакай — Сейнендан
(Союз молодежи), которое возглавил сотрудник районного БРЭМа, войсковой
старшина М. Т. Коснырев [см.: Луч Азии, 1943, с. 54].
Наличие большого числа бывших офицеров, участников белого движения,
в руководстве эмигрантской колонией Маньчжоу-Го способствовало усилению
ее политизации в духе непримиримости коммунистическому режиму в России
и военизации. В рамках таким организаций, как Дальневосточный союз военных, Союз казаков на Дальнем Востоке, РФП, действовали военно-учебные
структуры для военной подготовки молодежи. В крупных казачьих центрах
существовали учебные команды. Целью военной подготовки молодежи являлось будущее «освобождение русского народа из цепей рабства» и в условиях,
когда «готовность эмиграции к любой жертвенности» должна была быть «доведена до совершенства», необходимость военной подготовки позиционировалась, как необходимость воздуха [см.: Зарубежный казак, с. 26].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Смирнов. Участие российских офицеров в госструктурах Маньчжоу-Го
119
Новая социально-политическая ситуация в Маньчжурии, сложившаяся после
образования Маньчжоу-Го, открыла для бывших российских офицеров возможность возвращения (по крайней мере — частичного) к своей прежней профессиональной деятельности в связи с активным формированием в МаньчжоуГо новых полицейских, пограничных, охранных структур.
Идея организации эмигрантских вооруженных формирований, которые должны были стать ядром будущей антибольшевистской освободительной армии,
возникла у эмигрантского политического актива вскоре после образования
Маньчжоу-Го. Эта идея нашла поддержку со стороны японцев. В 1932—1933
гг. были сформированы несколько отрядов под руководством генерала Косьмина, в то время председателя фашистской партии, подполковника Н. Н. Ильина и др. В дальнейшем эти отряды использовались в качестве вооруженной
охраны объектов, принадлежавших государству и частным японским фирмам.
К середине 1930-х гг. количество русских охранных отрядов составило не один
десяток. Практически все они возглавлялись офицерами и состояли частично
из офицеров.
В середине 1930-х гг. фактическое руководство созданными ранее военизированными эмигрантскими формированиями перешло к японцам. Это было
вызвано в том числе и стремлением японских властей всецело контролировать своего союзника по антикоминтерновской борьбе. В 1935 г. русские и китайские охранные отряды начали реорганизовываться в подразделения лесной (горно-лесной) полиции Маньчжоу-Го. Согласно сводке штаба 3-й дивизии японской Квантунской армии, целью отрядов лесной полиции являлась
охрана лесных участков от нападения хунхузов (бандитские формирования)
и партизан и ведение наблюдения за работой на лесозаготовках. Отряды лесной полиции размещались в уездах Хайлюнь, Учан, Мулинь, Теле и Ниньань
на восточной линии КВЖД. Численность личного состава отрядов превышала 1,5 тысячи человек [см.: ГААОСО, д. 33286, л. 87, 88] и в дальнейшем
продолжала расти.
Десять русских отрядов горно-лесной полиции почти без исключения возглавили бывшие офицеры, являвшиеся членами РФП, Дальневосточного союза
военных и Союза казаков на Дальнем Востоке, в частности полковники В. Н. Федоров, Борщевский, Колесников, подполковники Л. М. Матов, Н. Н. Ильин,
Смелков, есаул Б. Д. Быстров [см.: Там же, д. 31517, л. 30; д. 37244, л. 23, 32;
д. 42047, л. 10] и др. Кроме того, в каждом отряде находились японские советники.
Большинство полицейских отрядов постоянно участвовало в боевых столкновениях с отрядами хунхузов и партизан, различия между которыми были
весьма условными16. Один только 8-й полицейский отряд станции Эрдаохэцзы
на протяжении 1937 г. принял участие в 37 боях с партизанами, в 1938 г. — в 19
16
Партизанское движение по вполне понятным причинам имело мощную поддержку с советской
стороны. Преследуемые маньчжурской полицией партизаны имели возможность переправляться на
советскую сторону, где их обучали, снабжали оружием, боеприпасами и продовольствием [см.: Органы
государственной безопасности…].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
120
ИСТОРИЯ
[см.: ГААОСО, д. 33286, л. 89]. Так, например, крупный бой между русской
лесной полицией и партизанами произошел в марте 1937 г. в зоне действий
Вэйшахэйского отряда. Тогда около 50 русских полицейских из состава Вэйшахэйского и Яблонского отрядов под командованием полковника Федорова
напали на китайский отряд, насчитывавший до 600 человек. Партизаны были
разбиты благодаря внезапности нападения и слаженным действиям полицейских [см.: Там же, д. 37244, л. 33].
Для подготовки русских кадров горно-лесной полиции в мае 1936 г. на
станции Ханьдаохэцзы (восточная линия КВЖД) было открыто Военно-полицейское (юнкерское) училище (ВПУ) с шестимесячным курсом обучения. Директором училища являлся японский офицер, его заместителем, русским начальником училища, выступал один из русских старших офицеров (сначала
подполковник Н. Н. Ильин, затем ротмистр А. Н. Гукаев, полковник В. Н. Федоров). Преподавательские кадры училища формировались из русских и японских военных.
С начала 1930-х гг. расширился доступ русских эмигрантов в полицию
(городскую, поселковую, железнодорожную, речную), куда особенно охотно
принимали бывших офицеров. Офицеры в основном составляли среднее звено
в полицейских структурах Маньчжоу-Го, являясь надзирателями 1-го и 2-го
разряда, что соответствовало армейским званиям капитана и поручика. До 1934 г.
эмигранты входили в состав пограничной охраны в западной части Северной
Маньчжурии. Курировал русские чины пограничной стражи генерал-семеновец Т. П. Москалев [ГААОСО, д. 32506, л. 29].
Большое значение использованию бывших русских военных в борьбе против Советского Союза придавала одна из наиболее мощных японских организаций на территории Маньчжоу-Го — Японская военная миссия (ЯВМ). ЯВМ
не только занималась разведывательной и контрразведывательной деятельностью, но и осуществляла контроль над эмигрантским Бюро и всеми российскими общественными организациями, направляла русских эмигрантов на военную службу и различные курсы. При этом желание эмигранта учитывалось
далеко не всегда. В одном из японских официальных документов второй половины 1930-х гг., относящихся к русской эмиграции, указывалось на необходимость использования всех эмигрантов вне зависимости от их желания,
даже в принудительном порядке для борьбы против Советского Союза [см.:
ГААОСО, д. 33258, л. 144].
Из шести отделов Харбинской ЯВМ эмигранты наиболее массово были
представлены во втором, который занимался сбором информации о вооруженных силах, экономике, внешней и внутренней политике СССР на основе изучения советской периодики и прослушивания официальных радиопередач, а также в пятом, ведавшем обучением японских военнослужащих русскому языку.
Костяк русского сектора военной миссии составили добровольно поступившие
на службу в миссию в середине 1930-х гг. русские офицеры. В дальнейшем
состав русских сотрудников ЯВМ пополнялся эмигрантами, направляемыми
на службу БРЭМом или получившими настоятельную рекомендацию японских властей, отказаться от которой было невозможно.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Смирнов. Участие российских офицеров в госструктурах Маньчжоу-Го
121
Во 2-м отделе Харбинской военной миссии, численность русских сотрудников которого доходила до 70—80 человек, две третьих составляли бывшие офицеры различных родов войск. Возглавлял русский сектор второго отдела полковник Я. Я. Смирнов, позднее — подполковник А. П. Зеленой [Там же, д. 36570,
л. 10—12; д. 39939, л. 24—56]. Из двадцати шести русских преподавателей Особой школы русского языка для японских военнослужащих 5-го отдела ЯВМ
(отряд 345) больше половины также составляли офицеры. С 1942 г. старшим
группы русских преподавателей отряда 345 являлся капитан Л. Н. Гредякин
[Там же, д. 37486, л. 26]. Русские офицеры работали и в других отделах военной миссии, а также на радиостанциях, расположенных главным образом
в приграничных районах.
В конце 1930-х гг., особенно в связи с событиями на Халхин-Голе, ощущение неизбежности военного противостояния между Японией и СССР в эмигрантской среде заметно усилилось. Непримиримая оппозиция готова была провозгласить совместно с японцами освободительный поход против большевиков. В то же время, когда, казалось бы, эмиграция должна была сплотиться
в едином стремлении освободить Родину, настоящего единства не было. Продолжалась борьба между различными группировками внутри монархического
движения, между фашистами и казаками, между семеновцами и каппелевцами.
Кроме того, в эмигрантской среде росло недовольство японской политикой.
Реализация японской идеи «общего дома» в Маньчжоу-Го вела к культурно-идеологической унификации на японской основе, что угрожало русским
эмигрантам утратой культурно-национальной идентичности, сохранение которой было важнейшей миссией эмиграции. Приходилось также признать ведущую роль японского народа в осуществлении «императорского пути», приняв
тем самым подчиненное положение. Крупный американский исследователь
истории российской эмиграции Дж. Стефан, характеризуя изнанку «императорского пути», писал: «эти слова, если освободить их от конфуцианской упаковки, означали “служи Японии”… Он [императорский путь] означал — кланяться в пояс офицерам японской императорской армии. Он означал — опускать глаза, когда японцы, громко переговариваясь, входили в православную
церковь поглазеть на службу. Он означал — платить “за безопасность” такие
суммы, какие не снились и хунхузам. Он означал — проявлять “искренность”,
то есть рвение в сотрудничестве с японцами, якобы выполняющими благородную миссию в Восточной Азии. И прежде всего он означал страх» [Стефан,
с. 84—85].
Даже в среде эмигрантской непримиримой оппозиции японская идея «общего дома» не имела большого успеха, несмотря на то, что в политической
риторике руководителей эмиграции, как показывает официальная эмигрантская периодика и тексты выступлений старших сотрудников БРЭМа, постоянно
подчеркивалась приверженность русских эмигрантов этой идее и их активное
участие совместно с другими народами Маньчжурской империи в строительстве
молодого государства. Многие эмигранты во второй половине 1930-х гг. покинули Маньчжоу-Го, но бывшим военнослужащим, состоявшим на особом учете, сделать это было очень трудно, поэтому приходилось терпеть. Еще раз
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
122
ИСТОРИЯ
обратимся к дневнику полковника Ильина. В записях за июнь 1937 г. он приводит разговор с бывшим чином Заамурской пограничной стражи17, который
служил в железнодорожной полиции: «Охранник дежурит 30 часов, причем не
только не имеет права спать, но даже и присаживаться. Мы долго доказывали
японцам, что такие требования — бессмысленные, долго уверяли, что это выше
человеческих сил, дежурить на ногах 30 часов, — все тщетно! ...И ведь они
знают, что эти требования — чрезмерные, но они издеваются, им особенно
приятно, что все это они могут проделывать с нами, русскими. Они нам говорят: китайцы могут караулить 30 часов, сможете, значит, и вы… Служу 2 года,
получаю гроши — 42 гоби, и единственно, о чем мечтаю, — уйти. Но куда
денешься? А между тем нет сил иметь с ними дело. Я заметил, что они тупы,
злопамятны и нас ненавидят…» [ГАРФ, д. 7, л. 12, 12 об.].
Недовольство японской политикой привело к росту патриотических настроений и просоветских симпатий в эмигрантской среде. Некоторые русские
офицеры добровольно шли на сотрудничество с советской разведкой, передавая ей важные сведения о деятельности японцев в Маньчжурии. Известно, что
во второй половине тридцатых годов на западной линии КВЖД японской контрразведкой были раскрыты, арестованы и казнены полковник А. М. Заалов и
генерал В. С. Семенов, работавшие на советскую разведку [Балмасов, с. 451].
Военные неудачи на Ха??хин-Голе и неожиданно для Японии оформившийся советско-германский альянс в рамках пакта Молотова — Риббентропа заставили японские власти откорректировать направление своей завоевательной
политики. Вместо северного варианта экспансии, направленного против СССР,
в условиях начавшейся Второй мировой войны возобладал южный, ориентированный на продвижение в Юго-Восточную Азию. Последняя дискуссия о возможности нападения на Советский Союз разгорелась в высшем японском руководстве летом 1941 г. в связи с началом войны между СССР и Германией,
но, как известно, южный вариант военной экспансии остался приоритетным,
что привело в дальнейшем Японию к Тихоокеанской войне.
Обсуждаемая японским руководством перспектива советско-японской войны резко актуализировала вопрос об использовании ресурсов русской эмиграции. В первые два года советско-германского противостояния японское командование в Маньчжурии прилагало значительные усилия для мобилизации боевого потенциала эмиграции, и русским офицерам здесь отводилась важная роль.
В 1941 г. по приказу японских властей было завершено начавшееся еще во
второй половине тридцатых годов формирование волонтерско-ополченческих
структур в западной части Маньчжурии, где проживало много казаков. Почти
все пригодное мужское казачье население было включено в состав Захинганского казачьего волонтерского корпуса под командование генерала Бакшеева,
17
Заамурский корпус пограничной стражи был создан в 1901 г. на базе Охранной стражи КВЖД
для военной охраны железной дороги, ее служебного и технического персонала. В годы Русско-японской войны части корпуса принимали участие в боевых действиях. В период Первой мировой войны
большинство частей корпуса были направлены на Юго-Западный фронт. Официально охранная стража КВЖД прекратила свое существование в июле 1920 г.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Смирнов. Участие российских офицеров в госструктурах Маньчжоу-Го
123
начальника Захинганского БРЭМа. Волонтерский корпус состоял из двух бригад. Первая бригада включала в себя население Трехречья и поселков вдоль
железнодорожной линии западнее станции Хакэ. Штаб бригады находился в административном центре Трехречья — поселке Драгоценка. Командиром бригады был полковник Сергеев, глава Трехреченского отделения эмигрантского
Бюро. В бригаду входили два полка — волонтерский и ополченческий соответственно под командованием войскового старшины И. К. Пинигина, помощника
начальника полиции поселка Драгоценка, и подполковника Н. М. Стерьхова,
учителя начальной школы поселка Попирай. Вторая бригада Захинганского
корпуса состояла из якешинского, хайларского и хинганского сводных волонтерских полков, которыми командовали соответственно полковник В. Г. Казаков (позднее — есаул Козулин), полковник П. М. Портнягин, войсковой старшина Ф. Д. Толкачев (позднее полковник М. Я. Новиков и есаул С. В. Коренев) [см.: ГААОСО, д. 32836, л. 23, 24; д. 36697, л. 19; д. 40150, л. 134].
Казачьи подразделения, несмотря на их грозные наименования бригад и полков, не были настоящими боевыми частями: они не имели вооружения за исключением холодного оружия у некоторых казаков и проходили обучение дважды в год на двухнедельных военных сборах. Обращаясь к своему хайларскому
детству, один из «русских маньчжурцев» В. В. Перминов вспоминал, как по
улицам Хайлара «маршировало это воинство в лампасах с… деревянными винтовками, распевая “Зореньку алую”» [Перминов, с. 20].
В 1941 г. увеличилась численность русских армейских подразделений
в Маньчжоу-Го, начало которым было положено в 1938 г. созданием отряда
Асано, где на основе японских уставов и под командованием японских офицеров обучались молодые эмигранты [см.: Смирнов, 2012]. Во главе двух из трех
русских воинских отрядов армии Маньчжоу-Го уже в 1941—1942 гг. встали
русские офицеры — капитан А. Н. Гукаев (отряд Асаёко) и есаул И. А. Пешков
(Хайларский конный полицейский отряд). В 1944 г. и отряд Асано был переведен под командование русских. Его возглавил бывший сотрудник 2-го отдела
Харбинской военной миссии полковник Смирнов. Появился целый ряд разведывательно-диверсионных структур (учебная команда горно-лесной полиции
на станции Ханьдаохэцзы, Хайларская полицейская школа), в руководство которых также входили офицеры-эмигранты. Все русские чины горно-лесной полиции Маньчжоу-Го обязаны были участвовать в лагерных сборах по разведывательно-диверсионной подготовке.
Но ни в сорок первом, ни в сорок втором году нападения Японии на Советский Союз не состоялось, а эмигранты совместно с другими братскими народами Маньчжоу-Го должны были всемерно поддерживать чуждую им борьбу
Японии против англосаксов. В эмигрантском политическом активе нарастала
растерянность и политическая апатия.
Между тем война, которую вел советский народ против фашистской Германии, привела к очередному расколу эмиграции на «пораженцев», выступавших
за скорейшее падение большевистского режима, и «оборонцев», поддержавших сражающуюся Россию (именно Россию, потому, что многие из «оборонцев» так и не приняли советский режим). Патриотический подъем получил
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
124
ИСТОРИЯ
широкое распространение и среди офицеров-эмигрантов, часть из которых ранее принимала активное участие в антисоветской деятельности.
Патриотический подъем в эмигрантской среде выражался в различных формах — от прямых связей с советской разведкой до идейного противостояния
политике японских властей, провозгласивших в это время лозунг «Жить и умереть с Японией». Как сообщают рассекреченные документы советской службы
госбезопасности, и в структурах военной миссии, и в полиции, и в армии,
и в эмигрантском Бюро — повсюду работали советские агенты, часть из которых — бывшие офицеры. В частности, на советскую разведку несколько лет
работал упоминавшийся нами полковник Смирнов [см.: Петрушин, с. 102].
Идейное противостояние российской эмиграции процессу японизации выражалось в продвижении эмигрантской общественностью через СМИ, школу,
церковь идеи русской национально-культурной уникальности, необходимости
сохранения и развития русской культуры в изгнании с целью ее дальнейшего
возвращения на Родину. Ярким примером этого служат книги генерала Кислицина, человека, чье служебное положение заставляло его выступать рупором
идеи «общего дома». Книги «Пантеон русской доблести и славы» и «Пути
русской молодежи», вышедшие в первой половине 1940-х гг., проникнуты
любовью к утраченной Родине, гордостью за ее прошлое и тревогой за наследников российской идеи, на чьи плечи ляжет тяжесть искупления прошлого. И практически ничего нет об идее «общего дома» и единстве судьбы
эмиграции с судьбой Японии.
Очень символично в этом контексте выглядит и смерть Кислицина, скоропостижно скончавшегося в мае 1944 г. через несколько месяцев после ухода
с поста начальника Главного БРЭМа якобы по причине преклонного возраста.
Эта неожиданная смерть породила в эмигрантской среде Харбина упорные
слухи об отравлении генерала японцами.
К лету 1945 г. исход Второй мировой войны был предрешен. Согласно
договоренности с союзниками часть войск Красной армии перебрасывалась на
Дальний Восток для участия в окончательном разгроме Японии, еще контролировавшей значительную часть Китая. Лозунг «Жить и умереть с Японией»
все больше превращался в реальность для населения Маньчжоу-Го. Но даже
крайне поредевшие «пораженцы» не хотели разделить судьбу японцев. Характерно, что во время советско-японской войны в Маньчжурии в августе 1945 г.
лишь некоторые из русских эмигрантов приняли участие в боевых действиях
против советских войск.
Не разделяя веру многих эмигрантов в перерождение большевистского режима, непримиримые видели единственный выход в сложившейся ситуации —
бегство в застенный Китай. Однако реализовать это было крайне сложно в силу закрытости границ Маньчжоу-Го, а когда сами японцы организовали эвакуацию, было уже поздно и покинуть гибнущее Маньчжоу-Го удалось немногим.
Большая часть «оборонцев» остались в Маньчжурии «подготавливать» приход
советских войск, но основная масса ранее политически активных эмигрантов
были деморализованы, понимая, что дальнейшее бегство бесполезно, и готовы
были принять уготованную им участь.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Смирнов. Участие российских офицеров в госструктурах Маньчжоу-Го
125
Пришедшие в Маньчжурию органы советской контрразведки не оставили
шансов ни тем, кто работал на советскую разведку, ни тем, кто сохранял нейтралитет, ни тем более тем, кто активно боролся против СССР. Бывшие офицеры
белых армий сразу стали объектом особого внимания со стороны СМЕРШа.
Некоторые из них были уничтожены еще в Маньчжурии, другие отправлены
на территорию Советского Союза, где их ждал либо смертный приговор (например, атаман Семенов, генералы Бакшеев, Власьевский, Нечаев), либо исправительно-трудовые работы в системе ГУЛАГа, что для многих, в силу их
возраста и здоровья, стало смертным приговором.
Офицерство, занявшее одно из ведущих мест в жизни российской эмигрантской колонии Маньчжоу-Го, сыграло большую роль в попытках консолидации и превращения беженской колонии в политическую антибольшевистскую
эмиграцию. Однако отсутствие общеэмигрантского лидера, внутренний раскол
в офицерских кругах и крайняя неоднородность эмигрантского сообщества
препятствовали созданию единого антибольшевистского фронта. Но главным
фактором, во многом определившим судьбу антибольшевистского движения
в эмиграции, стали взаимоотношения между русским офицерством и японцами. Их компромиссное сотрудничество в первые годы существования Маньчжоу-Го в дальнейшем по причине расхождения стратегических целей и задач,
а также несоответствия менталитетов сменилось все углубляющимся конфликтом. Трагедией российского офицерства в Маньчжоу-Го стало его превращение в политическую марионетку, а неспособность изменить сложившееся
положение вела к идейной смерти или перерождению антибольшевистской
оппозиции.
Аурилене Е. Е. Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи (возникновение, структура, роль в судьбе российской эмиграции) // Белая армия. Белое дело :
ист. науч.-популяр. альманах (Екатеринбург). 1996. № 1. С. 101—112.
Балмасов С. С. Белоэмигранты на военной службе в Китае. М., 2007.
Вестник Мукденского и Дайренского отделений Бюро по делам российской эмиграции
(Мукден). 1937. 5 дек.
Волков С. В. Трагедия русского офицерства. Офицерский корпус России в революции,
Гражданской войне и на чужбине. М., 2002.
Время (Харбин). 1944. 20 мая.
ГААОСО. Ф. Р-1. Оп. 2.
ГАРФ. Ф. Р-6599. Оп. 1.
Дубинина Н. И., Ципкин Ю. Н. Об особенностях дальневосточной ветви российской
эмиграции : на материалах Харбинского комитета помощи русским беженцам) // Отеч.
история. 1996. № 1. С. 70—84.
Зарубежный казак (Харбин). 1940. № 9.
Лешко О. Русские в Маньчжуго. Шанхай, 1937.
Лукин Ю. Н. Краткий очерк истории, состоящей под покровительством Е. И. В. великой княгини Ксении Александровны, Национальной организации русских разведчиков.
Харбин, 1936.
Луч Азии (Харбин). 1935. № 7, № 12, № 13; 1937. № 8 (36); 1938. № 2 (42); 1939. № 8
(60); 1941. № 9 (85); 1943. № 4 (104).
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
126
ИСТОРИЯ
На границе (Пограничная). 1936. 26 апр.; 1936, 4 окт.; 1937. 28 февр.
Несмелов А. Без Москвы, без России : Стихотворения. Поэмы. Рассказы. М., 1990.
Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне : сб. док.
Т. 1 : Накануне. Кн. 1 (ноябрь 1938 — декабрь 1940 гг.). М., 1995.
Перминов В. В. Пешковский отряд: создание и гибель // Русская Атлантида. Челябинск,
2011. С. 16—23.
Петрушин А. А. «Мы не знаем пощады…» : известные, малоизвестные и неизвестные
события из истории Тюменского края по материалам ВЧК — ГПУ — НКВД — КГБ. Тюмень, 1999.
Смирнов С. В. Российские эмигранты в Северной Маньчжурии в 1920 — 1945 гг. (проблема социальной адаптации). Екатеринбург, 2007.
Смирнов С. В. Отряд Асано: русские воинские формирования в Маньчжоу-Го, 1938—
1945 гг. Екатеринбург, 2012.
Смирнов С. В. Русские эмигранты в китайской армии (1920—1928 гг.) // Белая армия.
Белое дело : ист. науч.-популяр. альманах (Екатеринбург). 2003. № 13. С. 86—98.
Стефан Дж. Русские фашисты: трагедия и фарс в эмиграции, 1925—1945. М., 1992.
Хисамутдинов А. А. Русские в Дальнем — Дайрене // Вопр. истории. 1998. № 1. С. 145—
151.
Статья поступила в редакцию 30.08.2012 г.
УДК 342.843(09) + 342.553(09)
М. С. Саламатова
ВСЕРОССИЙСКАЯ ЦЕНТРАЛЬНАЯ ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ
КОМИССИЯ: ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ
ДЕЯТЕЛЬНОСТИ (1925—1929)
Рассматриваются основные направления деятельности Всероссийской центральной
избирательной комиссии при Президиуме ВЦИК во второй половине 1920-х гг.
Анализируются проблемы унификации избирательных норм и процедур, централизации руководства и организации советских выборных кампаний этого периода.
Характеризуются взаимоотношения Центризбиркома с центральными и местными
органами власти.
К л ю ч е в ы е с л о в а: Всероссийская центральная избирательная комиссия; унификация избирательных норм; руководство выборными кампаниями.
Осмысление советского электорального опыта невозможно без изучения
истории органов, осуществлявших руководство и организацию выборов. Несмотря на значительную советскую и современную отечественную историографию, посвященную различным сторонам избирательного процесса, история
формирования и функционирования органа, занимавшегося организацией выборных советских кампаний, изучена крайне фрагментарна. В исторических
исследованиях становление и функционирование Всероссийской центральной избирательной комиссии в 1920-е гг. не были предметом специального
изучения.
© Саламатова М. С., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
М. С. Саламатова. Центризбирком двадцатых годов
127
Правоведы, характеризуя организационные формы деятельности государственных органов, лишь эпизодически освещали деятельность Центризбиркома. В фундаментальном исследовании А. И. Лепешкина характеризуется нормативное положение Центризбиркома, а также констатируется, что создание
Центризбиркома имело «важное значение для улучшения организации выборов в Советы и обобщения опыта работы нижестоящих избирательных комиссий» [Лепешкин, с. 465]. Авторы современных правовых исследований ограничиваются краткой нормативной характеристикой деятельности Центризбиркома [см.: Белоновский; Очерки по истории выборов и избирательного права].
Настоящая публикация, отчасти восполняя этот пробел, посвящена изучению основных направлений деятельности Всероссийской центральной избирательной комиссии двадцатых годов. Основными источниками для публикации
стали документы, находящиеся на хранении в фонде Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) Государственного архива Российской
Федерации [ГАРФ]. Наиболее полно первоначальный этап функционирования
Центризбиркома характеризуют документы, отложившиеся в делопроизводстве
организационного отдела ВЦИК.
