close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Рассказы из сборника "Мраки в Бахараке"

код для вставки
Гергель Александр Николаевич
Гергель Александр Николаевич
Рассказы из сборника "Мраки в Бахараке"
Разбор полетов
Разбор полетов
- Над чем, лейтенант, задумался? - окликнул его наводчик.
- Да так. Ужасно все плохо, Миша, - пожаловался Саня.
- Не унывайте, лейтенант, еще будет и хуже.
Виктор Курочкин
"На войне как на войне"
В тот день они с Лехой c самого утра сильно обкурились, и когда
пришло время послеобеденного развода, Виктору было очень весело. Три
косяка между завтраком и обедом давали себя знать, все вокруг казалось
смешным, и в теле ощущался молодой задор. Хотелось толкаться,
брыкаться, взбрыкивая задними ногами нестись галопом, во все горло
ржать или орать ишаком. На развод прибыли взмыленные, благо от
машинного парка, где пыхнули последний косяк, до площадки перед
ротой всего-то метров семьдесят, которые они, мощно отпихивая друг
друга корпусами и вращая налитыми кровью глазами, промчались рысью.
Прапорщик Кленов, вышедший из канцелярии к строящейся роте, не
обратил на их жеребячество никакого внимания. На улице - под
пятьдесят, так кому ж охота задерживаться на солнцепеке ради
никчемных пререканий.
Они еще потолкались, стоя в задней шеренге кое-как построившейся
роты, но тут прапор начал вяло, без интонации читать боевой расчет, и
шутить расхотелось. Слухи, с утра бродившие среди солдат,
подтверждались; на ночь был назначен боевой выход. Вначале шел
список тех, кто ночью полезет на гору. Фамилии нанизывались одна на
другую, вот и Лехина мелькнула, старшим тройки, а Виктора все не
называли. Потом пошли списки бронегруппы, три машины от первой
роты:
- Стодесятая: Науменко - Савканаев, стодвенадцатая: Синицкий Брагин, стотринадцатая: Бабаев - Халитов.
Кленов, не поднимая взгляда на солдат, и почти без паузы пробубнил:
- Наряд: дежурный по роте...
Сердце ёкнуло в предчувствии, и Виктор услыхал свою фамилию.
Дальше он уже не слушал, ярость подкатила к горлу:
- Да что же это! Какого хера опять Брагин?!! Ведь моя очередь! Он в
прошлый раз ходил, а я наряд тянул. Запарили этими нарядами, что ж я
чмо какое в батальоне отсиживаться?
Перед глазами быстро пронеслась картинка: заспанные молодые бойцы,
как зомби сползающие с кроватей, ночная прохлада парка, позвякивание
оружия бредущего следом караула, бессонная ночь... Во рту от волнения
сделалось горько и противно. Виктор понурил голову.
Тем временем прапорщик закончил читать и без лишних слов ушел в
канцелярию. Народ стал расползаться, кто-то готовиться к выходу, кто - к
наряду. Вскоре на солнцепеке остались только Виктор с Лешкой.
- Ну и чё тут плакать, бача*? Хрен ли ты там забыл! Постоишь
дежурным, все чики-чики будет! Лучше, чем ночью в гору ползти! Так и
так не спать, а здесь хоть не вспотеешь.
- Да я не про гору, пойми, Леха! Я ж должен на броне идти. На машину
совсем не пускают.. Скоро осенники домой пойдут, мы дедами станем...
А какой из меня дед, если я вообще ни разу еще не стрелял, только пушку
чищу за другими?
- Та, скажешь - скоро. Ноябрь, еще когда! А лето длинное, Вить,
успеешь научиться. Да и ваще, что, на хер за радость в этой железной
банке ездить. А на фугас нарваться не думаешь, ранний дембель себе
схлопотать? Пацаны в полку базарили, что опять подрыв был. На точке
Аргу ребята за водой к колодцу поехали, а духи, видать, ночью на дороге
фугас зарыли.
- И чего? - нехотя спросил Виктор.
- Чего? Сам что ль не знаешь? Пехота разлетелась с брони, как воробьи
с груши. Поломались, кто - руку, кто - ногу.
- А экипаж? - Виктор почувствовал, что у него вспотели ладони.
- Да тоже улетели. Рвануло, балакают, под третьим катком, прям под
оператором, - небрежно, со знанием дела, протянул Леха.
Подумав, добавил:
- Механика оглушило.
- А оператор? - продолжал допытываться Витька.
_______________________________________________________________
________
* бача - парень, мальчик (таджик.)
_______________________________________________________________
________
- Да повезло ему. На башне сидел, только ноги в люк свесил. Ну,
посекло ноги, конечно. Но живой остался. Теперь домой поедет по
ранению, чмошник!
- Это еще хрен знает. Помнишь дембеля того, Молдавана. Я когда
осенью сюда приехал, он уже домой собирался. Так мне потом дембельоператор рассказывал, что Молдаван два раза ранен был, а домой его не
отпускали.
- Много он понимает, твой дембель-оператор! - отмахнулся Леха, Молдаван пехотой был, он по любому до февраля торчал бы тут, как лом
в говне, пока замена не придет. Но ему за второе ранение на "Красную
Звезду" написали и предложили сержанта дать, чтоб он мог в ноябре по
спецовой замене уйти, а не с пехотой. Это, значит, чтобы по ранению не
комиссовать, прикинь, гады, а? Он и согласился. Не дурак, парень!
- Да, вот зашарил Молдаван! Сержанта получил, орден схватил.
Повезло! - завистливо сказал Виктор.
- Да у тебя, бача, совсем мозги переклинило. Кам-кам дивана*. Чарс
нужно меньше долбить! Скажешь тоже, повезло! - разъярился ни с того
ни с сего Лешка, - У него там с позвонком что-то, с шейным. Ты
помнишь, как он ходил тут?
Витька припомнил Молдавана, прошлую осень, свои первые дни в
крепости.
Как раз, на следующий день после прибытия в Бахарак, он и еще
несколько колпаков** шли через парк, к внешнему дувалу крепости.
Молодой, только из Союза, сержант с любопытством новичка озирался по
сторонам, все вокруг было интересным для него. Жаркое солнце в ноябре,
цветущие розовые кусты, резные тени от акаций на утоптанной,
выжженной земле, сочная зелень травы вдоль арычка. Да и сам этот
арычок при внимательном осмотре, оказался очень необычным.
Крохотный, не больше тридцати сантиметров шириной, воды - воробью
по пояс, он бодренько журчал вдоль всех дорожек батальона, и бока его
были выложены какими-то необычными толстыми железками, в которых,
вглядевшись, Витька узнал гусеничные траки. Он тогда прикинул,
сколько ж техники нужно было переобуть, чтобы выложить весь арык
траками.
"Вот так дела! Занесло в теплые края" - думал он, разглядывая цветущие
кусты и зеленую траву.
Не таким представлялся ему Афган, когда в последних числах октября
он ехал сюда из холодной Центральной России.
Путь лежал через Москву. Рано утром команда из их артиллерийской
учебки, всего человек двадцать, сошла с поезда на платформу. В Москве
шел мелкий снег. Ветер гнал по перрону бледные ручейки снежинок,
смешивал их с пылью и окурками, вихрил возле облезлых урн с
вывалившимся мусором. Фонари горели противным бледным светом, едва
разгонявшим предрассветный сумрак. Мир вокруг был гадок и тускл,
жизнь впереди - мрачна и беспросветна. Их провожал холод России, а
впереди ждал зной Афгана, пустыня, пыль с песком, жажда.
Потом был самолет до Ташкента, пересылка в Чирчике, медленный
поезд, ползущий через выжженную степь до Термеза, мост через
пограничную Амударью и вертолеты, вертолеты, вертолеты, бросками
уносящие их вглубь чужой страны. С каждой остановкой, с очередной
пересылкой, их группа таяла. Товарищей разбирали "покупатели",
пристраивали к своим уже собранным группам, в которых те сразу
выделялись черными погонами и околышами фуражек из толпы
краснопогонных мотострелков.
До Файзабадского полка из их команды доехало только четыре
человека, и там всех раскидали по разным подразделениям. Витька и
представить себе не мог, как ему повезло, когда он был зачислен в первый
батальон, стоявший километрах в сорока от полка, в крепости возле
кишлака Бахарак.
Из полка молодое пополнение перебросили в Крепость тоже
вертолетом. Это был уже четвертый его перелет за три дня. Накануне, на
пути из Кундуза в Файзабад было уже скучно смотреть на ползущую
далеко внизу однообразную холмистую равнину серо-желтого цвета.
Теперь же Виктору открывался совсем другой вид. Вскоре после взлета
вертушки вошли в ущелье, рядом с бортом поплыли каменистые склоны
гор и голые мертвые вершины. Минут через пятнадцать, когда казалось,
что не будет конца этому коридору, горы вдруг расступились, и Виктор
сквозь иллюминатор заворожено смотрел на широкую, утопающую в
зелени долину, окруженную высоченными горами. Вдали, сверкая на
ярком солнце, высились снежные пики. Вертолет нырнул вниз,
накренился на левый борт и широкими кругами пошел на снижение.
Несмотря на заложенные быстрым перепадом давления уши и нудную
зубную боль Виктор рыскал взглядом по долине, выхватывая из этой
вертящейся карусели блеснувшую полоску реки, серые постройки,
окруженные садами, прямые нити арыков, крепостную стену с круглой
башней.
- Бахарак! - крикнул ему в ухо сидевший рядом солдат в непривычной
форме и с панамой на голове.
_______________________________________________________________
________
* Кам-кам дивана - немного дурачок (таджик.)
** Колпак - рядовой или сержант со сроком службы от полугода до года
_______________________________________________________________
________
А через десять минут в канцелярии первой роты он докладывал
командиру о своем прибытии:
- Товарищ командир, - Витька браво вытянулся по стойке смирно и
козырнул.
Ротный был в тренировочном костюме и кроссовках, как, впрочем, и
остальные обитатели канцелярии. Виктор просто догадался, что именно
этот усатый молодой офицер - командир роты. А так как погоны на
спортивном костюме не предусмотрены, сообразительный Витька
придумал невиданное в Советской Армии звание: товарищ командир.
- Товарищ командир. Младший сержант Авилкин прибыл для
дальнейшего прохождения службы.
- Вольно, товарищ младший сержант, - ответил ротный, и даже
изобразил движением корпуса что-то вроде строевой стойки, - Откуда
сам, из какой учебки, военная специальность.
- Оператор установки ПТУРС - противотанковой управляемый
реактивный снаряд, мулинская учебка.
- Так ты в Мулино был? - заинтересованно спросил темноволосый
улыбчивый малый в расстегнутой спортивной куртке на голое тело.
Он подошел ближе и принялся рассматривать Витьку, как некое ранее
невиданное здесь чудо.
- Так точно, в Мулино! А вы те края знаете? - решился на вопрос
Витька.
- Кто ж не знает. Очень известное место - Мудо!
- Что? - не понял Витька, принимать ли слово на свой счет.
- Мулинский Дом Офицеров! - рассмеялся тот.
- Н - да... Чем они там думают, когда противотанкистов к нам шлют? Ротный почесал затылок, обращаясь к остальным обитателям канцелярии,
сидящим за столом с игральными картами в руках.
- Ладно, товарищ младший сержант. Был ты оператором ПТУРС, а
станешь в первой роте наводчиком-оператором БМП. Не возражаешь?
- Никак нет, не возражаю. Разрешите вопрос? - отчеканил Витька.
- Разрешаю, - в тон ему ответил командир.
Сидевшие за столом заржали.
- Что такое БМП? В учебке мы ее не проходили, машины я не знаю.
- Узнаешь со временем, - улыбнулся командир и гаркнул в приоткрытую
дверь, - Дневальный! Отведи пополнение в первый взвод. И замкомвзвода
Михайлина ко мне.
Обращаясь к пополнению, добавил:
- Остальные вопросы завтра.
На следующий день Витька и увидел Молдавана.
На дорожке возле ворот крепости стоял солдат и смотрел на горы. По
отсутствующему, безразличному взгляду, линялой, почти белой хэбэшке
и какому-то невоенному его виду Витька сразу определил, что перед ними
дембель.
Высокий, худощавый, с высушенным зноем, смуглым лицом,
украшенном черными усами, он выглядел бывалым, прошедшем все
круги ада воином со старинной картины. О чем думал он, глядя на
высоченную гору, какие картины всплывали в его памяти? Молодняк
подтянулся и попытался идти если не строевым шагом, то хотя бы в ногу.
Топот, видимо, и отвлек дембеля от созерцания гор. Он повернулся к
молодым, провел по ним невидящими глазами, потом вдруг встрепенулся
заинтересованно, растянул губы в широкой улыбке и из старого ветерана
превратился в простого деревенского парня.
- Гляжу новенькие? Что, молодняк из учебки подтянулся? Ништяк!
Значит, домой еду. Теперь вы, салаги, тащите службу, - глядя в упор на
Витьку, произнес он страшным хриплым голосом, но беззлобно.
Повернулся и, прихрамывая, странно наклоняя голову, побрел в крепость.
- Это Молдаван! Иван Бузану, дембель с нашей роты. Красная Звезда и
медаль "За Отвагу"! Дважды ранен. Сейчас домой уедет, - тихо объяснил
кто-то из бойцов.
Витька остановился и глядел вслед удаляющемуся Молдавану.
"Вот что делает из людей Афган" - с ужасом подумал он.
Уж больно страшно смотрелся Молдаван на фоне красивых гор, среди
цветущих роз, зелени и арыков. Вряд ли ему было больше двадцати, но
выглядел он гораздо старше, просто каким-то стариком, и дело было не
только в нескладных движениях искалеченного человека. Все в нем
выдавало какую-то запредельную усталость от жизни, или знание чего-то
такого, от чего все остальное становилось, мягко говоря,
малосущественным.
"Неужели и я буду таким через полтора года?" - пригорюнился молодой
сержант.
И вот теперь, семь месяцев спустя, Афган уже наполовину скрутил его,
Витьку, зацепил своей логикой, противной нормальному человеку,
перековал на свой лад и теперь закалял по всем правилам кузнечной
премудрости. Он был в армии уже больше года и оттянул почти половину
положенного срока в Афгане, и хотя еще ни разу не стрелял с БМП, был
уже не тем колпаком, смотрящим вслед Молдавану.
Леха протянул Витьке сигарету.
- Слышь, бача, а может тебе с Брагиным побазарить? Может ему в лом
идти, может он подежурит?
- Ага, - ответил тот, - ищи дураков дежурным заступать.
- А чё их искать? Вот я, например, только свистни, побегу дежурным
заступать. Сам ты дурак. Чё тебе надо? Сержант, спец, заменишься в мае.
В наряды не ходишь, на постах не стоишь. Заступишь раз в неделю
дежурным, и то тебе все не так. Все вы городские такие, все вам мало! Ты
вот уедешь, а мне еще четыре месяца придется здесь торчать, хоть и
пришел я на три месяца раньше тебя. И от гор этих меня блевать кидает, а
каждый раз приходится переть на боевые. Да еще старшим тройки ставят,
суки! Отвечай потом за этих чмырей, тягай их на себе. А слинять я не
могу... И знаешь почему? Хочу сержантом стать! И не для лычек, не для
соплей ваших. Я домой хочу уехать с тобой в одной партии, весной! А не
торчать здесь до конца лета с чмошниками последними.
- Во, Лех, ты и завелся. А мне говоришь, что курить меньше надо! Да ты
за год столько серьезных слов не говорил, сколько сейчас за один раз
нагородил, - грустно улыбнулся Витька.
- А, ну тебя... - сплюнул себе под ноги Леха, поворачиваясь, чтобы идти
в кубрик, - Глянь-ка, а вот и Брагин.
Подошел Брагин, наводчик-оператор их призыва, невысокий,
улыбчивый парень. Смущенно глядя под ноги, он начал бормотать что-то
про "утром на броне..." и "он сам не понимает...". Витька только рукой
махнул, отвернулся и, решившись, направился в канцелярию роты.
Ротный сидел на койке и курил. По случаю жары он был без хэбэшной
куртки, в которой его привыкли видеть бойцы. Его спортивные штаны и
майка создавали в канцелярии непривычно гражданскую обстановку.
Больше в помещении никого не было, видимо взводные и старшина ушли
отдыхать.
- Товарищ капитан, разрешите обратиться, - официально начал Виктор,
сделав некое движение каблуками ботинок и опустив руки вдоль корпуса,
что могло быть принято за стойку "Смирно".
- Обращайтесь, товарищ младший сержант, - капитан и не подумал
подниматься с койки, а лишь повернул лицо в сторону бойца.
- Товарищ капитан! Валентин Аркадьевич! Почему снова Брагин? В
прошлый раз говорили, что теперь моя очередь будет, что Даштук - мой!
- Вы, товарищ боец, на построении присутствовали? Боевой расчет
слышали? Какие еще вопросы? Командование решило, что в этот выход
наводчиком стодвенадцатой пойдет... Кто там был назван? Брагин? Идет
младший сержант Брагин! Все! Вопросы? Кругом и марш отсюда к
чертовой матери, вояка херов!
- Товарищ капитан, так не честно! Сами ведь обещали, - Виктор снизил
тон, почти просил.
- Чтооо???!!! Вы в армии или в детском саду, товарищ младший
сержант?! Выполняйте команду, а то выйдете отсюда рядовым! - капитан
повысил голос и сделал суровое лицо.
- Да хоть экс рядовым. На посту постою ночью, а дежурным Брагин
заступит, - буркнул Витька, разворачиваясь и нарочито небрежной
походкой направляясь к двери.
- Что сказал? Стоять! Как разговариваешь, сопляк! Обнаглели! - капитан
едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.
- Ну, ты посмотри какие наглецы! - беззлобно проворчал он напоследок
свою любимую фразу, - иди отсюда на этот раз. Следующий выход - твой.
Мое слово!
Последние слова Витька услышал, уже выйдя за дверь.
Во дворе было пусто, лишь маялся от жары дневальный под грибком.
Виктор побрел к курилке, доставая на ходу сигареты. Никакой злости уже
не осталось. Было просто наплевать - идти, не идти на "войну".
Да что я, в самом деле, расстраиваюсь из-за этого, думал он, закуривая.
Какая разница-то. В этот раз, в тот раз! Успею. Просто неохота дежурить
ночью. Ох, да пропади оно все! Надо двигать спать.
Докурив, он побрел в кубрик. Все уже угомонились, помещение
наполнилось храпами и сопением. Первый взвод отдыхал перед выходом
на операцию, свалив оружие под койки.
Виктору уже несколько раз доводилось ходить на боевые. Правда,
выходы были какие-то ненастоящие, словно репетиция непонятного
спектакля. Может разведданные были неточными, а может, вообще их не
было, и рота лезла в гору наобум. Возможно духи, заранее узнав, что их
будет ждать засада, сидели по кишлакам. Как бы то ни было, но каждый
выход кончался ничем. Вышли на место, полежали в засаде, встретили
рассвет. Поутру, еще по холодку, снимались и быстро уходили "домой",
благо каждый раз оказывалось, что за ночь они ушли не так уж далеко.
Пару раз за ними приходила броня, две - три БМП подползали к
подножью их горы, и нужно было всего лишь быстро спуститься по
склону и поскорее отвалить подальше от горы. Забиравшись на броню,
Виктор глядел на водителя и наводчика и думал о том, как хорошо им
живется. Они не таскались всю ночь по горам, а спокойно спали в своих
постелях. Им не нужно было даже вставать в караул - бронегруппа не
может стоять на постах, она должна быть готова к выходу по тревоге. Но
вот наступало утро, и часов в шесть их будили, причем не по тревоге, а
загодя, чтоб люди смогли спокойно умыться, покурить, может даже
перекусить чего-то, если осталось с вечера. А потом они неспеша шли в
парк, таща в одной руке танковый шлем, а в другой автомат и подсумок с
четырьмя магазинами, забирались в свои машины, запускали двигатели,
покуривая, ждали команды на выезд. Да, в такие моменты, когда ты
усталый, одуревший от бессонной ночи и физической нагрузки, видишь
рядом с собой довольные, свежие лица наводчика и водителя, зло берет,
что судьба, сделав тебя наводчиком-оператором, не позаботилась
снабдить машиной. Или наоборот, позаботилась, чтобы ты без машины
остался.
Прошлым летом во время выхода в район кишлака Курху, батальон
попал в хорошо спланированную духами засаду. Теперь из десяти
бээмпэшек у первой роты осталось только шесть. Остальные, по
рассказам дедов, бывших в ту пору молодыми, притащили в крепость
недели через две, в результате повторной операции, проводили которую
силами уже трех батальонов, включая кундузский разведбат, с
оцеплением окрестных гор. Осенью, приехав в Крепость, в первый же
вечер в кубрике Витька с открытым ртом слушал рассказы старших
призывов об этом Курху. Удивительно было ему общаться с людьми, три
месяца назад попавшими в эту мясорубку, выжившими в ней и теперь
пугавшими прибывших из учебки молодых спецов, наводчиков и
механиков БМП, рассказами об этом прекрасном месте в каких-то пяти
километрах отсюда. А на следующее утро ему показали те знаменитые
машины - два остова без пушек и гусениц, стоявшие у западной стены
крепости. Еще пара была зарыта в землю среди окопов второй роты,
которые начинались сразу за низким дувалом машинного парка. Правда
потом оказалось, что рассказчики в ту операцию не попали, так как сами
были тогда еще "зелеными", а таких всегда предпочитают оставлять на
постах в батальоне. На войну ходят люди опытные, повидавшие жизнь
"черпаки" и "деды". Единственный парень из молодых, побывавший в той
операции, обычно молчал. Приятели-рассказчики постоянно на него
кивали, как бы требуя подтверждения правдивости своих рассказов, и
напоследок сообщали, что Олег тогда проявил себя героем, хоть и был
молодым, не растерялся, не в пример чмошным дедам-бабаям, вытащил
из-под огня раненого взводного, но и сам получил пулю в ногу, а потом и
медаль "За Отвагу". Эту историю Виктор слышал потом несколько раз, ею
встречали каждую партию прибывающего пополнения. Но от повторений
рассказ этот не становился, как это часто бывает, более насыщенным
ужасающими подробностями, из чего можно было заключить, что
говорилась голая правда. По официальным данным, доложенным в
Москву, батальон потерял тогда убитыми чуть ли не полтора десятка
солдат и офицеров, и больше семидесяти - ранеными!