До избирательной кампании 1925 г. степень унификации и централизации
в электоральной сфере была незначительной. Отсутствие единого органа, занимавшегося руководством избирательными кампаниями, рассредоточение функций между НКВД и орготделом ВЦИК давали местным органам фактически
неограниченную свободу [см.: ГА РФ, ф. 1235, оп. 103, д. 76, л. 106].
До определенного момента эта ситуация устраивала высшее руководство
страны, поскольку приоритетной задачей выборов начала 1920-х гг. являлось
избрание лояльных новой власти кандидатов, желательно из числа большевиков, способ достижения поставленной задачи не имел принципиального значения. Местным работникам, решавшим именно эту приоритетную задачу, было
не до тонкостей избирательного процесса.
Попытка «оживить» Советы, сделать их работу более доступной и открытой, потребовала наведения элементарного порядка в работе Советов и исполкомов. Это с неизбежностью затронуло и избирательную сферу. Распределение
полномочий по общему и текущему руководству выборной кампанией в 1924 г.
между орготделом ВЦИК и НКВД привело к конфликтам между ведомствами.
Ситуативное создание межведомственных комиссий, занимавшихся различными сторонами избирательных кампаний, также продемонстрировало свою неэффективность [см.: Там же, оп. 102, д. 132, л. 88—127, 221, 225]. Совещание по
вопросам советского строительства при Президиуме ЦИК СССР и комиссий,
созданных на его основе, работавших в январе — феврале 1925 г., констатировали проблему отсутствия единого органа, отвечавшего за организацию избирательных кампаний [см.: Кукушкин, с. 109—116]. Однако окончательно вопрос о создании Центризбиркома был решен только осенью 1925 г.
В ряде правовых исследований содержится ошибочное утверждение о создании Центризбиркома в феврале 1926 г. [см.: Белоновский, с. 8]. В действительности решение о создании Всероссийской центральной избирательной комиссии было принято 21 сентября 1925 г. на Президиуме ВЦИК [см.: ГАРФ,
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
128
ИСТОРИЯ
ф.1235, оп.104, д.16, л. 282]. 2 октября 1925 г. это решение нашло отражение
в Постановлении Президиума ЦИК СССР «О порядке выборов в Советы и на
съезды Советов», в котором содержалось предложение создать при ЦИКах
союзных республик Центральные избирательные комиссии [см.: СЗ СССР, 1925,
№ 68, ст. 506].
Президиум ВЦИК утвердил первый состав Центризбиркома, который включал 15 человек. Первым председателем Всероссийской центральной избирательной комиссии стал Ян Васильевич Полуян, в то время член Президиума
и заместитель председателя ВЦИК. Заместителем председателя Центральной
избирательной комиссии был назначен Асфендиаров Санджар Джафарович,
также член Президиума ВЦИК и заведующий отделом национальностей при
Президиуме ВЦИК. В состав комиссии вошли представители от НКВД, РЛКСМ,
ВЦСПС, ОГПУ и ЦК РКП(б). В духе того времени в состав Всероссийской
центральной избирательной комиссии вошли три представителя от рабочих,
три — от крестьян и два — от национальных меньшинств, все члены ВЦИК
[см.: ГАРФ, оп. 102, д. 132, лл. 249—251; оп. 103, д. 639, л. 1].
Как оценить уровень профессионализма сформированного Центризбиркома? С одной стороны, его состав формировался традиционным для того времени способом: включались представители от различных заинтересованных ведомств и общественности. Большинство членов Центризбиркома имело опыт
советской и партийной работы. С другой стороны, среди членов Центральной
избирательной комиссии отсутствовали лица с юридическим образованием.
Более того, подавляющее большинство членов Центризбиркома никогда не
занималось не только руководством, но даже организацией избирательных кампаний. Наиболее опытными сотрудниками являлись Я. В. Полуян и М. Ф. Болдырев. Я. В. Полуяну, занимавшему ранее должности председателя Кубанского
облисполкома и Тверского губисполкома приходилось заниматься организацией выборов. М. Ф. Болдырев, являясь заместителем наркома внутренних дел
РСФСР, также занимался организацией и подведением результатов выборов,
созданием избирательных инструкций и форм избирательной отчетности. Членам Центризбиркома приходилось учиться в процессе организации выборных
кампаний.
В последующие избирательные кампании состав и принцип комплектования Центризбиркома не претерпел существенных изменений. В кампании 1926/
27 г. председателем Центризбиркома остался Я. В. Полуян, в кампании 1928/
29 г. председателем Всероссийской центральной избирательной комиссии стал
Алексей Семенович Киселев, занимавший должность секретаря ВЦИК с 1925
по 1937 г.
Содержательная сторона выборных кампаний определялась, конечно, не
Центризбиркомом: он лишь доводил до сведения нижестоящих избиркомов
и реализовывал решения, принятые высшими советскими и партийными органами. Вместе с тем перед Всероссийской центральной избирательной комиссией стояла сложная задача по унификации и централизации избирательных норм
и процедур. Этой задачей во многом определялись основные направления деятельности Центризбиркома в 1920-е гг.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
М. С. Саламатова. Центризбирком двадцатых годов
129
В рамках общего вектора унификации избирательных норм и процедур,
можно выделить пять основных направлений деятельности этого органа: 1) унификация сроков проведения выборов; 2) норм представительства; 3) форм избирательного делопроизводства и отчетности; 4) единообразное толкование
и применение норм, касавшихся лишения и восстановления в избирательных
правах; 5) запрет на издание любых местных актов, регламентировавших проведение выборов.
Сразу после создания Центризбиркома комиссия занялась вопросом унификации сроков проведения выборов. До кампании 1925/26 г. губернии самостоятельно устанавливали сроки выборных кампаний, ориентируясь на местные условия, чаще всего они проводились летом-осенью, но нередко могли
проводиться весной и зимой. Фактически выборы (частичные перевыборы)
проводились круглый год, что существенно осложняло как единообразное руководство выборами, так и подведение их итогов.
Вопрос об оптимальных сроках проведения избирательных кампаний имел
два аспекта: первый был связан с выбором наиболее благоприятного времени,
а второй — с унификацией срока проведения по всей территории страны. При
определении сроков приходилось учитывать несколько моментов. Организация выборов в летний период в сельской местности не требовала специальных
помещений, выборные собрания зачастую проводились в поле, но высокий абсентеизм крестьян обусловливался занятостью на полевых работах. В холодный период времени года крестьяне были более свободны, но в деревнях не
хватало помещений для проведения избирательных собраний.
Центризбирком был вынужден учитывать и другие моменты при определении времени избирательной кампании. В октябре 1925 г. во Всероссийскую
Центральную избирательную комиссию обратились Наркомат финансов и НК
РКИ РСФСР с просьбой разграничить по времени избирательную кампанию
и кампанию по сбору сельскохозяйственного налога и перенести сроки выборов на первые месяцы календарного года (январь — март). По мнению ведомств, из-за совпадения сроков проведения двух кампаний сельскохозяйственный налог поступал крайне медленно. Наркомат финансов связывал это с тем,
что «перевыборная кампания отвлекает большую часть ответственных и партийных работников на всех уровнях» [ГАРФ, ф. 1235, оп. 103, д. 89, л. 158]. Также
отмечалась «заинтересованность председателей волисполкомов и сельсоветов
в их переизбрании, а в некоторых случаях неуверенность в возможности переизбрания приводили к тому, что руководители низового аппарата предпочитали переложить на своих преемников или отложить до конца перевыборной
кампании, неприятную, а иногда и совсем небезопасную обязанность нажимных операций» [Там же].
Однако НКВД, разбиравшийся в ситуации по поручению Президиума ВЦИК,
считал опасения Наркомата финансов и НК РКИ безосновательными, и опрошенные 209 краевых, губернских, окружных и уездных исполкомов полагали
вполне допустимым совместить сроки этих кампаний. По мнению НКВД и
опрошенных им губернских и краевых исполкомов, с 1 сентября по 1 декабря
являлись наиболее удобными сроками проведения выборов [Там же, л. 150].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
130
ИСТОРИЯ
Именно эти сроки были утверждены Постановлением ЦИК СССР от 2 октября 1925 г., однако они не соблюдались. Первыми их стали нарушать центральные органы ввиду отсутствия своевременно проведенной подготовки выборов
(не были готовы формы отчетности, инструкция о перевыборах и т. д.). Президиум ВЦИК установил другие сроки проведения выборной кампании с 1 ноября 1925 г. по 1 февраля 1926 г. [ГАРФ, ф. 1235, оп. 103, д. 638, л. 37]. В этих
временных рамках Центризбиркому и предстояло утвердить конкретные сроки для каждого региона.
Всероссийской центральной избирательной комиссии в кампанию 1925/26 г.
впервые предстояло разработать такую схему проведения выборов, которая
с одной стороны, учитывала просьбы регионов, а с другой — выдерживала единообразные сроки проведения выборной кампании. Начиная с октября 1925 г.
в Центризбирком ожидаемо поступало множество запросов из регионов относительно продления или перенесения выборной кампании. Анализ запросов
и ответов на них позволяет сделать вывод, что приоритетом для Центризбиркома стало соблюдение единых сроков кампании, а не региональных особенностей. За исключением труднодоступных местностей (Камчатской губернии, ряда
губерний Сибирского края), большинству регионов было отказано в изменении сроков либо сроки кампании продлены незначительно (до 15 февраля —
1 марта). Центризбирком аргументировал отказы сложностями в подготовке,
организации агитации, подведении итогов и т. д. [см.: Там же, оп. 102, д. 132,
л. 230—242].
Во второй половине 1920-х гг. в Центризбирком поступало большое количество запросов из регионов о нормах представительства на выборах (до 40 %
общего числа). При этом в кампании 1925/26 г. Центризбирком чаще всего
удовлетворял просьбы губернских и краевых исполкомов об изменении нормы
представительства. Активная борьба за унификацию норм представительства
на съезды и в советы началась в кампанию 1926/27 г. В Центризбирком с просьбой об изменении норм представительства обращались Тверской, Тамбовский,
Самарский, Ульяновский, Курский, Вятский, Брянский, Владимирский, Орловский, Московский, Архангельский, Мурманский и ряд других губисполкомов, а также Уральский облисполком, Дальневосточный и Сибирский крайисполкомы [см.: Там же, оп. 103, д. 88, л. 10—89; оп. 104, д. 11, 12, 13, 14].
На первый взгляд определение норм представительства — сугубо технический вопрос. Учитывая разнообразие условий на территории РСФСР, в Конституции 1925 г. ВЦИКу предоставлялась возможность в отдельных случаях изменять норму представительства на выборах «в зависимости от местных условий»
[СУ РСФСР, 1925 № 30, ст. 218]. Консультант орготдела ВЦИК В. Ананов
называл две группы причин, по которым принимались решения об изменении
норм представительства: 1) низкая плотность населения в ряде территорий
и 2) различия в экономических и бытовых условиях, национальном составе
«и в культурном уровне между отдельными местностями» [ГАРФ, ф. 1235,
оп. 104, д. 11, л. 1].
Однако существовали и отнюдь не технические причины изменения норм
представительства на выборах. Губернские исполкомы чаще всего обращались
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
М. С. Саламатова. Центризбирком двадцатых годов
131
с просьбами повысить нормы представительства для крестьян в сельской местности и изменить соотношение норм представительства в городах в пользу
т. н. «организованного населения». Так, в запросе Калужского губисполкома от
26 декабря 1926 г. сообщалось, что «неорганизованное население города представляет самую крупную группу избирателей и при низкой ее активности (21,7 %)
посылают в горсовет 142 депутата, тогда как члены профсоюзов при значительно большей активности в выборах (59,8 %) посылают только 139 депутатов» [ГАРФ, ф. 1235, оп. 104, д. 13, л. 108].
Председатель Калужского губисполкома выражал обеспокоенность относительно будущего состава горсовета при сохранении имевшихся норм представительства и сомневался в возможности «укрепления пролетарского состава
в городских советах». Решение представлялось простым: «выборы депутатов от
организованного населения производить от общей численности, а от неорганизованного — лишь от количества присутствующих на избирательных собраниях [см.: Там же]. Аналогичные запросы поступали и из других городов, особенно эта проблема была актуальной для городов, где преобладало т. н. «неорганизованное население», в города Углич и Новгород выезжали сотрудники ВЦИК
разбираться с ситуацией по нормам представительства и низкой явке населения на выборы [Там же, д. 21, л. 97—100].
Утверждая изменение норм представительства, Центризбирком оказался
в непростой ситуации. С одной стороны, ВЦИК и Центризбирком декларировали борьбу с самовольным понижением норм представительства на съезды
и советы региональных исполкомов. Многим губисполкомам было отказано в изменении норм представительства, Центризбирком в циркулярных письмах
и разъяснениях по поводу изменения норм представительства настаивал на
необходимости «приближения власти к трудящимся» и соблюдения единых
установленных норм [см.: Там же, д. 88, л. 10—98; д. 11, л. 1—8]. С другой
стороны, учитывая непростой социальный состав многих городов, Центризбирком соглашался с изменением норм представительства в пользу рабочего
населения городов, ущемляя интересы других групп населения [см.: Там же,
д. 21, л. 101—104].
Позиция Центризбиркома в отношении норм представительства была весьма прагматичной, и если политическая ситуация в определенной местности
позволяла, то комиссия выдерживала линию на унификацию норм представительства на выборах. В случае угрозы избрания в Советы непролетарских слоев Центризбирком утверждал повышенные нормы для рабочих. В целом, можно утверждать, что в 1920-е гг. нормы представительства являлись д о п о л н и т е л ь н ы м с п о с о б о м м а н и п у л я ц и и на выборах в Советы.
Избирательное делопроизводство и формы отчетности на протяжении
1920-х гг. являлись предметом оживленных дискуссий между центральными
органами, занимавшимися организацией выборов и региональными исполкомами. Главной причиной споров являлась важность получаемых сведений. Как
отмечалось в выводах работы комиссии для разработки новых форм отчетности и учета хода и результатов избирательной кампании 1926/27 г., «получаемые в результате статистической обработки сведения не только характеризуют
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
132
ИСТОРИЯ
ход выборов в Советы и состав избранных, но и являются основными данными, по которым производится изучение советской системы управления» [ГАРФ,
ф. 1235, оп. 103, д. 77, л. 176 об.]. Суть прений сводилась к двум вопросам: вопервых, какой орган должен заниматься избирательной статистикой; во-вторых, обсуждались ее содержательные аспекты: оптимальное число показателей,
подходы к учету демографического, социального, национального и материального положения депутатов, сведения о «лишенцах».
В ходе избирательной кампании 1925/26 г. разгорелся межведомственный
конфликт между НКВД и Центризбиркомом по поводу приоритетного права
на установление итоговых форм и порядка выборной отчетности [см.: Там же,
д. 76, л. 24—26; оп. 104, д. 16, л. 278—297]. Затяжной конфликт завершился
в пользу Всероссийской центральной избирательной комиссии. Президиум
ВЦИК однозначно занял сторону Центризбиркома, указав на недопустимое
поведение сотрудников наркомата, «поставивших под угрозу срыва достоверность результатов избирательной кампании» [Там же, оп. 104, д. 16, л. 294].
В циркуляре от 18 января 1926 г., адресованном ЦИКам АССР и губисполкомам, Президиум ВЦИК рекомендовал придерживаться форм отчетности, рассылаемых ВЦИК и Всероссийской центральной избирательной комиссией [Там
же, л. 297].
В дальнейшем вопрос об органе, ответственном за разработку форм отчетности и подведение итогов выборных кампаний, не поднимался. После завершения кампании 1925/26 г. Центризбирком инициировал создание комиссии
для разработки новых форм отчетности и учета хода и результатов избирательной кампании 1926/27 г. Комиссия провела ревизию имевшихся форм и приняла решение оставить в силе все шесть форм отчетности, внеся в них некоторые
изменения (сводка о выборах сельсоветов, их составе, составе волисполкомов,
о составе председателей сельсоветов и волисполкомов; уездная сводка сведений из волостей о выборах в сельской местности; сводка о численности губернских и уездных съездов и т. д.) [см.: Там же, оп. 103, д. 77, л. 176 об.].
В этой комиссии и в комиссии, созданной по итогам кампании 1926/27 г.,
наибольшие споры вызывали вопросы об определении социального положения
депутатов, делегатов и «лишенцев». Ожесточенность дискуссии обусловливалась принципиальностью вопросов об отнесении тех или иных групп населения к пролетариату или непролетарским слоям. В этих спорах представители
Центризбиркома не участвовали. Принципиальные вопросы обсуждались преимущественно представителями Госплана, ЦСУ, ЦК ВКП(б). Госплан и ЦСУ
разработали различные методики определения социального положения крестьян: Госплан предложил определять состоятельность крестьян в зависимости от
уплаченного налога со всего хозяйства, а ЦСУ — по сумме налога, приходившегося на одного едока [см.: Там же, д. 84, л. 129; оп. 105, д. 504, л. 39].
Местные исполкомы регулярно поднимали вопрос об избыточности избирательных форм и показателей: так, сводка о выборах сельсоветов, составе
сельсоветов и волисполкомов и их председателях включала 129 вопросов, сводка
о выборах в уезде — 155; и т. д. Дискуссия между центральными и местными
органами по этому поводу нашла отражение в журнале «Власть Советов»
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
М. С. Саламатова. Центризбирком двадцатых годов
133
в ходе избирательных кампаний 1926/27 и 1928/29 гг. [см.: Черемушкин, Логинов, Свириновская, Лукинский]. Центризбирком выступал за разумный компромисс, понимая как желание центральных органов получить большее количество сведений, так и местные избиркомы, испытывавшие сложности с заполнением все увеличивавшихся форм и показателей [подробнее см.: Саламатова].
Центризбирком в вопросе форм избирательной отчетности в основном не
пытался занять собственную позицию, он выполнял скорее техническую функцию координации при разработке и подготовке форм отчетности, нахождении
оптимальных вариантов и схем предоставления сведений. Заботами Всероссийской центральной избирательной комиссии являлась своевременная разработка, тиражирование, отправка, а затем сбор правильно заполненных сводок
от нижестоящих избиркомов и исполкомов и предоставление сведений высшим советским и партийным органам.
Еще одним направлением деятельности Всероссийской центральной избирательной комиссии, связанной с унификацией избирательных норм, являлась
б о р ь б а с м е с т н ы м и и з б и р а т е л ь н ы м и и н с т р у к ц и я м и. Запрет
на издание местных инструкций содержался уже в общероссийской инструкции о выборах 1925 г., однако в кампании 1925 г. Центризбирком отдельно
фактически не занимался этим вопросом. Настоящая борьба за унификацию
избирательного законодательства развернулась в кампании 1926/27 г.
Как следует из докладной записки от 12 января 1927 г. председателя Центризбиркома Я. В. Полуяна, в ходе избирательной кампании 1926/27 г. были
рассмотрены семь ходатайств об издании местных инструкций. На издание собственных инструкций претендовали Моссовет, Ленинградский губисполком,
Северо-Кавказский крайисполком, центральные исполкомы Якутской, Башкирской и Казахской автономных республик, а также облисполком автономной
области Осетии [см.: ГАРФ, ф. 1235, оп. 104, д. 22, л. 141, 141 об.]. Главными
причинами издания собственных инструкций стало желание максимально подробно разъяснить нижестоящим избиркомам избирательные нормы, поскольку
общероссийская и общесоюзная инструкции содержали ряд неконкретных формулировок, и учесть специфику конкретного региона (особенно в случае с национальными республиками).
Желая добиться издания собственной инструкции, исполкомы вели себя
различно. Моссовет и Ленинградский губисполком предварительно направили
запрос во Всероссийскую центральную избирательную комиссию о возможности издания собственной инструкции, прислали проекты инструкции. Центризбирком после проведения экспертизы инструкций, отсутствия нарушений
общероссийского законодательства санкционировал их издание. Хотя при обсуждении на заседании Всероссийской центральной избирательной комиссии
выражалось сомнение в целесообразности издания местной инструкции для
Москвы и Ленинграда.
Реакция Центризбиркома на самовольное издание избирательных инструкций региональными исполкомами была совершенно иной. Так, 25 октября 1926 г.
на заседании Всероссийской Центральной избирательной комиссии разбиралось дело об инструкции, изданной Якутским ЦИК. Якутский ЦИК принял
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
134
ИСТОРИЯ
свою инструкцию о выборах в Советы в сентябре 1926 г., не проинформировав
об этом ВЦИК, и провел выборы в соответствии с ней. На заседании отмечалось, что «инструкция имеет существенные отклонения от общероссийской:
в некоторых случаях сужается, а в некоторых расширяется круг лиц, лишенных избирательных прав, неправильно установлены нормы представительства
в советы, изменен количественный состав избирательных комиссий» [ГАРФ,
ф. 1235, оп. 104, д. 20, л. 70].
Центризбирком отменил действие избирательной инструкции Якутской
АССР и рекомендовал Президиуму ВЦИК отменить выборы, проведенные в соответствии с этой инструкции [см.: Там же, л. 82]. Президиум ВЦИК поддержал решение Всероссийской центральной избирательной комиссии об отмене
выборов в Якутии. Постановление об отмене инструкции о выборах и отмене
выборов в Якутии было опубликовано в Собрании узаконений РСФСР и разослано в местные губисполкомы. Очевидно, это было сделано в назидание не
столько за нарушения в избирательной инструкции, сколько за проявленное
самоволие и неподчинение установившейся субординации.
В январе 1927 г. на заседаниях Центризбиркома разбирались случаи с самовольным изданием инструкции о выборах Башкирской АССР и Казахской
АССР [см.: Там же, л. 107—120, 224—237]. Несмотря на нарушения общероссийского избирательного законодательства, избирательные инструкции и выборы, проведенные в соответствии с ними, отменены не были. По Башкирской
АССР отмечалось, что «хотя Башкирский ЦИК и не вправе был издавать своей Инструкции, но поскольку она была издана тиражом 20 тыс. экземпляров
и не содержит принципиальных отступлений от инструкции ВЦИК, отмена ее
не представляется целесообразной» [Там же, л. 109]. В Казахской АССР нарушения были признаны более существенными, но выборы были отменены частично, поскольку «жалоб от населения не поступало» [Там же, л. 225]. Причины, по которым Центризбирком и ВЦИК не проявили принципиальности в случае с изданием местных инструкций в Башкирской и Казахской АССР не до
конца ясны. Возможно, избирательная кампания подходила к концу и отмена
местных инструкций и выборов нарушила бы общий срок проведения избирательной кампании.
Лишение избирательных прав части активного населения являлось специфической чертой тогдашней советской избирательной системы. Постоянные
изменения круга «лишенцев» на протяжении 1920-х гг., определявшиеся политической конъюнктурой по отношения к мелким собственникам города и деревни, ставили задачу перед органами, осуществлявшими руководство выборами, разъяснения этих изменений. В первой половине 1920-х гг. просьбы
о разъяснении пунктов избирательных инструкций, касавшихся лишения и восстановления в правах, были немногочисленны, поскольку единообразное толкование избирательного законодательства мало беспокоило как местные, так и
центральные советские органы. Партийные органы также до определенного
момента не проявляли пристального интереса к этой группе.
В 1925 г. перед Центризбиркомом была поставлена задача унификации процедур лишения и восстановления в правах и самого круга лиц, подлежавших
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
М. С. Саламатова. Центризбирком двадцатых годов
135
лишению прав, но сколько-нибудь значимого всплеска запросов со стороны
местных исполкомов не наблюдалось. Инструкция о выборах 1925 г. максимально либерально определяла круг «лишенцев», расширяя круг избирателей
за счет мелких торговцев, крестьян и ремесленников, использовавших наемный труд [см.: СУ РСФСР, 1925, № 79, ст. 603].
Ужесточение политики в отношении непролетарских слоев города и деревни в 1926 г. привело к введению различных ограничений для этих слоев, в т. ч.
в сфере избирательного права. Изменение избирательного законодательства
в части лишения избирательных прав в 1926 г. вызвало огромное число запросов местных исполкомов и различных ведомств. Около 40 % запросов, поступивших во Всероссийскую центральную избирательную комиссию в кампанию 1926/27 г., касались определения круга различных категорий «лишенцев» и процедур, связанных с лишением и восстановлением в правах. Многочисленность запросов была вызвана не только изменением избирательного законодательства, но и строжайшим запретом его самостоятельного толкования.
Решить многие вопросы могли краевые или губернские исполкомы, но поскольку ВЦИК категорически запрещал разъяснение инструкции местными
властями, то последние предпочитали перестраховаться и сделать запрос в Центризбирком.
В основном запросы касались трех групп лиц, лишенных избирательных прав:
1) «бывших», 2) крестьян и кустарей, применявших наемный труд, и 3) священнослужителей. Более 20 запросов поступило от ведомств, а также краевых и
губернских исполкомов, касавшихся определения круга и порядка восстановления бывших белых офицеров и бывших служащих полиции (запросы ЦК
совторгслужащих, Саратовского губисполкома, Уралоблисполкома, Сибкрайисполкома и др.) [см.: ГАРФ, ф. 1235, оп. 104, д. 262, л. 82, 83, 239, 248.; оп. 105,
д. 174, л. 212, 213; д. 22, л. 324].
Лишение избирательных прав бывших белых офицеров по новой инструкции некоторые краевые и губернские исполкомы считали крайне непродуманным. Поскольку лишение гражданских прав автоматически влекло увольнение
из советского аппарата, а в ряде периферийных регионов значительная часть
советских служащих в годы Гражданской войны служили в белых армиях,
подобное сокращение кадров грозило осложнениями в работе соответствующих органов и учреждений [см.: Маргиналы…, с. 31]. Многие исполкомы считали необоснованно сложной процедуру восстановления для лишенных по ст. 69
(п. «д») Конституции РСФСР 1925 г. (т. н. «бывших»). Достаточно сказать,
что решения о восстановлении бывших полицейских (даже состоявших некогда на самых низших должностях) должны были приниматься только Президиумом ВЦИК. ВЦИК впоследствии признал, что рассмотрение поступавших
запросов разумнее было поручить местным властям, и принял по этому поводу
особое постановление [см.: ГАРФ, ф. 1235, оп. 106, д. 235, л. 39; СУ РСФСР,
1927, № 19, ст. 127].