Теперь, почти год спустя после тех событий, в первой роте было всего
четыре машины, способных передвигаться самостоятельно. Правда, из-за
отсутствия нормальных аккумуляторов, запустить можно было только
одну - командирскую 110-ю, а она уже заводила с толкача остальные.
Говорили, что в полк давно уже пришли новые машины, "двойки", БМП
2. Те, кому доводилось их видеть, а еще лучше, поработать на таких,
только рукой махали, глядя на старые машины Первого батальона.
Мощные, ладные, обвешенные спереди и с боков листами фальшброни
против кумулятивных зарядов, они были спроектированы специально для
работы в горной местности. Ходили слухи, что разрабатывали их уже с
учетом опыта, полученного в этих горах! Вместо гладкоствольной
старенькой пушки "единички", с небольшим углом подъема ствола,
"двойку" оснастили скорострельной, которую можно задрать почти
вертикально. Снаряды в лентах заполняли почти всю башню, скорость
стрельбы - невероятная, дальность - тоже. Будто бы на полковом полигоне
очередь из такой пушки буквально резала пополам старую технику,
выставленную в качестве мишеней. Словом, каких только чудес не
рассказывали про те машины!
Верилось во все это с трудом, но в разговорах между собой бахаракские
операторы и механики на все лады расхваливали новую технику. Каждый
такой разговор заканчивался одинаково. Кто-нибудь, якобы
осведомленный о планах командования, по секрету сообщал, что скоро
намечается из полка колонна на Бахарак, вот тут-то и получат все они
новые машины, роты будут, наконец, укомплектованы техникой, каждый
штатный специалист сядет на собственную "броню", тогда и начнется
настоящая жизнь и война.
Беда была в том, что колонну на Бахарак пытались пробить уже не раз,
да только "духи" наглухо закупорили ущелье, так что ни новые, ни старые
машины, не могли пройти эти сорок километров, отделяющие Крепость
от полка. Все необходимое батальону доставлялось вертолетами, но
поднять на тросах пятнадцатитонную махину не могли даже "Коровы",
огромные МИ 6.
Вот так и получилось, что после Курху в ротах осталось по четыре пять машин, и на каждую приходилось по два экипажа, поэтому ротный
мог выбирать, кого из специалистов поставить на броню, а кого пустить
пешком с пехотой.
Зимой, в первые месяцы службы, Виктор был назначен на
командирскую машину, и несколько раз выезжал с броней на какие-то
малопонятные задания: то на Сарипульский мост, выносную "точку"
второй роты, то к афганским сарбозам* - солдатам правительственных
войск ДРА, стоящим на "точке" за рекой, и даже пару раз по тревоге. В
первый раз на Сарипульском мосту, поднялась ночью непонятная
стрельба, в другой раз афганские солдаты были атакованы духами и
шурави** поспешили к ним на помощь. Правда обе тревоги кончились
ничем - на Сарипульском мосту просто справляли день рождения
взводного и устроили праздничный салют из стрелкового оружия и
минометов, а сарбозы сами вышли из-под огня и встретили подмогу уже
на подходе к своему посту. Словом все его выезды на броне были
холостыми. Потом, уже весной, Виктор и вовсе отпросился у ротного с
командирской машины в первый взвод, чтобы отправиться вместе с
ребятами на точку "Бахаракский мост" тащить двухмесячное дежурство.
Во взводе попасть на броню стало уже невозможно. Опытные,
отслужившие год или полтора операторы, молодых на машины не
пускали. Оставалось только регулярно чистить ствол орудия и перебирать
пулемет.
_______________________________________________________________
________
*Сарбоз - Военнослужащий рядового состава народной армии ДРА
(тадж.)
** Шурави - русские (тадж.)
_______________________________________________________________
________
Но Виктор не обижался. Машины он не знал, потому что в учебке его
учили не БМП - боевой машине пехоты, а БРДМу с противотанковыми
управляемыми снарядами, так что претендовать на машину у него особо и
прав-то не было. Во время выездов на командирской он только успел
разобраться, как включать электроприводы башни и вооружения. Из
пушки стрелял всего один раз; вскоре после их прибытия замполит роты
провел для молодых спецов тренировочный выезд со стрельбой.
Но сейчас ситуация начинала меняться. Уехали последние дембеляспецы, деды мечтали об осеннем приказе и на войну не рвались даже на
броне, предпочитали проводить время на постах. Так что в силу вступал
его призыв, дембель через год, с девизом "до хера прослужил, до хера
осталось". Пришла пора ставить себя, занимать "место под солнцем", хотя
в таком климате идиома имела несколько мрачный смысл, вернее
двусмысленность. Тут то и началось их соревнование с Андреем
Брагиным - наводчиком второго взвода. Оба одного призыва, оба
младшие сержанты, они с Брагиным, не очень дружили, но поддерживали
приятельские отношения. Брагин, окончивший ашхабадскую учебку, был
наверное, грамотным оператором, что вызывало у Витьки тихую зависть.
Утешал он себя только тем, что сам до конца не был уверен, чего хочет
больше - ездить только на броне, или ходить по горам с пехотой, на пару с
Лешкой.
Обидным было то, что в этот раз Виктора не брали в операцию ни
пешком, ни на броне.
Стоять дежурным по роте во время выхода на боевые всегда казалось
Витьке занятием постыдным и гнилым. Но служба есть служба.
Всю ночь он ждал из канцелярии сигнала на построение, но команда так
и не последовала. Ротный один раз, ближе к полуночи, мотнулся до
штаба, и после этого уже не появлялся из канцелярии.
Разведя на посты смену в четыре утра, Витька понял, что операция
отменена. Боевая группа спокойно спала по кубрикам. Бронежилеты,
жилеты с магазинами, автоматы и каски спокойно дожидались своего часа
под кроватями. Было понятно, что сегодня никто никуда не пойдет.
Небо постепенно засветлело, отступила ночная мгла, и сразу, без
задержки из-за горы выплыло огромное красное солнце, еще не жаркое в
начале пятого, но обещавшее впереди еще один изнурительный,
бестолковый день. Удивленная рота была поднята в обычное время, в
пять утра.
День завертелся в своем обычном порядке: зарядка - умывание - завтрак
- построение. Впрочем, утром для него все стало проще - после завтрака
он спокойно, с чувством исполненного долга, забрался в кубрик, улегся и
проспал до самого обеда.
На послеобеденном построении Виктор испугался, что время просто
закольцевалось и не будет конца этому дню. Рота опять выходила на
боевые, и снова не было его в списке пехоты, выходящей вечером, как не
было и в составе бронегруппы. Он даже не удивился, когда услышал, что
снова заступает дежурным по роте. Видимо никто и не подумал
переписывать боевой расчет, прапорщик просто прочел вчерашний,
захлопнул тетрадь и уплыл в канцелярию. Солнце пылало в небе, жара
плавила мозги, вокруг него люди, словно высушенные мумии, медленно
брели в сторону спальных помещений. Виктор пересилил в себе апатию и
на последнем дыхании поплелся в сторону канцелярии.
Через полчаса он уже будил безмятежно спящего Брагина. Андрюха
никак не мог понять, чего от него хотят, а, очухавшись, не мог поверить,
что кому-то пришло в голову оспаривать его право подставлять башку
под выстрелы.
В духоте канцелярии маялся командир роты. Головная боль сжимала
виски, в затылок будто бы железный штырь вбили, жара выматывала и не
давала сосредоточиться. Капитан сидел на койке, обхватив руками голову,
и вместо того, чтобы думать о предстоящем боевом выходе, пытался
сообразить, что же происходит в этой жизни. Было легче поменять наряд,
чем спорить с этим сержантом, взывавшем к непонятной справедливости,
которая давала право идти утром на задание, вместо того, чтобы остаться
в наряде и спокойно дожидаться возвращения роты с боевых. А впрочем,
понятно, думал он, мы тут все одурели, от жары, не иначе, и все ставим с
ног на голову! Такая уж нам судьба выпала на этой непонятной войне.
Солнце показалось из-за горы. В этот ранний час все вокруг
удивительно напоминало утро на рыбалке, только вместо горсти удочек, с
которыми он обычно подходил к озеру, в руке его были зажаты ремни
автомата и сумки с магазинами. Броня машины блестела от росы,
остывшее за ночь железо собирало на себе остатки влаги из утреннего
воздуха.
Ухватившись за задний фонарь, Витька вскарабкался на корму машины,
протопал по прямоугольным люкам десантного отделения к башне,
поднял крышку люка и соскользнул внутрь. Слева взревел двигатель
стодесятой, командирской, заводившейся, как положено нормальной
машине, от стартера.
Его механик-водитель, Мишка Синицкий, уже оттарабанивший полтора
года и осенью собиравшийся домой, всем своим видом выказывал
крайнее недовольство доставшимся ему оператором. Не успел Витька,
свалив себе под ноги автомат и подсумок, устроиться на сидении, как из
тоннеля, соединяющего операторскую с командирским и водительскими
местами, послышался злобный голос Мишки:
- Тащишся, салага? Так это, ты уж дохера отслужил и тепереча все
пофиг!!?
Но утро было настолько приятным, что Витька даже не стал огрызаться
в ответ, пропустив ругань мимо ушей. Он вылез из люка и уселся на край
башни. Синицкий уже грозил кулаком в его сторону, показывая на ствол
пушки. Витька сообразил, что прежде чем устраиваться на своем рабочем
месте, нужно было снять пылезащитный чехол со ствола. Впрочем,
подумал он со злобой, займись я чехлом без напоминаний, Мишка
прикопался бы к чему-нибудь еще, например, орал бы, что незачем
снимать чехол, пушку пылить в дороге.
Придерживаясь рукой за ствол, Витька быстро прошел вперед, сдернул
брезентовый чехол и уже залезал обратно на башню, когда машина
неожиданно решила выскочить из-под него. В последний момент он
сумел уцепиться за край люка и боком повалился на башню. Оказалось,
что стодесятая успела подойти и толкнуть их для запуска. Двигатель
взревел, машина несколько раз дернулась и встала на холостых оборотах.
Синицкий скрылся в своем люке, оставив, наконец, Витьку в покое, но не
прошло и минуты, как в шлемофоне послышался его крик:
- Так это, оператор, под гусеницу, решил? Ну, ты, того, нахлебаешься у
меня сегодня! Какой ты оператор? Такому чмо, того, пешком ходить, а не
на броне! Не шаришь в машине, колпацура!
Черт, думал Витька, ну почему всегда я делаю все невпопад? Или он
просто издевается надо мной?
Отвечать он не стал, да и нечего было ответить.
Синицкий, невысокий, худощавый парень из какой-то северной
деревеньки, толи Вологодской, толи Архангельской области, где-то в
душе был парнем незлобливым. На полгода старше призывом, он и сам до
недавнего времени летал не хуже молодых, не любил его старший
призыв. Может потому, что в первые полгода службы Синий зацепил
желтуху и несколько месяцев болтался по госпиталям, побывал даже в
Союзе, и это сильно раздражало тех, кто безвылазно трубил два года в
Бахараке. Теперь же, став дедом, Синицкий пытался не то, чтобы
отомстить младшему призыву за свои прошлые унижения, а просто
поднять себя в их глазах, и поэтому цеплялся по любому поводу не только
к Витьке, своему оператору, но и ко всем пацанам их призыва.
Настроение было испорчено. Только что казавшееся таким прекрасным,
утро потеряло свою прелесть. Ему стало грустно, и вся затея с этим
выходом вдруг представилась полным идиотизмом.
Сидел бы лучше дежурным! Чего я полез, какой от меня толк на броне?
А если придется стрелять, чего я еще наваляю тут с моим опытом и
умением, грустно думал Витька.
Но машины уже двинулись в путь, и он постарался сосредоточиться на
своей работе. Снова скользнув в башню, он щелкнул тумблерами,
засветил сетку в панараме, немного крутнул вправо-влево башню,
подвигал вверх-вниз стволом пушки, проверяя работу систем, потом
оглядел операторскую. Вокруг ровным рядком были зажаты в конвейере
"выстрелы", затвор пушки открыт, только и ждет, когда первый снаряд
зайдет в казенник, лента заправлена в пулемет. Вроде все готово, можно
ехать. Он поднял голову и привычно прочел слова, написанные под
стеклышками триплексов, по слову под каждым окошком: "Помни - тебя ждут - дома".
Мысль он додумать не успел, в шлемофоне раздался голос Синицкого:
- Оператор! Совсем, знать, опух? А ну - на башню! Чего заныкался? Так
я это за тебя по сторонам глядеть стану? Достал ты!
Он явно искал ссоры. Терпеть дальше было бессмысленно, и Витька
зажал рычажок ларингофона для ответа:
- Слышь, Синий, чего прилип, как банный лист к жопе? Займись своим
делом! Вернемся - поговорим, а?
- Ты, того, борзеешь, чмо? Гля, в черпаки вышел и на дедов, того, забил!
Не получал давно? - немного удивился Мишка
- Да пошел ты... - устало ответил Виктор, перебросил рычаг на
внешнюю связь и вылез на башню.
На выходе из батальона в хвост их группы пристроились машины
второй роты.
Не прошло и минуты, как они уже пылили в сторону Сарипульского
моста. Вдоль дороги виднелись высушенные поля, кое-где уже
распаханные под второй за лето посев. Слева придвигалась Тактическая
горка, небольшая, метров пятьсот, скалистая гора, на которую иногда
водил их командир роты вместо зарядки.
Участок дороги был безопасным: вокруг - голые поля, не спрячешься;
скалы на горе - далековато для засады; да и ближайшие кишлаки были "на
договоре", не нужны неприятности их жителям. Витька гордо сидел на
башне, поглядывал на корму впередиидущей машины, иногда озирался по
сторонам. Машина под ним мерно урчала и двигалась бодреньким
маршем, иногда покачиваясь в колеях, Витька мотался наверху,
придерживаясь одной рукой за открытый люк. Ему припомнились кадры
из любимого, с детства выученного наизусть фильма "На войне, как на
войне". Были там кадры, снятые с башни вот так же ползущей по дороге
машины. За тарахтением движков даже померещилась мелодия.
"А ля гер ком а ля гер, - припомнил он французскую фразу из фильма, На войне, как на войне".
Впереди показался поворот и за ним развилка. Правая дорога вела к
мосту, но машины повернули влево, и пошли вдоль подножья горы.
Справа, невдалеке блеснула река. Было видно, как она пенится белыми
бурунами между каменных глыб, чистая и мощная. Даже издали можно
было различить прозрачные, глубокого сине-зеленого цвета струи,
вырывавшиеся навстречу машинам из ущелья, в которое им предстояло
вскоре войти. Дорога неожиданно кончилась. Машины, повернув вправо,
одна за другой аккуратно сползли на два десятка метров вниз по склону, и
попали на параллельную дорогу, идущую немного ниже. Вдоль нее росли
молодые деревца, на некоторых висели зеленоватые незрелые персики.
Напротив, за рекой, показались первые дома кишлака Ардар, среди
буйной зелени Виктор увидел сады, каменные изгороди-дувалы, большие
полноводные арыки, спускавшиеся с гор параллельно реке.
Проскочили мимо Ардара и сразу горы с обеих сторон реки
придвинулись вплотную - группа вошла в ущелье Вардудж. Машины
ползли теперь медленно, как-то настороженно. Так прошло минут десять.
- А вдруг фугас? - внезапно обожгла Витьку мысль, но не успел он
додумать ее, как колонна встала.
- Броня! Я - Броня один! - услышал он в наушниках - Слушай команду:
движки глушить! Техников рот - к моей машине. Операторы, цель - склон
горы за рекой.
Со стотринадцатой соскочил прапорщик Кленов и побежал мимо них к
головной машине.
- Миш, а кто у нас сегодня "Броня один"? - спросил Витька по
внутренней связи.
- Так, Зампотех батальона, ты че! - грубо отозвался Синицкий, - Знать,
спесьяльно, того, поехал смотреть вас чмырей. Затарился, того, в
стодесятую, за нашей ротой сечь будет! Не дай бог, какой залет! Убью,
если у меня дембель гавкнется!
- Слышь, уймись, а. Достал! Не будет залетов, - развеселился вдруг
Витька. - Все будет чики-чики! - зачем-то добавил он любимое выражение
всех дедов батальона.
Спустившись в люк, Витька положил руки на рукоятки поворотного
привода и, повернув башню вправо и глядя в панораму, поводил вверхвниз пушкой, прикидывая, как высоко нужно будет задирать ствол, чтобы
снаряды долетали до вершины. Потом он вылез наверх, уселся на теплый
металл башни и удобно устроил ноги на сидении операторского стула.
Двигатели смолкли. Тишина сначала оглушила Витьку, а потом
постепенно наполнилась звуками. Но это были совсем другие звуки!
Вокруг, оказывается, щебетали птицы, трещали цикады, шумела
невидимая за откосом река. Виктор сидел на башне, вертел во все стороны
головой и не мог наглядеться и наслушаться. Ради такой красоты можно
простить все на свете придирки Синицкого.
"Да какой черт, Синицкого! На всех наплевать! Вот это красота, вот это
жизнь" - думал Витька, глядя на бурые громады гор и синее, уже
начавшее выцветать от жары, небо.
Прямо напротив них, за рекой, круто задиралась гора. Склон отсюда
казался совершенно отвесным, стеной уходящим вверх, но Витька знал,
что это не так. Когда смотришь на гору с фронта, склон всегда кажется
невероятно крутым, но стоит взглянуть с другого ракурса, и оказывается,
что он довольно пологий, а до вершины путь неблизкий. Витька не
уставал дивиться тому, насколько меняются очертания ближайших гор, на
которые смотришь каждый день, если отойти хотя бы на пару километров
от крепости. Вдруг оказывается, что вот эта, до тошноты уже знакомая
стена, совсем не такая страшная, какой ты привык ее воспринимать. Леха
много раз говорил ему, что любит ходить в горы именно потому, что во
время выхода видит новые пейзажи, а Витька всегда считал, что он
дуркует и издевается. Какие такие новые пейзажи могут быть в их долине
в двух - трех километрах от батальона? Или в тех выходах, пехота
переваливала через горы и спускалась в незнакомые долины, специально
чтобы порадовать Леху новыми видами?
"Интересно, где сейчас этот любитель пейзажей?" - вспомнил о
приятеле Виктор.
"А Даштук этот, кишлак, он что, за горой? Вряд ли. Зачем бы тогда их
сюда подогнали? Чем они помогут пехоте, если те вляпаются за горой?"
Он снова стал осматривать гору и на этот раз разглядел примерно на
половине склона горизонтальную линию, какой-то переход цвета. Скорее
всего, там терраса, подумал он. Может на ней и есть этот самый Даштук?
Интересно, какая высота? И вообще, как тут определить дистанцию? Ни
одного ориентира, ни одного предмета, по размерам которого можно
было бы прикинуть расстояние! Хоть бы человечка показали, можно было
бы оценить.
Словно в ответ на его мысли глаз уловил какое-то движение на верхней
части склона. Виктор не сразу понял, что это столбики пыли, которую
может поднять за собой катящийся камень, например.
" ... или бегущий человек!" - сообразил он, спрыгивая в операторскую и
припадая глазом к панораме.
Расстояние оказалось намного больше, чем он предполагал. Даже
увеличенные оптикой прицела, люди были едва различимы. В наушниках
раздался голос Первого:
- Заводи! Операторы, внимание! "Парта" пошла вниз. Из кишлака
сейчас выходит "Удар".
"Парта" был позывной его роты, "Удар" - второй роты.
Рядом взревели машины. Мишка, потерзав стартер, тоже запустил
движок. За время марша аккумуляторы успели подзарядиться, и этого
хватило для запуска.
Несколько минут Виктор напряженно смотрел в прицел, пытаясь
угадать, который среди этих людей Леха. Естественно, разобрать было
невозможно - слишком далеко. Постепенно маленькие фигурки стали
исчезать за линией, в которой Виктор давеча угадал террасу, как будто
скрывались под водой. Когда пропала последняя, он стал шарить
прицелом по нижней части склона, пытаясь разглядеть вторую роту, но
сразу понял, что так их не найдет, слишком маленький кусок местности
выхватывала оптика. Он попытался посмотреть в триплекс, но и там было
ничего не разобрать - одинаково пустой бурый склон с редкими шариками
кустов, не на чем взгляду зацепиться. Виктор вылез наверх. Оказалось,
что вторая рота спускается с горы намного левее, и уже прошла большую
часть нижнего склона.
"Через пару минут будут внизу, - подумал он, - А там и наши пойдут".
Действительно, на нижнем склоне вскоре показались фигурки и
довольно быстро побежали вниз.
- Стрелок! - заорал, перекрывая рев мотора, Синицкий, высунувший
голову из водительского люка, - Чего молчишь? Ты че, совсем опух?
Почему отключился? Быстро вниз!
И тут Витька услышал выстрелы. Сначала он не понял и не поверил, что
это стрельба, слишком обыденна была ситуация секунду назад. Вдруг
покатились странные звуки, похожие на удары палкой по доске, пах - пах,
пах - пах, и потом часто-часто: па-па-па-па-па, а следом дробное эхо по
горам. Через секунду он уже слышал в наушниках крики зампотеха:
- Огонь, броня! Всем огонь по верхнему склону!
Виктор вырвал снаряд из держателя в конвейере, мгновенно сдернул
предохранительный колпачок, задвинул в ствол переднюю часть, уперся
правой ладонью в пусковой заряд и с силой дослал вперед, так что клинзатвор лязгнул стальными челюстями в сантиметре от руки.
"Вот он, первый боевой выстрел!" - мелькнуло в голове.
Витька припал к панораме, положил большой палец на пусковую
кнопку и приготовился к стрельбе.
Но стрелять было некуда...
Голый, однообразный склон выше террасы, каменные осыпи, маленький
кустик, вершинка, правее еще одна. Виктор слегка нажимал на
поворотные рычаги и башня с пушкой послушно перемещались из
стороны в сторону, подчиненная его воле. Но сколько ни вглядывался, он
не мог различить на склоне и следа противника. Не видно было ни
вспышек выстрелов, ни перемещавшихся фигурок врагов, только
бесшумно вспухли на однообразной поверхности горы несколько
пыльных столбов от разрыва снарядов. Соседние машины уже вовсю
стреляли, а Виктор все вертел лихорадочно стволом, и никак не мог
решить, куда бы послать снаряд. В наушниках рычал Синицкий, но
Виктор не обращал внимания на его ругань и не отвечал.
- Так стреляй уже! Не вишь, наших споверху долбят! Стреляй, сволочь!
- разорялся механик.
- Куда? В кого стрелять? Не видно никого на горе, - огрызнулся Виктор
и переключился на внешнюю связь.
- Броня! Я - Первый! Вести огонь по правой вершине! - с надрывом орал
в эфире Зампотех, - Всем огонь по вершине!
Виктор спокойно навел шкалу прицела пушки, на группу камней у
вершины. Потянув на себя верхний край рукоятки управления, он
поднимал ствол до тех пор, пока нижний срез панорамы не лег под цель.
Большой палец вдавил резиновую кнопку. Башня содрогнулась от грохота
выстрела, со звоном вылетел из казенника и упал в гильзосборный ящик
отработанный стартовый заряд. Операторскую затянуло вонючим
пороховым дымом.
Виктор только уголком сознания ухватил все эти последствия. В
панораму он видел малиновый трассер своей гранаты, ушедшей резко
вверх, к вершине горы. В какой-то момент ему показалось, что трассер
вот-вот врежется в груду камней, но тот лениво пошел вниз, и скрылся за
срезом панорамы. Как будто по листу бумаги с нарисованной бурой
стенкой медленно проползла вверх, а потом быстро скатилась вниз
маленькая красноватая букашка.
Недолет!
Гладкоствольная пушка, установленная на его машине, не была
предназначена для стрельбы в горной местности. Снаряд ее на самом деле
был не снарядом, в привычном понимании этого слова. Похожая на узкую
юлу граната сидела на сорокасантиметровой трубке дополнительного
заряда, к нижней части которой крепился стартовый заряд, таблетка
сантиметров десять толщиной, который после выстрела выскакивал из
казенника и падал в специальный ящик. Говорили, что граната летит
километра на три - четыре, но для этого нужно максимально поднять
ствол пушки. А угол ее подъема не превышал сорока пяти градусов.
Расстояния до вершины Виктор не знал, но, прикинув, решил, что никак
не больше двух километров. Значит, граната может долететь, если дать
превышение побольше, максимально задрав ствол. Не отрывая глаз от
панорамы, он снова потянул на себя рукоятку. Теперь он видел только
небо, в которое и ушел следующий снаряд. Малиновый хвостовой трассер
некоторое время бодро шел вверх, но вскоре, потеряв инерцию, уступил
земному притяжению, по дуге покатился к нижнему краю панорамы и
скрылся за ним. Черт! Не получается так!
Загнав в ствол следующий снаряд, Виктор приготовился следить за ним,
опуская ствол, так чтобы засечь в панораму место падения. Но это ему не
удалось. Пока пушка опускалась, он потерял из вида свой трассер.
В наушниках орали и матерились на все лады. Зампотех передавал, что
пехота просит о помощи, зажатая у края плато огнем с вершины. С
соседних машин хлопали частые выстрелы, яркие трассеры снарядов
неслись к проклятой горе, но, не преодолев двух третей пути, бухались на
склоне. Кто-то пытался резать из пулемета, было видно зеленоватые в
дневном свете трассы, вонзающиеся в камни возле вершин.
Виктора охватила злоба. Где-то там, невидимые за краем плато, лежали
ребята его взвода. Друг Леха ползал в камнях, ища укрытия, пытался
стрелять по вершине, но не мог разглядеть засевших там духов. А те
спокойно наводили свои Буры, ловя в прорезь прицелов фигурки наших
солдат, загоняя их под камни, не давая спуститься со склона. Шесть
машин бессильно огрызаются выстрелами и не могут дотянуться до
духовских укрытий, потому что кто-то главный, там, в Москве, когда-то
решил, что театром военных действий навсегда останется равнинная
Европа!
Виктор сорвал с головы шлем и высунулся из люка. Теперь, не
приближенная оптикой, гора была видна целиком. Яркое солнце заливало
склон, бликовали кое-где обломки камней, резко чернели тени валунов.
Указанная зампотехом вершинка была далеко, но все же не настолько
далеко, чтобы снаряд не смог достать ее. Виктор увидел, как чей-то
трассер светится над вершиной, и ему показалось, что сейчас снаряд
упадет как раз там, где нужно. Но он перелетел и скрылся из глаз.
Наметив для ориентира характерный острый камень, торчащий на кромке
горы, Виктор соскользнул в башню, загнал в ствол новый снаряд и опять
припал к панораме. Сетка прицела скользнула по склону и, наконец,
поймала нужный участок. Установив на него вертикальную нить прицела,
он максимально задрал пушку и снова выглянул из башни. Крышка люка
мешала обзору, ему пришлось наполовину вылезти на броню. Теперь все
было готово к пристрелке. Виктор попытался дотянуться рукой до
пусковой кнопки, согнулся в люке, но когда нащупал ее, оказалось, что
перед глазами снова торчит крышка, загораживая собой весь горизонт.
"Твою мать! Как же мне быть?" - еще сильнее разозлился он.
Он сел на башню, поставив ноги на сидение, как делали операторы на
марше. Правым ботинком пошарил по рычагам управления, и когда ему
показалось, что нога нащупала правый рычаг, пушка вдруг грохнула
выстрелом. От неожиданности он чуть не свалился в башню, но
машинально впился взглядом в уходящий к горе трассер своего снаряда.
Тот летел высоко над горой и Виктор с надеждой ждал, что сейчас
попадет в ненавистный валун, но трассер, замерев напоследок, скользнул
за вершину.
Перелет!
Виктор скатился в башню, выхватил из конвейера новый выстрел,
вогнал его в пушку, и прижался глазом к резиновому наглазнику
панорамы. Чуть повел рукоятку управления вниз и вперед, опуская ствол,
снова вылез на броню.
- Выстрел! - скомандовал он себе, и новый снаряд понесся к вершине.
На этот раз Виктор увидел дым разрыва немного дальше намеченной
цели. Снаряд разорвался за гребнем, но видимо совсем близко от края,
иначе он не смог бы видеть разрыва.
- Ага! Вот так вам! - проорал он, ныряя в башню.
Еще пара выстрелов ушло на окончательную корректировку прицела.
Наконец, дым разрыва взвился точно у нужного камня. Теперь Виктор
работал как автомат, спрыгивал на операторское сидение, мгновенно
заряжал пушку, чуть сдвигал прицел по горизонтали, выскакивал, как
ошпаренный наверх, нажимал ногой на спуск и смотрел на уходящий
трассер. Он просто трясся от нервного возбуждения. От грохота и дыма
гудела голова, пороховая копоть покрывала голые по локоть руки.
Оглохнув сразу после первого выстрела, он не слышал, что орет ему
высунувшийся из люка механика-водителя Синицкий. Немного привел
его в чувство хлесткий удар по броне и фырчащий звук срикошетившей
пули. Он глянул по сторонам и заметил взметнувшиеся на дороге
фонтанчики пыли.
"Не нравится! Раз перевели огонь на бронегруппу, значит, мы их начали
тревожить!"
Трассы пулеметных очередей прочертили пунктир на фоне коричневого
склона горы и втянулись в камни вершины. Другие операторы, не накрыв
вершину горы пушечным огнем, принялись обрабатывать ее из
пулеметов.
Сколько времени прошло с начала стрельбы, Витька не знал, казалось пара минут, не больше. Но по тому, что конвейер со снарядами
наполовину опустел, можно было предположить, что намного больше. В
такой кутерьме оценить время просто невозможно.
Выпустив три снаряда вслепую, не высовываясь из башни, он снова
вылез наверх, чтобы подогнать прицел и, глянув на вершину, увидел там
разрыв снаряда. Кто-то еще нашел способ достать духов. Витька
оглянулся. Одна из машин второй роты в этот момент выпустила снаряд,
и он проводил взглядом трассер. Малиновый огонек взлетел высоко,
описал дугу и врезался в камень на вершине. Он посмотрел на машину и
понял, что ребята нашли свой способ поднять пушку выше. Машина
правой гусеницей наехала на камни, образующие в том месте кромку
дороги, и заметно накренилась на левый борт.
Вот как надо делать, понял он, тогда и на башню вылезать не нужно.
Виктор оглядел дорогу возле своей машины. Подходящих камней
поблизости не было, только пыльные колеи пополам с каменной крошкой.
Тут и там в пыли вспухали небольшие фонтанчики от пуль.
Бросив взгляд на голову колонны, он увидел, крупную фигуру
прапорщика, перебегающего от машины к машине, прикрываясь бортами
от пуль. Кленов явно направлялся к нему.
"Прапор наш бежит, что ему нужно здесь?" - подумал Виктор, ныряя
вниз.
Выскакивая наверх, он чуть не столкнулся лбом с Кленовым.
- Ты что здесь цирк устроил, урод? Какого ... ты из башни вылезаешь?
Пулю поймать захотел? А ну, пусти меня, место освободи! Ныряй
отсюда!
Виктор скользнул на пол операторской и задом втиснулся в узкий
тоннель, соединявший его кабину с десантным отделением машины.
Прапор уселся на сидение и завертел пушкой.
- Не троньте наводку, товарищ прапорщик! - запоздало крикнул Виктор.
- Я только вершину пристрелял!
- Какого черта ты из башни все время вылазишь, оператор долбаный?
Заняться нечем? Твои товарищи под огнем сидят, а ты тут в игры
играешь? Ты у меня под трибунал пойдешь!
- Да не видно ничего в панораму! - моментально озверев, орал в ответ
Виктор, - Ты сам попробуй, дятел! Потом ори на людей.
- Ты что сказал, щенок? Ты на кого дергаешься! Задавлю!
- Сам попробуй, говорю, - снизил тон Виктор.
Прапор загнал снаряд, поднял повыше пушку и выстрелил. Долго не
отрывался от панорамы, потом взглянул на Виктора, выхватил на ощупь
снаряд, загнал в ствол и снова начал водить пушкой вверх-вниз. Грохнул
еще выстрел. Прапорщик вопросительно посмотрел на Виктора.
- Кто-то же попадает по вершине, - недоверчиво спросил он.
- Так я и попадаю. Остальные только с пулеметов лупят. Тут в панораму
не засечешь, куда снаряд ложится. Слежу за трассером из люка, потом
корректирую прицел по вертикали. Так и пристрелял. А вы, товарищ
прапорщик, все настройки сбили. Ротный очень вам будет благодарен,
когда узнает, как вы мне стрелять помогли.
- Ладно, боец. Я ничего тебе не говорил. Продолжай стрельбу, а я пойду
других подгоню.
Кленов быстро выскочил из люка и, спрыгнув с машины, бросился к
соседней стотринадцатой.
Виктор быстро настроил прицел и снова стал запускать один снаряд за
другим.
Из-за командирского сидения выполз Синицкий.
- Че техник-то прибегал? - заорал он Виктору. - Че надо?
- Спрашивал, почему механик - придурок не может поставить машину
так, чтобы пушка круче вверх задралась! Куда смотришь, дед Советской
Армии? Не видишь, сплошные недолеты? Думаешь, никто стрелять не
умеют? Нельзя было догадаться, что угла подъема ствола не хватает?
Нельзя было самому додуматься одну гусеницу на камень загнать и
машину накренить?
- Ты, это, - стушевался Синицкий, - Ты поучи меня! Тоже, спесьялист...
Он скрылся в тоннеле.
Виктор вытер потное лицо рукавом хэбэшки. Оглядев конвейер со
снарядами, он с удивлением обнаружил, что их осталось штук пять шесть, в то время как полная загрузка насчитывает сорок штук! А ведь
вся стрельба, как ему казалось, не могла длиться больше пяти минут. Он
быстро выпустил по горе остаток, решив, что такой запас, в случае чего,
погоды не сделает. На самый крайний случай оставалась полная загрузка
пулемета.
Снова подключился к радиостанции.
- ... Броня. Броня. Я - Броня Один. Прекратить огонь! Слушать меня, я Броня Один. Прекратить огонь, - видно Зампотех уже не в первый раз
повторял приказ, в голосе его слышалась безнадежность.
Витька глянул в триплексы. Несколько трассеров были видны на фоне
склона, но интенсивность огня явно спадала.
Машина дернулась и он чуть не разбил голову о триплекс, спасла
мягкая лобовая нашлепка на шлеме. Немного повозившись взад-вперед,
они развернулись на узкой дороге, немного постояли, потом потихоньку
поползли.
Возвращаемся, понял Витька. А как же роты? Мы их подбирать не
будем? Хотя, как же они через реку перейдут. Значит, пройдут по тому
берегу, а мы их у моста встретим.
И еще, его мучил вопрос, ушла ли пехота без потерь. В переговорах,
которые он урывками слушал во время стрельбы, о потерях речи не было.
Но, кто его знает, как оно на самом деле? Можно было, конечно, вызвать
по внутренней связи Синицкого, но Витька понимал, что вместо
информации долго придется слушать его ругань и ворчание, а собачиться
с ним сейчас не хотелось.
Он вылез наверх и устроился по-походному, на краю люка.
Колонна медленно двигалась по дороге. Теперь река была слева, за ней,
в гуще садов, показался кишлак. Мост был совсем недалеко.
Витька снова принялся рассматривать окрестности. Дорога немного
загибалась влево, и теперь было хорошо видно, что она проходит по краю
внушительного уступа. Раньше он думал, что эта обыкновенная пыльная
грунтовка возникла здесь сама собой, проложенная многочисленными
путниками, ишаками и караванами, и раскатанная гусеницами изредка
проходивших здесь бээмпэшек. Теперь же, глядя на то, как устроена
дорога над обрывом, он понял, что это довольно солидное инженерное
сооружение, потребовавшее от своих создателей большого труда. Со
стороны обрыва дорогу поддерживала аккуратная, метра три-четыре
высотой, подпорная стенка, сложенная из камней. Ее основание
опиралось на горизонтальную площадку, которая, при необходимости,
могла так же служить небольшой дорогой, а ее, в свою очередь, держала
еще одна стенка, примерно такой же высоты. Под нижней стенкой
раскинулась ровная, метров пятьдесят шириной, лужайка, покрытая
густой травой, такого сочного зеленого цвета, что больше походила на
искусственный газон. Лужайка была отделена от реки нагромождением
валунов и обломков скал.
Витька стал думать о строителях дороги. Интересно, все же. Такая
богом забытая страна, средневековье, народ ютится в убогих домиках из
необожженного кирпича. Электричества нет и в помине, техники никакой, редко допотопный грузовичок увидишь. Землю пашут, чуть ли
не деревянными сохами. До центральных провинций далеко, горы
высоченные, не доберешься до Центра! Власти, надо понимать, тут
только местные. Словом, Богом забытый дальний угол высокогорной
страны. И на тебе, такие дороги, мосты. Крепость одна чего стоит. А
арыки! Ответвляются от реки в нескольких километрах выше по течению
и приходят в долину по склонам гор, иногда метров на двести выше
уровня реки. Это ж какие геодезисты должны были работать... Теперь вот
дорога эта. Подпорную стенку должны были проектировать настоящие
инженеры. Витька припомнил местных жителей, которых ему доводилось
видеть в кишлаках. Они были похожи на инженеров не больше, чем
какие-нибудь африканские пигмеи с деревянными копьями на
космонавтов. И все-таки дорога была, и подпорные стенки были. И
строили их, явно не пять лет назад, и даже не двадцать пять. Да как ловко
проложили. Впереди, метрах в двухстах, дорога упиралась в
нагромождение огромных валунов. Строители, видимо, сочли
нецелесообразным прорубаться сквозь них, и просто немного сгладили
склон горы в том месте, подняли дорогу на следующую терраску, и
пустили дальше метров на десять выше.
Машины подошли к повороту и остановились по команде Зампотеха.
Вскоре сам он, с двумя техниками подошел к головной машине,
поговорил с водителем, что-то объяснил ему, складывая под углом
ладони, потом махнул рукой вверх. Подъем был довольно крутым, но
Витьке уже доводилось видеть, как бээмпешки брали и не такие. Головная
машина, застопорив правую гусеницу, повернула на девяносто градусов и
медленно пошла в гору. Взревывая движком, она с натугой, но довольно
уверенно карабкалась вверх. Пару раз окутавшись черным дымом, когда
открывался эжектор, она, наконец, достигла кромки подъема, замерла на
мгновенье, поднявшись гусеницами над горизонтальной дорогой, став в
этот момент похожей на самолет, отрывающийся от взлетной полосы.
Потом медленно и мощно переместила центр тяжести вперед, наваливаясь
грудью на дорогу, так что корма закачалась, словно у лодки, одолевшей
волну, и, повернув влево, пошла по верхней дороге. Длинная тонкая
антенна на корме еще долго по инерции раскачивалась из стороны в
сторону, как мятник перевернутых часов.
Следом на подъем пошла вторая машина. Витькина стодвенадцатая
ждала своей очереди, постепенно приближаясь к площадке, где машины
разворачивались перед началом подъема. Как будто вместо ограждения,
на самом ее краю росло старое абрикосовое дерево, усыпанное
зеленоватыми плодами. Раскидистые ветки были так близко к дороге, что
можно было протянуть руку и сорвать абрикос, но Витьке было не до
того. Сидя на башне, он с опаской и удивлением заглядывал в обрыв,
такой близкий, что видно было основание верхней подпорной стенки.
Высота была внушительной.
Машина повернулась на месте и приготовилась к подъему.
Стоявший рядом Кленов взмахом руки приказал водителю
остановиться, подошел к борту, и, перекрывая звук двигателя, прокричал
Виктору:
- Может, слезешь?
Виктор отрицательно помотал головой. Теперь это была его машина, и
бросить ее в минуту опасности казалось недостойным. Да и в чем
опасность? Подъем, как подъем. Через минуту они будут на верхней
дороге.
Прапорщик махнул рукой.
- Пошел.
Мишка включил передачу. Машина дернулась и медленно поползла
вверх.
Подъем оказался очень крутым. Виктор, сидя на башне, чувствовал, как
тело его неудержимо тянет назад. Казалось, еще чуть-чуть и они
опрокинутся на спину. Примерно так чувствует себя человек,
балансирующий на стуле, который качается на двух задних ножках любимая забава школьников, сидящих за ненавистными уроками.
Машина ревела, рыскала носом по дороге. Гусеницы проскальзывали на
гладких камнях. Мгновениями казалось, что передняя часть отрывается от
склона, сцепление с дорогой уменьшалось, машина, буквально,
становилась на дыбы. Виктор, изо всех сил вцепившись в крышку люка
перед собой, был уже не рад, что не послушался прапорщика. Ему было
по-настоящему страшно. Но мало-помалу бээмпешка все же доползла до
верхней дороги, нависла над ней брюхом, опираясь на грунт только
задними катками. Еще мгновение и они качнутся вперед, выйдут на
горизонтальную плоскость. Тело приготовилось к резкому броску вперед,
пальцы еще крепче сжали металл крышки...
В этот момент все и произошло. Витька не понял, что случилось, только
почувствовал, что тяга двигателя вдруг пропала. Машина на секунду
замерла, как будто задумалась, а потом медленно и нехотя двинулась
назад. Заскрипели тормоза. Машина снова замерла, дернулась раз-другой,
снова медленно пошла.
- Что он делает? Почему не тормозит? - мелькали в Витькиной голове
мысли, - Козел - этот Синицкий!
Витька сообразил, что водитель тормозит, да только тормоз не держит
машину. Она все быстрее двигалась вниз по наклонной плоскости. Время
растянулось, все вокруг превратилось в замедленную съемку, только
мысли летели стремительно.
"Когда же он вдавит тормоз? Когда остановит это скольжение назад?"
Витька обернулся и остановившимися от ужаса глазами смотрел на
огромное дерево, которое неумолимо надвигалось на машину.
"Сейчас мы в него врежемся кормой и остановимся. Может прыгнуть
вниз, покинуть машину? Оттолкнуться ногами от сидения, упасть боком
на башню, скатиться на броню и упасть с борта? Костей не соберешь,
наверное. Но ведь мы сейчас остановимся..."
Дерево рывком напрыгнуло на машину, но вместо того, чтобы
остановить их движение, махнуло ветками и стремительно нырнуло под
корму. Виктор почувствовал, что они падают вниз, и тут же ощутил
страшный удар. Его мотнуло на башне, люк попытался вырваться из рук,
он вцепился в него еще крепче. На мгновение они снова оказались
летящими в воздухе, и снова мощный удар потряс машину, раздался
металлический лязг, словно уронили ведро с болтами.
Машина с бешеной скоростью мчалась кормой вперед прямо к валунам
на берегу реки. Сейчас они покатятся по ним, перевернутся и свалятся в
воду, понял Витька. Теперь пора, другого шанса уже не будет! Он сам не
понял, как оттолкнулся от башни. Только что он сидел наверху, глядя на
приближающиеся камни, и тот же миг оказался на земле, уже со стороны
глядя, как машина стала плавно заворачивать, пошла юзом, выбросив изпод гусениц фонтан черной земли, и резко замедляясь, покатила
параллельно реке, метрах в десяти от камней. Все смолкло, машина
остановилась.