Еще большее количество вопросов у региональных исполкомов и избиркомов было связано с лишением избирательных прав крестьян и кустарей (условия применения наемного труда крестьянами и ремесленниками). Всероссийская
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
136
ИСТОРИЯ
центральная избирательная комиссия, обобщив вопросы различных краевых
и губернских исполкомов, обратилась с запросом в ЦИК СССР, который после
обсуждения на заседании фракции ВКП(б) Президиума ЦИК СССР и рассмотрения в Оргбюро ЦК ВКП(б) дал ответ. Согласно ему, в исключительных
условиях уборки хлебов было разрешено применение наемного труда временных наемных рабочих, разъяснялось также, что следует понимать под «производственными условиями» и «ученичеством» у кустарей [ГАРФ, ф. 3316, оп. 16а,
д. 265, л. 56]. Этот на первый взгляд незначительный вопрос также оказался
принципиальным для высших советских и партийных органов, поскольку касался определения круга пролетарских и непролетарских слоев населения.
В выборную кампанию 1928/29 г. избирательное законодательство не изменилось, однако запросы от местных исполкомов и различных ведомств по поводу лишения прав продолжали поступать. Преимущественно это были незначительные вопросы, связанные с лишением избирательных прав небольших
групп населения или даже отдельных лиц. Например, обсуждались вопросы о
лишении прав членов и председателей бывших полковых судов и судов обществ офицеров [см.: Там же, ф. 1235, оп. 105, д. 144, л. 281—284], бывших
директоров отделений обществ попечительства в тюрьмах, бывших служащих
речной полиции [см.: Там же, оп. 106, д. 235, л. 182—186], сборщиков утильсырья [см.: Там же, ф. 3316, оп. 16а, д. 421, л. 25; д. 416, л. 48], а также сторонников различных сект и языческих верований [см.: Там же, л. 147, 149, 250—289].
Представляется, что причиной появления запросов по столь мелочным поводам стало нежелание местных исполкомов и ведомств брать на себя ответственность за определение круга «классовых» врагов. Кроме того, эти запросы
свидетельствовали, что процесс централизации и унификации в избирательной
сфере проходил в желаемом направлении Всероссийской центральной избирательной комиссией.
Создание Центризбиркома в 1925 г. знаменовало собой новый этап в развитии советской электоральной системы, переход от стихийной организации выборных кампаний, отсутствия единых избирательных норм и процедур к их
унификации и централизации. В целом, Центризбирком, созданный в качестве
технического органа для текущего руководства выборами, сыграл позитивную
роль в становлении и развитии общероссийского избирательного законодательства, его единообразном толковании и применении в 1920-е гг. — на фоне
полного небрежения к закону со стороны местных партийных и советских работников.
Вместе с тем тенденции жесткой централизации государственного управления в Советской России, проявлявшиеся с конца 1920-х гг., в полной мере нашли отражение и в деятельности Всероссийской центральной избирательной
комиссии. Курс на выхолащивание демократического элемента в электоральной
системе, принятый высшими партийными органами в 1926 г., реализовывался
Центризбиркомом и способствовал становлению системы безальтернативных
выборов, органично вписавшихся в советскую политическую систему.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Горшков. Легкая промышленность Урала в условиях СНХ
137
Белоновский В. Н., Белоновский А. В. Представительство и выборы в России (теория,
история, практика). М., 1999. 382 с.
Кукушкин Ю. С. Сельские Советы и классовая борьба в деревне (1921—1936 гг.). М.,
1968. 294 с.
Лепешкин А. И. Советы — власть трудящихся (1917—1936 гг.). М., 1966. 575 с.
Логинов Д. Об информационной отчетности по избирательной кампании // Власть Советов. 1927. № 3. С. 2—3.
Лукинский В. За упрощение избирательной отчетности // Власть Советов. 1928. № 46.
С. 13—14.
Маргиналы в социуме. Маргиналы как социум. Сибирь (1920—1930-е гг.). Новосибирск, 2007. 454 с.
Очерки по истории выборов и избирательного права / ред. Ю. А. Веденеев. М., 2002. 692 с.
Саламатова М. С. Журнал «Власть Советов» — источник для изучения избирательных
кампаний 1920—1930-х гг. // Вестн. НГУ. 2011. Т. 10, вып. 10 : История. С. 52—58.
Свириновская С. Об избирательной отчетности // Власть Советов. 1928. № 38. С. 18—19.
Черемушкин А. О формах постоянного учета лишенных избирательных прав // Власть
Советов. 1926. № 34/35. С. 22—23.
Статья поступила в редакцию 08.06.2012 г.
УДК 67/68(470.5) + 351.711 + 338.24
С. В. Горшков
ВЛИЯНИЕ ТЕРРИТОРИАЛЬНО-ОТРАСЛЕВОЙ СИСТЕМЫ
УПРАВЛЕНИЯ НА ЛЕГКУЮ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ УРАЛА
(1957—1965)
Анализируется развитие легкой промышленности Урала в 1957—1965 гг. в условиях территориально-отраслевой системы управления. На основе архивных материалов исследуется процесс передачи предприятий местной промышленности и промысловой кооперации в ведение уральских совнархозов; отмечаются как положительные, так и негативные последствия данного решения. Рассматривается «особая» роль партийных органов в сложившейся системе управления предприятиями
легкой индустрии края.
К л ю ч е в ы е с л о в а: легкая промышленность; Урал; совнархозы; предприятия;
специализация; управление.
Общеизвестно, что существенным фактором развития и повышения эффективности производства выступает хозяйственный механизм, который может
или затормозить, или ускорить развитие производительных сил общества. Поэтому он нуждается в постоянном совершенствовании, особенно в главном составляющем его звене — системе управления. За всю историю существования
советского государства было предпринято несколько реальных попыток изменить систему управления промышленностью и приспособить ее к уровню и
характеру развития народного хозяйства страны. И одна из таких реформ приходится на период хрущевского десятилетия.
© Горшков С. В., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
138
ИСТОРИЯ
В 1957 г. в стране произошла замена одной модели управления, основанной
на отраслевом принципе, на другую, базировавшуюся на территориальном принципе руководства народным хозяйством. Министерства были ликвидированы.
Ведущим органом управления индустрией в стране стали С о в е т ы н а р о д н о г о х о з я й с т в а (СНХ), организуемые по территориально-отраслевому
принципу.
Сначала совнархозы в Уральском экономическом регионе были созданы во
всех уральских областях и автономных республиках, а позднее, после ноябрьского (1962 г.) Пленума ЦК КПСС, в регионе стало действовать три СНХ —
Западно-Уральский (Пермская обл., Удмуртская АССР), Средне-Уральский
(Свердловская, Тюменская обл.), Южно-Уральский (Курганская, Оренбургская,
Челябинская обл.).
До 1957 г. управление предприятиями легкой промышленности носило сложный и громоздкий характер. Предприятия были разбросаны по многим ведомствам. Часть предприятий находилась в ведении двух министерств — Министерства легкой промышленности и Министерства местной промышленности.
Другая часть предприятий входила в местную промышленность и напрямую
подчинялась местным Советам и их исполкомам всех уровней. Часть предприятий была подчинена органам управления промысловой кооперации.
Реформа управления народным хозяйством, которая проводилась руководством страны с конца 1950-х гг., способствовала упрощению системы управления предприятиями легкой индустрии и быстрому сосредоточению их в ведении совнархозов. К моменту ликвидации совнархозов (конец 1965 г.)
практически все предприятия отрасли находились в подчинении СНХ.
Разнообразный архивный материал позволяет утверждать, что передача
предприятий легкой промышленности региона в ведение СНХ протекала в несколько этапов.
Первый этап охватывает период с конца 1957 и до середины 1959 гг. и непосредственно связан с началом становления территориальной системы управления и передачей предприятий отрасли из ведения ликвидируемых министерств в состав местной и совнархозовской промышленности. Этот процесс
просматривается на многочисленных архивных материалах. Так, в феврале 1958 г.
в состав промышленности Пермского совнархоза были переданы 22 швейных
и обувных предприятия (в том числе два строящихся) с числом работающих
более 6 тыс. человек [см.: ПермГАНИ, ф. 105, оп. 25, д. 38, л. 29, 63].
Второй этап охватывает период со второй половины 1960-го и до конца 1961
г. и связан с ликвидаций в стране промысловой кооперации. Ее предприятия
были переданы в ведение местной промышленности. Именно тогда началась
новая волна передачи предприятий промышленности группы «Б», притом наиболее крупных, из ведения местной промышленности в состав промышленности
совнархозов. В августе 1960 г. был решен вопрос о передаче Курганскому совнархозу трех швейных, двух обувных и одного трикотажного предприятия с числом работающих более 3,5 тыс. человек и годовой производственной программой свыше 8 млн рублей. А всего в состав совнархоза было передано 36 предприятий, производящих предметы потребления [см.: ГАОПДКО, ф. 166, оп. 251,
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Горшков. Легкая промышленность Урала в условиях СНХ
139
д. 90, л. 4—8]. В этот же период в состав Пермского совнархоза вошли 10 артелей
промысловой кооперации [см.: ГАРФ, ф. 403, оп. 9, д. 702, л. 1, 12]. Аналогичный
процесс передачи предприятий происходил в других уральских совнархозах [ПермГАНИ, ф. 371, оп. 20, д. 863, л. 1; ЦДООСО, ф. 4, оп. 67, д. 147, л. 57—58;
ф. 1898, оп. 9, д. 216, л. 94; ЦДНИ УР, ф. 16, оп. 41, д. 2, л. 155, 245].
В исторической литературе на проблему ликвидации промысловой кооперации существует точка зрения, согласно которой ее ликвидация явилась закономерным этапом в развитии промкооперации, так как «многие ее предприятия по уровню технической оснащенности, квалификации кадров, объему производства» и т. д. доросли до государственной промышленности, что и привело
сначала к передаче части ее предприятий в состав государственной промышленности, а позднее к ее свертыванию. Также отмечается, что эта мера оказалась не вполне оправданной, так как потенциальные возможности промкооперации не были до конца использованы [см.: Рабочий класс…, с. 70].
Такая трактовка требует серьезной корректировки. На наш взгляд, решение
о ликвидации промысловой кооперации было напрямую связано с новым стратегическим курсом партии на развернутое строительство коммунистического
общества в нашей стране, провозглашенным с конца 1950-х гг. Существование
альтернативной формы собственности, какой была кооперативная, не вписывалось в коммунистическую доктрину правящей партии, тем более что производственный потенциал предприятий системы промкооперации был значительно
ниже не только совнархозовских предприятий, но даже промышленности местного подчинения, которая, в свою очередь, намного уступала по своему производственно-техническому потенциалу предприятиям СНХ.
Такой передачей предприятий местной и кооперативной промышленности
административный центр стремился к ее большей концентрации в рамках государственной собственности. В условиях директивной экономики и территориальной формы управления промышленностью такое целеполагание центральных
органов сыграло отчасти положительную роль. Во-первых, по мере концентрации, а затем слияния и комбинирования предприятий обслуживающих отраслей произошло сокращение численности административно-управленческого аппарата. Только за 1,5 года (с конца 1957 до середины 1960) Свердловский совнархоз в результате слияния, укрупнения и комбинирования сократил численность административно-управленческого аппарата предприятий на 10 тыс. человек с годовым фондом заработной платы свыше 10 млн руб. [см.: ЦДООСО, ф. 4,
оп. 60, д. 119, л. 203]. Следует, правда, отметить, что в условиях административно-командной экономики данный результат носил временный характер.
Во-вторых, передача совнархозам предприятий, производивших товары народного потребления, значительно улучшала их производственные и экономические условия функционирования. Центральные административные органы
при сложившейся системе строго централизованного снабжения отдавали приоритеты в материально-техническом обеспечении предприятий в первую очередь государственной промышленности, непосредственно подчиненной им.
Промысловая кооперация (до момента ликвидации) и местная промышленность находились в роли пасынков Центра. Эти предприятия в последнюю
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
140
ИСТОРИЯ
очередь снабжались материалами и ресурсами, на большинстве из них преобладал ручной труд, была низкая квалификация рабочих и ИТР и т.д. Многие
предприятия местной промышленности получали материальные ресурсы и
фонды только тогда, когда выпускаемая ими продукция предусматривалась
народнохозяйственным планом. И даже в последнем случае довольно часто
план давался предприятиям «необнатуренный». Так, ежегодно план для местной промышленности Свердловской области превышал реальные возможности
в среднем на 150 млн рублей. В результате 15 — 35 % предприятий ежегодно не
выполняли план ввиду отсутствия необходимых материалов и ресурсов [см.:
ЦДООСО, ф. 4, оп. 64, д. 206, л. 37—38; д. 205, л. 15—16].
В силу этих причин предприятия, перешедшие в подчинение совнархозов,
стали работать лучше, чем родственные предприятия других ведомств. В рамках того времени подобное переподчинение объективно носило положительный характер, ибо давало известный импульс экономическому росту бывших
предприятий промысловой кооперации и местной промышленности.
Следует также подчеркнуть, что потенциальные возможности промкооперации (низкая фондоемкость, небольшая численность, ориентация на потребительский спрос и т. д.) не были, да не и не могли быть в полной мере раскрыты
в существовавшей экономической системе, так как для этого необходимо было
развивать рыночные начала в экономике страны, что, в свою очередь, требовало кардинального реформирования всей советской системы.
Третий этап связан с разделением партийных, советских, общественных
органов по производственному принципу, дальнейшим укрупнением совнархозов, а также с правительственным решением передать в течение 1962—1963 гг.
все швейные предприятия в состав промышленности совнархозов. Для этого
этапа характерна массовая передача предприятий группы «Б» из подчинения
местным Советам в ведение СНХ. В начале 1963 г. состав Южно-Уральского
совнархоза пополнили 48 предприятий местной промышленности Курганской,
Оренбургской и Челябинской областей, восемь из которых представляли подотрасли легкой промышленности [см.: ГАРФ, ф. 403, оп. 1, д. 2770, л. 12—17,
151, 190]. Аналогичным образом шла передача предприятий местной промышленности в состав Западно-Уральского и Средне-Уральского СНХ [см.: ГАРФ,
ф. 403, оп. 1, д. 2768, л. 3, 52; ЦДНИУР, ф. 166, оп. 45, д. 185, л. З; ЦДООСО,
ф. 1898, оп. 12, д. 30, л. 160; ф. 2992, оп. 8, д. 38, л. 220; д. 39, л. 219].
Но формальный факт передачи предприятий, производящих товары народного потребления, в состав совнархозов не мог одномоментно и сразу решить
проблемы достижения ими уровня государственных предприятий. Хозяйственные органы искали пути и возможности облегчить такой переход. Поэтому они
сразу же поддержали почин, который возник в 1963 г. среди коллективов московских предприятий, по оказанию технической помощи предприятиям, переданным в совнархозы из состава местной промышленности. Эта инициатива
была поддержана снизу и стала внедряться в промышленность уральских совнархозов. Только в Свердловске за одиннадцатью предприятиями легкой промышленности, ранее бывшими в подчинении Советов, было закреплено такое
же количество крупных предприятий различных отраслей промышленности,
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Горшков. Легкая промышленность Урала в условиях СНХ
141
в том числе Свердловский камвольный комбинат, Свердловская фабрика «Уралобувь», два оборонных предприятия и ряд других [см.: ЦДООСО, ф. 161, оп.
36, д. 10, л. 139—140, 149—150]. В Оренбургской области более 40 передовых
предприятий взяли шефство над предприятиями, ранее входившими в местную промышленность [см.: ЦДНИОО, ф. 7518, оп. 1, д. 149, л. 147].
Реформа управления 1957 г. и ликвидация промысловой кооперации потребовали изменения системы органов управления местной промышленности.
Передача большого количества предприятий неизмеримо увеличила объем работы местных Советов и их исполкомов. Стало труднее управлять множеством
предприятий различных отраслей промышленности. Все это вызвало необходимость реорганизовать аппарат управления местной промышленности по отраслевому принципу. Вместо управления местной промышленности при исполкомах областных Советов, которое руководило предприятиями всех подчиненных отраслей промышленности местного значения, в составе исполкомов
были созданы управления по отдельным отраслям промышленности, в том
числе по легкой и местной, куда вошли отдельные предприятия различных
подотраслей легкой индустрии.
Не была подвергнута перестройке лишь система органов управления местной промышленности районного и городского подчинения. Здесь в рассматриваемый период сохранялись прежние единые органы — отделы местной промышленности исполкомов районных и городских Советов депутатов.
По мере передачи в ведение совнархозов предприятий местного подчинения и
потребительской кооперации при уральских СНХ стали создаваться отраслевые
управления, которые занимались исключительно развитием предприятий промышленности группы «Б». В 1960 г. в Пермском совнархозе было создано Управление легкой промышленности [см.: ГАРФ, ф. 403, оп. 9, д. 702, л. 12]. Аналогичная структура управления была создана в Оренбургском СНХ [см.: ЦДНИОО,
ф. 7518, оп. 1, д. 117, л. 1—10]. В Курганском совнархозе после передачи значительного количества предприятий местной и кооперативной промышленности
было создано Упраление легкой и пищевой промышленности с объемом валовой
продукции свыше 20 млн рублей [см.: ГАОПДКО, ф. 166, оп. 251, д. 90, л. 4].
В начале семилетки органами управления предприятиями легкой промышленности были: Управление легкой промышленности при СНХ, Управление
легкой промышленности при областном Совете, Управление местной промышленности при областном Совете, Промсовет потребительской кооперации.
Развивавшиеся процессы, связанные с концентрацией, комбинированием и
специализацией предприятий легкой промышленности, привели к дальнейшему совершенствованию органов управления отраслью.
При укрупненных СНХ создавались управления, которые занимались руководством уже отдельными подотраслями легкой индустрии региона. Так,
в Средне-Уральском совнархозе из Управления легкой промышленности было
выделено УПравление швейно-трикотажной промышленности [см.: ГАРФ, ф. 403,
оп. 1, д. 2768, л. 3, 52; ЦДООСО, ф. 4, оп. 67, д. 147, л. 10—11], а в ЮжноУральском совнархозе — Управление кожевенно-обувной промышленности [см.:
ГАОПДКО, ф. 166, оп. 285, д. 369, л. 65].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
142
ИСТОРИЯ
Одновременно с концентрацией легкой промышленности в руках одного
ведомства происходили процессы, связанные с укрупнением, слиянием и комбинированием предприятий. В начале 1960-х гг. повсеместно в промышленности страны стали возникать производственные объединения (фирмы). Они
представляли собой группы мелких предприятий, присоединенных к более крупному. Важно подчеркнуть, что первая фирма в народном хозяйстве страны
была создана в 1962 г. во Львове именно в легкой промышленности. И это не
было случайным явлением. Наличие огромного количества мелких предприятий, быстрый процесс их концентрации и стремление руководства совнархозов
улучшить производственные и экономические показатели работы предприятий
легкой индустрии — все это способствовало укрупнению, слиянию и комбинированию производства. Уже к середине 1963 г. в легкой промышленности СССР
насчитывалось более 100 производственных объединений и фирм [см.: РГАЭ,
ф. 198, оп. 1, д. 18, л. 92—93]. После проведения Всесоюзного совещания в г. Львове 12—14 июня 1963 г., созванного по инициативе Государственного комитета
по легкой промышленности совместно с Львовским совнархозом с целью обмена опытом дальнейшего распространения этой формы кооперирования и концентрации производства, количество вновь образующихся производственных
объединений резко возросло. В 1965 г. в отрасли уже было создано 1200 таких
объединений [Рабочий класс СССР…, с. 43].
Важно подчеркнуть, что если на Урале в конце 1950-х — начале 1960-х гг.
процесс концентрации производства в легкой промышленности проходил в форме слияния и укрупнения предприятий, то в начале 1960-х гг. — уже путем
комбинирования и создания объединений.
Первые на Урале производственные объединения (фирмы) были созданы
в обувной промышленности. В феврале 1962 г. на базе объединения обувной,
шорно-седельной фабрик и кожзавода был создан Оренбургский кожевенно-обувной комбинат, который, в свою очередь, в январе 1963 г., присоединив к себе еще
три обувных предприятия, по решению Южно-Уральского совнархоза был преобразован в Оренбургское кожевенно-обувное производственное объединение
«Урал». Все его предприятия, хотя и располагались в разных районах города,
находились в пределах г. Оренбурга [см.: ЦДНИОО, ф. 371, оп. 20, д. 1861а,
л. 45; оп. 34, д. 49, л. 102]. Проведенная реорганизация позволила объединению
резко повысить коэффициент использования мощностей, доведя его до 93 % вместо
83 % в среднем по отрасли, и заменить на более современное около 30 % морально и физически устаревшего оборудования [см.: Там же, оп. 34, д. 49, л. 102].
Позднее в области были созданы Оренбургская швейная фирма и производственное объединение трикотажных фабрик [Там же, оп. 3, д. 15, л. 130].
Аналогичным образом в Свердловской области было создано производственное объединение «Уралобувь». В конце 1962 г. на базе пяти предприятий была
образована обувная фирма «Уралобувь», а в феврале 1964 г., присоединив
Нижнесергинскую, Каменск-Уральскую обувные фабрики, Нижнетагильскую
обувную мастерскую и Свердловское обувное ателье, она была преобразована
в производственное объединение «Уралобувь». В результате реконструкции,
расширения производственных площадей и совершенствования организации
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Горшков. Легкая промышленность Урала в условиях СНХ
143
управления производством ранее самостоятельные предприятия из планово-убыточных превратились в рентабельные филиалы объединения [см.: ЦДООСО,
ф. 161, оп. 35, д. 10, л. 247—254; ф. 1898, оп. 12, д. 57, л. 19—20]. Одновременно
было создано и Свердловское кожевенно-галантерейное объединение «Звезда»
[см.: Там же, л. 247—254; ф. 1898, оп. 12, д. 57, л. 19—20].
В Пермской области из шести объединений (фирм), созданных к концу
семилетки, на долю легкой промышленности приходилось два — швейное производственное объединение «Пермодежда», созданное на базе восьми швейных
предприятий, и Пермское трикотажное объединение, образованное в конце 1965 г.
на базе трех предприятий [см.: ПермГАНИ, ф. 105, оп. 286, д. 54, л. 1].
В остальных уральских областях процесс образования производственных
объединений в легкой промышленности шел замедленными темпами и завершился в последующий период.
Следует заметить, что зачастую данный процесс носил формальный характер. Несмотря на улучшение количественных показателей работы предприятий, качественные показатели не улучшались, а во многих случаях даже ухудшались. Это явление можно проиллюстрировать на примере работы ряда производственных объединений. Так, коллектив Свердловского производственного объединения «Уралобувь» досрочно в апреле 1965 г. выполнил семилетний
план по объему производства. Только в 1965 г. сверх плана объединение изготовило 82 тыс. пар обуви. Но одновременно качественные показатели работы
предприятия из года в год ухудшались. Например, выпуск обуви на одного
работающего сократился с 1621 пары обуви в 1959 г. до 1288 пар обуви в 1964 г.,
а выпуск продукции на 1 тыс. руб. основных фондов за 1961—1964 гг. упал на
24,6 %. При этом объединение постоянно работало рентабельно [см.: ЦДООСО, ф. 2060, оп. 4, д. 42, л. 73; д. 60, л. 23—24]. На Кунгурском кожевеннообувном комбинате производительность труда на 1 работающего упала в 1965 г.
по сравнению с 1962 г. на 13,4 % [ПермГАНИ, ф. 957, оп 1, д. 177, л. 18].
Эта тенденция была характерна в целом для всей легкой промышленности
СССР. Несмотря на значительную долю производственных объединений в отрасли к концу рассматриваемого периода производительность труда в легкой
индустрии страны за 1960—1965 гг. возросла только на 103 %, а фондоотдача
составила 76,4 %. Это самые низкие показатели из всех отраслей промышленности: за этот период в других отраслях промышленности производительность
труда увеличилась от 121% до 142 %, а фондоотдача составила от 82,6 до 103,2 %
[Народное хозяйство…, с. 160—161].
В целом, оценивая процесс создания производственных объединений в легкой промышленности Урала в рассматриваемые годы, мы можем констатировать, что они приблизили органы управления непосредственно к производству,
способствовали началу специализации не только отдельных предприятий и
производств, но и отдельных областей на определенных видах продукции: Свердловской — на производстве шерстяных и льняных тканей, обуви и верхнего
трикотажа; Челябинской — на выпуске хлопчатобумажных тканей и обуви;
Пермской — на производстве шелковых тканей, чулочно-носочных изделий,
бельевого трикотажа и т. д. Однако механическое соединение родственных
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
144
ИСТОРИЯ
предприятий, которые часто находились друг от друга на значительном расстоянии, не смогло дать сколько-нибудь существенного эффекта в росте качественных показателей развития, таких как производительность труда, фондоотдача, себестоимость и пр. Таким образом, создание производственных объединений в легкой промышленности Урала в рассматриваемые годы шло в рамках экстенсивного пути развития всего народного хозяйства страны.
На наш взгляд, переход от отраслевой формы управления к территориальной ограничился исключительно перестройкой организационной структуры
административной модели управления. Осталась прежней методология хозяйствования и тип управленческой культуры. Ситуация осложнялась тем, что
в СНХ пришел работать кадровый состав, ранее трудившийся в структурах
отраслевых министерств, который принес с собой прежнюю организацию труда, стиль работы и стереотипы поведения. Так, за 1957 г. аппарат Свердловского совнархоза отправил на места более 170 тыс. единиц различной корреспонденции, при этом получил 138 тыс. писем, записок, заявок и т. д., а за первые
6 месяцев 1958 г. СНХ издал более одной тысячи постановлений и распоряжений. При этом за три месяца функциональными отделами и управлениями
СНХ было израсходовано 6 бумаги [см.: Урал. рабочий, 1958, 2 февр., 28 авг.].
В последующий период функционирования совнархозов в стиле работы аппарата мало что изменилось. За 1963 г. Средне-Уральский совнархоз направил
в центральные органы и на места более 150 тыс. видов корреспонденции, а за
январь — февраль 1964 г. — более 20 тыс. документов, и поток их постоянно
нарастал [см.: ЦДООСО, ф. 376, оп. 2, д. 85, л. 37]. Свердловский обком КПСС
в первой половине 1964 г. проверил бюджет времени руководящих работников
совнархоза. Люди работали по 11—12 часов в сутки, однако 60 % рабочего
времени тратили на бесконечные заседания [Там же, д. 11, л. 189]. Не был
исключением и аппарат Управления легкой промышленности уральских СНХ.
Отсутствие саморегулирующейся экономической системы приводило к усилению субъективного начала, ставшего главным фактором воздействия на экономику страны. В условиях, когда хозяйственная деятельность, построенная
в соответствии с законами и принципами административно-командной системы, уничтожала саму возможность создания отлаженного, действенного механизма управления народным хозяйством на экономических основах, партийные органы, обладавшие реальным авторитетом, силой и властью, стали полностью определять процессы функционирования промышленных предприятий
и учреждений. Происходило усиление «партийного руководства» промышленностью. Ни одно из направлений жизнедеятельности производственных коллективов промышленных предприятий не выпадало из сферы внимания партийных организаций и органов.