Виктор поглядел на откос. У подошвы нижней подпорной стенки
валялось огромное дерево. Вырванные из стенок камни, подпрыгивая,
еще катились по лужайке. На изумрудной траве видны были два
уродливых черных следа от их траков. Сверху, со стены прыгали люди,
бежали к ним, размахивая руками. Виктор отвернулся от них, сел на земле
и посмотрел на машину. Из водительского люка торчала голова Мишки,
лицо, вытянутое от удивления, было настолько глупым, что Витька начал
хохотать. Он смотрел на бегущих людей, высоченные каменные стенки,
на яркую зелень травы, перечеркнутую черными грязными следами,
неподвижную машину и хохотал во все горло.
- Цел? Жив? Что с тобой? - вопросы подбежавших ребят сыпались
градом, но ответить он не мог. Он заливался счастливым смехом,
представляя, как летела с обрыва четырнадцатитонная бээмпешка, билась
кормой об уступ и, в полном соответствии с законом прямолинейного
равномерного движения, не переворачивалась, а неслась дальше со
второго уступа. А он, как приклеенный, мотался на башне, не разжимая
железной хватки, держался за люк. Он будто бы видел себя со стороны, и
это было невыносимо смешно. Новый приступ смеха буквально вывернул
его наизнанку. Он завалился на бок, схватился за живот, завывая и
постанывая, стал кататься по траве, не в силах произнести ни одного
слова. В чувство его привел только сильный удар по голове.
Он встряхнулся, поднялся на ноги, и очумелыми глазами посмотрел на
собравшуюся вокруг небольшую толпу. Кленов потряс его за плечо.
- Цел, Авилкин? Считай, в рубашке родился! Как же это ты не
спрыгнул?
- Сначала думал, остановимся, а потом уже поздно было, хыыыы, Витька все еще давился смехом.
- Боекомплект должен был рвануть, - удивленно произнес Зампотех.
- А я его... Я его, товарищ майор... Весь по горе высадил... ха-ха-ха!
Конвейер пустой! Ох-хо-хо!!! Только пулеметная лента осталась... И-хихи...- Витьку опять скрючило.
- Заткнись, боец! Эй, ведите его наверх, да воды дайте, - прапорщик
махнул рукой стоящим рядом солдатам.
Витька не помнил, как выбрался на дорогу. Теперь он сидел на броне
чужой машины и наблюдал сверху, как из люка стодвенадцатой
вытащили водителя и под руки повели к дороге. В машину залез
прапорщик и, как ни удивительно, она выпустила из эжектора клуб дыма
и покатилась по лужайке.
Возле моста они встретили пехоту.
Витька уже успокоился. Как и с его машиной, с ним был полный
порядок, только болела ушибленная нога, видимо, шарахнулся о край
проема.
Он высматривал Леху среди бредущих к машинам солдат. Наконец,
увидев друга, неловко соскочил с брони, прихрамывая, пошел навстречу.
Лешка улыбался. Он был весь в пыли, мятая хебешка под мышками и на
спине вся мокрая от пота, но крови не было заметно.
- Салом, бача! Хуб асти? * - махнул приветственно рукой.
- Бисёр хуб!** Вы как, все целы? - набросился на него Витька.
- А хрен ли нам будет! Только вот ныкаться в камнях задолбались. Вы
че мимо стреляли? Они на гребне сидели, а вы по середине склона
лупили! Кам-кам но фамеди***? Лень ствол поднять, придурки?
- Угла не хватало, - ответил Витька, - Стреляли, как могли.
- Потом, правда, кто-то зашарил, закатал по нужным валунам. Тут они
поутихли, и мы смогли чухнуть. А так, метров триста-четыреста до них
было, ничем ответить не можем, только Ванька из ПК долбал, а от
автоматов никакого толку. Поползал я по камушкам, руку вот ободрал, Лешка задрал рукав, показал свежую ссадину до самого локтя.
- Может по ранению спишут? - спросил Витька.
Леха хмыкнул.
- А ты чего не на стодвенадцатой? - спросил он, оглядываясь на
стоящую рядом стодесятую. - И ваще, что-то ее не видно? Что не пошла?
- Да у нас тут залет, - ответил Виктор, - или полет... Синицкий всю
дорогу вонял, то я не так сижу, то рацию не слушаю, потом стреляю
неправильно. Видать так я ему надоел, что он решил больше на машине
не ездить, а стать летчиком. Запустил машину с обрыва.
- Да ты чё? С обрыва летел? А ты? Спрыгнул?
- В отсутствии командира старшим машины является наводчикоператор, ты же знаешь, - ответил Виктор, - Поэтому я не мог спрыгнуть
и бросить машину. Я сидел на башне...
- Ты чё, совсем идиот? - Лешка недоверчиво смотрел на Виктора, - А
если б перевернулись?
- Тогда мы с тобой сейчас бы не разговаривали. Так и тебя могли в
камнях замочить.
- Короче, повезло нам сегодня. Если Синицкий еще раз вякнет, я его сам
пристрелю, - со злобой проговорил Леха, - И ты, Вить, больше на
стодвенадцатую не садись, попроси ротного, что бы тебя на Колину
стоодиннадцатую перевели.
- Так она же не ходит, - вздохнул Виктор.
- Коля сказал, что вот-вот ее наладит, - ответил Леха.
Через территорию "точки", разворотив берег аккуратного арыка,
выбралась на дорогу стодвенадцатая.
- Глянь, прапор за штурвалом! - удивился Лешка, - а где ж Синицкий?
Стодвенадцатая пристроилась к колонне. Раздалась команда "По
машинам!" Пехота полезла на броню. Витька нерешительно потоптался
возле стодесятой. Леха был уже наверху и тянул ему руку.
- Нет, Лех, меня никто с машины не снимал. Поеду на своей, - вздохнув,
отмахнулся Виктор.
Он подошел к стодвенадцатой. Кленов кивнул ему, показывая, что
можно забираться на броню.
- Не страшно на машине ехать? - улыбнулся он Виктору. - Не дрейфь,
боец, Синицкого за штурвал не пущу, сам поведу.
В парке техник лихо, в один прием, задвинул машину на место, вырубил
двигатель, ловко спрыгнул на землю и, не сказав Витьке ни слова, пошел
к проему в стене, ведущему в крепость. Пехота, гремя своим железом,
прыгала с брони, строилась возле машин, разряжала оружие. Виктор
спустился в операторскую, выдернул из-под конвейера застрявший
автомат, подобрал с пола подсумок с магазинами. Перед тем как вылезти
наверх он присел на стул и оглядел кабину.
"Помни" - "Тебя" - "Ждут" - "Дома", прочел он надписи на коробах
триплексов. Было грустно расставаться с машиной, но он точно знал, что
больше не поедет с Синицким. Вздохнув, он выбрался наверх, зачехлил
пушку и спустился с брони. Чистить ствол, пополнять боекомплект будет
уже кто-то другой, может быть тот же Брагин. Витьке теперь было все
равно.
Парке опустел, пехота уже ушла в крепость. Повесив голову и не
оглядываясь на машину, он побрел следом за всеми. Солнце стояло почти
в зените, маленькая тень ползла в шаге перед ним, четко вырисовывались
автомат и танковый шлем. Приближался самый желанный час после
боевых, когда можно умыться, позавтракать, а потом спокойно посидеть в
тенечке, покурить, оттягивая сладкий миг, когда провалишься в сон. И
хотя бессонная ночь была только у пехоты, операторам и механикам
также полагался отдых до самого построения наряда.
На входе в крепость к нему подбежал Коля.
- Витька, давай в канцелярию. Ротный вызывает. Видать разбор полетов
будет. Синицкого сейчас такими матюгами обложил, в кубриках было
слышно! С машины его снял, шаришь! И, прикинь, меня на
стодвенадцатую поставил! Теперь этот придурок, дед недоделанный,
будет стоодиннадцатую чинить. А мы с тобой на двенадцатой ходить
будем. Пойдешь ведь со мной оператором?
- Конечно, Колян! С тобой пойду. Сейчас шмотки брошу, пожрем и
нужно снаряды загружать, орудие чистить. А ты ходовую посмотри, все
же с такой высоты ахнули, вдруг отлетело чего. Пошли скорее!
- Дуй к ротному на разбор полета, с машиной потом.
Они вошли в крепость и направились к расположению своей роты мимо
кубрика хозвзвода, бани и продсклада, возле которого зеленело алычовое
дерево. Витьке было весело, "разбор полета" его не страшил.
- Ну, товарищ младший сержант, докладывай, - сухо приказал ротный,
когда Виктор доложил о прибытии.
- Товарищ капитан, стодвенадцатая свалилась с обрыва. Экипаж не
пострадал, машина тоже на ходу. Требуется осмотреть и проверить
ходовую, приборы и вооружение.. Так же нужно пополнить боекомплект.
- Как же это вы? Почему машина сошла? Почему ты не спрыгнул, когда
она назад покатилась? - Витька убедился, что ротный знает все до мелких
подробностей.
- Не знаю, товарищ капитан, вел машину Синицкий, я на башне сидел, Витька сделал некий жест, как бы развел руками.
_______________________________________________________________
_
* Салом, Бача! Хуб асти - Привет, парень. Все хорошо? (таджик.)
** Бисёр хуб! - Очень хорошо! (таджик.)
*** Кам-кам но фамеди - немного не поняли (таджик.)
_______________________________________________________________
_
- Так какого ... Почему не спрыгнул? - в сердцах выругался ротный.
- Замешкался, товарищ капитан. Сперва думал, остановимся, а потом
было поздно, с обрыва бы свалился, костей не собрать.
- Ладно. Спасибо, хоть удержался на башне, под машину не попал. Как
дети, ей богу! Как вас только мамки сюда отпустили? У Витьки отвисла челюсть. Такого он не ожидал услышать от ротного.
- Теперь навоевался на машине, больше проситься не будешь? Лучше в
наряде стоять? - нарочито вежливо поинтересовался капитан.
- Так точно, товарищ капитан, буду проситься! Разрешите только с
Синицким больше не ездить! - "включая дурака", радостно ответил
Витька, специально растянув рот в глупой улыбке.
- Ну, ты посмотри какие наглецы! - буркнул капитан.
Это была его любимая присказка, и каждый боец в роте, услышав ее,
понимал, что командир сменил гнев на милость.
- Ладно, посмотрим. Синицкий больше на машине ходить не будет.
Мерзавец! Чуть не угробил меня! До дембеля в нарядах гнить будет, до
моего, во всяком случае! - снова помрачнел ротный.
Он прошелся по канцелярии, снова остановился напротив Виктора. Тот
благоразумно промолчал.
- А расскажи-ка мне лучше, что это ты там со стрельбой выдумал.
Техник роты доложил, что ты на башню все время вылезал. Зачем? Хотел
под пулями себя проверить?
- Угла наклона пушки не хватало, чтобы достать до вершины. То есть,
поднять то ее на нужный угол можно, но тогда в панораму одно небо
видно было, целиться некуда. Вот я и вылезал, чтобы видеть трассер и
разрыв снаряда. Потом корректировал.
- Гм... Сам придумал или слышал от кого? - подозрительно посмотрев
Витьке в глаза, спросил ротный.
- Догадался по ходу, - ответил Виктор, выдерживая взгляд капитана.
- А нельзя было догадаться машину на камень поставить, морду вверх
задрать и стрелять спокойно?
- Никак нет, товарищ капитан. Дорога узкая и камней рядом не было. И
потом..., - Витька замялся, - слишком долго пришлось бы водителю
объяснять.
- Ладно, можешь идти, - кивнул ротный.
- Есть, - Витька повернулся, чтобы уйти.
- Да, Авилкин, ты точно не пострадал, не отбил себе ничего? Может, в
медпункт сходишь? Смотрю, прихрамываешь,- тон у ротного стал совсем
другим, неофициальным.
- Нет, товарищ капитан. Это - ерунда. Не нужно мне в медпункт, - бодро
ответил Витька.
- Ну, хорошо, свободен, - взмахом руки ротный отпустил сержанта.
Витька пошел к дверям канцелярии. Но не успел он взяться за ремень
петли, заменявшей дверную ручку, как услышал за спиной голос ротного:
- Товарищ младший сержант...
Витька остановился. Сказано было таким тоном, что Виктор решил
сделать поворот кругом по форме, как положено в Советской Армии.
- А вообще то, молодец. Благодарю за службу! - произнес ротный.
Сердце Витьки скакнуло в груди, кровь прилила к лицу.
- Служу Советскому Союзу! - негромко, но четко произнес он,
вытягиваясь по стойке "смирно" напротив капитана.
- Иди, младший сержант. Даштук теперь твой, - добавил командир.
Витька вылетел из канцелярии, как на крыльях.
Черт! Даштук мой! Вот это да! А ротный-то! Как он: "Благодарю за
службу!" Прямо, как в кино! И откуда он узнал? Догадался?
Он не понимал, как ротный мог догадаться, что все эти месяцы Витька
мечтает именно об этом. Все время ему хотелось сделать что-то такое,
чтобы заслужить такие слова. Сколько фильмов о войне посмотрел
Витька в детстве, и сколько раз в них звучала эта фраза. Сколько раз он
пытался представить себе чувство солдат, когда им говорили эти слова. И
мог ли представить, что сам услышит их, да не после какой-нибудь
удачно выполненной работы, вроде хорошо написанного плаката в
учебке, а после настоящей, не киношной стрельбы. Вот бы дед сейчас
меня видел!
Дед воевал в Отечественную и Витька с детства привык гордиться им,
хотя никогда ни с кем об этом не говорил.
Прихрамывая, Виктор шел к расположению роты. Из курилки, в
которой сидели несколько дедов, вышел Синицкий и направился ему
наперерез. Не дойдя десятка шагов, механик остановился и противным
голосом прогнусавил:
- Стоять, воин! А ну, ко мне, мухой!
Витька, не оборачиваясь, шел своей дорогой.
- Кому сказал, ко мне, колпацура! Борзеешь? - Синицкий стоял уже
около него.
Скула его синела огромным синяком, правый глаз заплыл и превратился
в щелку. Интересно, это он об машину или техник приложился, подумал
Витька.
- Чего тебе, Миша, - подчеркнуто вежливо, чтобы звучало издевкой,
спросил Виктор.
- Ты это, чего в канцелярии делал? - спросил Синицкий.
Виктор почувствовал в его голосе неуверенность.
- Ротный вызывал, - ответил он спокойно.
- Про меня спрашивал?
- Да нет. Матернул тебя и все.
- Врешь, сука! Заложил меня? - процедил Синицкий, - Заложник!
- Да на хер ты мне нужен. Кому ты вообще нужен, механик хренов!
Посты теперь тянуть будешь, так ротный сказал, - остервенился вдруг
Виктор.
- Ты, это, не борзей, давай. Не дай бог, кому расскажешь чего, про
машину там, и что ротный орал.
- А че там говорить-то? Все и так знают, Синий.
- Ты, того! Какой я тебе Синий.
- Еще немного и мы с тобой оба синими бы стали. А ля гер ком а ля
гер*, - Витька свысока похлопал Синицкого по плечу, повернулся и
пошел дальше.
Механик остался стоять, слегка опешив от такой наглости вчерашнего
молодого.
- Чего сказал? Пушку чистить улетел! - запоздало крикнул он вслед
удаляющемуся оператору.
На завтрак им досталась противная перловка, которую просто
невозможно есть, пришлось ограничиться чаем и хлебом, так что спать
ложиться пришлось на голодный желудок. Зато уж на обед рота
построилась быстро.
По дороге в столовую Леха сказал:
- Слышь, Бача, пацаны болтают, вечером на гору полезем.
- Может, вы и полезете, а я - точно нет, - небрежно бросил Виктор.
- А чего так? - поинтересовался Леха.
- Нога ни к черту, - пояснил Виктор.
После сна он почувствовал, что нога его болит очень сильно.
Здоровенный синяк над коленом обозначил место ушиба, Витька заметно
хромал. Он был абсолютно уверен, что этой ночью будет стоять
дежурным.
В столовой их ждал сюрприз. Повара, видимо в качестве компенсации
за плохой завтрак, приготовили на обед замечательный суп с макаронами.
Но слух о ночном выходе уже ползал среди бойцов, и суп ели понемногу,
чтобы не нагружать желудок перед выходом, каждый знал, как тяжко
лезть на гору с полным брюхом. Дневальные таскали вдоль столов термос
с супом и предлагали добавку всем желающим. Желающими были в
основном колпаки, остальные ели сдержанно. Витьке суп очень
понравился и он без стеснения брал добавку два раза, так что, выйдя из
столовой, чувствовал себя просто обожравшимся. Сыто порыгивая и
отдуваясь, он прихрамывая шел на построение, чтобы слушать наряд. Суп
с макаронами уютно плескался в животе, и Виктору хотелось поскорее
забраться в кубрик, чтобы пару часов поспать перед нарядом.
Прапорщик вышел из канцелярии с тетрадкой, взглянул на
расхлябанную роту и, прикрикнув "Смирно!" стал читать наряд. Тут и
подтвердились слухи о ночном выходе. Витькина фамилия была названа
одной из первых в списке выходящих на боевые, пехотой в горы...
Закончив читать, прапорщик повернулся и ушел в канцелярию. Народ
медленно разбредался, одни в курилку, другие сразу в оружейку,
готовиться к выходу. Леха уже повернулся, чтобы идти, но задержался,
увидев, что приятель не двигается с места. Витька стоял как столб,
уставившись прямо перед собой невидящим взглядом, лихорадочно
соображал, что теперь делать. Нужно было идти в канцелярию и говорить
с ротным, жаловаться на ушибленную ногу. Витька представил себе, что
это будет за разговор, что ответит ротный. Он ясно понял, что после
такого разговора уже никогда не сможет искать справедливости, просясь
на боевые. Пропал мой Даштук, думал Виктор.
- А ля гер ком а ля гер, - в такт шагам стучала в ушах кровь, когда
несколько часов спустя Витька, изнемогая от изжоги так, что
выворачивало все нутро, тащился в гору. Хромая, он из последних сил все
же преодолевал очередной подъем. В ночной темноте рота выдвигалась к
месту засады в районе кишлака Даштук.
Письмо счастливому солдату
1.
Кому не доводилось в жизни надолго покидать родной дом и близких
людей, тому не понять, что значит получать письма. Теперь, когда кругом
Интернет с электронной почтой, мобильная связь и эсэмэски, трудно
даже представить себе, что когда-то люди могли месяцами не иметь
известий друг от друга. Скучали, ждали вестей. Писали письма на
вырванных из тетрадей листах, запечатывали их в конверты, выводили
адреса. Случалось, подолгу таскали готовое письмо в кармане, не имея
возможности бросить его в почтовый ящик или отдать почтальону.
Отправив, начинали отсчет, прикидывая, когда же письмо попадет к
адресату, долго ли будет идти ответ.
Бывало, что письма пропадали в дороге. Терялись на сортировке,
завалившись куда-то, или попадали не в свой поток и долго ехали в
почтовых вагонах в совсем другой конец необъятной страны, все больше
удаляясь от пункта назначения. А могло получиться и так, что чья-то
безразличная рука просто выбрасывала письмо по неосторожности, или
специально - ну подчерк не понравился или адрес нечетко написан. Или
просто настроение плохое, пропадите вы все пропадом! К чести
почтового ведомства стоит заметить, что такое случалось крайне редко,
Почта СССР работала четко. И шли нескончаемым потоком письма по
всей стране - специальные вагоны цеплялись к пассажирским и грузовым
составам, брезентовые почтовые мешки забрасывали в самолеты, сновали
по дорогам страны грузовики с белой наклонной полосой на фургоне.
Каждый день вскрывали люди конверты, доставали из них сложенные
пополам листки с загнутым краем, разворачивали и читали письма.
Радовались, плакали, безразлично переваривали информацию, злились,
прощались со старыми надеждами, обретали новые. Прочитав, бережно
складывали листок, убирали обратно в конверт, прятали в специальную
коробочку, чтобы потом, может даже через много лет, вынуть оттуда
дорогой листок бумаги, развернуть, прочесть снова, загрустить или
обрадоваться, вспомнить и пережить заново чувства. Иногда - рвали в
мелкие клочья и раздраженным жестом отбрасывали от себя прочь, так
что маленькие неровные конфетти разлетались фонтаном и, кружась,
оседали на землю, словно хлопья первого снегопада. А может, просто
комкали и бросали бумажный шарик в мусорное ведро... Бывало, прятали
в нагрудный карман и много дней носили с собой, снова перечитывали в
свободную минуту, чтобы еще раз услышать за неровными строчками
голос старенькой бабушки, или нежный голос любимой женщины, или
тоненький голосок своего ребенка, а чаще всего - печальный мамин голос,
выговаривающий простые слова: "Как ты там, сынок?"
2.
Обычно первыми вертолеты замечали часовые, стоящие на вышках по
периметру крепости. Две маленькие черные точки появлялись из далекого
ущелья со стороны Файзабада, четко выделяясь на фоне бледного
полуденного неба. Прислушавшись, можно было различить едва
уловимый вначале тоненький стрекот. Вертушки шли на большой высоте,
но и ее едва хватало, чтобы оказаться хоть немного выше ближайших
вершин. Вырываясь из ущелья в долину, они никогда не снижались по
глиссаде, продолжая идти на максимальной высоте до самой площадки.
Через равные промежутки времени, каждые пять - десять секунд,
отстреливались из хвостовых балок тепловые ловушки в виде
обыкновенных сигнальных ракет, которые описывали своими дымными
хвостами широкие дуги по обе стороны, так что казалось, вертушки
постоянно выходят из странных двугорбых арок, медленно тающих в
небе.
- Вертууушки..! - надсадно орал часовой, заметив черные точки.
- Вертушки!!!! Вертушки! - подхватывали на разные лады остальные
обитатели крепости.
В батальоне сразу возникала суета. Под нарастающий рокот винтов
снабженцы бежали в машинный парк выводить 131-ый ЗИЛ, свободные
от службы солдаты неслись на поле встречать вертолеты, запускать
сигнальный дым - колдунчик.