Эта тенденция нашла свое отражение, в частности, в создании соответствующей организационной структуры партийных органов по руководству предприятиями легкой промышленности Урала. Показать это можно на примере
Свердловского обкома КПСС.
В начале рассматриваемого периода в отделе промышленности Свердловского обкома КПСС существовала должность и н с т р у к т о р а, который специ-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С. В. Горшков. Легкая промышленность Урала в условиях СНХ
145
ально занимался вопросами работы партийных организаций предприятий легкой, местной промышленности и производства товаров народного потребления
[см.: ЦДООСО, ф. 4, оп. 65, д. 29, л. 6]. В январе 1963 г. создается отдел
машиностроительной и легкой промышленности [Там же, ф. 376, оп. 1, д. 5,
л. 3], а в декабре 1964 г. — отдел легкой, пищевой промышленности и торговли,
т. е. отраслевой отдел, который осуществлял непосредственное руководство отраслями промышленности группы «Б». Аналогичные отраслевые отделы появились в партийных органах ряда уральских областей [см.: ЦДООСО, ф. 376,
оп. 2, д. 72, л. 12; ЦДНИОО, ф. 371, оп. 33, д. 189, л. 86].
Была изменена и организационная структура центральных партийных органов. По решению ноябрьского (1962 г.) Пленума ЦК КПСС было создано
Бюро ЦК КПСС по химической и легкой промышленности, председателем
которого стал секретарь ЦК КПСС П.Н. Демичев [см.: ЦДООСО, ф. 2992, оп.
8, д. 18, л. 217]. Интересно отметить, что создание и совершенствование организационных структур партийных органов, непосредственно занимавшихся руководством легкой промышленностью, шло синхронно и параллельно с созданием аналогичных структур в хозяйственном и советском аппаратах. Этот факт
еще раз доказывает мнение, что партийные органы, создавая дублирующие органы управления, занимались непосредственным вмешательством в повседневную деятельность предприятий, часто подменяя при этом хозяйственные и государственные органы управления, выполняя своего рода «компенсирующую»
роль ввиду отсутствия действенного и отлаженного механизма управления в условиях административно-командной системы.
Важное место в деятельности партийных органов по управлению отраслями промышленности занимало направление, связанное с увеличением партийных организаций и численности коммунистов на подконтрольных им предприятиях. Изучение партийных документов в рассматриваемые годы показало неразрывную связь между попытками партийных органов как-то поправить дела
на предприятиях промышленности группы «Б» и стремлением увеличить прослойку коммунистов прежде всего среди рабочих (табл.).
Партийная прослойка в легкой промышленности Урала в 1959—1966 гг.
(на 1 января)*
Показатели
Количество занятых в отрасли
Количество членов партии и кандидатов в члены партии
В том числе рабочих-коммунистов
1959
1966
150796
199160
4188
8556
1836
4427
Удельный вес рабочих-коммунистов к общей численности
коммунистов, %
43,8
51,7
Удельный вес коммунистов к общему количеству занятых
в отрасли, %
2,78
4,30
* Источник: [ЦДООСО, ф. 2992, оп. 8, д. 78, л. 76—82].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
146
ИСТОРИЯ
Анализ таблицы показывает, что общее количество занятых в отрасли увеличилось за годы семилетки на 32,1%, тогда как численность коммунистов
увеличилась более чем в 2 раза, при этом численность членов партии среди
рабочих, прежде всего рабочих основных профессий, росла еще быстрее. Если
на начало 1959 г. удельный вес рабочих среди коммунистов составлял 43,8 %,
то к концу рассматриваемого периода — уже 51,7 %. Важно отметить и тот
факт, что прирост коммунистов в отрасли (204,3 %) был значительно выше,
чем по промышленности Урала в целом (156,9 %).
На наш взгляд, это явление можно объяснить сложной ситуацией, которая
сложилась на Урале в рассматриваемый период, когда в условиях дальнейшего
углубления диспропорции между отраслями тяжелой промышленности и отраслями, которые обслуживали нужды людей непосредственно в регионе, могла возникнуть социальная напряженность вследствие недостаточного снабжения региона товарами народного потребления, ухудшающейся демографической
ситуации, тяжелой экологической обстановки и т. д. Это вынуждало уральские
партийные организации брать под свой «особый контроль» развитие отраслей
группы «Б», при этом используя традиционные методы руководства социально-политическими и экономическими процессами, протекавшими в регионе.
ГАОПДКО. Ф. 166.
ГАРФ. Ф. 403.
Народное хозяйство СССР в 1970 г. М., 1971. С. 160—161.
ПермГАНИ. Ф. 105; Ф. 371; Ф. 957.
Рабочий класс СССР в годы упрочения и развития советского общества, 1945—1960 гг.
Т. 4. М., 1987.
Рабочий класс СССР на новом этапе развития социалистического общества, 1961—
1970 гг. Т. 5. М., 1988.
РГАЭ. Ф. 198.
Уральский рабочий. 1958. 2 февр., 28 авг.
ЦДНИОО. Ф. 371; Ф. 7518.
ЦДНИУР. Ф. 16; Ф. 166.
ЦДООСО. Ф. 4; Ф. 161; Ф. 376; Ф. 1898; Ф. 2992.
Статья поступила в редакцию 05.07.2012 г.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ФИЛОЛОГИЯ
УДК 811.111-22 + 811.111’282.4
Е. В. Ларцева
АМЕРИКАНСКИЙ ВАРИАНТ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА
И ЕГО ВЛИЯНИЕ НА БРИТАНСКИЙ
В ДИСКУССИЯХ ЗАРУБЕЖНЫХ ЛИНГВИСТОВ
Анализируются зарубежные лингвистические дискуссии об американском варианте английского языка и его влиянии на британский в синхроническом и диахроническом аспектах. Рассматривается система стереотипов, сформированных колониальной ситуацией и доминирующих до сих пор. Материалом исследования служат
научные дискуссии, высказывания писателей, полемика в СМИ, комментарии пользователей сети Интернет. Анализ показывает, что языковая рефлексия является важным компонентом национального и культурного самосознания англичан.
К л ю ч е в ы е с л о в а: американизация; британский английский; американский английский; стереотип; языковая рефлексия.
В современной реальности процесс американизации находится под перекрестным вниманием сразу нескольких дисциплин, включая культурологию,
экономику, политологию, социологию. Лингвистика занимает в этом ряду особое место. В настоящее время в лингвистическом научном дискурсе развиваются новые направления в исследовании национальных вариантов английского
языка в связи с доминирующим положением его американской разновидности.
Как отмечает М. Гёрлах, наряду с изучением и систематизацией особенностей
языковых вариантов одним из наиболее активно развивающихся направлений
англистики последних десятилетий является изучение влияния американского
английского языка на другие языки и варианты [Gцrlach, р. 1], в частности на
британский вариант английского языка. На это указывает возрастающее количество зарубежных публикаций: J. Algeo (1999), E. A. Anchimbe (2006), B. Bryson
(1998), D. Crystal (1975; 1997; 2001), D. Graddol (1997), O. Hargraves (2003),
Ch. Mair (2006), O. Mutt (1979), A. W. Read (2005), в которых происходит
© Ларцева Е. В., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
148
ФИЛОЛОГИЯ
осмысление тенденций, наблюдаемых в британском английском языке. Неудивительно, что в контексте интенсивных языковых и общественных процессов
обостряется языковая рефлексия носителей языка, которая выражается в особом, оценочном, взгляде на изменения, происходящие в языке. Следует признать, что вопрос языкового влияния США вызывает широкую полемику не
только среди лингвистов. Особенно интенсивно эта тематика обсуждается в прессе и сети Интернет.
Важно отметить, что дискуссии о влиянии американского варианта английского языка — явление далеко не новое. Развитие английского языка в Америке всегда сопровождалось рефлексией англичан, о чем свидетельствует большое количество и популярность заметок, наблюдений, сделанных еще в XVII—
XIX вв. английскими путешественниками в Америке. Зачастую такие записи
носили негативный характер, что было связано с проникновением американизмов и беспокойством англичан относительно чистоты родного языка. Начиная
со второй половины XX в. количество американских заимствований в британском варианте английского языка (и других европейских языках) резко возросло, в связи с чем обострился и интерес к данной проблеме. Как отмечает
Д. Кристал в статье «Американский английский в Европе», «влияние американского английского на европейские языки — это сложный феномен, который
вряд ли может быть изучен в отрыве от широкого контекста культурных, национальных и политических факторов» [Crystal, 1975, р. 68]1.
В свете вышесказанного представляется актуальным рассмотреть в данной
статье не только синхронный срез существования лингвистических дискуссий
по поводу влияния американского варианта английского языка на британский
вариант, но и д и а х р о н и ч е с к и й а с п е к т проникновения американских
заимствований в британский английский и эволюции взглядов британцев на
данный феномен.
Рассматривая данную проблему в историческом развитии, американский
лексикограф О. Харгрейвз обнаруживает ряд важных закономерностей, позволяющих выявить глубокие основания существующей в настоящее время полемики вокруг языкового влияния США. Ученый указывает на то, что сегодняшние взгляды британцев на английский язык в Америке и взгляды американцев
на английский язык в Великобритании представляют собой стереотипные модели восприятия, сформировавшиеся еще четыре века назад и сохранившиеся
до сих пор. Ведущая позиция британцев в этой полемике изначально отражала
идею превосходства собственной нации и, как следствие этого превосходства,
представление британского языкового варианта в качестве правильного, образцового [см.: Hargraves]. Между тем английский язык в Америке приобрел в сознании британцев устойчивую отрицательную коннотацию как язык отклоняющийся, неправильный, варварский, оказывающий дурное влияние на британский вариант языка, содержащий, по мнению шотландского священника Джона
Уизерспуна, «грамматические ошибки, неуместные и вульгарные выражения,
1
Здесь и далее перевод автора статьи, в дальнейшем английский вариант дается в сносках.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Е. В. Ларцева. Американский английский и его влияние на британский
149
которые вряд ли можно было бы услышать в речи британца того же социального положения» [цит. по: Mencken, р. 47]2. Данный стереотип был важной
составляющей имперского менталитета: «Английский менталитет веками формировался как менталитет господствующей нации… Английскость формировалась и формулировалась через оппозицию “свое — чужое”, и “чужим” чаще
всего и ярче всего выступал мир колоний» [Сидорова, с. 93]. К анализу данной
оппозиции обращается и Е. В. Зброжек в статье «Викторианство в контексте
культуры повседневности»: «…жители Британских островов исторически тяготели к двум стереотипным представлениям: в иностранцах они привыкли видеть либо соперников, т. е. противников, которых надо победить или перехитрить, либо дикарей, которых надлежало усмирить и приобщить к цивилизации,
т. е. сделать подданными британской короны… Собственную культуру и образ
жизни они воспринимали как “цивилизованность”, а потому любое отклонение
от собственного образа жизни означало для них сдвиг от цивилизации к варварству» [Зброжек, с. 36]. О подобной установке говорит и Д. К. Стивенсон,
подчеркивая, что она возникла еще в первый период развития американской
культуры (от колониальных времен до Гражданской войны): «В Европе укоренилось определенное отрицательное мнение о культуре США. Оно отражало
элитарную, или аристократическую, позицию и заключалось в том, что республиканская Америка — это новая демократия для простолюдинов и что “толпа
перемешавшихся рас” не может быть благоприятной средой для всего изящного. Цивилизацию всегда развивала и сохраняла правящая элита, возвышение
же простого человека могло означать лишь упадок в искусстве и культуре»
[Стивенсон].
Позицию же американцев в этом диалоге О. Харгрейвз характеризует как
защитную реакцию на обвинения британцев, стремление к независимости, провозглашение свободы, самостоятельности языка, развивающегося по своим законам. Наиболее ярким выражением данной точки зрения стала позиция американского лексикографа Н. Вебстера, составителя «Американского словаря
английского языка», который в 1789 г. писал: «Великобритания, чьими детьми
мы являемся и на чьем языке говорим, не должна более служить образцом, так
как вкус ее писателей уже испорчен, а состояние языка находится в упадке»
[Webster, р. 20]3.
Вместе с тем, как отмечает Харгрейвз, несмотря на то, что указанные позиции превалировали на протяжении всей истории взаимодействия вариантов английского языка, в определенные периоды происходило смещение акцентов и
появление моделей, отклоняющихся от сложившихся стереотипов, прямо противоположных традиционным установкам. В Британии такой отклоняющееся моделью стало признание превосходства английского языка в Америке. Так, английский путешественник Николас Кресвелл отмечал в 1777 г.: «Хотя жители
2
«I have heard in this country… errors in grammar, improprieties and vulgarisms which hardly any
person of the same class in point of rank and literature would have fallen into in Great Britian».
3
«Great Britain, whose children we are, and whose language we speak, should no longer be our
standard; for the taste of her writers is already corrupted, and her language on the decline».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
150
ФИЛОЛОГИЯ
Америки относятся к разным национальностям и говорят на разных языках,
примечательно, что в целом они используют более совершенный английский
язык, чем англичане» [цит. по: Hargraves]4. Подобная точка зрения была поддержана двумя веками позднее британской писательницей Вирджинией Вулф, которая в 1925 г. заявила о том, что американский вариант английского языка
является более живым, образным и динамичным, тогда как английский язык
в Великобритании утратил способность обновляться, в результате чего британские писатели вынуждены прибегать к американизмам, чтобы обогатить язык
своих произведений [цит. по: Ibid.]. Таким образом, писательница признает положительное влияние американского варианта английского языка на британский вариант с точки зрения обогащения языка литературы.
В Америке же такой отклоняющейся моделью восприятия стало рассмотрение британского английского языка в качестве более совершенного варианта.
Решающую роль здесь сыграла аргументация, согласно которой английский
язык первых поселенцев представлял собой образец чистоты и правильности,
однако позднее решительно отдалился от британского варианта английского
языка. При этом данная точка зрения высказывается чаще всего в академической среде.
Вышесказанное позволяет констатировать, что взаимодействие британского и американского вариантов, продолжающееся на протяжении четырех веков,
выходит далеко за рамки лингвистического описания, тесно смыкаясь с политическими, культурными и социальными факторами, а также во многом строится на устойчивых стереотипах. При этом речевая рефлексия носителей языка выступает «как часть культурного и компонент национального самосознания» [Вепрева, с. 8].
Анализ данного взаимодействия вариантов позволяет представить специфику восприятия американского варианта и его влияния на языковую ситуацию Великобритании в виде цепи сменяющих друг друга доминирующих стереотипов и отклоняющихся моделей. Американский этимолог и лексикограф
Аллен Уокер Рид указывает на то, что история развития английского языка
в Америке подразделяется на четыре периода, каждый из которых имеет свои
особенности не только с точки зрения формирования специфически американской лексики, но и с позиций семантики американизмов, проникающих в речь
британцев, интенсивности и источников заимствования, а также, что немаловажно, определенного отношения британцев к английскому языку в Америке.
Первый этап (1607 — 1812) хронологически охватывает два века с момента
основания первых английских поселений в Северной Америке до начала Англо-американской войны 1812 г. [см.: Read, р. 117]. В рамках классификации,
предложенной в отечественной лингвистической науке А. Д. Швейцером, период начала XVII — конца XVIII в. характеризуется «формированием американских диалектов английского языка» [Швейцер, с. 13]. На данном этапе сло-
4
«Though the inhabitants of this country are composed of different languages, yet it is very remarkable
that they in general speak better English than the English do».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Е. В. Ларцева. Американский английский и его влияние на британский
151
варный состав английского языка в Америке пополняется главным образом за
счет заимствований из других языков, в частности языков индейских племен
Северной Америки. В основном это были названия флоры и фауны американского континента. Как отмечает Рид, уже на самом раннем этапе существования английского языка в Америке отдельные названия американской флоры
и фауны (cacao, potato, tobacco, tomato) проникали в лексику британского английского языка вместе с соответствующими реалиями, а также заимствовались
из многочисленных заметок о путешествиях по Новому Свету, которые пользовались большим читательским спросом среди европейцев. Примечательно, что
в целом данный период характеризуется повышенным интересом британцев к
американским реалиям и лексике. Так, например, дикий рис, являвшийся важным пищевым продуктом индейских племен, в частности, индейцев племен
тускарора, и потому именуемый «индейским» (Indian rice) или «тускарорским»
(Tuscarora rice), был впервые завезен в Англию в 1714 г. и стал чрезвычайно
популярен там в качестве косметического средства, обладающего прекрасными
отбеливающими и очищающими свойствами [см.: Read, р. 117].
Вместе с тем уже в этот период с британской стороны возникает осмысление английского языка в Америке и возрастает критическое отношение к нему. Как отмечает Б. Брайсон, впервые критическое замечание в адрес английского языка в Америке было зафиксировано в 1735 г., когда английский
путешественник Фрэнсис Мур, описывая молодой город Саванну, стоящий
на холме на берегу реки, отметил, что такой берег «они на своем варварском
английском называют словом bluff» [цит. по: Bryson, р. 104]5. Данное замечание, по выражению американского лингвиста Г. Л. Менкена, «задало критический тон английских комментариев, который сохраняется до сих пор» [цит.
по: Ibid.]. Подобные умонастроения находят отражение и в более поздних
оценках английского языка в Америке. Так, Самюэль Джонсон обвинил авторов одной из американских книг по географии в неуместном использовании
таких слов, как creek, gap, branch, spur [см.: Ibid., р. 105]. Один из британских
критиков того времени негодовал по поводу включения в словарь Н. Вебстера американизма lengthy: «Куда мы идем? Если это слово включено в словарь, то в следующем издании словаря закрепится и слово strengthy» [цит. по:
Ibid.]6. Английский путешественник и писатель Бэзил Холл указывал на излишнюю склонность американцев создавать неологизмы, аргументируя свою
точку зрения тем, что в английском языке и так достаточное количество слов
[см.: Smith, р. 252]. В результате уже к началу XIX в., как указывает Брайсон,
американский континент «буквально наполнился британскими путешественниками, подробно описывающими странные и не отвечающие нормам американские речевые образцы, оценивая их с позиций своего превосходства»
[Bryson, р. 105].
5
«It stands upon the flat of a hill, the bank of the river (which they in barbarous English call a bluff)
is steep».
6
«What are we coming to? If the word is permitted to stand, the next edition will authorize the word
“strengthy”».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
152
ФИЛОЛОГИЯ
Второй этап, хронология которого обозначена А. У. Ридом с 1814 по 1851 г.,
характеризуется значительным увеличением количества американских заимствований в английском языке Великобритании, особенно в 30-е гг., что было
обусловлено активизацией трансатлантических путешествий благодаря появлению пароходов, курсировавших между Америкой и Англией. Кульминационной точкой взаимодействия британского и американского английского языка
на данном этапе стала Всемирная выставка, организованная в 1851 г. в Хрустальном дворце в Лондоне, на которую было приглашено большое количество
американцев [см.: Read, р. 119].
C точки зрения восприятия британцами английского языка в Америке данный период демонстрирует прямо противоположные оценки. С одной стороны,
обнаруживается немалое количество комментариев негативного характера. Так,
например, английский поэт, критик и философ Самюэль Колридж указывал
в 1822 г. на то, что «американцы, укравшие язык у англичан, представляют
собой любопытный феномен народа без собственного языка» [цит. по: Ibid.]7.
Анализируя отношение британцев к английскому языку в Америке, Брайсон
отмечает, что «всегда существовала убежденность британцев в том, что американцы не должны отступать от британской нормы» [Bryson, р. 106]. Репрезентативной в этом отношении является книга Фрэнсис Троллоп «Домашний быт
американцев» (1832), которую она написала по возвращении из Америки.
Высмеивая нравы жителей Америки, Э. Троллоп также подчеркивает, что за
время ее пребывания там она крайне редко слышала правильно произнесенное
предложение [см.: Ibid.]. На значительный рост американизмов в британском
английском языке в этот период указывает цитата из переписки англичанина
Джона Кениона и американца Эдварда Эверетта: «Учитывая то, сколько американизмов Вы услышите на каждом шагу, у нас Вы будете чувствовать себя
как дома» [цит. по: Read, р. 119]8.
C другой стороны, широкая публика в этот период проявляет большой
интерес ко всему американскому: «Новые колониальные завоевания приводят
европейцев в невиданные ранее страны и территории, дают возможность увидеть экзотические пейзажи, познакомиться с другими культурами» [Сидорова,
с. 52]. Британцы относятся с энтузиазмом и любопытством к американской
флоре и фауне. Так, Леди Каслрей писала американскому министру Ричарду
Рашу в 1819 г. о том, что очень хотела бы иметь у себя колибри, однако сомневается, сможет ли птица жить в Англии [см.: Rush, с. 185—186]. С неменьшим
интересом были восприняты американские напитки (hominy, antifogmatic, gumtickler, phlegm-cutter, gall-breaker), игры (bowling alley, ten-pins). Как указывает
А. Д. Швейцер, наряду с этим отмечается и раcпространение в Англии американизмов общего, нетерминологического характера (belittle, lengthy, antagonize,
to progress, reception, rout) [см.: Швейцер, с. 42].
7
«Americans presented the extraordinary phenomenon of a people without a language. That they had
mistaken the English language for baggage … and had stolen it» .
8
«When I consider how many Americanisms will meet you at every corner, I cannot but believe that
you will find yourself quite at home with us».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Е. В. Ларцева. Американский английский и его влияние на британский
153
Одним из основных источников проникновения американизмов в этот период была литература. С одной стороны, нельзя не отметить популярность
американских писателей в Англии, к примеру Джеймса Фенимора Купера. С другой стороны, распространению американизмов во многом способствовали и
британские писатели, использовавшие американскую лексику. Так, например,
Вальтер Скотт еще в 1822 г. использовал американский по происхождению
глагол to chink (заделывать щели). «Американские заметки» Чарльза Диккенса
(1843) способствовали закреплению таких американизмов, как talented, lengthy,
reliable, influential [см.: Bryson, р. 107]. Еще одним источником пополнения
британской лексики американизмами стал театр. Рид пишет о том, что в Лондоне XIX в. были популярны постановки, изображавшие американцев, например «Рип Ван Винкль» и «Хижина дяди Тома» [Read, р. 123].
Третий этап истории развития английского языка в Америке обозначен
Ридом временными рамками 1851—1900 гг. На данном этапе продолжается
активное пополнение лексики британского английского языка американизмами. В частности, становятся популярны американские блюда (buckwhaet cakes,
green corn, succotash), напитки (eye-opener, appetizer, settler, digester, smash, cocktail,
cobbler, breast-warmer, blizzard) [Ibid., р. 126]. В этот период сохраняется ситуация амбивалентности, сосуществования двух разновекторных тенденций восприятия американского английского языка. Американский политический деятель Уильям Сьюард после нескольких поездок в Англию замечал в своей
автобиографии 1872 г., что англичане обеспокоены значительным влиянием
Америки [Seward, р. 111]. Американский ученый и писатель Чарльз Астор Бристед отмечал склонность англичан приписывать любые языковые отклонения
влиянию американского английского языка [см.: Bristed, р. 58]. Любопытна
в этом отношении и история проникновения в британский английский язык
слова telegram, заменившего британское выражение telegraphic dispatch. В 1857 г.
в газету «Таймс» пришло письмо, выражающее неприятие данного американизма: «Я категорически против такого варваризма, как telegram» [цит. по:
Read, р. 125]9. Существовала и прямо противоположная точка зрения: «Новые
традиции требуют новых слов: один из глаголов, заимствованных за последние
четыре года у американцев, — это глагол to interview. Вряд ли другое слово
может лучше выразить дух нашего времени, желание услышать что-то новое»
[Kington-Oliphant, р. 332]10.
Наконец, четвертый этап, выделяемый Ридом, охватывает период с 1900 г. до
наших дней. Симптоматичной, по нашему мнению, становится публикация в 1901 г.
книги под названием «Американизация всего мира» английского писателя Уильяма Стеда. Американский ученый Ричард Пеллз указывает, что «в этом названии
нашли свое отражение различные аспекты опасений — возможность исчезновения
национальных языков и традиций, а также утраты отдельными странами своего
«I protest against such a barbarism as “telegram”».
«New habits stand in need of new words: one verb, that has come to us within the last four years from
the American mind, is “to interview”. Nothing can better express the spirit of our age, ever craving to hear
something new».
9
10
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
154
ФИЛОЛОГИЯ
самобытного культурного самосознания под нажимом американских привычек,
обычаев, традиций и особенностей менталитета» [Пеллз].
Количество американизмов в английском языке на данном этапе резко увеличивается в связи с появлением на мировой арене США в качестве ведущей
экономической, политической, культурной державы и приобретением американским английским языком во второй половине XX в. статуса лидирующего
варианта. Не случайно в мировой истории двадцатый век был назван «веком
Америки». Д. Кристал приводит краткий обзор основных достижений США
в области международных коммуникаций, позволивших занять лидирующее положение в экономике и культуре:
— Английский был языком, на котором в 1906 году из Америки была проведена
первая радиовещательная передача.
— Главенствующее место, которое занимает английский язык в кинематографе,
берет свои истоки в США.
— Современная популярная музыка преимущественно американская, началом
всему стало изобретение Томасом Эдисоном фонографа в США.
— К 70-м гг. практически все ведущие рекламные агентства мира являлись
собственностью США.
— Официальным языком международной диспетчерской службы управления
полетами является английский. Решение об этом было принято Международной
организацией гражданской авиации, созданной в Чикаго в 1944 г.
— Английский — главный язык Интернета, изобретенного в конце 60-х гг. США
[Crystal, 1997, р. 41].
Именно эти достижения в совокупности с тем фактом, что сегодня в США
проживает около 70 % общего числа англоговорящих в мире [Кристал, с. 92],
обусловили глобальное распространение американского английского языка в мире, который уже к середине XX в. приобрел статус доминирующей разновидности английского языка, оказывающей влияние на другие языки и варианты,
в том числе и британский английский язык. Неоднозначность данного феномена была отмечена Дж. Оруэллом в эссе «Англичане» (1947). С одной стороны,
писатель полагает, что «в целом американский английский язык оказывает
дурное влияние и во многом уже навредил. Настороженность по отношению
к нему оправданна». Вместе с тем он подчеркивает, что «американский английский язык захватил плацдарм отчасти благодаря живым, чуть ли не поэтическим свойствам своего сленга, отчасти потому, что американская манера употребления слов экономит время (в частности, вербализация существительных
с помощью суффикса «ise»), но в основном потому, что американские слова
можно перенимать, не разрушая классовых барьеров» [Оруэлл]. Таким образом, необходимо признать, что на современном этапе сохраняются две противоборствующие позиции британцев по отношению к американскому варианту
английского языка. Данный феномен в более широком, не только лингвистическом, понимании историк Дж. Гиноу-Хехт называет «парадоксом американской культуры», при котором проамериканизм сосуществует наряду с антиамериканизмом [Gienow-Hecht, р. 32].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Е. В. Ларцева. Американский английский и его влияние на британский
155
Следует подчеркнуть, что интенсивность заимствования и активизация употребления американизмов в британском английском языке продолжает возрастать. Анализ лингвистических дискуссий об американском варианте английского языка последних десятилетий позволяет сделать вывод об обострении
полемики, которая служит индикатором динамичных общественных и языковых изменений.
С одной стороны, как отмечает К. Хьюитт в книге «Понять современную
Великобританию», Америка — это часть мира современных британских тинейджеров. Они находятся в американском культурном пространстве, которое представляет для них мир музыки, телепередач, фильмов, Интернета [Hewitt, р. 284].
Они активно заимствуют американскую лексику, главным образом сленг, повседневные выражения, речевые клише. Знание американских реалий приобретает в их обществе коннотацию престижности и служит маркером принадлежности к глобальной культуре.
Вместе с тем можно констатировать, что доминирующей установкой носителей британского варианта английского языка на современном этапе является
негативное отношение к американским заимствованиям и выражение беспокойства относительно родного языка. Данная проблема широко обсуждается
в прессе. Весьма репрезентативной является выборка статей, посвященных осмыслению языковых изменений в современной Великобритании и опубликованных в ведущих британских изданиях за последние 8 лет: Go figure:
Americanisms are cool in a US-hostile world («The Financial Times», 2005); Top 10
most annoying Americanisms («The Telegraph», 2008); Say no to the get-go!
Americanisms swamping English, so wake up and smell the coffee («The Daily Mail»,
2010); Britain declares war on words that snuck into our skedule... («The Daily
Mail», 2010); Lickety spits: two nations divided by a common language — Are there
too many «Americanisms» in the Guardian? («The Guardian», 2010); Butt out America!
Matthew Engel makes a stirring call to arms in his campaign to stop Americanisms
invading our language («The Daily Mail», 2011).
Современный этап развития американского английского языка характеризуется также появлением нового поля лингвистических дискуссий, кардинально изменившего коммуникационное пространство — сети Интернет. Обсуждение лингвистических процессов ведется на сегодняшний день в форме дискуссионных групп, форумов, блогов, а также на отдельных страницах, посвященных различным аспектам языкового взаимодействия вариантов. В качестве
иллюстрации можно привести полемику, развернувшуюся на странице BBC
между британским журналистом Мэтью Энгелем и американским лексикографом Грантом Барреттом. Следует признать, что данная дискуссия показательна и с точки зрения сохранившихся стереотипных моделей восприятия чужой
культуры и языка. М. Энгел подчеркивает, что в современной реальности американизмы зачастую вытесняют характерные английские слова и выражения,
ставя под угрозу самобытность британской разновидности языка [см.: Engel].
11
«American English is smarter, sharper, more malleable than our own» [Engel].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
156
ФИЛОЛОГИЯ
Любопытно, что Энгел, в целом негативно оценивая лингвистическое влияние
США на Великобританию, признает, что американский английский является
«более живым, точным и образным»11, чем британский, тем самым фактически
воспроизводя слова, высказанные Вирджинией Вулф в начале XX в. Оппонент
Энгела, американец Барретт, указывает на преувеличенность выводов Энгела,
отстаивая право американского варианта английского языка развиваться по
своим законам [см.: Barrett].
Подобная точка зрения выражается и в статье американского лингвиста
Дж. Алджео «Миф о языке: американцы разрушают английский язык». Джон
Алджео делает вывод о том, что часто иностранное влияние, в частности американское, несправедливо приравнивается к варварскому и разрушительному,
тогда как изменения в языке неизбежны [Algeo, р. 177]. Автор связывает неприятие американизмов скорее с отрицательным отношением к распространению американской культуры в целом и отмечает склонность англичан приписывать любые изменения в языке влиянию Америки, что не всегда справедливо.
В качестве примера он приводит слово controversy. В настоящее время некоторые англичане произносят это слово с ударением на первом слоге, тогда как
другие ставят ударение на второй слог. При этом среди англичан широко распространено мнение, что второе, более новое, произношение является американизмом. На самом деле это не так: этот вариант произношения возник в Британии: в американском варианте принято произношение слова controversy
с ударением на первый слог. В качестве другого примера Алджео приводит
распространенное выражение I guess..., являющееся, по мнению большинства
носителей языка американизмом. Ученый подчеркивает, что слово gesse в значении «считать, полагать» было распространено в cреднеанглийском и, следовательно, не является американизмом [см.: Algeo, р. 178—179].
Приведем еще несколько показательных примеров дискуссий о влиянии
американского варианта английского языка на британский вариант. Интересна
история проникновения американизма trash в британский вариант английского
языка. В 1999 г. в новой версии операционной системы компьютеров Apple
название значка, обозначающего электронную мусорную корзину, wastebasket,
было заменено соответствующим американским словом trash. Такая замена
вызвала недовольство британцев, и многие из них отказывались покупать новую версию до тех пор, пока компания Apple не вернет прежнее название значка. Однако Apple не пошла на уступки, и англичанам пришлось принять американский вариант слова [см.: Hargraves].
В качестве еще одной иллюстрации можно привести вызвавшее негативную реакцию появление британской певицы Джосс Стоун на сцене во время
церемонии награждения Brit Awards в 2007 г., когда певица решила сымитировать американский акцент, позднее названный в прессе «поддельным американским акцентом» [Saxena, Omoniyi, р. 6—7]12. Данное событие было неоднократно освещено сразу в нескольких ведущих британских изданиях: Was
12
«fake American accent».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Е. В. Ларцева. Американский английский и его влияние на британский
157
she stoned? («The Guardian», 2007); Joss Stone: England doesn’t like me any more
(«The Independent», 2008); Why have we fallen out of love with Joss Stone? («The
Independent», 2011); Joss Stone: 10 things you need to know about the singer
(«The Mirror», 2011).
Следует признать, что проблему языкового влияния США сегодня обсуждают не только в Англии, но и в других частях Соединенного Королевства,
в частности в Шотландии. Так, распространение американизмов стало темой
одной из коротких комедийных зарисовок шотландской программы «Limmy’s
Show», вышедшей в 2010 г. на телеканале BBC Шотландия. Герой юмористической сцены, сидя в кафе у окна и указывая на вывески напротив, наглядно
демонстрирует тот факт, что американизмы пронизывают практически все сферы
повседневной жизни и вытесняют соответствующие им британские названия.
Вместо британских слов crisps, fish and chips, flat, sweets, shop, chemist’s надписи
на вывесках содержат американскую лексику: chips, fries, apartment, candy, store,
pharmacy соответственно. Данный прием позволяет герою эпизода максимально объективизировать взгляд зрителя на лингвистическую ситуацию в современной Шотландии [Limmy’s Show].
В апреле 2012 г. в газете «The Telegraph» появилась статья под названием
«Modern Winnie the Pooh books strewn with errors and Americanisms». Статья
посвящена критике, которой подверглось новое американское издание классической сказки английского писателя А. А. Милна о Винни-Пухе, содержащее
американизмы, к примеру chequers вместо chess или draughts, а также «I’ve
gotten all spruced up for spring» и «Swishes real good, too». Автор статьи приводит также слова представителя американского издательства: «Мы продаем книги
нашего издательства по всему миру, не только в Великобритании, поэтому мы
вынуждены иногда адаптировать язык, делая его понятным как можно более
широкой читательской аудитории». Неудивительно, что факт адаптации языка
книги вызвал открытое недовольство британцев, выступающих за традиционную версию книги [см.: Alleyne, Furness]13.
Проведенное исследование лингвистических дискуссий об американском
варианте английского языка и его влиянии на британский вариант наглядно
показывает, что яркой приметой сосуществования языковых вариантов на протяжении всей истории их развития является рефлексия говорящих, проявляющаяся в оценочном взгляде на происходящие языковые изменения. В последние десятилетия можно констатировать обострение данной рефлексии на фоне
интенсивных общественных и языковых процессов, связанных с появлением
США на мировой арене в качестве экономической, политической и культурной
державы и приобретением американским английским языком статуса доминирующей разновидности английского языка. В основе языковой рефлексии лежит система устоявшихся стереотипов, сформированных колониальной ситуацией и доминирующих до сих пор. Кроме того, языковая рефлексия представляет
13
«With regard to your point on “Americanisms”, we sell our books around the world and not just the
UK and so we sometimes need to adapt the language accordingly to make it accessible for the widest
possible audience».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
158
ФИЛОЛОГИЯ
собой важный компонент национального и культурного самосознания, которое
реализуется в основополагающей дихотомии «свой — чужой». Таким образом,
политические, культурные, национальные доминанты оказываются определяющими факторами лингвистических процессов, протекающих в современном
англоязычном пространстве.
Вепрева И. Т. Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху. М., 2005. 384 с.
Зброжек Е. В. Викторианство в контексте культуры повседневности // Изв. Урал. гос.
ун-та. 2005. № 35. [Сер.] Гуманитар. науки. Вып. 9. С. 28—44.
Кристал Д. Английский язык как глобальный : пер. с англ. М., 2001. 240 с.
Оруэлл Дж. Англичане; 1947 / пер. с англ. Ю. А. Зарахович. URL: http://orwell.ru/library/
essays/English_People/russian/r_eppl (дата обращения: 12.04.2012).
Пеллз Р. Является ли американская культура американской? // Электронный журнал
Гос. деп. США. 2006. Февраль, URL: http://www.foreignworld.net/culture.php (дата обращения: 3.05.2012).
Сидорова О. Г. Британский постколониальный роман последней трети XX века в контексте литературы Великобритании. Екатеринбург, 2005. 262 с.
Стивенсон К. Дуглас. Америка: народ и страна [Электронный ресурс] : пер. с англ.
1993. URL: http://infousa.ru/facts/steve_cont.htm (дата обращения: 12.05.2012).
Швейцер А. Д. Очерк современного английского языка в США. М., 1963. 215 с.
Algeo J. Language Myth 21: Americans are ruining English // Bauer L., Trudgill P. Language
Myths. Penguin Books, 1998. P. 176—182.
Alleyne R., Furness H. Modern Winnie the Pooh books strewn with errors and Americanisms //
The Telegraph, 2012. January. URL: http://www.telegraph.co.uk/culture/books/booknews/9013952/
Modern-Winnie-the-Pooh-books-strewn-with-errors-and-Americanisms.html (дата обращения:
23.04.2012).
Barrett G. Viewpoint: American English is getting on well, thanks. 26 July, 2011. URL:
http://www.bbc.co.uk/news/world-us-cnada-14285853 (дата обращения: 6.03.2012).
Bristed Ch. A. The English Language in America. Cambridge Essays. L., 1855. P. 57—78.
Bryson B. Made in America. Black Swan Books. 1998. 604 p.
Crystal D. American lessons // Business Traveller. 1997. March. P. 40—41. URL: http://
www.davidcrystal.com/DC_articles/English42.pdf (дата обращения: 3.04.2012).
Crystal D. American English in Europe // Superculture: American popular culture and Europe.
L., 1975. P. 57—68. URL: http://www.davidcrystal.com/DC_articles/English108.pdf (дата обращения: 11.04.2012).
Engel M. Viewpoint: Why do some Americanisms irritate people? 13 July, 2011. URL: http:/
/www.bbc.co.uk/news/14130942 (дата обращения: 18.04.2012).
Gienow-Hecht J. C. E. A European Considers the Influence of American Culture // USA —
Global Issues: The Challenges of Globalization. U.S. Department of state, Bureau of International
Information Programs. 2006. P. 30—32. URL: http://www.america.gov/media/pdf/ejs/
ijge0206.pdf#popup (дата обращения: 15.04.2012).
Gцrlach M. Still More Englishes. Amsterdam ; Philadelphia, 2002. 240 p.
Hargraves O. Who Owns English? 2003. URL: http://www.orinhargraves.com/who-ownsenglish (дата обращения: 17.04.2012).
Hewitt K. Understanding Britain Today. Пермь, 2009. 308 p.
Kington-Oliphant T. L. The Sources of Standard English. L., Macmillan, 1873. 408 p.
Limmy’s Show // BBC Two. URL: http://www.bbc.co.uk/programmes/b00yy8pz (дата обращения: 21.09.2011).
Mencken H. L. The American Language: An Inquiry into the Development of English in the
United States. N. Y., 2009. 492 p.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A????????? K????-C?????»
В. И. Бортников. Категория локативности в поэме «Потерянный рай»
159
Read A. W. Words Crisscrossing the Sea: How Words Have Been Borrowed between England
and America // American Speech, 2005. Vol. 80, no. 2, Summer : by the American Dialect
Society. P. 115—134.
Rush R. Memoranda of a Residence at the Court of London, 2nd ed. Philadelphia, 1833. 640 p.
Saxena M., Omoniyi T. Contending with Globalization in World Englishes. Bristol, 2010.
238 p.
Seward W. H. Autobiography of William H. Seward, from 1801 to 1834: With a Memoir of
His Life, and Selections from His Letters from 1831 to 1846 / ed. F. W. Seward. N. Y., 1877. 832 p.
Smith P. A People’s History of the United States. Vol. 4. N. Y., 1984. 1231 p.
Webster N. Dissertation on the English Language: With Notes, Historical and Critical,
to Which is Added, by Way of Appendix, an Essay on a Reformed Mode of Spelling, with
Dr. Franklin’s Arguments on That Subject. Boston, 1789. URL: http://www.unz.org/Pub/
WebsterNoah-1789 (дата обращения: 17.04.2012).
Статья поступила в редакцию 14.04.2012 г.
УДК 821.111-1 + 82.09
В. И. Бортников
КАТЕГОРИЯ ЛОКАТИВНОСТИ В ПОЭМЕ ДЖ. МИЛЬТОНА
«ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ»: КОНТЕНТ-АНАЛИЗ
Анализируется категория текстового пространства с позиции вероятности обнаружения ее репрезентаций (контент-анализа). Материалом исследования является
первый перевод поэмы Дж. Мильтона «Потерянный рай» на русский язык (В. П. Петров, 1777). Даются возможные интерпретации контент-анализа в аспектах истории
русского литературного языка и сопоставительного переводоведения.
К л ю ч е в ы е с л о в а: история перевода; контент-анализ художественного текста;
Мильтон; «Потерянный рай»; структурная лингвистика; текстовая категория.
Проникновение новых методик точного и вероятностного исследования
в отечественную филологию, в том числе и так называемого к о н т е н т - а н а л и з а, соотносится со стремлением ученых «ответить на вопрос... что позволяет произведению выделяться из остальных предметов нашего опыта и служить
источником эстетического переживания» [Зобов, Мостепаненко, с. 11]. В поисках этой уникальности художественного текста структурная поэтика уходила
к поиску так называемого инварианта — «идеального конструкта, которому приписаны значения тех или иных букв» [Лотман, с. 33]. Каждый языковой уровень представлял возможность выделить свой инвариант, который посредством
разных кодов (язык-инструмент) входил в разные речевые сообщения.
Контент-анализ, исторически не связанный со структурной семантикой, схож
с ней в плане опоры на языковой уровень, но определяет соответствующую
принадлежность единицы текста только по формальному критерию. Интересуясь, «сколько раз признак проявился в тексте» [см.: Аверьянов, с. 11], исследователь вычерчивает уникальный линейный «рисунок» соответствующих
© Бортников В. И., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
160
ФИЛОЛОГИЯ
репрезентаций. Тем самым к индивидуально-текстовым чертам [см.: Мухин,
с. 16] применяется объективированный подход, с одной стороны лишенный
гипотетических инвариантов и субъективных интерпретаций символов, тропов
и т. д., с другой — позволяющий указать на тот идиостилевой фон, который
при углублении в структуру текста часто оставался «за кадром» исследования.
В применении предлагаемой методики к переводному тексту обнаруживается еще одна прогрессивная черта — различение голосов поэта и переводчика.
Внешняя (формальная) сторона анализа позволяет обнаружить не только переводческие «изгибы» относительно исходного текста, но и «стилевое лицо»
[см.: Эйдинова, с. 4] самого переводчика. Мы намеренно возьмем для анализа
перевод 1777 г. поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай», известный одиозной фигурой его создателя — В. П. Петрова [см.: Благой, с. 71, 72, 90] с целью
проверить состоятельность контент-анализа для доказательства уникальности
переводного текста.
Последняя треть XVIII в. в истории русского литературного языка, так
называемый Екатерининский век, характеризуется отношением к стилевому
делению на «высокое», «среднее» и «низкое» (как это предложил М. В. Ломоносов во второй трети века) как к архаическому пережитку [см.: Мещерский,
с. 166]. Смешение «штилей» было лишь одним из путей проявления авторской
индивидуальности. Иной путь — обратиться к переводу и при этом выбрать
текст-оригинал, написанный не в XVIII в. и не в эпоху Античности (периодов
уже «перекопанных» переводчиками ломоносовской поры). Одним из таких
«нескольких вкраплений (английской литературы. — В. Б.) века предыдущего»
[см.: Архангельский, с. 11] стал исследуемый перевод «Потерянного рая», опубликованный ровно через 110 лет после появления английского оригинала
Дж. Мильтона.
Издание 1777 г., сохранившееся, в частности, в фонде Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург), открывается вступлением к поэме:
Перьвое преслушание человека, и плод онаго запрещеннаго древа, котораго
тлетворное вкушение внесло смерть во мiр, и все наши бедствия, со потерянием
Едема, дондеже Богочеловек, возставив нас, возвратил блаженное жилище, воспой
небесная Муза, яже на священном верьхе Хорива или Синая водохновила онаго
пастыря, который перьвый научил избранное семя, како в начале небо и земля
возникли из бездны; или, естьли паче угоден тебе Сионский холм и Силоамский
поток протекавший близ прорекалища божия; оттоле призываю тя в помощь моей
дерзновенной песни, которая необычайным полетом устремляется воспарить превыше Аонийския горы, предприемля дела неприкосновенныя поныне ни вольным
ни во стопы заключенным слогом [Мильтон, 1777, с. 1]1.
1
Условия передачи текста 1777 г.: 1) в графике нами заменяются: ± («ять») на е, i на и (кроме
смыслоразличительного мiр). Буква ъ в позиции конца слова не передается. Написания верьхе, Едема,
естьли, перьвый и им подобные иных изменений не претерпели; 2) морфологических замен не производилось (в частности, сохраняются окончания -аго, -ыя, -ия, формы яже, водохновила, тя, слова типа
дондеже, како и пр.); 3) пнктуационное оформление приводится по изданию: [Мильтон,1777]. По этим
же условиям оформляются примеры из данного текста, в т. ч. в таблицах, в данной статье.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. И. Бортников. Категория локативности в поэме «Потерянный рай»
161
«Век переводческих предисловий» [см.: Семенец, Панасьев, с. 187] здесь
отражается в предисловии поэтическом, весьма обширном (I, ст. 1—35 перевода). Намеренное возвышение текста (лексемы предприемля, восставив, потеряние), архаизация в русле старославянизмов (тя, Аонийския горы, яже,
дондеже) — черты перевода, очевидные и без подробного исследования. В общем виде их можно считать отголосками второй и первой трети XVIII столетия соответственно: «высокий стиль» оказывается наложен на диглоссию церковнославянского и русского языков. «Книжность», намеренная архаика —
эффекты употребления именно церковнославянских единиц (ср. то же потеряние).
Такая общая стилистическая характеристика не только лишает конкретности анализ текста, но и обесцвечивает сам текст. Значительно более точный
материал — любая текстовая категория, которая, по гипотезе Т. В. Матвеевой,
«характеризуется функционально-стилевыми модификациями» [Матвеева, с. 15].
В данной статье рассматривается преломление одной из категорий, а именно
локативности, в зеркале контент-анализа.
Геометрия вещи, представляемая, по В. Топорову, как «составность, расчлененность, композиция» [Топоров, с. 28], может определяться и относительно отведенного тому или иному объекту пространства. Вглядываясь в возможное калькирование латинского compositio на русский язык как с о с т а в н о с т ь
(далекое от р а с ч л е н е н н о с т и как минимум по степени этой самой расчлененности), исследователь представляет себе некое число частиц, слагающих
некую форму для составления вещи. Возникает тонкость в различении с о с т а в н о с т и и к о м п о з и ц и и. Найти текст, где речь о слагающих объект
элементах идет изолированно от пространственного размещения этих элементов и объекта в целом, не представляется задачей решаемой: в том и сущность
расчленения, чтобы получить состав и суммарную композицию. Так, в приведенном выше фрагменте вступления к «Потерянному раю» внутри мiра выделяются вершины Хорива, Синая, Аонийския горы. Расчленяется ли мир при
этом? Да, ибо мы в результате получаем некоторые составные части. Дают ли
эти части в сумме мир? Нет, потому что в противном случае лексема мир была
бы поставлена в отношения меронимии с бесконечным набором частей: всякий
раз что-нибудь оказалось бы не названо. При этом р а з м е щ е н и е указанных
вершин есть все равно некая сумма, но неполная, точно указывающая не на
итог, а на соположение слагаемых (места денотируемых топонимами объектов
так или иначе точно определены).
Под составностью мы понимаем отдельные объекты (компоненты пространства), отдельные точки на карте художественного мира. К композиции же вещи
(принципиально отличной от композиции как текстовой категории!) мы отнесем лексемы, обозначающие размещение ее относительно других вещей. Расчлененность как третья составляющая пространства у В. Н. Топорова — итог
авторского расчленения, деления на объекты. Накладывая это свойство на фабулу текста, мы утверждаем, что членить пространство должен одушевленный
субъект (герой). Если герой не наделен прямой речью (а во вступлении к поэме говорящий не передает, так сказать, микрофона никому), это членение
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
162
ФИЛОЛОГИЯ
выражается в перемещениях между объектами: я осознаю, что передо мной
объекты разные, и осуществляю движение от одного к другому.
Составность как часть неподвижная, как каждая ступенька в постижении
расчленения-перемещения и композиции-размещения представляется нам наиболее явно связующей формальную (графически застывшую) и семантическую
стороны текстового пространства. На составности (составленности текста из
более мелких единиц) автор настоящей статьи строит предположение, что можно
создать некую условную запись фрагмента, которая, обладая собственной, формализованной, локативной структурой, будет отражать линейное развитие описываемого текстом пространства. Мы не ставим цели построить дерево (от мира к горе 1, 2, 3 и т. д.) — наша задача состоит в предложении варианта кодирования, который позволил бы увидеть состав художественного пространства
по заданному параметру. Объект изыскания следует обозначать как категорию
локативности, а не просто «художественное пространство», поскольку локативность вбирает в себя формально выстраиваемые кодом единицы и в итоге
дает категориальное обобщение [см.: Матвеева, с. 151 и послед.].
Противополагая контент-анализ структуральной поэтике, будем говорить
не о бинарной, а о тройственной (в теории логики — «тернарной») оппозиции
с о с т а в н о с т ь — р а с ч л е н е н н о с т ь — к о м п о з и ц и я (в виде компоненты места — перемещения — размещения/расположения). Базис такой оппозиции дает нам основание для разделения всех единиц, репрезентирующих
категорию локативности, на три группы: 1) компоненты места, 2) перемещение, 3) размещение. Присвоим каждому из них условные индексы 1, 2, 3 соответственно. Это первый шаг кодировочной инструкции [см.: Богомолова, Стефаненко, с. 33]. Для построения контента в форме таблицы (по Л. Аверьянову,
«искусственного текста») нужен второй шаг — поиск и задание второго параметра кодирования. В соответствии с каноном эпической поэмы в начале вступления адресат обращения — Муза. Рассмотрим, к кому еще обращается поэт:
Но наипаче Ты, о Душе! иже всем храмам предпочитаеши правое и чистое
сердце, вразуми мя; ибо ты веси; ты исперьва был присущь, и наподобие голубя
разпростерши могущественныя крила носился над неизмеримой бездною, согревая
оную, и творя многоплодну: просвети мрак души моея, возвыси мой ниский талант
и поддержи; да по достоинству сего великаго вещесловия возмогу защитить вечное
провидение, и оправдишь пути Господни пред человеки.
Повеждь перьвее, (ибо ничтоже от Тебя сокровенно горе, ничто во глубинах
ада,) повеждь, кая причина побудила наших прародителей, во оном блаженном
состоянии, толико ущедренных Небом, отпасть от своего творца и преступити волю
его во единой заповеди, совершенных в прочем обладателей света? Кто перьвый
преклонил их к сему срамному возмущению? [Мильтон, 1777, с. 1—2].
Вторым адресатом, к которому обращается поэт с просьбой о творческой
энергии, становится Святой Дух, после чего во вступлении проявляется фабульный элемент, согласуемый с заглавием всего произведения. Сами о себе
прародители рассказывать не станут, ибо они не равны Музе и Духу. Последние занимают бахтинскую позицию «вненаходимости» [см.: Бахтин, с. 15]
вместе с поэтом; прародители же суть «внутринаходимые» персонажи. Поэто-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. И. Бортников. Категория локативности в поэме «Потерянный рай»
163
му присвоить индексы 1, 2, 3, как мы это сделали перед тем применительно
к разным «геометриям», здесь не получится. Пусть всякий поэтический ресурс
(Муза, Святой Дух) получает индекс 1, а всякий герой — индекс 2. Тогда
разновидность Музы станет выглядеть как 10, а ресурс Духа — 11 (подчиненные индексы 0, 1, 2, ... добавляются справа от основного) (табл. 1).
Таблица 1*
Функциональная
семантика места
Состав места (1)
Субъект
Вненаходимый (1)
Внутринаходимый (2)
Муза (10)
Святой Дух (11)
Прародители (20)
101
111
201
Перемещение (2)
102
112
202
Размещение (3)
103
113
203
* Номер каждой ячейки получается путем соединения в трехзначное число двух цифр столбца и
цифры с номером строки. Столбцу 2 присвоен условный индекс 20 из расчета, что в дальнейших
фрагментах песни первой появятся другие субъекты-герои (21, 22, 23 и т. д.).
Но сказать, что все место однородно по своему составу, значит противоречить той очевидности, что в состав мiра входят горы, потоки, холмы (Муза)
наравне с бездной (Муза, I, 10, и Св. Дух, I, 22)2. Это означает, что и с о с т а в
(строка 1) требует разделения на функциональные подклассы (10, 11, 12, ...)
[см.: Холодович, с. 35]. Чтобы не осложнять таблицу подклассами перемещения и размещения, мы проведем контент-анализ по трем «геометриям» в отдельности, после чего сопоставим доминанты всех трех строк табл. 1.