Тем временем пара подходила, резко шла на снижение и, сделав три четыре круга над крепостью, приземлялась на площадку в облаках пыли.
Винты сбрасывали обороты, и в их металлический лязг добавлялся вдруг
тонкий звук пииииууу, когда частота вращения проходила какой-то
рубеж. Винты, наконец, останавливались, пыль оседала. Через мгновение
отдраивалась дверь, выбрасывался маленький трап, по которому
спускались на землю пилоты. Они разминали ноги, осматривали вертолет,
жали руки подходившим офицерам батальона.
В это время из задних, грузовых дверей снабженцы уже перебрасывали в
кузов своего грузовика снарядные ящики, мешки и коробки с продуктами.
Остальные солдаты, стоя рядом зрителями, молча ждали, провожая
жадными глазами каждый мешок.
И вот, наконец, он, вожделенный! Обычный брезентовый мешок, но его
узнают сразу, начинают оживленно переговариваться, выталкивают
вперед связиста, который отвечает за почту.
- Давай! Тащи скорее! Айда в крепость! Быстрее письма!
Связист спешит в штаб, а по пятам за ним бегут представители от
каждого подразделения.
Минут через пятнадцать во всех кубриках радостно тянутся руки за
конвертами, солдаты жадно ловят называемые фамилии, повторяют их,
призывая счастливцев, хватают письма своих приятелей, стоящих на
постах, чтобы отдать им письма после смены.
Вскоре жизнь в крепости замирает. Молодые, которым по сроку службы
положено постоянно "летать", выполняя распоряжения старших
призывов, стараются заныкаться куда-нибудь, где можно спокойно
посидеть хоть минут десять, прочесть письмо, пока не зацепило
очередное задание неспокойных "черпаков" - солдат, отслуживших
больше года. Те неторопливо садятся где-нибудь в теньке, на лавочке или
в курилке - симпатичной шестигранной беседке, накрытой парашютным
шелком, и не спеша, вдумчиво читают, изредка обмениваясь замечаниями
или зачитывая друзьям небольшие фрагменты. "Деды", старослужащие,
оттянувшие уже полтора года, предпочитают степенно удалиться в
прохладный кубрик, разлечься на койках, потрындеть, продолжить
беседу, прерванную прилетом вертушек. Они уже не так ждут вестей
из дома. Они, считая дни, ждут "своего приказа", открывающего
дорогу домой. Но даже они не могут удержаться, заслышав рокот винтов,
и если не бегут на поле, то все равно встречают вертолеты, выглядывая
через проем в стене или выходя в машинный парк, из которого видно
посадочную площадку. Эту привычку не способен изжить из себя ни один
солдат до самого "дембеля". Не отдавая себе отчет, каждый постоянно
прислушивается, не зазвенит ли знакомый звук выходящей из ущелья
пары вертолетов.
После короткой весенней непогоды, когда горы покрыты облаками и
даже в долине до полудня держится утренний туман, резко начинается
лето. В небе ни облачка, дождей не будет до октября. Через пару недель
зеленые склоны гор выгорают, превращаются в бурые, однообразные
кручи. Пшеница на полях быстро поспевает. Крестьяне спешат собрать
урожай, потом заливают поля водой, открывая специальные запруды на
многочисленных арыках, по новой засевают их, чтобы к осени получить
второй. Пока есть погода, вертушки прилетают в крепость практически
каждый день, торопятся забросить скопившийся за недели ненастья груз,
до осени натащить как можно больше запасов. С почтой нет проблем.
Письма, доставленные в полк из Кундуза, быстро сортируют и
переправляют батальону в Бахарак.
Полетов нет только по воскресеньям. Вертолетчики, как и все
нормальные люди, в воскресенье отдыхают, если нет экстренной
необходимости лететь. Стрелковые роты и минометная батарея к
нормальным людям не относятся, им может показаться целесообразным
выйти на боевые и в выходной день, и в таком случае он становится для
них по настоящему "выходным". А значит, может возникнуть внезапная
потребность в вертолетах - поддержать попавшую в заваруху пехоту
НУРСами или бомбами, забрать раненого или "двухсотого", поэтому и в
воскресенье находятся в постоянной готовности дежурные экипажи.
Вертолетчики любят летать на площадку Бахарак. Кишлак начинается в
паре сотен метров от крепости, до базарной улицы идти десять минут.
Командир батальона поплевывает на приказы из полка не покидать
расположения, кроме как для боевых действий. Бахаракские офицеры и
солдаты часто мотаются на базар, чтобы прикупить себе какие-то
необходимые вещи - сигареты и спички, которых постоянно не хватает,
местных леденцов, чтобы раздать их бойцам вместо сахара, а сахар
пустить на брагу, купить баранины и афганского длинного риса на плов
по случаю очередного дня рождения. Да мало ли чего нужно на базаре
людям, месяцами не видящим магазина. Так что комбату только заикнись,
что нужно на базар, и для своих друзей - вертолетчиков он тут же отрядит
десяток солдат с несколькими офицерами для сопровождения. Перед
отпуском или дембелем, вертолетчики стараются чаще летать в Бахарак,
чтобы накупить на базаре побольше бакшишей для родных и
знакомых. Джинсы и двухкассетники там не хуже, чем в Кундузе, не
говоря уже о всяких мелочах, вроде китайских очков, шариковых ручек,
часов с мелодией и брелоков-ногтегрызок. К тому же летом в местных
садах полно фруктов, которые продают за гроши или просто отдают на
бакшиш. Не меряно так же и чарса, и стоит он копейки, или просто
меняется на кусок мыла. И какой чарс! Чистый гашиш.
Если летчики ушли на базар, то это часа на полтора. Черпаки очень
любят ходить на базар и используют для этого всякую возможность,
недостатка в желающих проводить туда летчиков не бывает. А когда
черпаки уходят, колпаки, которым вечно не хватает времени на письма,
могут успеть не только прочесть полученные, но и нацарапать ответы,
чтобы отправить в полк с той же вертушкой. Деды на них почти не
обращают внимания, у них свои, взрослые заботы, нужно к дембелю
готовиться, тут не до загрузки колпаков заданиями.
Колпаки судорожно перечитывают полученные письма по нескольку раз.
Кому повезло, рассматривают фотографии, показывают их друг другу. К
вечеру от фоток и писем придется избавиться, ведь хранить их негде. Да и
зачем? Из тумбочек обязательно заберут черпаки, будут читать,
глумиться. Не все, конечно, но многие не задаются вопросом, прилично
ли читать чужие письма. В кармане тоже не потаскаешь, утром могут
устроить проверку на предмет наличия вещей, не предусмотренных
Уставами ВС СССР. И хотя в уставах о письмах ничего не сказано,
считается, что иметь их в кармане - нарушение. Найдут, так пострадает не
только любитель писем, но и весь его призыв. Еще хуже с фотками.
Положи в тумбочку, часа не пройдет, как в углу черпаки уже гогочут
дурниной, несут похабщину, изгаляются над беззащитными снимками
дорогих людей, выпендриваются друг перед другом, не зная лучшего
юмора, чем попошлее выразиться и поглубже втоптать в грязь чужую
душу. Любимое ругательство: "Я твою душу топтал!". Именно "топтал",
без мата. Очень точное выражение для обозначения взаимоотношений
между людьми. Людьми ли? Год, проведенный в Афгане, выбивает из
людей нормальные человеческие чувства.
Так что от писем и фотографий молодому призыву лучше поскорее
избавиться. Но ничего, нужно только потерпеть еще три - четыре месяца!
Деды станут дембелями, и их перестанет интересовать окружающая
действительность. Начнут они считать дни в обратную сторону - не
сколько осталось до приказа о демобилизации, а сколько уже переслужил.
Ненавистные черпаки станут дедами и вскоре примут в свою компанию
вчерашних колпаков, передав им обязанность гонять теперь своих
бывших товарищей по несчастью, молодых. Система передвинется на
ступень и покатится колесо по той же колее.
Зимой хуже. Уже в ноябре погода портится. Высокогорье. Долина, в
которой расположена крепость, находится на высоте более полутора
тысяч метров над уровнем моря. Осенью дуют бесконечные сильные
ветры, поднимающие пыльные бури. Пыль тогда лезет во все щели,
покрывает тонкой пеленой каждый предмет. Потом заряжают дожди,
которые однажды переходят в снег, и как-нибудь выйдя утром на улицу,
люди видят вокруг белые от снега склоны соседних гор. До января
погоды почти нет, вертушки прорываются изредка, в короткие
промежутки между ненастьем. Ущелье, которое здесь принято почему-то
называть перевалом, может открываться и закрываться по несколько раз
на дню. А может закрыться и на три - четыре недели, тогда не только
писем не увидишь. Все запасы сигарет скурены, деньги для покупок на
базаре истаяли, как прошлогодний снег, и восполнить их запас
невозможно, потому что боевых выходов зимой практически нет, а
значит, нет надежды пошмонать кишлак, прихватывая вещи, что "плохо
лежат". Продавать афганцам уже нечего, все украдено и продано давно.
Из жратвы в батальоне остались только перловка и рыбные консервы в
томате. Соль, и та закончилась, а раздолбить молотком кусок каменной
соли просто невозможно, не один призыв уже пытался! Так и передается
по наследству этот "крепкий орешек".
Не кончается только запас патронов и снарядов. Уж об этом-то
позаботились армейские начальники всех уровней.
Но к середине зимы погода налаживается, в один прекрасный день
перевал открывается, и вскоре все слышат давно забытый, но такой
желанный звук - стрекот вертушек. На поле бежит буквально весь
батальон. Офицеры, солдаты, дембеля, колпаки несутся наперегонки,
забыв субординацию. Прилетели сигареты, соль, гречка... Но это все
потом, не в этом счастье, все давно бросили курить, привыкли к голоду.
Главное - письма! Вот они, огромный мешок, все что накопилось за
месяц. Вертушки разгружаются с сумасшедшей скоростью. Вертолеты
еще не взлетели, а на поле уже никого нет, все унеслись в крепость за
письмами. Пилоты не обижаются, что их некому проводить, понимают
этих ребят, отрезанных от большой земли. Специально ведь, вылетая на
Бахарак, первым делом загружали почту.
3.
В один погожий весенний денек, в конце апреля, в кубрике первого
взвода сидели в дальнем углу на двух нижних койка дембеля. Хотя на
улице вовсю сияло солнце, низенькие, узкие окошки пропускали мало
света, и в кубрике царил полумрак, способствовавший задушевной беседе.
О чем беседа? А о чем могут беседовать дембеля через месяц после
приказа? Конечно о дембеле, об отправках, о дороге к дому!
Так уж вышло, что все они были спецами, а значит кандидатами на
увольнение в мае. Не было среди них рядовых пехотинцев, которые ждут
замену только в августе. Полгода назад всех отслуживших полтора года
рядовых собрали во взводе спецназа, сформированном в батальоне, так
что к Приказу в роте не осталось ни одного дембеля - рядового.
Развалившись на койках, дембеля вели неспешную беседу.
- Ну и че, Султан? Ну, приехали мы в Термез, дальше-то что? - напомнил
Олег.
За пару минут до этого их разговор был прерван прилетом вертушек.
Черпаки и деды бросились на поле встречать и подняли такой кавардак,
что дембеля удивленно повернули головы, чего, мол, так загоношились,
им что ль замена должна прилететь? Уж кому волноваться, так это
дембелям! Но они-то как раз, сидели спокойно. Чего дергаться? Рановато
для заменщиков! Ну, а если вдруг покатит? ...им доложат в первую
очередь.
- Приэхали мы в Тэрмез, - продолжил Султан с легким кавказским
акцентом, - сразу идем в Сберкассу, получаем дэньги.
- Так, че, деньги нам прям в Термезе выдать должны? Че-то не верится, засомневался Олег.
- Верится, не верится... Не знаешь, Олег, не путай людэй. Мне зэмляк с
минометной, который осэнью уволился, писал. Прямо, писал, в Термезе, в
Сберкассе все дэньги получил.
- Ладно, зараз получили у Сберкассе, потом як, на вокзал? - нетерпеливо
подгонял Султана Толик.,
- Правильно, Толя. Сразу на вокзал. Только не все! - с расстановкой
проговорил Султан.
- Та ты шо, Султан, та мы ж давно договорылысь, шо до Ташкенту
вместе йидэмо! - затараторил Толик.
Умолкни, Толик! Что ты все попэрэд батьки лизэшь! Говори Султан, оборвал Толика спокойный Коля.
- Скажэм, половина нас сразу на вокзал, билеты брать на всэх. А другая
половина - в шашлычную, или как там его, в кафэ! Потому что зэмляк
писал, народа туда, в Термез, очэнь много приезжает. Большие партии
через мост везут на Камазах. Вот поэтому мы раздэлимся. Пока одни
будут брать билеты, другие возьмут столик в кафэ. Понял теперь, Толик столик!
- Ооо, ты, Султан, зашарил! Голова! - усмехнулся Олег.
- И шо, и Бабая в кафе возьмем, чи шо? - удивился Толик.
Маленький механик-водитель Бабаев, до этого тихо сидевший в углу,
встрепенулся и замигал на Толика своими узкими, почти без век, глазами.
Он молча сидел, выгнув спину колесом, втянув голову в плечи, изредка
блаженно помаргивая глазами, полностью ушедший в себя, и казалось,
даже не прислушивался к разговору. Но, услышав, что речь идет о нем,
сразу вскинулся:
- Э, Толя, так больше не скажи. Зачем ты так, Бабая не возьмем! Что мы
не свой люди опять?
- Правильно, Толя, Бабая с нами не будет. И знаешь почему? Потому что
он не с нами в партии поедет! - пояснил Султан.
- Ты! Султан! Как это Бабай с нами не поедет! - полез в обиду Бабаев, ти думаешь меня одного тут оставят?
- Нэт, Якуб. Я не думаю, тебя оставят. Ты уедэшь раньше нас, так я
думаю, - глубокомысленно произнес Султан.
- Зачем так сказаль? - еще больше обиделся Бабай, - В первой партии
Коля уйдет, может Толик.
- Посмотрым. Может Толя, может Коля. Может Олэга отправят и меня.
Только я думаю, ты уедэшь.
Та, погоди, Якуб! Заладил, перший - другий... Дай человеку досказать! Коле очень хотелось подольше побыть в эйфории, создаваемой рассказом
Султана. Он сидел, сладко улыбаясь, видимо представлял себя за
столиком кафе.
Кубрик наполнился людьми, толпой ввалились деды и черпаки. Хоть и
было их всего человек семь, гомон поднялся такой, как будто
растревожили стадо гусей. Расселись на своих койках, что-то продолжая
обсуждать, громко смеялись. Слышались восклицания:
- ...дай тоже зачитаю!
- ...счастливому солдату, га-га-га!
- Ну, сука! Ну, дай только дембельнусь, я ей..!
- Не хапай! Потом тебе отдам!
- Фотку пришли сюда! Дай гляну, кому сказал, чмо!
- Скажи дневальному, чтоб подогнал сюда нашего шарящего!
- Колпаки, строиться!
Кайф был обломан, кафе улетело за горизонт. Султан замолчал, понимая,
что сплетенная только что тоненькая нить, связавшая их на несколько
минут с Союзом, лопнула от этого шума, поднятого неделикатным
молодняком.
- Давай, Султанчик, дальше поехали, - попросил Толик.
- А, Толик! Нэ видишь, эти чмо все обломали. Вэчером курнем, тогда
далше поедем.
Тем временем в другом конце кубрика события развивались. Появились
колпаки. Большая их часть жалась на крайних к двери койках, но кого-то
уже зазвали в круг дедов и черпаков.
- Читай! Читай с выражением, чмо!
- И голос сделай такой... Ты - этот баба, как будто!
Колпак что-то тихо забубнил.
- Э.., да ты читать не можешь. Пшел нах!
- Бойков! Сюда иди, колпацура! А ну, зашарь. Читай вот этот бумага, как
будто ты - этот девка!
- А вы, тихо! Дайте послушать письмо.
Дембеля переглянулись. Что-то необычное послышалось им в этой
ситуации, слишком масляными были голоса дедов и черпаков.
- Че за хрень? Опять эти бараны что-то затеяли, - проговорил Олег,
приподнимаясь в проходе между койками и пытаясь в сумраке кубрика
разглядеть, что же происходит в кружке дедов.
- Эй, Курбан, - прикрикнул Коля, - подгребай-ка сюда, приятель.
Курбанбеков небрежной походкой подошел к дембелям. В такой
ситуации он мог, в принципе, и послать дембеля на три буквы. Дедам ведь
не положено подходить куда бы-то ни было по команде, даже если зовет
дембель. Но Коля кликнул его таким тоном, что невозможно было
определить грань между приказом и обычной просьбой, так что Курбан
предпочел не начинать конфликта, а просто подойти. Тем не менее, чтобы
не терять авторитета, подошел он к дембелям такой походкой и с таким
видом, что у окружающих должно было создаться однозначное
впечатление - дед сам захотел побазарить с дембелями, обменяться парой
шуток. Очень сложно объяснить словами нюансы солдатской иерархии, и
никто-бы не взялся составить такой кодекс. Тем не менее, после
нескольких месяцев службы каждый солдат знает по наитию: что, как и
кому можно и нельзя сказать, ответить, сделать, посмотреть.
- Садись, давай, Курбан. Что там слышно, с вертушек? Заменщиков для
механиков не было? - спросил Коля.
- А операторов не привезли в полк? - добавил Султан.
- Нет, Коля, нету замэна. Кам-кам ждать нада, - небрежно ответил
Курбанбеков, присаживаясь на койку рядом с дембелями.
- Курбан, что полк говорить про первий партия? - спросил Бабаев.
- Говорят первый партий будэт после майских, ранше нэт, Якубжон, ответил дед, - но еще говорят, что будет нулевый партий, бэз замены
вообще.
- А, - махнул рукой Толик, - зараз почнут брэхати. Як ни приказ,
брешуть про нулеву партию. А хто ее хощ раз бачив?
- А шо вы там читаете, чи письмо смешное кто получил? - продолжил
расспросы Коля.
- О, - Курбан заулыбался, - Там один рюсский девка письмо прислал. И
фотка есть. Сэйчас этот чмо, Бойков, его читает, как тот баба говорить.
- Кому ж письмо? - поинтересовался Олег.
- Кому? - задумался дед, - Кто возьмет, вот тому.
- Слышь, Курбан, скажи черпакам, чтоб фотку подогнали. Да пусть сюда
валят все, с письмом. Вместе почитаем, - подумав, сказал Олег, - Пацаны,
давай сюда, развеселите дембеля!
Видно было, что дедам и черпакам не хочется отрываться от забавы, но
не уважить дембелей они не могли. Нехотя, всем своим видом
подчеркивая независимость, деды стали подходить. Дембеля
подвинулись, давая место им на койках. Подошли и черпаки, но остались
стоять возле спинок. В проход между двумя койками втолкнули Бойкова.
- Читай с начала, колпак, - сказал кто-то из дедов.
Бойков затравленно оглядел сидящий на койках цвет Советской Армии,
поднес листок бумаги к самым глазам. От столпившихся в проходе
черпаков в дембельском углу полумрак превратился почти в темноту.
- Дорогой мой счастливый солдат, - начал читать колпак, - Меня зовут
Наташа...
- Наташа... - протянул кто-то из стоящих.
- Дальше читай!
- Я живу в городе Балаково, на Волге, - продолжил Бойков тоненьким
голосом, медленно и раздельно выговаривая каждое слово, - У нас очень
красивый город. Большие новые дома, широкая река.
- Эй, як тоби, колпак! Хорош пищати, як цыплак, читай нормально! прикрикнул на Бойкова Коля.
Никто не возразил.
- Если ты, солдат, сейчас читаешь это письмо, значит с тобой все в
порядке, ты жив и здоров, - продолжил чтение молодой боец, - Но я все
равно знаю, что тебе очень нелегко. Я понимаю, что редко к вам приходят
письма от родных. Всю зиму у вас плохая погода и вертолеты редко
привозят почту из Файзабада. Если ты получаешь мало писем, напиши
мне по адресу: город Балаково Саратовской области, улица
Заводская, дом 5, квартира 29. Я очень хочу с тобой переписываться и
ждать, когда ты закончишь свою нелегкую службу и
вернешься домой живым и здоровым. Может быть, ты приедешь в наш
город и останешься тут жить и работать. Посылаю тебе свою
фотографию, чтобы ты мог видеть лицо девушки, которой напишешь
письмо. Всего тебе хорошего, дорогой солдат. Жду от тебя письма. С
горячим приветом, Наташа Смирнова, - закончил читать боец.
- Ну и че смешного? - проговорил Олег среди общего молчания.
Дембеля сидели, задумчиво глядя в пустоту. Деды, видимо поддавшись
настроению, опустили головы и смотрели в пол.
- Ха, во баба! Сама под пацана залечь собралась! Ох, дождусь дембеля,
поеду в этот город Балаково! Поставлю ее... И как помойную кошку...! загоготал кто-то.
Стоящие возле коек черпаки оживились, загыкали.
- А ну, фотку дай сюда. Смотрю один раз, - грубо оборвал их Толик.
Ему протянули фотографию. Толик, наклоняя ее так, чтобы поймать хоть
немного света, стал рассматривать снимок.
- Нормальная дывчина, - наконец произнес он, - чего вы лыбитесь?
Глянь, Колян.
- А шо, таких на гражданке еще пошукати, - добавил Коля, передавая
карточку Султану.
- Ничэго, - согласился Султан, - Эй, а это что? Кто здэсь художнык? Кто
это рысовал? Смотри, Олег, что эти бараны придумалы!
Он протянул Олегу фотографию. Олег брезгливо взял снимок двумя
пальцами, посмотрел, потом перевернул тыльной стороной.
- Уроды, - процедил он, оглядывая черпаков, - Уже замусолили! У кого
ума хватило это нарисовать?
- Дай, один раз смотрю, - протянул руку Бабаев.