А. К о н т е н т - а н а л и з с о с т а в а м е с т а. Выпишем контент «состава
места» безотносительно к действующим лицам: Едема — жилище — верьхе —
Хорива — Синая — небо — земля — из бездны — Сионский холм — Силоамский
поток — прорекалища Божия — Аонийския горы — храмам — над бездною —
пути.
Обозначаемые в контенте тематические группы сводятся к следующему
списку: 1) топосы (все топонимы, включая и те, где второй член — категориальный определитель: холм, поток, гора); 2) место-источник действия (из бездны) и цель действия (над бездною — с целью ее оплодотворения, см. I, 23);
3) часть локуса (верьхе); 4) прочие места-образы.
В методологии контент-анализа принято присваивать ячейкам, помимо числового, еще и буквенный индекс. В соответствии с типологией текстовых категорий, по Т. В. Матвеевой, «выделяются три разновидности: линейные, полевые и объемные» [Матвеева, с. 16]. Поставим им в соответствие индексы А, Б,
В, тогда категория локативности получит индекс Б (как полевая). Контенттаблица с о с т а в н о с т и в общем виде показана в табл. 2.
2
Римская цифра означает номер песни, арабская — номер строки по изд.: [Мильтон, 1777]. Комбинация римских и арабских чисел не позволяет путать их с номерами ячеек, ср.: I, 22 и Б22.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
164
ФИЛОЛОГИЯ
Таблица 2
Субъект
Состав места
Вненаходимый (1)
Муза (10)
Внутринаходимый (2)
Святой Дух (11)
Прародители (20)
Б1010
Б1110
Б2010
и цель действия (11)
Б1011
Б1111
Б2011
Часть локуса (12)
Б1012
Б1112
Б2012
Прочие места-образы (13)
Б1013
Б1113
Б2013
Топос (10)
Место-источник действия
Множества единиц, входящих в ячейки, будем записывать в фигурных скобках, как это принято в математике. Сумму всех единиц каждого множества
запишем после скобок:
Б1010 = {Едем, Хорив, Синай, Сионский холм, Силоамский поток, Аонийская
гора} = 6;
Б1011 = {бездна} = 1;
Б1012 = {верьхе} = 1;
Б1013 = {жилище, небо, земля, прорекалище божие} = 4;
Б1111 = {бездна} = 1;
Б1113 = {храмы; пути} = 2.
Множества ячеек Б1110, Б1112, Б2010, Б2011, Б2012, Б2013 нулевые.
Таким образом, наиболее мощные ячейки (где мощность равна 6 и 4) соотносятся с Музой, это 10/15 = 0,667, т. е. ? всех «составных» лексем. Наиболее
пространственно дистинктивной предстает вненаходимый герой 10; внутренняя карта мiра ориентирована на Музу. Заметим, столбец 20 (прародители) не
содержит вообще ни одного «составного» проявления.
В линейной записи контент выглядит так:
Б1010 — Б1013 — Б1012 — Б1010 — Б1010 — Б1013 — Б1013 — Б1011 —
Б1010 — Б1010 — Б1013 — Б1010 — Б1113 — Б1111 — Б1113.
Несложно увидеть, что звенья с исходами на —10 и —13 (т. е. «топосы» и
«места-образы») чередуются либо один через один, либо пара через пару. Это
чередование можно определить только через линейную запись: фигурные скобки позволяют просуммировать звенья каждого вида, но не говорят ничего о расположении последних. С другой стороны, одинаковые звенья в цепи (случаи
типа Б1010 — Б1010 — ...), вероятно, можно записывать как (Б1010*2), что не
исказит чередования разных элементов цепочки.
Приведенная цепочка показывает и смещение действующего лица от 10
к 11 в ходе повествования. Это означает, что Муза наделена строго отдельным
от Святого Духа пространством, причем у нее локативная составность явно
разнообразнее (топонимический и меронимический компоненты с исходами
на —10 и —12 соответственно у Духа, напомним, не представлены).
Наши рассуждения еще раз иллюстрируют и связь строчек со столбцами в контент-таблице, а в каждом коде — связь между первой и второй парами цифр.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. И. Бортников. Категория локативности в поэме «Потерянный рай»
165
Б. К о н т е н т - а н а л и з п е р е м е щ е н и я. Для выявления тематических
групп рассмотрим весь относящийся к семантике расчленения-перемещения
контент: внесло — возставив — протекавший — полетом — устремляется воспарить — возвыси — преступити — отпасть от — преклонил.
Перемещение имеет в сегменте вступления (ст. 1—33 оригинала [Milton,
2004: с. 136—137]) следующие тематические разновидности:
1) перемещение вовнутрь (безотносительно к вертикали/горизонтали);
2) движение вверх;
3) движение вниз;
4) горизонтальное перемещение.
Набор групп образует бинарную оппозицию 1 х 2, 3, 4; при этом оппозиция
вертикали и горизонтали предполагает вид 2, 3 х 4; но далее на оси вертикали
возникает оппозиция 2 х 3. Такой строгостью бинарного деления структура
локативного состава не обладала, хотя и можно было обнаружить оппозиции
типа «часть — целое» (табл. 3).
Таблица 3
Субъект
Вид перемещения
Вненаходимый (1)
Муза (10)
Святой Дух (11)
Внутринаходимый (2)
Прародители (20)
Перемещение вовнутрь (20)
Б1020
Б1120
Б2020
Движение вверх (21)
Б1021
Б1121
Б2021
Движение вниз (22)
Б1022
Б1122
Б2022
Горизонтальное
перемещение (23)
Б1023
Б1123
Б2023
Согласно прежнему принципу записи,
Б1021 = {восставив, устремляется воспарить} = 2;
Б1023 = {протекавший, полетом} = 2;
Б1121 = {возвыси} = 1;
Б2020 = {внесло} = 1;
Б2022 = {преклонил, отпасть от} = 2;
Б2023 = {преступити} = 1.
Даже если внести эти единицы в соответствующие ячейки таблицы, станет
видно, что абсолютной доминанты два параметра (функциональная семантика
перемещения и субъект перемещения) не дают (табл. 4).
Заполненными оказались только половина (6 из 12) ячеек, причем половина приходится на прародителей, а значит, на фабульный компонент перемещения. Важно, что первая ячейка (Б2020) структурно относится именно к Адаму
и Еве: им принадлежит вкушение плода и в н е с е н и е смерти во мiр. Через
это же действие осуществляется связь перемещений с составностью места во
вступлении: (Чего же в мире коснулась смерть? Г о р , х о л м о в , п о т о к о в
и т. д.)
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
166
ФИЛОЛОГИЯ
Таблица 4
Субъект
Вид перемещения
Вненаходимый (1)
Муза (10)
Святой Дух (11)
Перемещение вовнутрь (20)
Движение вверх (21)
Прародители (20)
внесло
возставив
устремляется
воспарить
Движение вниз (22)
Горизонтальное
перемещение (23)
Внутринаходимый (2)
возвыси
преклонил
отпасть от
протекавший,
полетом
преступити
И количественно прародители начинают доминировать (4 из 9 единиц наряду с 4 единицами у Музы). При этом Муза не совершает ни одного из этих
действий, она их только в о с п е в а е т. Но действия прародителей также должны быть воспеты либо Музой, либо Святым Духом — и, по сути, так и происходит: ячейки Б2022 и Б2023 в аспекте вненаходимости принадлежат Духу,
а ячейка Б2020 — Музе. Абсолют внефабульной мощности двух «сопевцов»
аксиоматичен; но по соотношению 4/9 обнаруживается фабульная мощность
перемещений прародителей! Если к этим единицам добавить пятую (восставив) — действие Богочеловека, человеческий фактор в субкатегории субъектности перемещения выходит на первое место.
В. К о н т е н т - а н а л и з р а с п о л о ж е н и я. Перейдем к ячейкам строки 3.
Линейный контент (в некоторых терминологиях — «искусственный текст» [см.:
Аверьянов, с. 35]) семантики расположения таков: близ — оттоле — превыше — неприкосновенныя — неизмеримой — низкий — пути пред (человеки) —
горй — во глубинах ада — в состоянии.
В понятие «расположение» попадают единицы настолько разные по морфологической природе, что, сколько бы мы ни говорили о категориальной единице вне ее принадлежности к языковому уровню, приходится учитывать соотносительную семантику тех единиц, которые располагают либо соединяют в пространстве одни объекты (из группы состава) с другими.
Тем самым в группу 33 «относительное расположение» попадают лексемы
близ, оттоле, превыше, пути пред. При этом относительность присуща и семантике «пространственного качества» (31 — низкий, горй, во глубинах ада). Отдельно имеются «минус-качества» неизмеримый, неприкосновенныя (аналогично паре 21—22 присвоим им номер 32). Считаем основанием для разграничения пар 33 и 31, 33 и 32 неспособность единиц в группе 33 обозначать признак
одного объекта (для полного функционального заполнения валентностей им
требуется либо больше одного объекта, либо ни одного).
Наконец, семантика отдельного качества — в состоянии — определяется
контекстом. Ср.:
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. И. Бортников. Категория локативности в поэме «Потерянный рай»
167
…повеждь, кая причина побудила наших прародителей, во оном блаженном с о с т о я н и и, толико ущедренных Небом, отпасть от своего творца... (I, 29—32) (выделено нами. — В. Б.).
Речь идет о пространстве внутреннем — о метафорически осмысленном
положении в н у т р и состояния. По соотношению с качеством 20 «перемещение вовнутрь» резервируем номер 30 для подкласса «абстрактно-нравственное
расположение».
Контент-таблица р а с п о л о ж е н и й в полном виде выглядит так (табл. 5).
Таблица 5*
Субъект
Вид расположения
Абстрактнонравственное (30)
Качество (31)
Минус-качество (32)
Относительное (33)
Вненаходимый (1)
Внутринаходимый (2)
Муза (10)
Святой Дух (11)
Прародители (20)
Б1030 = ?
Б1130 = ?
Б2030 = {в состоянии}
Б1031 =
{превыше}
Б1131 =
{ниский, горе,
во глубинах ада}
Б2031 = ?
Б1032 =
{неприкосновенныя}
Б1033 =
{близ; оттоле}
Б1132 =
{неизмеримая}
Б1133 = ?
Б2032 = ?
Б2033 =
{пути пред}
* Символом ? обозначены пустые ячейки.
При всей субъективности распределения по ячейкам семантики расположения доминанта Святого Духа (наряду с Музой) очевидна (4/10 ячеек).
Таблицами 2—5, приведенными в статье, отражаются разные формы представления контента: код с разложением на множества ниже (табл. 2); соответствие кода ячейки набору значений (табл. 3—4); полное заполнение (табл. 5).
При разной заполненности строк бывает удобнее использовать разные формы
такого представления.
Опыт линейной записи кода, заменяющего лексические единицы, использован только при анализе состава места (пункт А в контент-анализе), наиболее
многочисленного (15 репрезентаций, в то время как ни перемещения, ни размещения не превышают десяти). Если смотреть не на последние две цифры
(тип места), а на первые две (герой) в каждом звене линии, можно обнаружить
закономерность одномоментного перехода от Музы к Святому Духу. Этот вывод вряд ли значителен в свете использования контент-анализа: смена героя
видна по используемым именам собственным и без специального кодирования.
Стоит отметить, что теоретики контент-анализа предпочитают цепочке таблицу [см.: Богомолова, Стефаненко, с. 33—35]: даже запись контента, обычно более
крупного, нежели описанный в этой статье, измеряемого трех- и четырехзначными цифрами, нередко сразу оформляется пересечением двух параметров.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
168
ФИЛОЛОГИЯ
Наиболее мощная ячейка (Б1010), как было обнаружено, содержит шесть
литературных топонимов. С их помощью «автор конкретизирует описываемые
события, приближая описываемый мир к действительности, делая его замкнутым пространством» [Бочкова, с. 18]. Первые три топонима — односложные
номинации, следующие три — двусложные со вторым компонентом родовой
принадлежности (холм, поток, гора). Последние три топонима образованы с суффиксом принадлежности, а первые три без него. Группировки обозначаемых
объектов от этого распределения не зависят: четыре топонима соотносятся с компонентом рельефа (литературные оронимы: Хорив, Синай, Сионский холм, Аонийская гора), один — с водоемом (Силоамский поток), один — с номинацией
целой области. Едем и открывает этот ряд, что говорит о дедуктивном расположении топонимов в нем. При этом все объекты, кроме этого самого Эдема,
расположены близ Иерусалима, и только Аонийская гора («Геликон» [Мильтон,
1976, с. 24]), земной объект, удалена от прочих в Беотию (область Греции).
Аония как часть Беотии также область, поэтому ряд Б11 является в некотором
смысле кольцом (о б л а с т ь — 4 объекта — о б л а с т ь), хотя помещаемые
в центр компоненты не находятся ни в структурно левой, ни в структурно
правой областях.
При всей возвышенности ряда, что контекстуально отвечает возвышенности всего текста3, первые пять компонентов образуют понижающийся вертикальный ряд (неземная область — 2 горы — холм — поток); Аонийская гора
противопоставлена им всем как звено ряда, переводящее вертикаль на противоположное направление повышения, т. е. образующее параболу. В дальнейших перемещениях всех героев поэмы вертикаль займет немаловажное место
[см.: Бортников, с. 310], в том числе и потеря рая прародителями (переход из
Эдема на землю с ее вершинами и потоками), так что и на уровне соположения
топонимов поэт предвосхищает фабульное развитие.
Универсальность категории локативности представляется достаточным основанием для того, чтобы утверждать универсальность методики контент-кодирования применительно к исследованиям категорий «мягкого для интерпретации» [см.: Мурзин, Штерн, с. 65] художественного текста.
В плане историко-языковом процедура выделения контента локативности
в таблицу отчасти связана с решением вопроса об уникальности литературного
языка Екатерининской эпохи. Рассчитанный на читателя образованного перевод 1777 г. активно вбирает в себя книжные лексемы (на проанализированном
участке текста это старославянизмы: оттоле, горй в значении «вверх», форма
императива возвыси). Впрочем, категориальная «сетка» предполагает равным
образом и пропуск подобного рода лексем в процессе анализа: так, пространственной семантикой не обладают единицы толико, повеждь («поведай»), кая
(«какая») и др. Отсюда необходимость проведения комплексного контент-анализа на комбинациях текстовых категорий — локативности, темпоральности,
3
Контекст должен быть «достаточным для определения единицы, являющегося непротиворечивым по отношению к общему смыслу данного текста» [см.: Торсуева, с. 238].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. И. Бортников. Категория локативности в поэме «Потерянный рай»
169
эмоциональности; вероятно, комбинирование кодов с разными буквами способно обеспечить и более полную картину языкового состояния переводного
художественного текста заданного периода.
Аверьянов Л. Я. Контент-анализ : учеб. пособие для вузов. М., 2009. 451 с.
Архангельский А. С. Екатерина II в истории русской литературы и образования. Казань,
1897. 91 с.
Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. 476 с.
Благой Д. Д. От Кантемира до наших дней : [избр. произв.] : в 2 т. 2-е изд. М., 1979. Т. 1.
552 с.
Богомолова Н. Н., Стефаненко Т. Г. Контент-анализ : спецпрактикум по социальной
психологии. М., 1992. 61 с.
Бортников В. И. Разнонаправленность движений Сатаны как перекресток вертикальных и горизонтальных перемещений в Песни первой поэмы Дж. Мильтона «Потерянный
Рай» // Образ провинции в русской и английской литературе : материалы XX Междунар.
конф. Рос. ассоциации преподавателей англ. лит. «Литературная провинция». Екатеринбург, 2011. С. 309—311.
Бочкова О. С. Категории модальности, времени и пространства в жанре научной фантастики (на материале русско- и англоязычных текстов) : автореф. дис. ... канд. филол. наук
: 10.02.19. Саратов, 2006. 26 с.
Зобов Р. А., Мостепаненко А. М. О типологии пространственно-временных отношений
в сфере искусства // Ритм, пространство и время в литературе и искусстве : сб. ст. Л., 1974.
С. 11—25.
Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. Анализ поэтического текста : Статьи. Исследования.
Заметки. СПб., 2001. 848 с.
Матвеева Т. В. Функциональные стили в аспекте текстовых категорий. Свердловск,
1990. 172 с.
Мещерский Н. А. История русского литературного языка. Л., 1981. 320 с.
Мильтон Дж. Потерянный Рай; Стихотворения; Самсон-борец / вступ. ст. А. Аникста,
коммент. И. Одаховской. М., 1976. 575 с.
Мильтон I. Потерянный Рай : поема : пер. с агл. СПб., 1777. 107 с.
Мурзин Л. Н., Штерн А. С. Текст и его восприятие. Свердловск, 1990. 172 с.
Мухин М. Ю. Лексическая статистика и концептуальная система автора : М. Булгаков,
В. Набоков, А. Платонов, М. Шолохов. Екатеринбург, 2010. 232 с.
Семенец О. Е., Панасьев А. Н. История перевода (Средневековая Азия, Восточная Европа XV—XVIII вв.). Киев, 1991. 368 с.
Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ : исслед. в обл. мифопоэтического : избранное. М., 1995. 625 с.
Торсуева И. Г. Контекст // Лингв. энцикл. слов. М., 1990. С. 238.
Холодович А. А. Опыт теории подклассов слов // Вопр. языкознания, 1960. № 1. С. 32—
43.
Эйдинова В. В. Стиль художника. Концепции стиля в литературной критике 20-х годов.
М., 1991. 287 с.
Milton J. The English Poems / intr. and not. by L. Laurner. Chatham, Kent, 2004. 601 p.
Статья поступила в редакцию 15.04.2012 г.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
170
ФИЛОЛОГИЯ
УДК 82-94 + 930.24 + 94(470)“.../15”
В. А. Мельничук
ЛЕТОПИСАНИЕ ДВУХ ВЕТВЕЙ ДИНАСТИИ ОЛЬГОВИЧЕЙ
В СОСТАВЕ КИЕВСКОГО СВОДА XII в.: ТЕКСТ И КОНТЕКСТ
Летописание младшей линии династии Ольговичей рассматривается как контекст,
позволяющий реконструировать летописание старших Ольговичей. Утрата текста
произошла за счет редакторской обработки, выполненной составителем свода.
К л ю ч е в ы е с л о в а: Киевский свод XII в.; черниговское летописание; составитель свода; редакторская обработка.
В настоящее время большинством исследователей разделяется точка зрения, выдвинутая М. Д. Приселковым и Д. С. Лихачевым, согласно которой
в основе черниговского летописания, использованного в качестве одного из
источников Киевского свода XII в., лежит Летописец Святослава Ольговича
и его сыновей [см.: Лихачев, с. 182—184; Приселков, с. 89—92]. Предпринятые
в разное время попытки выделить в составе Киевского свода Летописцы других князей черниговского рода не опровергают вызывающий у нас возражение
тезис М. Д. Приселкова: кроме Летописца Святослава Ольговича, «никакой
другой летописи среди князей черниговского дома не велось»1.
В своей работе мы стремимся обрисовать литературные границы отраженного в составе Киевского свода летописания старших князей черниговского
рода, начало которого мы связываем с именем Всеволода Ольговича [см.: Мельничук], а продолжение — с его сыном, Святославом. Повествование предполагаемого нами летописания включает фрагменты времени черниговского и киевского правления этих князей.
На первый взгляд летописание черниговских князей в составе Киевского
свода воспринимается как текст, единство которого обеспечивается окрашенностью всего повествования особым расположением и пристрастием со стороны
рассказчика к Ольговичам. Однако более внимательный анализ текста позволяет выявить в изложении многих важных событий с участием черниговских князей и доминирование позиции младших Ольговичей, летописание которых функционально подчиняет и окрашивает точку зрения двоюродных братьев.
Летописание младших Ольговичей, имевшее в своей основе Летописец
Святослава Ольговича и его сыновей, содержит в своем повествовании не только
особую интерпретацию фактов русской истории, но выступает в роли к о н т е к с т а, позволяющего реконструировать летописание старших Ольговичей.
Именно наличие во многих фрагментах, описывающих события с участием
черниговских князей, враждебной тональности по отношению к представителям старшей ветви династии Ольговичей определяет парадигму прочтения тех
известий, в которых акцентирована их роль в исторических событиях. Эти
1
Вслед за Д. С. Лихачевым [см.: Лихачев, с. 185], интерпретируем слова М. Д. Приселкова как
отрицание систематической летописи.
© Мельничук В. А., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. А. Мельничук. Киевский свод XII в. о династии Ольговичей
171
известия интерпретируются нами как фрагменты гипотетически существовавшего летописания старших представителей рода черниговских князей.
Утрата текста, по нашему мнению, произошла за счет редакторской правки,
выполненной составителем Киевского свода, тех фрагментов, в которых описаны события с участием черниговских князей. Стремление подчеркнуть историческую роль именно младшей линии династии Ольговичей привело к особой
презентации исторического материала. О том, что составителю Киевского свода принадлежит ряд редакторских вставок и дополнений, писали разные исследователи [см., например: Приселков, с. 87—89; Рыбаков, с. 60—72; Франчук,
с. 41—51].
Сложно представить, что не существовало систематического летописания
династической линии князей (старшей ветви), возглавлявших киевский престол в течение нескольких лет: Всеволод Ольгович правил в Киеве с 1139 по
1146 г., а его сын — в разные годы с 1174 (6682) по 1194 (6702) г. (включая
годы совместного правления с Рюриком Ростиславичем). Святослав Ольгович,
существование Летописца которого признается большинством ученых, продержался на киевском престоле в течение всего двух недель. Согласно летописному тексту, киевское княжение было завещано Всеволодом Ольговичем Игорю
Ольговичу: «Всеволод же призва к собе Кияне и нача молвити: Азъ есмь велми
болен, а се вам брат мои Игорь, иметеся по нь. Они же рекоша: Княже, ради ся
имемь»2; «Всеволод же еще сыи в животе своемъ посла к Изяславу Мстиславичю Володислава зятя своего, а к Давыдовичема Мирослава Андреевича, река:
“Стоите ли в хрестном целовании у брата своего у Игоря”. И реша: “Стоимы”»
[ПСРЛ, т. 2, стб. 321].
По-видимому, летописцем Святослава Ольговича было составлено обращение к князю киевлян, подчеркивающее законность его княжения: «Кияне же
вси сседше с конеи и начаша молвити: “Брат твои князь и ты”» [ПСРЛ, т. 2,
стб. 322]. Как пишет Б. А. Рыбаков, формула двойного правления обоих братьев могла быть придумана летописцем для защиты прав детей Святослава Ольговича: впоследствии они могли сказать, что у них есть право на «отень» стол
[см.: Рыбаков, с. 39].
Приведем примеры известий, имевшие в своей основе летописание старших Ольговичей, которые, по нашему мнению, были обработаны рукой составителя свода, стремившегося подчеркнуть роль в описываемых исторических
событиях представителей младшей линии династии черниговских князей.
Всеволод Ольгович занимал великокняжеский престол в течение нескольких лет. В описании важного для любого княжеского рода события — восшествия на Киевский престол, обозначены интересы его брата Игоря: сообщив
о его приезде, летописец замечает, что ему был давно обещан Чернигов, однако
2
Все ссылки на текст Ипатьевской летописи (по Ипатьевскому списку) даются по изд.: [ПСРЛ,
т. 2]; на текст Лаврентьевской летописи (по Лаврентьевскому списку) — по: [ПСРЛ, т. 1]. Далее
отсылки даются с указанием столбца. Мы отказались от орфографического воспроизведения текста;
современные знаки препинания расставлены, так как позволяют показать текст летописных статей
в нашей интерпретации. В отдельных случаях дается наша интерпретация прочтения «темных мест».
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
172
ФИЛОЛОГИЯ
город получают Давыдовичи. Событие оценивается рассказчиком так, как сделал бы это князь Игорь, представлена его точка зрения.
Обозначенные буквально во второй фразе после сообщения о въезде Всеволода Ольговича в Киев интересы его брата привлекли наше внимание, так как
все сообщаемые летописцем подробности играют роль в формировании контекста восприятия действий киевского князя. Восшествие на киевский престол
под 1146 (6654) г. Игоря Ольговича, удержавшегося на нем в течение всего
двух недель, описано гораздо выразительнее: «Игорь же еха Киеву, и созва
Кияне все на гору на Ярославль двор. И целовавше к нему крест, и пакы скупишася все Кияне оу Туровы божьнице и послаша по Игоря, рекуче: “Княже, поеди
к нам”» [ПСРЛ, т. 2, стб. 321].
Инициатива князя Игоря подчеркнута в описании похода против ляхов под
1145 (6653) г. за счет приведенного обращения его к брату, занимавшему киевский престол: «Не ходи ты, но поидем мы». В списке участников Игорь назван
летописцем первым: «И иде Игорь с братом своим Святославом и с Володимиром, а Изяслав Мстиславич разболеся не иде из Володимира. Святослав Всеволодич иде» [ПСРЛ, т. 2, стб. 318].
Под 1142 (6650) г. в рассказе о разделе земель между Всеволодом — с одной
стороны, и его братьями, Игорем и Святославом, с другой, летописец явно сочувствует братьям. В самом начале рассказа он сообщает, что на сердце у князей было тяжело: «И бысть братьи его тяжко сердце, Игореви и Святославу»
[ПСРЛ, т. 2, стб. 310]. Летописец подробно передает состояние обиженных
князей через их диалог между собой. Текст при этом не содержит никаких
сведений, которые могли бы как-то раскрыть мотивировку поступков Всеволода Ольговича.
Аналогично в следующем эпизоде для читателя раскрыты полнее чувства
недовольных братьев Всеволода Ольговича. Вячеслав Владимирович (с согласия Всеволода) уступил Переяславль своему племяннику Изяславу Мстиславичу, в обмен на это сын Всеволода, Святослав, получил Владимир: «И не
любяхуть сего Олговичи, братия Всеволожа, и поропташа на нь, оже любовь
имееть съ Мьстиславичи, с шюрьями своими, “а с нашими ворогы, и осажалъся
ими около, а намъ на безголовие, и безъместье, и собе”. И тако молвяхуть ему
братья, и докочивахуть ему поити ратью на Мьстиславичи. Он же воли их не
учини» [ПСРЛ, т. 2, стб. 313].