Он долго разглядывал снимок. Потом задумчиво проговорил:
- Русский девюшка не красивый. Лицо такой, как сказать, длинний.
Глаза болшой...
- А таджички красивые? Расскажи, - с интересом повернулся к нему
Олег.
- Таджикский ханум очень красивый, ооочень, Олег. Глаза маленький,
узький, лицо - круглий, как луна... - ответил Якуб, закатывая глаза, - Меня
один такой дома ждет.
- Н-да, на вкус и цвет... Я б на твоем месте домой не спешил, проговорил Олег.
- Так яка гада мулевала, вас спрашиваю? - обращался, между тем, к
черпакам Коля.
- Интересно, откуда эта дэвушка знает, что у нас зимой нэт погоды? спросил вдруг Султан.
- А точно! Постой-ка, а ну, дай письмо... - Олег выхватил письмо у
молодого солдата, вскочил, расталкивая стоящих у койки, ринулся к
оконцу кубрика, - Конверт сюда давай!
Он пробежал письмо глазами, обернулся к ребятам.
- Секите, она знает, что письма нам везут из Файзабада! Знает, что зимой
нет погоды! На конверте, в адресе, литера нашей роты стоит, - посмотрев
на конверт, добавил он, - Она нашу роту знает!
- Эй, а яка фамилия? Подывысь, Олег, - попросил Толик.
- Наташа Смирнова, написано, - ответил тот.
- Погодь. Смирнова??? А це не сержанта ли Смирнова сеструха? А ну,
глянь фотку! А вроде и е сходство. Ты Смирнова помнишь, Коля? А ну,
спытай, мобуть узнаешь? Вин, чи нэ?
- Та хто ж так узнае. Зараз цилый рик будэ, як мы на цей Аргу ходыли.
Та и нэ помныв я его лица. Кажись, и похоже, а може и ни, - рассматривая
фото, ответил Коля.
- Так Олег, так ты ж должен его адрес знаты. Ты ж тоди усю
комсомолию писав! Шо ж там, адресов нэ було? Эй, кто там, колпакы! А
ну, шуруй зараз до другого взводу, тягны сюды того комсорга, и шоб зо
всиею Олеговой концелярьей! Улетели! - приказал в темноту кубрика
неугомонный Толик.
- Эээ, Толя, Султан! - поднялся вдруг с койки Пилюев, - Чего вы к
письму причепились! Отдайте пацанам, хай прикалываются. Черпаки же,
им играться в самый раз. Я, может, тоже с этой шмарой переписку заведу.
Вам домой ехать, а нам еще полгода тут лямку тянуть.
Ты-то хоть рот закрой, Юрец, - ответил за ребят Олег, - Ты ж с нами там
ходил, ты Смирнова помнить должен.
В это время в кубрик пришел Вася Скворцов, черпак из второго взвода,
который последние полгода был заместителем комсорга роты, Олега.
Вася принес целую стопку тетрадей.
- В канцелярии взял, - сообщил он, - Замполиту сказал, что дембелям
характеристики прикидываю.
- От, с понятием человек, службу знает, - оценил Коля, - Давай, Олега,
глянь там в своих нычках.
Олег мельком оглядел тетради, вытащил из стопки одну, полистал.
- Смирнов Владимир Степанович, тысяча девятьсот шестьдесят
четвертого года рождения, отец - Смирнов Степан Иванович, тридцать
шестого года, мать - Смирнова Елизавета Юрьевна, ... сестра - Наталья
Степановна... Адрес: Саратовская область, город Балаково.... Ну что,
уроды, смешно было? Что ж вы, суки, сделали! Это ж сестра нашего
замка! Замкомвзвода Володи Смирнова. В июне восемьдесят четвертого
он погиб! Кто эту похабень придумал?
В кубрике было тихо, урони иголку - звон услышишь.
- Ну, я придумал. А че, нельзя? - от койки в середине кубрика отделился
Найденов.
Он не принимал участия в посиделках в дембельском углу, лежал и
прислушивался к базару издали. Теперь поднялся, неспеша подходил к
Олегу, нагло улыбаясь. Здоровый такой дед, по прозвищу Вол.
- Мое письмо, я его первым схватил. Что хочу, то и делаю с ним. Я,
может, решил кого-нибудь из салаг с ней поженить. А ты не лезь в наши
дела! Ты теперь - человек гражданский, нам не указ. Мы сами здесь все
решаем. Написано, счастливому солдату, а я и есть тот счастливый!
- Чамра! - заорал вдруг Султан, хватая его за шиворот. Он успел
перекатиться через смежную койку и оказался в проходе за спиной Вола, Ты с кем, говоришь, твар! Убью!
Худощавый кабардинец Султан, на полголовы ниже Найденова, так
встряхнул того за шиворот, что лязгнули зубы.
- Гражданский, говоришь, - надвинулся с другой стороны Олег. - Да я
тебе, чмо, указом буду, пока не улечу отсюда. Ты у меня полы вместо
колпаков будешь каждый день мыть! Ты, скотина, забыл, как ко мне
бегал, просил, чтобы за тебя комсомол вступился. Забыл, как кричал, что
застрелиться хочешь? Забыл, как колпаком был? Как ночное вождение
под кроватями сдавал? Как на дедушку наплывал? Толик, Коля, может,
напомним ему?
Желваки играли на лице Олега. Вол съежился и замолчал. Несмотря на
свой рост, он, казалось, висел в руке Султана. Напрягшийся в начале
сшибки народ, начал расслабляться. Толик, Бабай и Коля заулыбались.
Вскочившие было с койки деды, снова садились рядом с дембелями.
Толик поднялся с койки и, шагнув к Найденову, сделал характерное
движение рукой, как бы толкая в его в лоб основанием ладони.
Не далее, как полгода назад, он еще играл с колпаками в игры под
названием "Напугай дедушку" и "Наплывай на дедушку". В первой, по
команде Толика, колпак наступал на него, на полусогнутых ногах,
вытягивая вверх и вперед руки с растопыренными пальцами и шевеля
воображаемыми когтями. При этом он страшно шипел, рычал и щелкал
зубами, изображая дикого зверя. Бедный, испуганный Толик со
сдавленным криком "боюсь, боюсь" отступал в угол кубрика, падал
спиной на последнюю койку, трясясь от страха, загораживал лицо руками,
забивался в самый угол. Зверь нависал над ним, постепенно склоняясь все
ниже, тянул свои страшные когти прямо к сержанту, приближал к нему
оскаленный клыкастый рот... Толик, последним усилием превозмогая
ужас, основанием ладони толкал его в лоб, так что тот откидывался назад,
после чего назидательно говорил:
- Ну, нельзя же так пугать Деда Советской армии!
Во второй игре было почти то же самое, только вместо зверя, колпак
изображал пловца, двигая руками так, будто плывет саженками. В лоб он
получал за то, что заплыл не туда и чуть не наплыл на дедушку. Очень
всем бывало смешно...
- Олег, не нужно... - вдруг спокойным голосом проговорил Вася, - Лучше
б рассказали таким вот шутникам про сержанта. Может, у них мозги на
место встанут. А то ведь скоро уедете, а кроме вас, его и не вспомнит
никто. А? Коля, Султан, Толик, расскажите, что знаете.
- Да чего тут рассказывать? Были мы тогда колпаками, вот как этот,
Бойков, - начал Коля, - Летали трассерами по кубрику, да и по всему
батальону! Та... не умею я рассказывать. Вон, пусть Толик балакает, тот
как посылпет горох, не соберешь. Чи лучше Олег? Нехай Олег, он умеет,
ему комсомольцу, положено языком трэпаты.
4.
Олег на минуту задумался, прикидывая с чего начать. Уйдя внутрь себя,
он невидящим взглядом обвел сидевший народ, потом тряхнул головой и
начал:
- Да. Точно, Коля, летали мы трассерами... Вам не понять, пацаны. Мы
вас так уже не гоняли, потому что еще тогда договорились между собой,
что не будем такой фигней заниматься, когда черпаками станем. Короче,
суровые были времена.
Я когда пришел сюда осенью, после учебки, их призыв только дедами
стал. И было этих дедов в нашем взводе девять человек, считая Смирнова,
замкомвзвода: рядовые, сержанты, механик-водитель и оператор один, но
держали масть четверо из них. Они, вроде и земляками не были, но
кажется, все с Поволжья - Татария, Чувашия - точно не знаю даже, да и не
в этом дело, словом, два сержанта и два рядовых. Ну, и Володька
Смирнов - старший над всеми, и тоже с Волги. Они, может, и ничего
бойцами были, до нашего прихода успели походить по горам. Говорят и в
сторону Джарма забирались. Вот не знаю, принимали они участие в
Курху, когда та бойня была, но видимо кто-то из них был, потому что, у
одного, рядового, была уже тогда "Красная Звезда". А "Звезду" рядовому
за просто так не дадут, это всем известно!
Но, понимаешь, чудные какие-то все! Ну, прямо сказать, чего не
сделают, все через жопу. И я это не потому говорю, что они нас гоняли.
Дедов-то много было, есть кому гонять, но эти... Они даже между собой
собачились, в том числе и из-за нас.
Если один говорил, что надо кубрик убирать, то другой сразу же
возражал, что сейчас не время. И главное, сержанты не могли между
собой разобраться. Один кричит, что нужно молодым физподготовкой
заняться, другой - что время оружие чистить. Буквально ни одного дня не
было, чтоб в кубрике какая-нибудь свара не затеялась! Спорили по
всякому поводу. Решают, например, картошку жарить или варить на
вечер, а тут кто-нибудь упрется, давай мол, пельмени крутить. И вот
орать на всю роту...
Ротный их не любил. А они - его, соответственно. Он ведь, ротный-то
наш тогдашний, пришел, когда эта команда уже год отслужила, ну они его
"молодым" всегда считали. Понятно, конечно. Старого-то ротного,
небось, уважали и боялись, когда сами были молодыми. А новый, после
их года службы, вроде и не указ. Честно говоря, не знаю, как на войне
было бы, но, слава богу, в ту зиму мы не то, что не воевали, даже в горы
практически не выходили. Было несколько засад, по пальцам пересчитать,
но ни одного выстрела за всю зиму, все - пустышки. Я вот думаю, начнись
чего... как бы они в бою договаривались?
Или вот пример, осенью это было. Утром убираем наш парк, листву
сгребаем, за ночь нападавшую. Все убрали, в мешки засунули, вынесли.
Порядок, чисто. Один сержант кричит, хорош, пошли в кубрик. Другой
подбегает и орет, что надо с деревьев листья посбивать. Хрясь ногой по
тоненькому деревцу, оттуда, конечно, листья посыпались. Он давай по
парку бегать, деревья трясти... Первый на него с кулаками. Опять вопли,
ругань. Смех и грех!
Правда, до настоящей драки у них не доходило. Поорут и успокоятся,
потом новую фигню придумывать начинают, для очередного залета.
И как-то они глупо все делали. Накурятся - ротный тут же знает. Брагу
поставят - обязательно попадутся! Продадут чего-нибудь афганцам - их
тут же ловят. Наверное, стучал кто-то, а может и все сразу?
И, прикиньте, над всем этим дурдомом стоит Володька. Он-то парень
был хороший, нормальный сержант и специалист, только вот с этой
бандой справиться не мог. И наказать их не мог, ротному ведь не
доложишь, свой призыв то не сдашь. Получал за них Володька по полной.
У них залет, замку - пистон. И так, чуть ли не каждый день.
Кое-как до весны мы дотянули. Надоели они нам - сил уж не было!
Ждем, скорее бы уж дембельнулись. Так нет же! Кончились все их
"залеты" тем, что весь их призыв отпустили в мае, а эту четверку
оставили до августа. И с ними замкомвзвода для полной кучи. Он то, хоть
сам не "залетал", но как старший отгреб за всех!
В апреле взвод наш на "точку" ушел, на мост Бахаракский, третий взвод
сменить. Тогда там еще наша точка была, совместно с сарбозами, это уж
потом ее целиком афганцам передали. Вот пришли на мост. А взводный
наш, старлей, заменяться летом должен был, уже сто дней свои считал.
Ему все по барабану, считай, служба кончилась, три месяца на точке
отстоит, и домой ехать пора. Так что на службу он почти забил,
дисциплину перевесил на Володьку. Но все было нормально, спокойно.
Точка эта, Бахаракский-то мост, классная была. Это вам не Сарипульский,
где вторая рота стоит, где обстрелы и все такое, и нужно в оба глаза
смотреть. А Бахарак...! До крепости - километра полтора, в центре
кишлака договорного, самого спокойного во всей округе. Базар - три
минуты пешком! Ночью всего трех часовых выставляли, а днем, вообще,
одного, он вроде дневального был. Мы там жили в здоровенной хибаре,
типа амбара. У него крыша плоская, а на ней небольшой сарайчик, вроде
нашего кубрика, построен. Там мы и жили. А часовой внизу ходил, возле
дверей амбара, а чаще, просто сидел в теньке у порога. Короче, жизнь лафа полная, как говориться, живи и радуйся. А впереди лето, фрукты
всякие, черешни, абрикосы, персики прямо во дворе растут. Вишни и
яблоки - только к реке спустись, заросли просто. И так на все лето мы
должны были остаться. Мы, молодые, подумали, что в рай попали. Как
раз туда, на мост, и стали присылать замену для наших дембелей. Да что я
вам рассказываю, вот ребята сидят, они и меняли наших дембелей.
Помните, Серега, Надир, Славик? Вы ж, вроде, тогда приехали с учебок?
Короче, сидим на мосту, не паримся. Май уже кончается, больше
отправок до августа не будет. Затосковали наши дембеля.
Вот тут беда и свалилась, как-то утром получили мы из крепости приказ
сниматься. Сперва не поняли, почему нас так рано снимают, меньше
месяца пробыли на мосту. Но потом, глядим, что-то другое! Взводный
приказал койки разобрать, собрать все манатки. ЗИЛ стотридцатьпервый
подошел, мы загрузились и ушли с точки. Как потом оказалось, навсегда.
А в крепости все уже носятся, как ошпаренные. Слухи ползут самые
невероятные, что будет полковая операция на все лето, что дембеля
только после нее домой уедут. Это нам сразу сказали наши ребята, с
других взводов. Словом, ужас витал над крепостью! Мы еще до конца
поверить не могли, думали, может быть, все отменится. Но, куда там! Уже
через пару часов получаем экипировку, приказ подгонять снаряжение,
готовиться к вылету в полк. Беготня, суматоха! А тут еще проблема. Из
нашей роты в крепости всегда только два взвода находилось
одновременно, третий-то постоянно на мосту. Кубриков спальных,
соответственно, тоже два, а в среднем - столовая. Короче, спать негде.
К ночи распихали нас по двум кубрикам. Мы попали в свой, правый,
устроились по трое на двух кроватях. Ночью жара, духотища, народа в
помещения, как сельдей в бочке. Пытаемся заснуть, но куда там! Лежу я
так, задремываю и тут, среди ночи, вижу, что двое наших комиков,
дембелей славных, сидят на подоконнике возле печки, слышу их разговор.
Один возражает, другой настаивает, что фигня, мол, все нормально будет,
все сразу в трубу уйдет, в дымоход, никто и не заметит. Что-то задумали.
Вижу, порылись в барахле, достают какую-то трубку. А мы ж уже
получили на складе всякую пиротехнику - дымы сигнальные, огни,
ракетницы. Вот они, значит, дым достали, открыли дверцу печки, зажгли
этот дым и сунули в печь. Что тут началось! Через пару секунд клубы
повалил в кубрик, а через полминуты все было в дыму. Люди спрыгивали
с верхних коек, хватали одежду, задыхались, кашляли в густом вонючем
дыму, выскакивали на улицу. Дневальный на улице, под грибом, дал
команду "Тревога! Рота подъем!" Прибежали из канцелярии офицеры,
рота построилась. Ротный ходил вдоль строя полуодетых солдат, как тигр
вдоль решетки своей клетки. Он был страшен. Безобидная шалость этих
придурков - захотели, видишь ли, посмотреть, как дым будет валить обернулась серьезным залетом. Дымоход печки, по случаю лета и теплой
погоды, был заложен, чтобы по вечерам в кубрике пищу не готовили.
Дым, соответственно, полез в кубрик. Ротный орал, что это диверсия, что
кто-то пытался отравить половину роты перед важной операцией. Что
виновники пойдут под трибунал. Кричал он страшно, потом велел
проверить людей. Сержанты стали считать народ, и тут выяснилось, что
не хватает Бабаева! Помнишь, Якуб? Послали людей в кубрик,
посмотреть, не остался ли кто? Нет, никого там не было. Подумали,
может он на посту стоит, а может быть, в туалет ушел? Пока то-сё,
глядим, елы-палы! Выплывает из кубрика Якубжон, шатается, пополам
сгибается. Отравился! Потом оказалось, что его просто не заметили. Он
такой маленький и легкий, что под ним сетка койки и не провисла вовсе,
потому его и не нашли, даже когда во второй раз кубрик обыскивали.
Замкомвзвода наш, Володька, стоит едва живой. Ротный наконец до него
добрался. Подошел вплотную и говорит, все, мол, сержант, этот залет всем залетам залет, не сносить тебе башки! Ты, говорит, домой вообще не
поедешь, а поедешь прямехонько в дисбат. Прикиньте, состояние. А нам
через день в какую-то жуткую операцию идти на все лето.
Ротный арестовал диверсантов, их посадили в карцер - заперли в
стенном шкафе в предбаннике канцелярии. Потом дали отбой. Кубрик
хоть кое-как и проветрился, но вонь там стояла страшная, не войти. Так
мы и промаялись на улице до подъема, хорошо хоть ночи летом теплые. А
утром стали приходить вертушки, мы грузились и улетали в Файзабад. В
роте осталось всего человек десять, молодые в основном, кто только что
пришел, да еще Якуб, как дежурный водитель. Замполита нашего, без
пяти минут дембеля, тоже оставили, нельзя ж без офицера солдат бросить.
- Короче, через три дня мы уже шли в горы - закруглил вступление Олег.
5.
Дневальный крикнул роте строиться на обед. Молодые вылетали из
кубрика трассерами, неспешно выходили черпаки, деды мялись, не зная,
стоит ли вообще идти в столовку. Решили после обеда заслать гонца на
кухню за тушенкой и хлебом и велели молодым принести с обеда компота
в бачке от термоса. Дембеля интереса к жратве не проявили вовсе.
Олег улегся на койку, закрыл глаза и вновь увидел файзабадскую
долину, ППД полка в излучине Кокчи, зеленеющие свежей травой сопки...
Да, через три дня после травли этим дымом, ближе к полудню, полк был
построен на огромном пустыре за палаточным городком.
6.
Старший сержант Владимир Смирнов, переслуживший после Приказа
почти два с половиной месяца, сидел в кабине одного из ЗИЛов рядом с
водителем. Десяток грузовиков обоза, заполненных боеприпасами и
коробками с продуктами, замыкали колонну бронетехники, готовую к
выдвижению.
Каким-то чудом - ротный позаботился? - он был избавлен от счастья
топать вместе со своей ротой пешком через горы. Теперь он даже не знал,
когда снова увидит своих товарищей. Даже эти идиоты - несносные его
дружки-дембеля, виновники всех злоключений, казались ему близкими
людьми, с которыми его коварно разлучили. Впрочем, после ухода
майских дембелей, взвод стал совсем другим, практически чужим, да и
сам Володя был в нем чужим. Место замкомвзвода занял Паша Пришвин,
единственный во взводе старослужащий, а командирами отделений уже
назначили молодых сержантов, недавно ставших черпаками, их же
призыв составлял и костяк взвода. Несчастные дембеля, практически
гражданские люди, были непонятным довеском. Получалось, что места во
взводе для Володьки и не было, и его поставили командиром машины
обоза - прекрасная карьера для заместителя командира взвода!
Выдвижение пехоты было назначено на десять вечера, а сейчас роты
получали короткую инструкцию от начальника штаба полка. В стороне
вытянулась в линию колонна брони и обоза. Володька оглядывал
широченную долину, в которой расположился полк - ряды палаток,
горбатые металлические ангары, офицерские модули, трубы котельной - и
все это на фоне гор. Горы отсюда, издалека, не казались страшными,
больше походили на высокие холмы. Только вот дальше, за первым рядом
этих холмов, уходил вдаль и ввысь следующий ряд, потом еще и еще, а
там, вдалеке и снеговые вершины виднелись, даром, что уже июнь!
И не было надежды, что ползать придется только по ближним холмам...
Бронегруппа начала движение вокруг построенных коробками взводов,
поднимая гусеницами и колесами облака пыли, и когда ею затянуло не
только плац, но и территорию полка до самых палаток, колонна
двинулась к КПП, прошла мост и потянулась по дороге на Кишим.
Пехота, скрытая клубами пыли от духовских наблюдателей на окрестных
горах, быстро разбежалась по палаткам, получив строжайший приказ, до
темноты не высовывать носа из-под тентов.
7.
В наушниках звучит команда "Броня, Вперед!" Взревев движком и
выкинув целое облако черного дыма, головная машина срывается с места,
за ней начинает движение вся колонна. Скоро доходит очередь до нас.
- Вперед, - командую я водителю, и мы пускаемся вслед за остальными.
Я - старший сержант Владимир Смирнов, заместитель командира
первого взвода первой роты, командую теперь двумя молодыми, только
что из учебки, бойцами, да обозным ЗИЛ 131, набитым коробками с
сухпайком. Завидное продвижение по службе. Ну ладно, ну задержали с
дембелем, оставили до августа, не я первый, как говорится. Да черт с ним,
с дембелем, черт с ней даже с этой "войной", тоже не в первый раз,
помотаемся пару месяцев по горам, не развалимся. Но зачем же вот так, в
обоз? Что ж я уже больше ни на что не годен!!?
Колонна собралась большая, одних бээмпешек больше двадцати, а еще
несколько танков, тягачи с прицепленными гаубицами,
стотридцатьпервые ЗИЛы обоза. Длинной зеленоватой змеей колонна
обвивает огромный пустырь, на котором выстроилась пехота. Передние
машины подходят к построенной пехоте, останавливаются, чтобы
принять их на броню, остальная техника продолжает двигаться по кругу.
Хитрый план удался на славу, поднятая гусеницами пыль заволакивает
весь импровизированный плац. Увидеть посадку пехоты мне не удается
даже мне, со ста метров, что же говорить о духовских наблюдателях!
Последнее, что они могли разглядеть, это бээмпешки, остановившиеся
возле пехоты.
Впереди, в клубах пыли едва виднеется край кузова впередиидущего
грузовика, мы несемся следом. Собственно, делать мне абсолютно нечего,
водила прекрасно справится с дорогой и без моих подсказок, в такой
колонне не потеряешься, не отстанешь. На черта я вообще тут нужен?
Посадили на машину командиром, вместо чучела!
Спасибо вам, товарищ капитан! Я ведь больше года был заместителем
командира взвода вашей роты, вроде бы и неплохим. А теперь вот, под
дембель, получил заслуженную награду! Хотя, если разобраться, мне и
обижаться на вас не за что...
Словом, сам я виноват. И как меня угораздило? Вроде бы честно тащил
службу, старался, и взвод всегда был на хорошем счету. Справлялся, даже
если без командира ходили на боевые, когда он, к примеру, в отпуск
уезжал. Только к концу службы все пошло наперекосяк. А все эти дружки
мои! Хотя взвод, вроде, и не изменился, отношения с ротным как-то
испортились. Оно и понятно, получили, чего хотели. "За что боролись...",
как говориться. Все из-за этих баранов! Рано задедовали, стали на службу
забивать, обнаглели в край! Вот тогда, осенью, мне бы и надо было их
осадить! Пьянки эти идиотские - радости никакой, одни залеты. Солярку
слили на продажу и попались с деньгами - опять залет! Хасан все время
обдолбаный ходит, глаза красные, чуть не вываливаются из глазниц,
только дурак не заметит! А с молодыми? Загоняли вконец, замордовали!
Одному почки отбили, другому зуб вышибли. Как мы еще от них гранату
в кубрик не схлопотали? Спасибо Саня и Серега меня тогда поддержали,
не дали совсем молодых задолбить. Саня с Серегой уже две недели,
как дома, а я тут грехи замаливаю.
В конце концов, мне надо было доложить обо все ротному, сдать
мерзавцев! А что делать? Но ведь не хотелось совсем портить отношения
со своими. А называется это просто: "Пошел на поводу". Вот теперь и
отгребаю по полной программе.
Гады! И чего добились? Полгода от службы бегали, а теперь будем все
вместе четыре месяца переслуживать. И что впереди - тоже неизвестно.
Война эта, на долго ли она растянется? На месяц? На два? К августу хоть
вернемся? А если и вернемся, так все равно, ротный сказал, после
операции доложит в Особый отдел о травле дымом. Тогда, точно
трибунал! Если особист узнает про этот дым в кубрике, посадят Хасана, и
меня заодно... А может, не доложит ротный?
И вот еще, о чем думать совсем не хочется: вернемся ли с этой войны?
Это вам не вокруг Бахарака ходить! Тут дух на духе сидит и духом
погоняет! На дорогах мины и фугасы. А долина эта, в которую идем...
Говорят, там наши вообще никогда не были, просто логово душманское.
Укрепрайоны, базы, склады с оружием. Короче, попал ты, Володя!
Миновав КПП, колонна, грохоча гусеницами по железному настилу,
прошла мостик через Кокчу, свернула направо, на дорогу к аэродрому.
Слева потянулись развалины кишлака, груды серых пыльных кирпичей,
остатки стен, разваленные дувалы. Ни деревца, ни кустика вокруг, даже
травы нет возле пересохшего арыка.
Я смотрю на эти мертвые развалины, и странное двойное чувство
охватывает меня. Странно, раньше не было такого, раньше меня не
трогали такие виды войны, никогда я не задавался вопросом, что это
может быть неправильным. А сейчас... Что со мной творится? Я вдруг
стал думать о том, что происходит между нами и местными. Да, на славу
наши поработали, что называется, камня на камне не оставили. Видать,
отсюда сигналили духам местные жители, предупреждая о наших
выходах в ночные засады. За это и получили, нет теперь кишлака, одни
руины. А мужики местные, кто в живых остался после артобстрела,
отправив семьи к родственникам в дальние кишлаки, зарабатывают
теперь на жизнь в бандах. И мы, не в силах поймать их в горах, пойдем в
кишлаки с надеждой застать там душманов, или найти спрятанное ими
оружие. Будем вламываться вдома, переворачивать все вверх дном,
оскорблять хозяев, забирать приглянувшиеся шмотки, отпихивать
прикладами автоматов стариков, пытающихся преградить нам путь в
женскую половину дома... И будем получать пули снайперов в спину, на
отходе из кишлака, под обстрелом выволакивать раненых и убитых.
Отойдя от кишлака, будем радоваться, глядя, как очередной гаубичный
залп разносит глиняные дома, выворачивает с корнями толстые стволы ив
у арыков.
Ненавижу! Ненавижу я уже всех! И тех, и наших, и всю эту страну!!!
Мне бы сейчас уже дома сидеть, ведь выхлебал я эту баланду до дна, всю,
отмеренную мне судьбой. Но, как оказалось, кроме судьбы есть еще
нерадивые сослуживцы, командир роты, особист! Или это тоже часть
моей судьбы? И как же так получилось, что я стал таким плохим
сержантом? Тогда, в зардевском ущелье, вроде был не хуже других?
Стрелял, прикрывал, грузил в машины раненых, бегал под пулями и ни
хрена не боялся. Боялся только за своих молодых из взвода, что не
выдержат, побегут и будут срублены снайперами. Или на Фергамндже,
когда вытаскивали разведроту... А Фармураг? Ведь у нас тогда даже
взводного офицера не было, я, считай, взводом командовал. И ни одного
раненого, все из-под обстрела вышли, хотя и зажали нас в том кишлаке
очень неприятно.
И вот теперь я тащусь балластом на обозной машине. Командир
машины, ха! Завхоз, не иначе! И подчиненные у меня - два наших
колпака, да водила с чужого батальона. Кто он, черпак или дед? А
впрочем, какое мне дело? Ясно, что не дембель...
- Товарищ сержант, сигареткой не угостите? - обращается ко мне
водитель, - Чего это вы такой смурной?
Молча протягиваю ему пачку "Донских". Он не верит глазам, видать не
привык, что ему могут протянуть пачку вместо того, чтобы вытащить и
отдать одну сигарету. Значит, еще не дед, черпак максимум. Он берет
одну, и уже возвращая пачку, смутившись и опустив глаза, спрашивает,
можно ли взять еще одну, про запас.
Я б отдал всю пачку, меня давно тошнит от этих "Донских", я почти
бросил курить, но я знаю, что делать этого нельзя. Он сразу обнаглеет,
этот будущий дед советской армии, удивится и решит, что я перед ним
заискиваю, что он сможет меня шантажировать, раз совесть моя нечиста.
- Бери еще. Одну, - отвечаю, нажимая на слово "одну".
Колонна пылит по дороге вдоль гор, постепенно поднимаясь над
долиной и уходя все дальше от реки. Отсюда, сверху, видно, что Кокча
широко разливается по долине, кое-где обнажая отмели и острова,
разветвляясь несколькими рукавами. Вода в реке непривычно мутная,
совсем не такая, к какой мы привыкли в наших краях, в долине Бахарака.
Речные берега здесь засыпаны однообразным крупным щебнем, лишь
изредка попадаются большие валуны. Берега совсем низкие, почти
вровень с водой, и почти вплотную подступают поля, оттого, видать, и
мутная вода, что почву с них вымывает. В нашей долине не так, реки
катят свои воды в каменных желобах с обрывистыми высокими берегами.
Долина становится все шире, горы за рекой отступают к востоку. И без
того мерзкое настроение становится от такого пейзажа еще хуже.
Сплошная пылевая завеса над колонной иногда скрывает тоскливый
пейзаж от моих глаз.
Водила начинает осторожно расспрашивать меня о сроке службы. Еще
бы, ни один нормальный человек, отслуживший здесь хотя бы полгода, не
поймет, как такое может случиться, что старший сержант, дембель! не
уехал с майскими партиями, а остался здесь до августа, ожидая замены из
карантина. Вижу, что его сильно мучает вопрос: может я всего лишь дед,
или дембель-рядовой просто для понта нацепивший сержантские лычки?
Чтобы раз и навсегда прекратить его сомнения, говорю, что остался на
сверхсрочную службу. Он смотрит на меня будто бы понимающим
взглядом, но на самом деле, мне не сложно прочесть мысли на его
простодушном лице, он окончательно уверился, что я - сумасшедший. Не
зная, видимо, о чем со мной поговорить, он завел какой-то длинный и
нудный рассказ о предстоящей дороге. Ему, оказывается, уже доводилось
идти здесь с колонной, теперь он вспоминает во всех подробностях, что
мы увидим на пути. Нужны мне эти подробности! Пацан, все дороги
одинаковы и главное их достоинство состоит в том, что они куда-нибудь,
да приводят!
Я опускаю боковое стекло, кабина сразу наполняется этой пылью.
Мгновенно забив мне глаза и рот, пыль, словно жидкая грязь, облепила
потное лицо и шею, впитала в себя влагу и тут же застыла твердой
коркой. Лобовое стекло стало желтоватым и мутным от оседающей на
нем тончайшей пыли, встречный ветерок почти не сдувает ее, слишком
медленно мы движемся. Наверное, в кузове ехать приятнее, так что на
остановке я, пожалуй, пересяду туда. К черту инструкции, меня все равно
ждет дисбат! Но когда она еще будет, эта остановка? Пока что я просто
дурею, зажатый между пылью и невыносимым солнцем, которое бьет
почти вертикально в крышу нашего Зилка. Мысли в голове тоже зажаты
между нудением водилы, дембелем и дисбатом. И никуда мне не
выпрыгнуть из этого круга. Если существует Ад, то он должен быть
именно таким...
Колонна встала. Когда пыль немного осела, становятся видны передние
машины, растянувшиеся на повороте дороги. Бээмпешки крутят башнями,
наводчики берут ориентиры на ближайших к нам вершинах. Водила
положил руки на баранку, не шевелясь и не мигая, тупо смотрит вперед.
Лицо его, покрытое запекшейся пылью, превратилось в гипсовую маску.
Стекающие на лоб из-под панамы струйки пота, прочертили три темные
полосы. Не могу больше смотреть на эту кошачью рожу. Буркнув
неразборчиво, что поеду наверху, открываю дверцу и вылезаю из кабины.
Из соседних машин тоже спрыгивают на дорогу бойцы. Говорят, впереди
начали работать саперы. Ждем.
По колонне катится команда "По машинам!" Лезу в кузов, ловя на себе
непонимающие взгляды моих колпаков. Они устроились на ящиках
позади кабины, с автоматами на коленях. Ничего объяснять им я не
намерен, пусть думают, что хотят. Молча сажусь прямо на пол,
приваливаясь спиной к правому борту. Машина трогается и медленно
ползет вперед. В облаках пыли прямо перед моими глазами плывет
искрошенная стена обрыва, к которому прижалась дорога, за спиной довольно пологий спуск в долину. Если сойдем с дороги, может и
скатимся по нему, не перевернувшись. Поднимаю глаза, чтобы увидеть
гребень, но он тонет в солнечном сиянии, так что не разобрать, где
кончатся гора и начинается небо.
Что-то происходит впереди. Мы движемся рывками, то медленно
ползем, то останавливаемся на минуту - другую. Сквозь клубы
ненавистной пыли мне удается различить, что голова колонны повернула
влево и уходит в ущелье перпендикулярно дороге. Это, собственно, даже
не ущелье, а скорее овраг, в нем угадывается русло пересохшего потока довольно глубокая расселина, вдоль которой вьется какое-то подобие
дороги. Вскоре и наша машина проходит поворот. Все, шутки кончились,
в ущелье нужно быть внимательным. Мне-то уже наплевать, а вот
молодых, как ни безразличны мне они, нельзя расслаблять. Приказываю
им занять места по передним углам кузова и назначаю секторы
наблюдения по девяносто градусов. И хотя я прекрасно понимаю, случись
что серьезное, от трех наших стволов помощь колонне будет невелика,
сам я тоже устраиваюсь поудобнее, пристраиваю ствол автомата на борт и
принимаюсь осматривать вершины сопок по правой стороне дороги.
Понятно, что это всего лишь игра в войну, вряд ли здесь нас ждет засада,
наверняка разведка загодя прошла эти вершинки, и сейчас пасет их с
главной высоты. Но какой-то порядок должен быть, ведь я больше года
был замком, не могу просто так отвыкнуть.
Вторая половина дня проходит в этом муторном ползании по
"серпантину" оврага. Машины, ревя движками, преодолевают подъемы,
которые становятся все круче по мере того, как мы углубляемся в горы.
Кузов мерно раскачивается из стороны в сторону, эти волнообразные
движения постепенно успокаивают и убаюкивают меня, мысли перестают
цепляться за ориентиры и возможные укрытия на склонах, и я снова
начинаю думать о дембеле, предстоящей многодневной войне и
бесконечном лете, отделяющем меня от августа и дома. Теперь мне
становится совершенно ясно, что ни в какой дисбат меня не упекут, что
все мое наказание сводится к тому, что меня задержали тут на все лето. А
значит, нужно просто успокоиться и нормально выполнить напоследок
свою работу. Разные бывают дембельские аккорды, что ж с того, что мне
выпал именно такой. Может это и лучше, чем копать какую-нибудь яму
под сортир?
Все бы ничего, но вот жара здесь, в Файзабаде, просто невыносимая. Как
здесь ребята по два года выдерживают? Пыль, жара, мины! Оказывается,
у себя в батальоне мы жили просто в райском уголке. Там тебе и зелень, и
вода, да и выходов боевых днем практически не бывало. А ночью в горах
совсем не жарко, скорее даже наоборот. Да, Бахарак... Стоял бы сейчас
наш взвод на точке, на Бахаракском мосту. Нет же, вместо этого мы
тащимся куда-то через горы, в какое-то Урочище Аргу. Что я там забыл, в
этом Урочище? Отвратительное, кстати, слово - "Урочище"! Слышится в
нем УГРОЗА и даже РОК.
Между тем солнце постепенно начало сползать к западу, первый день
"войны" подходит к концу. Сколько таких дней ждет нас впереди?
Машины, преодолев затяжной подъем, выползли на широкое
плоскогорье. Дорога теперь вилась через веселые зеленые поля, слегка
понижающиеся, видимо к речной долине. Если бы не зубчатый край
горного хребта впереди, километрах в пяти - семи, вполне можно было бы
представить себе, что приехали мы в родные приволжские степи.
Пыли стало немного меньше, и я отчетливо вижу, что голова колонны
начинает загибаться, бээмпешки становятся широким кругом, оставляя в
середине место для прочей техники. Значит здесь и будет наша первая
ночевка. Что ж, грех жаловаться, место вполне безопасное, поблизости
нет даже намека на горку или холм, нет и зеленки, вокруг только ровные
поля. Надеюсь, духи не совсем сумасшедшие, чтобы готовить нападение
на такую армаду в чистом поле.
Грузовики въезжают в круг, офицеры указывают водителям, как ставить
машины. Наконец, и наш ЗИЛ занимаем определенное нам место.
Поднимаюсь и делаю пару шагов в кузове, чтобы немного размять
затекшие от долгого сидения, ноги. Собираюсь спрыгнуть на землю, но
тут взгляд падает на ствол моего автомата и сразу же какая-то тревожная
мысль вспышкой проносится в моем мозгу. Она еще не успела
оформиться в слова и понятия, а у меня внутри, что-то обрывается, и ноги
буквально подкашиваются.
НА МОЕМ АК 74 НЕТ ПОДСТВОЛЬНОГО ГРАНАТОМЕТА!!!
Я таскаю его уже год, и давно привык к абрису моего автомата, так что
сразу замечаю что-то непривычное в нем. Я прекрасно помню, что когда
пересаживался в кузов из кабины, подствольник был. Я прекрасно помню,
что когда я пристраивал ствол на борту, чтобы держать под прицелом
вершины холмов, подствольник был! Куда же он исчез теперь?
Еще не додумав эту мысль, начинаю оглядывать кузов у себя под
ногами. Деваться этому чертову подствольнику просто некуда, он лежит
где-то рядом, вот здесь, у борта. Или тут, под этой коробкой? Я не вижу
его ни у борта, ни под коробкой. Начинаю судорожно двигать ящики и
коробки с сухпаем, пока не убеждаюсь, что в кузове его нет. Несмотря на
жару, мой лоб покрывается холодным потом, по телу проходит волна
озноба. Вид мой, наверное, сильно напугал колпаков, они смотрят,
разинув рты, и ждут какой-нибудь бури. А у меня язык приклеился, даже
не могу разжать губ, чтобы сказать им хоть слово. Стою, как деревянный
Буратино, и обливаюсь ледяным потом. Наконец, выдавливаю из себя
слова, но звуки получаются хриплыми и свистящими:
- А ну, пацаны, передвигайте коробки. Сперва перекладываем все в тот
конец кузова, потом возвращаем на место. Мне нужно четко пересчитать
наши запасы. Таскайте, а я буду считать. Приступили!
Недоверчиво поглядывая на меня, они начинают возиться с коробками.
Я с надеждой оглядываю открывающийся пол, но с каждой очередной
коробкой, надежда моя тает, как догорающая свечка. Я с ужасающей
отчетливостью осознаю, что старания мои напрасны, что в кузове
подствольника просто нет, а лежит он сейчас в пыльной колее дороги,
может в ста метрах, а может в десяти километрах от нас.
Что же теперь делать, где найти подствольник? Как мне обыскать дорогу
на этих километрах, пройденных после поворота? Зачем я вылез из
кабины, какого черта понадобилось мне в кузове? Почему, вообще, я
оказался на этой операции? Я должен давно быть дома! Как быть???
Для вида я еще тычу пальцами в коробки, и шевелю губами, будто и
впрямь что-то считаю. Но коробки уже убраны, и я принимаюсь
тщательно осматривать днище. Нет! Пусто! Пропал мой подствольный
гранатомет. То есть, пропало боевое оружие. А это уже, точно трибунал...
Из последних сил надеваю на лицо слабую улыбку и выдавливаю слова:
- Порядок, пересчитал. Возвращайте коробки на место.
Они начинают работать, а я, с трудом перешагнув борт, прыгаю на
землю, и сразу опускаюсь прямо в пыль и приваливаюсь к заднему
колесу.
Вот так, старший сержант Смирнов! Вы потеряли личное оружие! Это преступление.
И прав был наш ротный: развал дисциплины во взводе и нежелание
заместителя командира взвода работать с личным составом ведет к
тяжким проступкам и даже воинским преступлениям.
Трибунал. Да, это меня и ждет! Вот так закончится моя служба в этом
проклятом Афгане! Вместо того чтобы ехать домой, я отправлюсь на
несколько лет совсем в другое место. Я не хочу в дисбат. Но я не хочу
умирать! А что остается? Принять все, как есть? Понадеяться на лучшее?
Нет, все однозначно, будут судить...
А отец? Что будет, когда он узнает об этом? Как он будет смотреть в
глаза нашей родне и знакомым?
И мама? Она выдержит ли это?
Сестра Наташка, которая пишет мне столько писем, ждет, переживает,
так гордится мной!
Это называется "Позор"! Пятно на всю семью и навсегда. Мама, ваш сын
- военный преступник, или уголовник...
Господи, что делать?
Как быть-то мне, Господи?
Кого спросить, с кем посоветоваться?
Да и что тут советоваться, все и так ясно. Выход у меня только один,
ведь не доводить же дело до трибунала...
8.
- Колонна ушла по Кишимской дороге утром, а мы просидели до
темноты в палатках, и вышли уже в ночь. Двинулись напрямую от полка,
через горы. Под утро сделали привал на пару часов, а к полудню прошли
перевал и были уже в долине, в Урочище Аргу, - продолжал Олег свой
рассказ.
Рота вернулась в кубрики с послеобеденного построения. Дембеля и
деды снова сидели на койках, а черпаки стояли рядом. Даже молодые
незаметно подтянулись поближе и слушали, не смотря на то, что
рисковали налететь на внеплановые работы сверх уже полученных от
черпаков заданий.
- В первый день мы немного прошли по долине, прошмонали какой-то
небольшой кишлак, а к вечеру поднялись на высотку и стали устраиваться
на ночь. Я как раз выкладывал из камней укрытие для ночевки, когда ко
мне подошел взводной минометной батареи и спрашивает:
"Ты с первой роты? Есть у вас такой сержант Смирнов?"
"Есть, говорю. Это наш замкомандира первого взвода. А что?"
"А то, отвечает, что погиб ваш замок".
Как, что - никто тогда не рассказал. Сказали только, что погиб, что за
ним приходила вертушка и отвезла в полк.
Уже после операции пацаны рассказали, что он весь вечер был как не в
себе. Не разговаривал ни с кем, все сидел один. Да вот Султан там был, он
на броне Второго батальона ходил, он пусть и доскажет конец этой
истории.
- А что тут досказывать? - проворчал Султан, - Под утро услышали
выстрел. Все повскакали, думали нападэние или обстрэл. Но все
спокойно, больше стрельбы нэт. Смотрим, Володя лежит возле БээМПэ, в
руках автомат. Прямо в сердце сэбе стрэльнул. Мы не поняли почему. А
выяснилось все утром. Разведрота проходила мимо, рэбята подошли к нам
и отдали подствольный гранатомет. Сказали, что нашли его на дороге, в
пыли. Потом молодые с его машины рассказали, что сержант искал что-то
в кузове, когда колонна встала на привал. Так и вычислили мы, что это
был его подствольник.
- Только когда вертушка его забирала, он еще живой был. Не попал он
себе в сердце. Уже потом, в госпитале умэр Володя. Жаль пацана.