Все приведенные выше примеры относятся ко времени киевского княжения Всеволода Ольговича. Уверенный тон рассказчика, отстаивающего интересы младших Ольговичей, ощутим в повествовании о событиях, связанных
с сыном Всеволода Ольговича, Святославом. Правота князя Олега Святославича подчеркнута в повествовании, сообщающем о вступлении на черниговское княжение Святослава Всеволодича под 1164 (6672) г. Рассказчиком, поддерживающим Олега Святославича, а не сына старшего из Ольговичей,
с помощью ремарок сформирован контекст восприятия описываемых событий:
летописцем отмечено «лукавство» греческого епископа, который, по словам
летописца, совершил «злое преступление», так как нарушил данную им клятву,
послав весть Святославу Всеволодичу о смерти дяди. Симпатии летописца
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. А. Мельничук. Киевский свод XII в. о династии Ольговичей
173
ощутимы в завершающем рассказ замечании, акцентирующем благородство
князя: Олег, уступил Чернигов имеющему приоритетные права Святославу
Всеволодичу, «на ся поступив».
Позицию младшего из Ольговичей защищает летописец в описании спора
из-за вотчинного раздела между черниговскими князьями под 1167 (6675) г.
с помощью ремарки: Олег просил «в правду наделенья», а также подчеркивая
факт заступничества киевского князя Ростислава Мстиславича, увидевшего,
что Святослав Всеволодич обижает Олега.
Кроме умелой презентации исторических событий в нужном ключе, безусловно выдающей мастерство летописца как рассказчика, другой причиной главенства интересов младших Ольговичей в летописном повествовании в 40—50е гг. является больший объем известий, им посвященных и, как следствие,
рассказанных более подробно. Многие фрагменты в этом хронологическом отрезке относятся к Летописцу брата Всеволода Ольговича, Святослава [см.:
Аристов, с. 125—127; Лихачев, с. 183; Приселков, с. 90—91; Рыбаков, с. 38—44].
Некоторые известия гораздо полнее, по сравнению с Летописцем старшего брата,
открывают для читателя внутренний мир Святослава Ольговича, сообщая о его
мыслях, намерениях и т. д. Такие примеры содержатся в отрывках с 1157 по
1159 г., описывающих взаимоотношения между Изяславом Давыдовичем и
Святославом Ольговичем.
Повествование о киевском княжении Всеволода Ольговича (1139—1146) содержит в своем составе фрагменты, написанные враждебно настроенным к нему
автором. Еще К. Н. Бестужев-Рюмин, анализируя рассказ о походе князя против
Владимирка Галицкого под 1144 (6652) г., отметил, что он является едва ли не
единственным за время княжения Всеволода Ольговича, «в котором можно заметить сочувствие к нему летописца» [см.: Бестужев-Рюмин, 1868, с. 119].
Анализируя фрагменты общего текста XII в. в Ипатьевском и Лаврентьевском сводах, Т. О. Вилкул выявила в некоторых рассказах стремление киевского редактора отделить Святослава Всеволодича от Святослава Ольговича
и Ольговича выдвинуть на первый план. В то время как в Лаврентьевском
своде Ольговичи «уравнены в правах», действуют совместно, в Ипатьевском
своде в тех отрывках, что представляют собой дополнительный текст по сравнению с Лаврентьевским сводом (наряду с общим для двух сводов), подчеркнута роль Ольговича (например, под 1149 (6657), 1151 (6659), 1159 (6667) гг.).
О редакторской обработке в Ипатьевском своде свидетельствует использование словоформы, указывающей на участие двух князей, в то время как среди
3
Например, в описании событий 1149 (6657) г., когда произошло сражение между Изяславом
Мстиславичем и Юрием Долгоруким, сочетание общего с Лаврентьевским сводом текста и дополнительных блоков вызвало противоречия в изложении Ипататьевского. Согласно Лаврентьевскому, к Юрию
Долгорукому приходят черниговские князья Святослав Ольгович и Святослав Всеволодич с предложением выступить против общего врага, Изяслава Мстиславича. В тексте Ипатьевского свода в начале
похода выступает только Святослав Ольгович, а прибытие Святослава Всеволодича перенесено на
более позднее время. Тем не менее остался общий с Лавр. текст: «намъ ворогъ всимъ», — в то время,
как если бы речь шла о двух действующих лицах, Святославе Ольговиче и Юрии Володимериче,
ожидалась бы форма двойственного числа, да и «всимъ» для двоих излишне [Вилкул, 2005, с. 24].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
174
ФИЛОЛОГИЯ
участников назван только Ольгович3. В статье 1154 (6662) в Ипатьевском своде принижена роль Святослава Всеволодича [см.: О статье…].
Сделанные в данной работе выводы представляют собой дополнительный
аргумент в пользу возможного редактирования некоторых известий в пользу
младших князей Ольговичей.
В конце 60-х гг. XII в. на страницах Киевского свода находим лишь упоминание о правившем в Чернигове князе Святославе Всеволодиче. Деятельность
представителя младших Ольговичей, Олега, занимавшего в то время престол
Новгород-Северского, освещена чуть подробнее: под 1165 (6673) г. сообщается
о свадьбе князя: «Том же лете ведена бысть Ростиславна Огафья за Олега за
Святославича месяца июня в 29 день» [ПСРЛ, т. 2, стб. 524—525]; под 1167
(6675) г. отмечено рождение его сына, смерть жены, зафиксирован возглавляемый им поход против половцев. В описании совместного похода Ольговичей
против половцев под 1168 (6676) г. внимание летописца вновь приковано к князю
Олегу, об успехах которого он сообщает в первую очередь: «Той же зиме ходиша Олговичи на половци. Бе бо тогда люта зима велми, и взя Олег веже Козины,
и жену, и дети, и злато и сребро. А Ярослав Беглюковы веже взя. И похваливше
Бога и пречистую его Матерь, возвратишася во свояси» [ПСРЛ, т. 2, стб. 532].
Летописный текст времени киевского княжения Святослава Всеволодича
не содержит рассказов, описывающих события с участием черниговских князей, в которых при беглом прочтении заметно стремление подчеркнуть интересы одних князей в ущерб другим (в отличие от известий времени его черниговского правления или киевского правления его отца, Всеволода Ольговича).
Многие известия, напротив, свидетельствуют о мирном сосуществовании младших и старших Ольговичей. Среди них, например, зафиксированные под 1180,
1190 гг. совместные княжеские снемы [ПСРЛ, т. 2, стб. 613, 615—616, 618, 669];
описанное под 1180 (6688) г. сражение черниговских князей в союзе с Васильковичами против Давыда смоленского, чуть ниже в тексте — Святослава Всеволодича с Игорем Святославичем против Ростиславичей.
«Выбиваются» из общей тональности летописного повествования, имеющего задачу зафиксировать в первую очередь значительные исторические события, неожиданно звучащие слова князя Игоря, обращенные к Святославу
Всеволодичу во время одной из встреч: «Отче, дробяшеть тишина, но же ся
уже не годило, но абы ныне Бог дал ты сдоров был» [Там же, стб. 616].
Однако в летописном тексте времени киевского княжения Святослава Всеволодича есть пример, демонстрирующий умелое редактирование материала,
соединяющего в себе два Летописца черниговских князей, в пользу младшего
из Ольговичей, в данном случае — Игоря Святославича.
В рассказе под 1184 (6692)—1185 (6693) гг., повествующем о приходе на
Русь Кончака, к Летописцу Святослава Всеволодича восходит изложение начала событий. Согласно тексту, сражение возглавляли оба соправителя: Святослав Всеволодич и Рюрик Ростиславич, однако «бесурменина», у которого
был «живый огонь», привели именно Святославу Всеволодичу [Там же, стб.
636]. По-видимому, имя Рюрика было приписано составителем свода, имевшим особое расположение к князю, составившим многие известия, относящи-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. А. Мельничук. Киевский свод XII в. о династии Ольговичей
175
еся к нему и стремившимся княжескую деятельность Святослава Всеволодича
представить как совместное правление его с Рюриком [см.: Приселков, с. 87—
88; Шахматов, с. 71].
Рассказчик стремится оправдать Ярослава Всеволодича, не участвовавшего
в походе, особым образом «преподнося» для читателя случившееся. Кончак, по
словам летописца, послал к Ярославу Всеволодичу, мира прося, «с лестью». Доверчивость князя подчеркнута с помощью ремарки «не веды лести ихъ»: «Ярослав же, не веды лести ихъ, послал к ним мужь свои Ольстина Олексича»; кроме
того, летописец приводит обращение Святослава Всеволодича к князю: «Брате,
не ими имъ веры» [Там же, стб. 635]. Поведение князя, отказавшегося выступить
против половцев из-за того, что среди них находится его воевода, оказывается
для читателя оправданным, имеющим под собой веские основания.
После торжественного объяснения победы русских князей помощью Бога и
фразы, условно завершающей сюжет: «И поидоша кождо во свояси, славяще
Бога во Троице, Отца и Сына и Святаго Духа» [Там же, стб. 363], следует, повидимому, вставка из Летописца Игоря Святославича. Буквально первое предложение сообщает об отказе Ярослава Всеволодича участвовать в походе: рассказчик ссылается на слова князя, объясняющие его действия тем, что он выслал своего мужа Ольстина Олежича в стан половцев. Авторская ремарка, приведенная в тексте, на первый взгляд звучит нейтрально: «Тем отречеся брату
своему Святославу». Однако, попадая в контекст слов Игоря: «Не дай Бог, на
поганые ездя ся отрещи. Поганы есть всем нам обчии ворог» [Там же, стб. 637],
приобретает эмоциональную окраску, задает определенный вектор прочтения
отрывка, «подталкивая» читателя не сочувствовать князю, а скорее осуждать
его.
В эпизоде, завершающем рассказ о сражении с Кончаком, в выгодном свете
представлен князь Игорь, который вопреки мнению дружины, не видевшей
возможности в краткие сроки догнать Святослава Всеволодича, принимает решение все же выступить в поход, однако препятствием для осуществления его
планов стал мерзлый снег: «И бяшеть серен4 велик, акоже вои не можахуть
зреима переити днем до вечера» [ПСРЛ, т. 2, стб. 637]. Авторское стремление
оправдать князя Игоря ощутимо в уточнении, что Игорю не понравились слова бояр, отговаривающих его от выступления.
Весь рассказ в целом подвергся редакторской обработке, позволяющей расставить акценты определенным образом: в лучшем свете оказался представлен
представитель младших Ольговичей Игорь Святославич.
Под 1186 (6694) г. приводится известие об освещении Святославом церкви
Благовещения в Чернигове, и дальше этого года следов летописи Святослава
Всеволодича, по мнению Б. А. Рыбакова, в Киевском своде нет [см.: Рыбаков,
с. 138]. Разделяя точку зрения П. П. Толочко об отражении в известии под
1195 (6703) г. черниговских фрагментов [см.: Толочко, 2003, с. 150—151], полагаем, что они восходят к летописанию старших Ольговичей. В этом рассказе
4
Серен — мерзлый снег [Срезневский, стб. 339].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
176
ФИЛОЛОГИЯ
благосклонным отношением к сыну Святослава Всеволодича Олегу и брату
Ярославу окрашен отрывок, описывающий поход Ольговичей к Витебску. Олег
Святославич, узнав о пленении Мстислава Романовича, посылает радостное
известие об этом дяде Ярославу в Чернигов: «Се же слышав Ярослав, и вси
Ольговичи и обрадовашася» [ПСРЛ, т. 2. стб. 693].
Аккуратно предположим, что с использованием этого же источника мог
быть составлен рассказ под 1196 (6704) о княжеской ссоре, в описании которой приведены гневные речи Ярослава, обращенные к Рюрику с укором: «Чему
еси, брате, почал волость мою воевати, а поганым руце полнишь» [Там же, стб.
695]. Невероятно, чтобы составитель Киевского свода, пристрастный к Рюрику
и переработавший многие известия своих источников, относящихся не только
к нему, но и к его семье, включил бы в текст известие, в котором Рюрика
Ростиславича резко обвиняет черниговский князь Ярослав Всеволодич.
По-видимому, в одном из известий осуждению со стороны летописца подвергся Святослав Всеволодич: в описываемых событиях он выступал на стороне Андрея Боголюбского, противника Ростиславичей. Под 1174 (6682) г. описывая конфликт между Ростиславичами и Андреем Боголюбским, автор отмечает
радость Ольговичей, подчеркивает роль Святослава Всеволодича в разгоравшемся конфликте: «И се слышавше Ольговичи, и ради быша. Святослав Всеволодичь и вси братья его послаша муже свое к Андрееви, поводяче и на Ростиславиче» [Там же, стб. 572]. Аналогичный пример содержится под 1177 (6685) г.
в известии о победе половцев над русскими князьями: «То слышавши Олговичи, Всеволодичь Святослав, обрадовашася, аки не ведуще Божия казни» [Там
же, стб. 603].
Сочувствующим смоленским князьям Ростиславичам автором, по мнению
Б. А. Рыбакова и В. Ю. Франчук, игуменом Выдубицкого монастыря Моисеем
[см.: Рыбаков, с. 68—69; Франчук, с. 47—48], составлен внутренний монолог
Святослава Всеволодича в рассказе, повествующем о его конфликте с Ростиславичами под 1180 (6688) г.: «И не удержався от ярости, переступя крестъ, и
перееха чересъ Днепръ, и помысли во уме своем: “Яко Давыда иму, а Рюрика
выжену из земле, и прииму единъ власть Рускую и с братьею, и тогда мьщюся
Всеволоду обиды свое”» [Там же, стб. 615].
Как пишет В. Ю. Франчук, летописец, раскрывая ход мыслей князя, «прибегает к вольному или невольному заимствованию из «Повести временных
лет», где о Святополке сказано следующее: «И нача помышляти, яко избью всю
братью свою, и приму власть Русьскую единъ, помысливъ высокоумьемь своимъ» [ПСРЛ, т. 1, стб. 139].
А. К. Зайцев, анализируя два известия под 1190 (6698) и 1193 (6701) гг.
в составе Киевского свода, содержащие рассказ о походе Ростислава Рюриковича с «черными клобуками» против половцев, приходит к выводу о том, что
эти известия дублируют друг друга. Факт дублировки заставляет исследователя засомневаться в том, что одно из них входило в состав свода, написанного близким к семье Рюрика игуменом Моисеем, так как составитель не мог
допустить дублировку в описании событий пятилетней давности [см.: Зайцев, с. 78]. В известии 1193 (6701) г. Святослав Всеволодич обращается к Рю-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. А. Мельничук. Киевский свод XII в. о династии Ольговичей
177
рику Ростиславичу с обвинением, как пишет исследователь, в небрежении
Русской землей.
Возникает вопрос о времени включения в Киевский свод известий: в одном
под 1193 (6701) г. описан поход Ростислава Рюриковича против половцев;
в другом, под 1195 (6703) г. — победа над смоленскими полками под Витебском Ольговичей.
Наличие в летописном повествовании известий, возводимых нами к летописанию старших Ольговичей, в которых в какой-то степени ущемлены интересы Рюрика Ростиславича, может быть объяснено, если принять гипотезу
А. П. Толочко, относившего дату составления Киевского свода к началу XIII в.
[см.: Толочко, 2006, с. 73—87]. В таком случае сводчик мог оставить многие
фрагменты, представляющие князя, к тому времени ушедшего из жизни, в нелицеприятном свете. Возможно, в повествовании Ипатьевского свода рубежа
XIII в. отражены известия южной летописи, использованной для пополнения
текста Лаврентьевской летописи «вскорости» после 1212 г.
Сформулируем выводы, имеющие предварительный характер и требующие
поиска дополнительной аргументации.
Известия, сохранившиеся в составе Киевского свода в виде фрагментов,
в которых сделан акцент на роли князей старшей ветви династии Ольговичей,
указывают на вероятность существования летописания более полного объема,
содержащего иную точку зрения на исторические события по сравнению с той,
что содержится в летописании их двоюродных братьев. Летописание старших
князей черниговского рода велось, по нашему мнению, систематически и было
подвергнуто редакторской обработке при использовании в качестве одного из
источников в пользу младших черниговских князей.
Среди сохранившихся фрагментов, которые содержат в себе взгляд на описываемые события точки зрения старших Ольговичей, — описание походов
Ольговичей против Ярополка Владимировича (относящиеся ко времени черниговского правления Всеволода Ольговича), а также уникальные известия,
дошедшие до нас только в составе Ипатьевского свода, охватывающие время
нахождения князя на Киевском престоле [см.: Мельничук].
Явно «выбиваются» из повествовательного поля младших Ольговичей следующие известия времени черниговского княжения Святослава Всеволодовича: ремарка летописца под 1174 (6682) г., выдающая стремление летописца подчеркнуть важность черниговского княжения: «В то же время седящу Святославу Всеволодовичю в Чернигове, а Романови седящу в Киеве» [о принадлежности данной фразы черниговскому автору см., например: Бестужев-Рюмин, с. 138;
Рыбаков, с. 136]; гневные речи, обращенные к киевскому князю Ярославу Изяславовичу с напоминанием прав Ольговичей: «Я не Угрин ни Лях, но единого
деда есмы внуци, а колко тобе до него, только и мне» (черниговскому автору
приписывает их П. П. Толочко [см.: Толочко, 2003, с. 150]); описание усобицы
под 1175 (6683) г. [о черниговском происхождением см.: Зайцев, с. 69—75; Рыбаков, с. 115]. Речи с формулировкой прав Ольговичей на Киев дословно воспроизведены в тексте под 1195 (6603) г. в обращении Ярослава Всеволодича
к Рюрику в ответ на его требование отступиться от Киева.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
178
ФИЛОЛОГИЯ
Кроме того, в состав Летописца Святослава Всеволодича могли входить
фрагменты рассказов, рассмотрение которых осталось за рамками настоящего
исследования: описание под 1177 (6684) г. похода Михалки Юрьевича на Владимир, в котором принимал участие сын Святослава Всеволодовича [о черниговском происхождении см.: Насонов, с. 147—148; Рыбаков, с. 115—116]; повествование под 1181 (6688) г. о предпринятом из Чернигова (где временно находился Святослав Всеволодович) походе против Всеволода Юрьевича и стоянии на реке Влене (о том, что в рассказе представлен черниговский ракурс
см.: [Вилкул, 2005, с. 59]).
В повествовании Киевского свода упоминается Кирилловский монастырь,
основателем которого считают Всеволода Ольговича [см.: Алленов, с. 535; Айналов, Редин, с. 58—62; Художественно-эстетическая…, с. 147]5. Возможно, в монастыре, в котором была похоронена вдова князя, а позднее сын князь Святослав: «И положиша и во святом Кюриле во отне ему монастыре» [ПСРЛ, т. 2,
стб. 680], — и велась летопись старшей династической линии Ольговичей.
Благосклонное отношение составителя свода к младшим Ольговичам, отредактировавшего летописание старших Ольговичей6, может объяснить факт,
обративший на себя внимание П. П. Толочко [см.: Толочко, 2003, с. 151]: почему приписка элегического характера, вставленная в текст некроложных статей
смоленских князей Ростиславичей («и приложися к отцем своим и дедом своим»)7, была также добавлена в сообщение о смерти Всеволода Святославича
(под 1196 г.), представителя младших Ольговичей, и отсутствовала в известии
о смерти Святослава Всеволодовича (под 1194 г.), великого и грозного князя,
занимавшего киевский престол в течение многих лет, оставшегося в памяти
потомков как автор «Золотого слова», произнесенного по следам похода Игоря
Новгород-Северского.
Решение вопроса происхождения известий, восходящих к летописанию старших Ольговичей конца XII в., требует дополнительных разысканий.
Алленов М. М. Врубель // Православ. энцикл. Т. 9. М., 2005.
Андрощук Ф. «Святошина печать» : заметки // Ruthenica. 2010. [Вып.] 9. С. 131—136.
Аристов В. Проблемы происхождения сообщений Киевской летописи // Ruthenica. 2011.
[Вып.] 10. С. 117—136.
5
В заметке «Святошина печать», предметом которой является редкий тип древнерусской печати, найденной в окрестностях Чернигова, упоминается печать с изображением Кирилла, интерпретируемая как печать Всеволода Ольговича [см.: Андрощук, с. 134].
6
Одной из причин исследователи указывают установление родственных связей между Рюриком и Игорем Святославичем [см.: Рыбаков, с. 141].
7
Приписки в некроложные статьи: «и приложися к отцем своим», — сделаны, по мнению
М. Д. Приселкова, игуменом Выдубицкого монастыря Моисеем [Приселков, с. 88—89]. Как установила Т. О. Вилкул, в Книге Судей (Суд. 2 : 10) говорится о том, что Иисус Навин и весь родъ
«старцев», знавших Моисея и видевших чудеса Господня, «...приложишася къ оц\емь их». Кроме
того, сходные выражения имеются в Книге Бытия, в рассказах о смерти Авраама, Измаила, Исаака
и Иакова и в словах Бога — обещании дать Аврааму наследника, а также достойную старость и
смерть [см.: Вилкул, 2011, с. 111].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. А. Мельничук. Киевский свод XII в. о династии Ольговичей
179
Айналов Е. Д., Редин Е. К. Древние памятники искусства Киева : Софийский собор,
Златоверхо-Михайловский и Кирилловский монастыри // Тр. Пед. отд. Харьков. ист.-фил.
о-ва. 1900. Вып. 6.
Бестужев-Рюмин К. Н. О составе русских летописей до конца XIV в. СПб., 1868.
Вилкул Т. О. Заимствования из Восьмикнижия у киевских летописцев XII — начала
XIII в. // Ruthenica. 2011. [Вып.] 10. С. 102—116.
Вилкул Т. О. О происхождении общего текста Ипатьевской и Лаврентьевской летописи
за XII век (предварительные заметки) // Palaeoslavica. 2005. 13, 1 (Cambridge, Massachusetts).
С. 21—80.
Зайцев А. К. Дублирующие друг друга известия в статьях 6682, 6683, 6698 и 6701 гг.
Ипатьевской летописи // Летописи и хроники 1980 г. : В. Н. Татищев и изучение русского
летописания. М., 1981.
Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М., 1947.
Мельничук В. А. Летописец черниговского князя Всеволода Ольговича в составе Ипатьевского списка (к проблеме литературных границ) // Книга и литература в культурном
пространстве эпох (XI—XX века) / сост. и отв. ред. Фокина О. Н., Алексеев В. Н. Новосибирск, 2011. С. 537—555. (Сер. «Книга и литература»).
Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII в. : очерки и исследования. М., 1969.
[О статье 1154(6662) г. в Ипатьевском своде] [Электронный ресурс]. URL: http://
iatp.academia.edu/TetianaVilkul/Papers/1709060/_XII_._Palaeoslavica_XIII_Cambr._Mass._
2005_21-80 (дата обращения: 20.08.2012).
Приселков М. Д. История русского летописания XI—XV вв. СПб., 1996.
ПСРЛ. Т. 1—2. СПб., 1997—1998.
Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1912. Т. 3,
стб. 339.
Художественно-эстетическая культура Древней Руси XI—XVII вв. М., 1996. Кн. 1,
гл. 7 С. 147.
Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972.
Толочко А. П. О времени создания Киевского свода «1200 в.» // Ruthenica. 2006. [Вып.] 5.
С. 73—87.
Толочко П. П. Русские летописи и летописцы X—XIII вв. СПб., 2003.
Франчук В. Ю. Киевская летопись как памятник языка // Вопр. языкознания. 1982.
№ 4. С. 41—48.
Статья поступила в редакцию 10.05.2012 г.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
180
ФИЛОЛОГИЯ
УДК 821.511.132-43 + 82-94(470.531)
В. А. Лимерова
ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНАЯ СЛОВЕСНОСТЬ КОМИ КРАЯ XIX в.:
ФОРМИРОВАНИЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ ЛИТЕРАТУРНОЙ ТРАДИЦИИ*
Рассматривается история развития коми литературы в дооктябрьский период. Анализируются истоки формирования национальной литературной традиции на основе изучения творчества разных по степени дарования зырянских писателей, историко-культурные условия появления и становления повествовательных форм краевой словесности.
К л ю ч е в ы е с л о в а: литература коми; историко-литературный процесс; документальная беллетристика; национальная литературная традиция; русскоязычная проза и коми поэзия.
Словесность Коми края XIX в. относится к мало изученному периоду истории коми литературы. Одной из основных причин такого положения является
инерция восприятия коми литературы как младописьменной, возникшей после
1917 г. и не имеющей серьезного досоветского наследия. Неполнота существующих представлений о дооктябрьском периоде развития литературы коми также объясняется сосредоточенностью исследователей на творческом наследии
известных и признанных художников национального слова, составляющих первый литературный ряд (И. А. Куратов, Г. С. Лыткин, М. Н. Лебедев, К. Ф. Жаков). Сочинения второстепенных («фоновых») авторов XIX в., как правило,
привлекаются в исследовательскую практику в качестве этнографических, исторических источников и гораздо реже находят себе место в литературоведческих работах. Так, известная «История коми литературы», созданная коллективом филологов во второй половине 1970-х гг., наряду с широко известными
именами в числе литераторов XIX столетия называет П. Клочкова, В. Куратова, П. Распутина. Однако их творчество, не отвечающее принятому авторами
«Истории» идеологическому регламенту, подробно не рассматривается, а русскоязычная часть наследия местных писателей не включается в состав коми
литературы [см.: История…, с. 22—31, 73—74]. В более поздних литературоведческих работах значительно обновлена интерпретация произведений писателей-классиков, расширены представления об их связи с русской и мировой
художественной культурой [см.: Ванеев, Мартынов]. В целях восстановления
объективной и полной картины литературной жизни и становления национальной словесности необходимы дальнейшие исследования, касающиеся творческой практики разных по степени художественного дарования писателей,
в том числе и тех, кто «создавал» литературную среду.
Как известно, в литературе нет ничего безусловно неважного, особенно в период ее возникновения, когда рост художественности происходит не без пози* Работа выполнена в рамках интеграционного фундаментального исследования «Литературные
стратегии и индивидуально-художественные практики пермских литератур в общероссийском социокультурном контексте XIX — первой трети XX в.».
© Лимерова В. А., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. А. Лимерова. Повествовательная словесность Коми края XIX в.
181
тивно значимого участия текущей письменной продукции, отвечающей злобе
дня. Задача настоящей статьи — осветить особенности творчества рядовых литераторов, забытых и полузабытых сегодня, но в свое время обеспечивших начало
литературного процесса в Коми крае XIX в., обозначить историко-культурные
условия появления и становления повествовательных форм краевой словесности.
Самую многочисленную группу сочинений в творчестве почвенных литераторов края (А. Попов, В. Латкин, П. Кокшаров, В. Кичин, М. Истомин, Г. Лыткин и др.) составляют своего рода «специализированные» описания разных
зырянских провинций. В жанровом отношении эти тексты диффузны, с трудом
поддаются классификации и представляют собой различные варианты д о к у м е н т а л ь н о й б е л л е т р и с т и к и. Особое предпочтение, которое оказывали этому виду литературного труда первые коми писатели, объясняется рядом
причин. В качестве ключевой следует назвать общую нацеленность ранней провинциальной словесности на выполнение сверхлитературных, практических
задач: познавательных, просветительских, исследовательских. Появление и расцвет такого полифункционального вида письма напрямую связаны с инициативами Императорского Русского географического общества, придававшего преимущественное значение познанию отдаленных российских земель и «разных
племен, обитающих в нынешних пределах государства, со стороны физической, нравственной, общественной и языковедения как в нынешнем, так и в прежнем состоянии» [Берг Л., с. 33]. Известно, что в 1847 г. Обществом было разослано во все губернии своеобразное методическое руководство по сбору
географического и этнографического материала. Широкий размах собирательская деятельность приобретает и на Севере России: местная интеллигенция
в лице священнослужителей, учителей, врачей, чиновников охотно берется за
изучение природно-климатических условий края, нравственно-бытовой стороны жизни народа, обычаев, устного творчества. Процесс накопления практических материалов сопровождается немедленной их публикацией в изданиях, учрежденных Императорским Русским географическим обществом (ИРГО),
ведомственных и литературных журналах — «Известиях Русского географического общества», «Этнографическом сборнике», «Журнале Министерства внутренних дел», «Духовной беседе», «Детском чтении», «Москвитянине», «Лучах».
Наряду со столичными журналами, заинтересованными в публикации материалов о «неизвестных российских землях», большую роль в объединении
научных и литературных сил Севера играли «Губернские ведомости» — вятские, вологодские, архангельские. Так, редакционный совет «Вологодских губернских ведомостей» неоднократно обращался к своим читателям с просьбой
придать своим сочинениям «местно-описательный характер», возможно полнее и всестороннее изучать «природу губернии и типические черты ее населения» [Полиевктов], а один из авторов «Вятских губернских ведомостей» решительно требовал от своих сподвижников более любовного и пристального внимания
к зырянам1, призывая заняться их изучением: «Зыряне народ скрытный: они не
1
Зыряне — экзоэтноним народа коми.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
182
ФИЛОЛОГИЯ
выдадут всех тайн, обычаев и обрядов своего племени какому-нибудь заезжему
туристу, или лучше чиновнику, присланному в их край по казенной надобности. Они боятся его и отделываются только необходимыми ответами. Что же,
спрашивается, он может узнать от них об их поверьях, обычаях, предрассудках,
легендах и преданиях? А всего этого у них — множество» [Берг Ф.].
Собирательская деятельность местной интеллигенции коренным образом
изменила ситуацию в отечественном «народознании», став опорой для обобщающих исследований. В то же время личные наблюдения добровольных исследователей-краеведов никогда не воспринимались в регионе только в качестве
этнографического сырья. Пробудившийся интерес к родному краю сопровождался поиском форм и способов подачи краеведческого материала, и эти формы и способы были прежде всего л и т е р а т у р н ы м и. Можно сказать, что
познавательные задачи, которые выдвигал перед собой автор, часто решались
с помощью литературного инструментария. Собираемый этнографический, статистический или географический материал преподносился в той образно-художественной манере, которая была бы понятна и интересна читателю.
Создаваемые таким образом тексты нельзя в полной мере отнести к «изящной словесности»: из-под пера начинающего автора выходила проза, сочетающая интеллектуальное и образное освоение действительности. Ни в немногочисленных руководствах по созданию, ни в погодных обзорах местной печати
она не приобрела единого общепринятого названия, что нельзя объяснить равнодушием к ней местной «критики». Также несправедливо было упрекать сочинителя и издателя за то, что они не сумели определиться с жанровой принадлежностью публикуемых образцов, в разных пропорциях содержащих художественное изображение, деловое изложение и ученое описание. Один и тот
же тип текста на страницах губернских ведомостей имел разные жанровые
наименования: «Из путевых записок», «Заметки», «Изложение верований», «Корреспонденция», «Статья». Очевидно, местный литератор осознавал творимую
им живую литературную реальность как новое, небывалое для региона явление, пока не имеющее своего названия, поэтому прибегал к чужому опыту,
заимствовал чужие, но привычные названия и оценки.
Ярко выраженный региональный характер имел лишь сам жизненный материал, да и тот был очерчен для начинающего сочинителя заказчиком-наставником, в лице которого выступали научные общества и местные издания. Как
указывает современный исследователь истории этнографического изучения коми
А. В. Терюков, «в начале XIX в. русскую научную общественность беспокоило
отставание в изучении Русского Севера. Несмотря на то, что в обществе углублялся интерес к промышленному освоению этого региона, реальных знаний не
хватало» [Терюков, с. 112] Заинтересованная в активном исследовании северных территорий российская гуманитарная наука видела в местной интеллигенции информатора, а качество ее письменной продукции измеряла н о в и з н о й
с в е д е н и й и я с н о с т ь ю и з л о ж е н и я. В архивном собрании известного
зыряноведа, профессора Петербургской духовной академии Павла Ивановича
Савваитова хранится документ любопытного содержания, представляющий собой отзыв на материалы, присланные в адрес ИРГО усть-сысольским краеве-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. А. Лимерова. Повествовательная словесность Коми края XIX в.
183
дом Степаном Егорьевичем Мельниковым: «Зырянская азбука уже известна,
зырянские пословицы и загадки, заметки о словах, употребляемых в игре зырянскими мальчиками, два заговора, две присказки могут быть хранимы до
получения других сведений такого же рода. Впоследствии, когда запас таких
сведений увеличится, можно будет воспользоваться ими для составления особенной этнографической статьи о зырянах. С. Е. Мельников заслуживает благодарности Общества за доставленные труды…» [Отзыв П. И. Савваитова, с. 2—3].
Положительно оценив усилия С. Мельникова по сбору народных текстов, Савваитов довольно резко отзывается о литературных начинаниях ценного для
ИРГО корреспондента. Так, по поводу присланных Мельниковым рукописей
«Тунныр Як, зырянский колдун и разбойник» и «Лешаки, или Кедровые шишки» рецензент замечает, что если бы он «вместо своего составления зырянских
повестей и сказок в стихах собрал рассказы и сказки зырян в том самом виде,
какой они имеют в устах народа, то труд его был бы полезнее и действительно
заслужил бы внимание и одобрение, потому что в таком безыскусственном
виде он мог бы знакомить читателей с духом и понятиями зырянского народа»
[Там же, с. 6—7].
П. И. Савваитов был не только авторитетным ученым, имевшим репутацию
главного специалиста в области языка и традиционной культуры коми, но и
просветителем коми народа. Это его стараниями был открыт «зырянский класс»
в Вологодской духовной семинарии и составлена грамматика коми языка в помощь учащимся семинарии. Он же стал вдохновителем сбора коми фольклора,
который по его просьбе во время каникул собирали его ученики-зыряне, о чем
свидетельствует рукописная книга, составленная из сочинений семинаристов
[см.: Сборник сочинений…]. Образцы фольклорных текстов помещены в приложении «Комиjа кылjцдъяс и моjдкылjас» («Коми пословицы и сказки») к его
«Грамматике зырянского языка» (1850). Можно предположить, что С. Мельников надеялся получить положительный отзыв известного ученого, а возможно, и рекомендации относительно своих литературных начинаний.
Ожидания молодого автора П. И. Савваитов оставляет без внимания. Более
того, индивидуальное творчество на коми языке представляется ему несущественным и несвоевременным занятием, отвлекающим талантливого собирателя от полезного накопления фольклорных фактов. Представляется, что такая
позиция Савваитова была вызвана распространенным мнением о невозвратном
исчезновении языка, а вместе с ним и «племени зырян». В обобщенном виде
эту точку зрения высказал Клавдий Александрович Попов — автор книги «Зыряне и зырянский край» (1874), которая, как сообщает автор, в сжатом виде
излагает материалы, опубликованные в «Вологодских губернских ведомостях»,
т. е. выражает коллективное мнение: «…зыряне все более и более расширяющимися шагами идут по пути к окончательному обрусению. Не говоря уже о том,
что каждый год, если не каждый день, на многие десятки и даже сотни единиц
сокращается и без того немногочисленная сумма зырянской народности и что
то там, то здесь одна вслед за другой стираются племенные черты ее; даже
прирожденный цвет, лежащий на целой совокупности зырянского народа, постоянно и быстро линяет под влиянием многообразных и со всех сторон дружно
Copyright ??? «??? «??????» & ???? «A???????? K????-C?????»
184
ФИЛОЛОГИЯ
действующих причин; и уже не за горами то время, когда слово “зыряне” лишится живого содержания и будет достоянием истории. Но и история наследует лишь пустой звук, если в современной литературе не останется следов этого
пока живого, но без шума и огласки угасающего народа» [Попов, с. I]. Свою
задачу К. Попов видит в составлении такого труда, который сохранит в «прочной форме» и неотложно сделает общедоступными сведения о зырянах и Зырянском крае, и особенно о том, что «в непродолжительном времени может
исчезнуть, как, например, явления, относящиеся к области этнографии… древностей и истории зырян… предания и необнародованные памятники древней
письменности» [Попов, с. IV].
П. И. Савваитов не менее других зыряноведов был обеспокоен тем, что
зыряне могут бесследно пропасть для науки. Но в будущее зырянского народа
он смотрел с оптимизмом. Раздражительный тон, с которым он говорит о Мельникове-литераторе, объясняется особым отношением к устному народному творчеству. В предисловии к своей «Грамматике» Савваитов пишет, что в продолжение пятилетней службы в Вологде он имел возможность близко узнать зырян, и главную цель своего труда он видит в том, чтобы представить «дух и
состав языка их, как он существует в устах народа» [Савваитов, с. 8]. Иными
словами, по мысли Савваитова, устные произведения в полной мере отражают
своеобразие зырянского языка, народного мировидения, тогда как литературная интерпретация фольклорных сюжетов несет в себе признаки искусственности. Такая точка зрения надолго определила отношение к записанному фольклорному произведению как к архивному документу, а это не могло способствовать участию фольклора в развитии автохтонных литературных форм.
Надо сказать, что художественные сочинения С. Мельникова остались неопубликованными, хотя он много печатался. Вняв совету П. Савваитова, он
соглашается с заказом времени и, видимо, более не прибегает к созданию собственных оригинальных произведений на коми языке. Опубликованная часть
его наследия, как и та, что хранится в разных архивах, за исключением названных выше произведений, отражает его краеведческие разыскания и написана
на русском языке. Весьма показательно, что Мельников, будучи по происхождению русским, пытался сочинять на коми языке. Этот факт вряд ли случаен:
он говорит в пользу регионального самоопределения автора и его потребности
в творчестве индивидуального типа.
Подлинную национальную форму коми словесность обретает в поэзии Ивана
Алексеевича Куратова, которая в момент своего создания в 50—70-е гг. XIX в.
фактически не имеет читателя и пишется «в стол». Писатель-краевед рассказывает о зырянах не-зырянам, изначально замышляет свои тексты в качестве
материала для внутреннего пользования ИРГО, для оперативной публикации
в прессе и потому в своем творчестве русскоязычен. Правда, в свое время
И. Куратов отнес русскоязычность своих соплеменников и собратьев по перу
к распространенной «зырянской болезни» — я з ы к о в о м у н и г и л и з м у.
«…Логика самых образованных зырян есть нечто другое, чем логика общего
здравого смысла. Им известно, что зырянский язык не развит, что на нем ученость свою нельзя показать, а коли этого уже нельзя показать, то для чего и
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. А. Лимерова. Повествовательная словесность Коми края XIX в.
185
писать по-зырянски? Им бы только показать свою ученость, а народная польза
в стороне. Без ученых фраз будто бы немыслима книга, полезная для народа,
напротив, немыслима книга с учеными фразами, полезная простому народу», —
писал он [Куратов, с. 259]. Трудно не согласиться с автором этих саркастических строк: за выбором языка творчества стояло будущее целой национальной
литературы. Тем не менее сегодня было бы ошибочно переводить языковой
вопрос только в плоскость этнической ограниченности. Нелегитимное положение национальных языков обрекало всякого нерусского писателя на безвестность даже в местном масштабе. Возможность издать свои произведения на
родном языке коми писатель имел самую ничтожную: до 1917 г. на коми активно публиковалась лишь переводная религиозно-просветительская литература.
Показательна в этом отношении судьба самого И. А. Куратова: при жизни поэта были опубликованы всего пять его стихотворений в «Вологодских губернских ведомостях» под видом народных песен [см.: Зырянские песни].
Обратим внимание на тот факт, что в начинающей словесности Коми края
русский был языком п о в е с т в о в а т е л ь н ы х ж а н р о в. К примеру, стихи
И. Куратова написаны на двух языках, прозаические тексты — исключительно
на русском. Любопытно, что двуязычное творчество знаменитого украинского
писателя Т. Г. Шевченко также делится на поэзию, созданную на украинской
«мужицкой мове», и, несмотря на явное неприятие писателем «московского»
языка, — русскоязычную прозу2. Возможной причиной такого разноязычия прозы
и лирики являются родовые свойства произведений. Как известно, в отличие
от других родов литературы, лирика предрасположена «к самоотчету, устремленной внутрь рефлексии» [см.: Сквозников, с. 394]. Конденсируя интимные
переживания в момент творческого рождения, лирическое произведение гораздо менее эпики и драмы ориентировано на обнародование и гораздо более
связано с родной для поэта языковой стихией. Последнее как отличительное
свойство лирического рода отмечено М. М. Бахтиным: «Поэтический стиль
условно отрешен от всякого взаимодействия с чужим словом, от всякой оглядки на чужое слово. Столь же чужда поэтическому стилю какая бы то ни была
оглядка на чужие языки, на возможность иного словаря, иной семантики, иных
синтаксических форм и т. п., на возможность иных языковых точек зрения…
Все, что видит, понимает и мыслит поэт, он видит, понимает и мыслит глазами
данного языка, в его внутренних формах, и нет ничего, что вызывало бы для
своего выражения потребность в помощи другого чужого языка» [Бахтин, с. 73—
83]. Другое дело — повествовательная литература. Прозаик «и о своем опыте
пытается сказать на чужом языке (например, на литературном языке рассказчика, представителя определенной социально-идеологической группы), свой
мир он часто измеряет чужими языковыми масштабами» [Там же, с. 78].
2
На это обстоятельство указывает исследователь творчества Т. Шевченко Ю. Барабаш: «Если
быть откровенными до конца, придется признать, что он этот (русский. — В. Л.) язык недолюбливал,
а называл “черствым кацапским словом” и в письмах ругательски ругал брата Никиту за то, что тот не
пишет ему “по-нашему”, языком “человеческим”» [Барабаш, с. 139].
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
186
ФИЛОЛОГИЯ
С большой степенью очевидности рассуждения М. Бахтина можно отнести
к родовым свойствам произведений первых зырянских авторов, что позволяет
нам говорить о внутрилитературной з а к о н о м е р н о с т и р а з н о я з ы ч и я
ранней коми прозы и поэзии, но не только. Измерение действительности «чужим языковым масштабом», о котором говорит известный ученый, характерно
для краеведческой прозы о зырянах и как явление идеологическое, как знаковая система, в которой культурная идентичность автора и зырянского общества принципиально не равны. Автор-рассказчик всегда позиционирует себя
вне зырянского мира. Не случайно на протяжении всего XIX столетия лидером
в краевой словесности является травелог, жанр которого предопределяет наблюдательную позицию автора-чужака — проезжего человека, «проходимца»,
посетителя. В ситуации несформировавшейся региональной идентичности заказ на достоверное описание северных территорий и населяющих их народов
«как они есть» неизбежно вел к «очужению», дистанциированности автора от
изображаемого мира и в результате — к эксплуатации готовой схемы путешествия по чужой стране. Включенный в общелитературную практику изображения отдаленных от центра российских территорий как захолустных или окраинно-периферийных, местный писатель взирает на родные места взглядом человека,
в чьем сознании образ провинции неизбежно отливается в «провинциальные
нравы» или приобретает отрицательный код периферийно-инородческого пространства. В том и другом случае локальный травелог с разной степенью развернутости и детализации использует просвещенческую антитезу «цивилизация —
варварство (природа)», в рамках которой решается главный для самого автора
вопрос — его собственная культурная идентичность. Путешествующий по зырянским провинциям рассказчик — персонаж сочинений местных литераторов
— не только исполняет жанровую роль постороннего наблюдателя, но обязательно демонстрирует свою просвещенность, обладание которой, с его точки зрения,
обеспечивается причастностью к русскому европеизированному миру.
Эта особенность в полной мере, а в некоторых случаях даже отчетливее
проявляется в тех локальных текстах, которые написаны этническими коми
(«Путевые заметки от Усть-Сысольска к Вишерскому селению» А. Попова, 1848;
«Дневник Василия Николаевича Латкина во время путешествия на Печору
в 1840 и 1843 годах», 1853). Образ автора, созданный в путевых сочинениях
первых коми литераторов, содержательно сходен с автором-путешественником
из произведений русских сибирских писателей К. Д. Носилова и П. П. Инфантьева, о которых Е. К. Созина пишет: «Из совокупности их произведений вырисовывался многогранный образ мира и порядка жизни чужих народов, а также — как необходимое основание познания и понимания “чужого” — образ
чувств и мыслей русского путешественника, внедряющегося в чужое пространство без всякого предубеждения, без всякой корысти, но — и в этом парадокс
нашего отношения к “другому”», ведомый нашему бессознательному, — неизбежно несущего на себе и в себе груз “сверхсознательных” предубеждений,
привычек, стереотипов, свойственных не просто “русскому” как инонациональному по отношению к “инородцам”, но русскому как совершенно определенному типу сознания — русскому как символическому Отцу в отношении малых
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В. А. Лимерова. Повествовательная словесность Коми края XIX в.
187
народностей, неразумных и наивных детей» [Созина, с. 112]. Патерналистская
позиция автора в путешествиях по Зырянскому краю также выступает коррелятом русскости, но укрепляется еще одним обстоятельством, характерным
для сознания писателя-инородца. Описание северных земель, адресованное
российскому читателю, является для образованного зырянина принципиально
новым видом деятельности и в то же время делом общим для всей русской
интеллигенции. Автор-зырянин воспринимает себя не столько автором, сколько соавтором: подключаясь к совместному с представителями ученых сообществ изучению и описанию своих земель, он переживает этап приобщения
к соисследованию, сотворчеству, принимает принцип осмысления зырянского
мира как инородческого. По сути, быть писателем и быть русским для зырянского сочинителя-краеведа XIX столетия — понятия синонимические.
Коми поэзия и в целом художественное творчество на коми языке отступают на время под натиском русскоязычной познавательной прозы. В то же время период господства документальных жанров в словесности Коми края XIX в.
явился своеобразным инкубационным периодом для созревания локального,
а затем и национального самосознания местного литератора. Вовлекаемая в пространство изучения культуры своего народа местная интеллигенция будто бы
заново открывала свой народ, а также вольно или невольно видела в изучаемом материале, как в зеркале, себя, и это меняло ее отношение к культуре
своего народа, материнскому языку, что, в свою очередь, обусловило переход
к художественному творчеству на родном языке. Кроме того, именно в недрах
документально-познавательной прозы XIX в. вырабатывался образ единого Коми
края (обширная территория проживания народа коми входила в состав Архангельской, Вологодской и Вятской губерний), что значительно продвинуло вопрос о необходимости общенационального литературного языка. Наконец, в свойственном для документально-художественного творчества нефикциональном
типе образности органично совпали возможности начинающего литератора
и ожидания местной печати, что послужило одним из главных условий возникновения краевого литературного процесса.
Барабаш Ю. Я. «Мой бедный PROTЙGЙ» : (проза Шевченко: после Гоголя) // Вопр.
литературы. 2002. № 11/12. С. 127—155.
Бахтин М. М. Слово в поэзии и прозе // Вопр. лит. 1972. № 6. С.73—83.
Берг Л. С. Всесоюзное географическое общество за сто лет. М. ; Л., 1946. 263 с.
Берг Ф. Заметки и воспоминания заезжего о зырянах // Вятские губернские ведомости.
1857. № 21.
Ванеев А. Е. Коми-зырянское просветительство: сущность и своеобразие. Сыктывкар,
2001. 224 с.
Зырянские песни // Вологодские губернские ведомости. 1866. № 2, 3.
История коми литературы : в 2 т. Т. 2 / отв. ред. А. Е. Ванеев, В. И. Мартынов.
Сыктывкар, 1980. 328 с.
Куратов И. А. Художественнцй произведения. Т. 1. Сыктывкар, 1939. 324 с.
Мартынов В. И. Становление коми литературы (идейно-эстетический аспект). М., 1989.
232 с.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
188
ФИЛОЛОГИЯ
Отзыв П. И. Савваитова на материалы чистопольского мещанина Мельникова // Рук.
отд. РНБ. F-XVII—70. Л. 2—7.
Полиевктов Н. Несколько слов о характере и значении местной корреспонденции для
Неофициальной Части Губернских Ведомостей // Вологодские губернские ведомости. 1879.
№ 19.
Попов К. А. Зыряне и зырянский край // Тр. Этногр. отд. Изв. Императ. о-ва любителей
естествознания, антропологии и этнографии. 1874. Т. 13, вып. 2.
Савваитов П. И. Грамматика зырянского языка. СПб., 1850. 497 с.
Сборник сочинений воспитанников Вологодской семинарии 1841 года // Рук. отд. РНБ.
Q. XVII. № 231.
Сквозников В. Д. Лирический род литературы // Теория литературы. Т. 3 : Роды и
жанры (основные проблемы в историческом освещении). М., 2003. С. 394—420.
Созина Е. К. Этнографически-колониальный субтекст в составе сибирского текста: по
произведениям К. Носилова и П. Инфантьева // Сибирский текст в национальном сюжетном пространстве. Красноярск, 2010. С. 108—132.
Терюков А. И. История этнографического изучения народов коми. СПб., 2011. 514 с.
Статья поступила в редакцию 12.05.2012 г.
УДК 821.112.2-31 + 39(=112.2)
А. С. Поршнева
ПРОСТРАНСТВО НАЦИ И ПРОСТРАНСТВО ЭМИГРАЦИИ
В РОМАНЕ Л. ФЕЙХТВАНГЕРА «ИЗГНАНИЕ»*
Анализируются закономерности функционирования художественного пространства
в романе Л. Фейхтвангера «Изгнание». Рассматриваются две представленных в романе модели пространства — пространство наци и пространство эмиграции, которые выстраиваются из перспективы соответствующих групп персонажей. Доказывается, что в структурном отношении обе пространственные модели восходят к пространству классического мифа. Анализируется аксиологическая инверсия пространства эмиграции по отношению к пространству наци и способы ее символического
оформления.
К л ю ч е в ы е с л о в а: Фейхтвангер; художественное пространство романа; наци;
эмиграция; миф; хаос — космос.
Роман Лиона Фейхтвангера «Изгнание» — третий в трилогии «Зал ожидания», посвященной «немцам двадцатого века» [см.: Апт, с. 192] и не относящейся к наиболее важной и обширной, по мнению большинства критиков, части творчества Фейхтвангера — исторической романистике [см.: Сучков, с. 242;
Апт, с. 191]. В романах трилогии («Успех», «Семья Опперман», «Изгнание»)
нашли свое выражение важные события немецкой истории ХХ в., свидетелем
которых был сам Фейхтвангер: постепенное возвышение и приход к власти
* Работа поддержана грантом президента Российской Федерации для государственной поддержки
молодых российских ученых, МК-1009.2012.6.
© Поршнева А. С., 2012
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
А. С. Поршнева. Художественное пространство в романе Фейхтвангера
189
национал-социалистов, установление в Германии тоталитарного режима, массовая эмиграция из страны оппозиционеров, евреев и деятелей культуры.
В связи с этим изучение романа «Изгнание» велось в основном в аспекте
отражения в нем упомянутых исторических событий. Существует устоявшееся
мнение о том, что Фейхтвангер «занял почетное место в антифашистской литературе», поскольку в его произведениях «фашизм, его идеология, его практика
подвергались осмеянию и гневному разоблачению» [Сучков, с. 243]. В рамках
деления немецкой антитоталитарной литературы на «книги, где фашизм изображался как неизбежное и непреодолимое метафизическое зло» и «книги… где
фашизм изображался как зло совершенно конкретное, обусловленное определенной расстановкой классовых сил» [Гугнин, Карельский, с. 437], Фейхтвангер обычно попадал во вторую группу. Такое повышенное внимание к отражению в его романах цикла «Зал ожидания» актуальной немецкой истории в известной степени блокировало изучение их поэтики. В частности, остался без
внимания вопрос о том, как ситуация эмиграции, в которой находятся герои
романа «Изгнание», формирует его художественное пространство.
Действие романа происходит в Париже 1930-х гг., где живут в эмиграции
главные герои (семья Траутвайн) и их окружение. В число персонажей романа
попадает и ряд представителей национал-социалистического режима, которые
наравне с героями-эмигрантами выступают как «субъекты сознания» (термин
Б. О. Кормана [Корман, с. 50]). В результате в романе «Изгнание» накладываются друг на друга два видения пространства, которые можно обозначить как
«нацистское» и «эмигрантское». Пространство, организованное с точки зрения
героев, поддерживающих тоталитарный режим Третьего рейха, назовем п р о с т р а н с т в о м н а ц и; пространство, выстроенное из эмигрантской перспективы, — соответственно п р о с т р а н с т в о м э м и г р а ц и и.
В глазах героев-наци, в первую очередь Эриха Визенера и Конрада Хайдебрегга, наиболее «ценным», аксиологически положительным участком пространства является Германия, а в ней — Берлин и резиденция Гитлера. Эрих
Визенер, начальник парижского отделения официальной немецкой газеты
«Westdeutsche Zeitung», транслирует своим читателям такое видение мира: «Его
задача состояла в следующем — представить незначительную экономическую
забастовку парижских транспортных работников немецким читателям так, чтобы у них… сложилось впечатление, будто в демократической Франции все идет
наперекосяк, в то время как в авторитарной Германии дела идут по тихой,
упорядоченной и все более счастливой колее. <…> Мир в его статьях выглядел
так, как того желал Берлин» [Feuchtwanger, S. 110]1. Для достижения цели —
убедить в этом «своих образованных читателей» [S. 472] — Визенер не только
виртуозно использует возможности своего стиля, но и разрабатывает сложные
комбинации, которые направлены против его основного идеологического противника — эмигрантской газеты «Pariser Nachrichten» (ПН): «Визенер давно
1
Здесь и далее перевод автора статьи; далее это издание цитируется с указанием страницы цитируемого текст