Хороший был. Глупо все получилось. Хотя бы он несколько часов
подождал, хотя бы поговорил с кем. Нэт! Мужчина! Позора нэ захотэл
для себя и родных.
- А верняк, ридня его нєзнае, как он погиб, - проговорил задумчиво Коля,
- Так я думаю и не нужно им рассказывать. Так и так он на боевых погиб!
Знать, похоронку послали, что погиб, выполняя... Как его? Как они там, в
письмах, пишуть? Интернациональный долг? Чи, как его, Олег?
- А сестренке его ты, Вась, напиши. Напиши, что помнят его в нашей
роте, - подумав, сказал Олег.
- А мабуть, и вправду кто из пацанов после службы поедет в этот город?
- разгорячился вдруг Толик, - мабуть, родаков его навестит?
- Может и так, - отозвался Олег, - Только для этого нужно, чтобы солдат
тот Счастливым оказался. Чтоб отсюда живым выбрался... Выполнив этот
самый, Интернациональный!
Чертова мельница
Нет, ребята, не смогу я, наверное, объяснить. Если кто сам так не
попадал, вряд ли поймет. Но попробую рассказать по порядку...
Вообще то, я и не думал, что со мной такое случится! Надо ж было
влипнуть под дембель. Мало еще, просто влипнуть, в конце концов попал, так попал, дело обычное и понятное, но ведь нельзя же так слетать
с катушек, пугаться до неприличия, до дрожи в коленках. А беда в том,
что подловили меня неожиданно, как говорится "на самом взлете", и от
этого нервы мои просто сдали, такие шуги меня взяли! Я вроде как в
нокаут попал - на пол не лег, но выключился. Слава богу, что пробило
уже потом, так что ноги дрожали только на обратном пути. Надеюсь,
никто не заметил.
Когда полгода отслужишь и начнешь вторую половину разматывать, в
какой-то момент вдруг замечаешь, что становится почти пофиг, что
дальше с тобой будет. С ребятами мы об этом не разговаривали, но по их
виду и поступкам я видел, что с ними происходит то же самое. Не знаю
как другие, но за себя могу сказать, как до этого дошел. Не вдруг, а
постепенно понял, что наелся я этого дерьма до того, что даже
волноваться сил больше не осталось. Нервы ж у нас не железные. Это
только в песне, в шутку так говорится, мол, нервы мои - стальные канаты.
Мы ж не спецназ и не десантники, не морпехи, никакой специальной
подготовки не проходили. Обыкновенные мы, ну самые, что ни на есть
обыкновенные! Простая пехота. Солдаты. И ничего больше про нас не
скажешь... Разве только что-то там у классика было? "... если ранить его
плоть ножом, то из нее так же потечет кровь..." Или не так у классика,
путаю чего-то?
Хотя конечно, пофиг-то пофигом, но обреченностью это не назовешь.
Все мы в глубине души верили, что произойдет чудо, и мы сумеем
вырваться, выскользнуть, проскочить... Но это ж не значит, что нужно
прятаться за чужими спинами. На рожон не лезть, это да, это допустимо.
А вот больным сказаться, лишний раз на боевые не сходить, не
подставится - извини, брат, это уже не катит! Какой ты черпак тогда? К
тому же сам в себе силу чувствуешь - все знаю, все умею и ничего не
боюсь. Готов, короче, к труду и обороне! Тянулось такое состояние
довольно долго, около года. А потом стал я замечать, что отношение
меняется. Может, устал? Или та беспечность была все-таки напускной, а
страх просто где-то глубоко в загоне сидел да нервы подтачивал, вот они
и начали сдавать.
Это ведь только говорят, что страха нет... На самом деле есть он у всех,
только нельзя его наружу выпускать.
Может я тогда надломился, когда мы тащили ребят с точки на
Сарипульском мосту? И не просто каких-то бойцов, хотя конечно, любого
жалко, особенно когда вот так, ни за что, ни про что. А эти пацаны были
нашего призыва, пара месяцев до Приказа, без пяти минут дембеля, и если
не близкие друзья, то уж точно хорошие знакомые и приятели, больше
года плечо к плечу стояли, вместе лямку тянули.
И до чего ж глупо, обидно получилось! Не то чтоб не в бою, бой то как
раз был. Но если б просто бой, то ничего бы с ними не случилось,
Сарипуль точка грамотная, стены, башни, доты, окопы - всегда
отобьешься, не особенно подставляясь под пули. Да и помощи ждать не
долго, до Крепости километра три всего. А там говорят, была,
бестолковщина какая-то, то "Тревога!", то "Отбой!". Несколько раз ребята
занимали позиции, начинали лупить в ответ по духам, которые в темноте
с горы точку обстреливали. Потом давали отбой, и они уходили из
окопов. Мы, кстати, в Крепости, все это слушали весь вечер и
догадывались, что добром не кончится, спать можно не ложиться, все
равно сейчас поднимут и пойдем на усиление. Помнится, ближе к отбою
со стороны Сарипуля вдруг раздался треск очередей. Яростная такая
стрельба, очень злобная и частая, не утихавшая несколько минут. Мы
сразу напряглись в ожидании команды из штаба "Тревога! Батальон,
строиться!" Но команды не поступало, а стрельба вдруг разом стихла. Ну,
это нам понятно было, случается такое. Померещилось часовому в
темноте, он и поднял тревогу, а ребята для прикола пошли пулять на все
четыре стороны, чтобы нервное напряжение сбросить. Правда такая
пальба стихает обычно через пару минут, и больше уже не
возобновляется. Именно поэтому мы и напряглись, что стрельба
продолжалась дольше обычного, а стихнув, вскоре возобновилась. Два
раза подряд никто нервы расслаблять не станет. Мы готовы были
броситься к машинам, не дожидаясь команды, чтобы выдвигаться на
помощь ребятам. Но команды не было, мы сидели в кубриках,
прислушиваясь и понимая, что просто так это не кончится, все равно
придется ехать. Когда, после очередной перестрелки, наконец дали
команду выступать, мы просто вздохнули с облегчением, только
удивились, увидев у бээмпешек медика с носилками. Но никто и подумать
не мог, что через десять минут нам придется тащить на этих носилках
четыре исковерканных тела, разорванные взрывом миномета.
Ребята были еще живы, и мы несли их головами вперед. Я держал
задние ручки, так что все время видел того, кто лежал на наших носилках.
Он выл от боли и материл нас на все лады, прося не дергать, нести
аккуратнее. А что мы могли сделать в темноте среди камней? Боль так
исказила его лицо, что я не мог узнать, кого же мы тащим. Потом, уже
занося его в медпункт в батальоне, я взглянул на остальных раненых и
понял, что не узнаю никого из них. Помнится, еще подумал, что это все
молодые, которых не разбираешь, а значит, жалеешь чисто абстрактно,
просто, как своих ребят. Каково же было узнать, что я нес Серегу
Берендея, минометчика, с которым знаком почти полтора года!
Как потом рассказали ребята со второй роты, во время очередной
"тревоги" минометный расчет задвинул очередную мину в ствол своего
"самовара", но выстрела не произвел, потому что дали "отбой". А во
время следующей "тревоги" кто-то запустил в ствол вторую мину и
дернул шнур. Получилась "накладка" и миномет разлетелся на куски,
разорвав стоящих рядом троих минометчиков и одного бойца второй
роты.
Случайность! Нелепость! Глупость!
Может, тогда и надломилось во мне что-то, когда я увидел этих
изуродованных ребят и понял, что никакими своими уловками
невозможно обмануть судьбу?
Но прошло немного времени и все мы успокоились, выбывшие
забываются быстро. Невозможно долго переживать, ведь каждый день с
каждым из нас может случиться то же самое, никто не гарантирован от
"раннего дембеля". Ранний дембель - это если боец уезжает в Союз не по
замене, после Приказа, а по ранению или и того хуже - увозят его. Вроде
бы юмор такой: "Ранний дембель". Вообще, с юмором у нас было все в
порядке, удивляло только, что совершенно не воспринимаются анекдоты.
То, что в гражданской жизни вызывало хохот, самые лучшие и смешные
анекдоты, почему то казались глупыми и неуместными в армии. Зато
появились свои приколы, придуманные непосредственно нами, и
наверняка абсолютно глупые со стороны. Осенью, когда пытались
пробить дорогу через ущелье на Файзабад, мы с Колей на нашей
стоодиннадцатой бээмпешке полдня возили в левом десанте труп сарбоса,
афганского солдата, поймавшего ртом рикошет от брони. Помочь ему
никто уже не мог, пуля попала прямо в рот, разворотила все внутри
башки. Раненого просто сунули в десантное отделение нашей машины,
положили на железную скамейку в левом отсеке, связав между собой
шнурки ботинок, чтобы ноги не раскидывались. Со своего места в
операторской я периодически заглядывал в десант, смотрел на парня, у
которого при каждом вздохе выталкивалась изо рта порция крови. Мне
было жаль его, но что я мог сделать? Вокруг шел бой, и нужно было
стрелять, чтобы помочь другим, еще живым ребятам - нашим, с моей и со
второй роты, друзьям, приятелям, просто сослуживцам. До афганца ли
тут? Тем более медик, видимо, уже сделал все что можно, так что
оставалось только довезти раненого до батальона и отправить на
вертушке в полковой медпункт. Правда, через два или три часа малый
помер. Повернувшись к нему в очередной раз, я увидел, что он перестал
дышать, и кровь больше не течет на пол десанта. Так что до вечера мы
возили с собой просто труп.
После того случая в нашем обиходе появилось новое выражение. Если
кто-то сильно лез на рожон, его спрашивали: "Решил прокатиться в
Колином левом десанте?" Чем не юмор? Не кажется смешным? А мне
анекдоты про тещу не казались смешными! Это до чего ж нужно дойти,
чтобы такой юмор стал в ходу?
Все это я к тому рассказываю, чтобы понятней было, до чего наши
нервы были натянуты. Полгода такой жизни и любая психбольница сочла
бы за честь принять любого из нас, выделив лучшую палату, подальше от
набивших оскомину Наполеонов и Падишахов. Сейчас в таких случаях
говорят, мол, люди долгое время находились в стрессовой ситуации.
Тогда о стрессе мы ничего не знали, и лечили себя, как умели - в
отсутствии водки курили чарс - гашиш. И ничего! Живы и здоровы, дело
идет к Приказу... И тут новая напасть, появился Этот!
Его к нам из полка перевели. Объяснили, неофициально конечно, что
мол, не мог боец выдерживать таких условий, как в полку, и слезно
просил перевести его к нам, в воюющее подразделение. Дурак,
однозначно! Нашел к чему стремиться! Батальон наш отнесен на сорок
километров от пункта дислокации полка. Старинная крепость в долине,
вокруг горы. Ущелья полностью духами блокированы. В сторону полка
мы, в лучшем случае, километров на пять могли продвинуться и вставали
намертво. Соответственно, связь с "большой землей" только вертушками,
в смысле поставки - только вертолетами. И если срочная необходимость,
а погоды нет, то раненые могут три дня орать в кубрике медика, а помочь
им будет невозможно. Не вывезешь в полковую санчасть!
Естественно, когда каждый гвоздь доставляется по воздуху, ощущается
постоянная нехватка чего-нибудь. Нет! Патронов и снарядов всегда
хватает. Газета "Красная Звезда" тоже в наличии, даже если вертушки
месяц не прилетят, в сортир будет с чем ходить. А вот жратва, курево это во вторую очередь. Успели забросить - хорошо, не успели - потерпите,
не помрете. Курить вредно, лучше бросать, а еда солдатам перед боевым
выходом - вред смертельный. Сытый боец неуклюж и медлителен, а
голодный пойдет в кишлак очертя голову, в надежде раздобыть пожрать!
С голоду помереть не давали, конечно. Всегда в загашниках что-нибудь
найдется, хотя бы рыбные консервы в мятых банках, а еще старая крупа,
овсяная или еще такая, я не знаю того растения, из которого ее делают,
может из ячменя? Называется такая каша - "шрапнель". Очень
подходящее название, скажу вам. А вот попробуй, пожри-ка две недели
овсянку на воде, да без соли!!!! А без сигарет? Без спичек? Да мало ли
что!
Короче, жизнь в батальоне - не сахар. Наверно, Этот просто толком не
понимал куда напрашивается. Может, думал, что здесь день и ночь
сплошное геройство, бесконечные засады и боевые выходы, шмоны
кишлаков, нажива, а в перерывах все обкуриваются в умат? Нет, не
больше у нас выходов, чем, к примеру, у второго батальона, который
рейдовый, в полку дислоцирован. А геройство наше в том, чтоб башкой
не двинуться - двести человек на территории сто на сто метров, и из
развлечений только боевые через день, гашиш да телевизор на два часа
вечером, пока дизель-генератор гоняют.
Но, видать, приперло пацана, никаких сил не осталось тянуть лямку в
полку! Говорили, он в роте охраны служил. Это которые на боевые не
выходят, но на охране территории полка стоят годами. Тогда понять
можно: "Через день на ремень!" - это вам не шутка, если даже просто в
караул ходить. А когда ты даже не в карауле стоишь, а вроде как на
боевом дежурстве, по полсуток бессменно в окопе! Тут любой может
крышей съехать!
Хотя, может это и не самое плохое дело? Не нужно по горам скакать,
умирать под тяжестью боекомплекта, под духовские пули подставляться.
Не нужно каждый день изводить себя мыслями, как бы обмануть судьбу.
Эх! Да разве ж расскажешь об этом...
Хорошо служить между годом и полутора. Говорят: "До хрена
прослужил - до хрена осталось". Я только потом понял, когда полтора
года перевалил, до чего ж беззаботным было то время. Привычно все,
знакомо, ничего не страшно. Вроде как надежды практически никакой,
так чего ж париться? И пофигу чем заниматься, в какую заваруху лезть,
лишь бы время проходило быстрее. А быстрее всего оно идет на боевых!
Подготовка к выходу, выход, возвращение, поспал... Глядишь, вот и сутки
пролетели. Обижались, если на боевой выход не записали! Ну, не идиоты?
А вот когда последние полгода разменяли, все стало меняться. Вскоре я
понял, что начинаю... нет, не бояться, конечно, а беречься, что ли? Вроде
уже забрезжил на горизонте дембель, появился шанс выбраться отсюда
живым. Хоть и не совсем верилось, а все же! Месяца за три до дембеля я
просто с ужасом вспоминал, как полгода назад ходил ночью в кишлак за
яблоками. Для чего туда полез? Наверно сам себе доказывал, что все это
вранье, будто бы по ночам вокруг Крепости дух на духе сидит и духом
погоняет. Яблочка захотелось пожевать, вот и пошел. А тогда, во время
операции на Аргу, когда воды мне не хватило, и я ночью поперся на
полкилометра вниз по распадку к роднику... Пить хотел? Конечно. Но
больше от обиды, что воды не досталось, опоздал к раздаче. И что бы,
опять же, себе доказать! Или тогда, напротив Малангаба, в километре от
печально известного Курху, когда с Колей на машине в оцеплении стояли.
Уперся в соседнюю рощу собирать грецкие орехи. Иду назад, за спиной
автомат с двумя магазинами, руками к груди орехи прижимаю. Наша
заглохшая бээмпешка в полукилометре, на ней Коля - механик - водитель,
который и с электроприводом то, едва ли стрелять толком умеет, а уж на
ручном режиме точно не знает куда нажимать. И на пару километров в
округе больше ни одного нашего бойца! Нужны мне были те орехи?
В то время казалось - нормально. Захотел - сделал! А какими словами я
себя крыл за три месяца до дембеля. Понимаете, к чему я все это? Ближе к
дембелю с нервами совсем беда. Начинает казаться, что все только и
думают, как бы тебя угробить! То снаряд в стволе застрял и нужно
вылезать на броню под обстрел, чтобы попытаться выпихнуть его в
казенник пушечным банником, то какой-то идиот - прапор со взвода
снабжения за орденами решил прогуляться и завел взвод в ущелье, так
что еще немного и был бы бахаракский Карамагуль! Словом, как
сговорились все против тебя, вознамерились на тот свет отправить. Не
даром говорят: "Дембель в опасности!" Очень широкий смысл у этого
простого, на первый взгляд, изречения.
Ладно, возвращаюсь снова к Этому!
Короче, приехал он к нам в батальон! Ротный нам сразу сказал: "Кто
тронет гада, на себя пинайте! Его к нам прислали на перевоспитание, так
что, не дай бог, какая гнида... Сам всех перевоспитаю так, что закапывать
будет нечего, вы знаете меня!"
Мы, конечно, его не трогали. Да, на фиг нужено! И без него проблем
хватает. Тем более, что домой уже хотелось. К тому же любому "деду"
понятно, что возьмись он "колпаков" сильно воспитывать, можно, очень
просто даже, схлопотать ночью гранату в кубрик! Тем более у нас в
Крепости, где оружие всегда под рукой, а гранаты буквально под ногами
катаются. Хорошо, после лета, прежде чем в первый раз печку затопить,
догадались там пошебуршить. Эфка выкатилась... Так что лучше и самим
молодых не чморить, и другим не позволять!
Ну, приехал пацан. Малый, как малый, не атлет, конечно, на вид
невзрачный такой. Словом, не лучше и не хуже других. Обыкновенный,
короче, каких в пехоте полно. Только вот вслед за ним приполз к нам
слушок, что парень этот - бегунок, и в полку с ним уже намаялись.
Служит месяц, два... Потом хоп, и нет его. И роты давай по территории
носиться, искать это ЧМО. А территория там большая, есть где
спрятаться, одни гроты в обрыве над Кокчей за банно-прачечным
комплексом чего стоят! То в котельной его найдут, то под обрывом, а то и
из кучи угля откапают. Есть в полку такие кучи, сам видел. Там, не
поверите, печки углем топят! Это только у нас - промерзлыми дровами да
гранатами.
Ну да, так про парня этого. Странным он нам показался. Вроде и не
забитый вовсе, а какой-то тихий, жалобный. Зачем его обижать? Кажется,
мы гоняли его даже меньше, чем остальных наших молодых. Хотя, стоит
заметить, и они у нас не упаривались. Мы ж были "деды" с пониманием.
И вот что еще: даже имя у него было необычное. Альфред!!!
Не Ваня, Саня, Леха, Коля.
Не Султан, Косым, Ибрагим.
И не Аташ, Джума, Шадикуль, Ырысбай.
Нет, блин, Альфред! Это ж надо! Не скажу за весь Афган, но мне
кажется, это был единственный Альфред на всю Бадахшанскую
провинцию!
Короче, потеряли мы его через месяц, в воскресенье вечером.
Воскресенье - выходной день даже в армии. Только не нужно путать
выходной в армии с выходными в гражданской жизни.
Выходной - это день отдыха, можно подольше поспать. В гражданской
жизни большинство людей так и поступают. В армии тоже следуют этому
принципу, установили подъем на час позже, чем в обычные дни, в семь
часов вместо шести.
Обычные люди в выходные дни развлекаются, ходят на выставки и в
музеи, в театры и кино. Выезжают за город на природу или в городе
гуляют в парках. Встречаются с друзьями, ходят на дискотеки и в кафе,
устраивают застолья дома. У солдат почти тоже самое. В выходные
проводится так называемая культмассовая работа. Могут организовать
спортивный праздник, устроить кросс километров на пять. Но это - в
Союзе, а нам не до того. Нам на природу выезжать не нужно, она и так в
шаге от нас, с любой точки из крепости видно окрестные горы со
снежными вершинами, боже упаси от выездов туда. Специальные встречи
с друзьями нам также не нужны. Друзья здесь повсюду, от них и на
секунду не спрячешься, не укроешься даже в батальонном сортире, и там
всегда будешь в компании. Бывают моменты, когда хочется, чтобы друзей
было поменьше, чтобы хоть часик побыть одному. Это осуществимо. На
постах мы стоим через день, и тогда одиночество отпущено каждому в
количестве четыре раза по два часа за сутки.
Еще в выходные дни люди занимаются домашними делами - убирают
квартиру, устраивают большую стирку, хлопочут по хозяйству. И вот
здесь грань между обычным человеком и солдатом почти стирается! В
Союзе, в какой-нибудь образцово-показательной воинской части в этот
день солдаты вытаскивают все кровати из спальных помещений и полдня
скребут пол кусками стекла, снимают мастику. Потом полы моют,
вытирают, заливают свежей мастикой и вторую половину дня втирают ее
в отскобленные доски. Знаете фильм "Чапаев"? Лысый полковник за
роялем играет "Лунную Сонату", а денщик трет пол и плачет: "Помирает
брат Митька, ухи просит..." С той лишь разницей, что таких денщиков
человек двадцать на казарму. Но это в Союзе. А здесь нам не до натирки
полов, успеть бы себя обиходить!
Воскресенье у нас банно-прачечный день. С самого утра в каждом
подразделении затапливают баню, молодые таскают воду из ближайшего
арыка. Нужно спешить, ведь в роте человек шестьдесят, а в бане и
пятерым тесновато. Пока дожидаемся своей очереди в баню, устраиваем
стирку. Стираем, естественно, сами. Это в полку есть банно-прачечный
комбинат, который обстирывает личный состав, а у нас для этого в
каждом подразделении есть походно-полевые кухни - котлы с топками на
колесах. В них не готовят пищу, для этого имеется стационарная
батальонная кухня. А полевые кухни служат для кипячения белья. Зачем
кипятить? Вшей пока никто не отменил! Неделька без кипячения и
поползут "бээмпешки" по швам одежды и постельного белья.
Вот в таких хозяйственных хлопотах и проходит выходной день,
воскресенье. Только к вечеру в расположении роты стихает суета. Баня
остывает, потушены топки под котлами, простыни, наволочки и хэбэшки
сушатся на веревках перед помещениями роты, а личный состав,
переодевшись в "подменки", или просто накинув бушлат на голое тело,
разбредается по спальным помещениям, по кубрикам, и отдыхает. Да!
Просто отдыхает. Случаются такие часы и у солдат.
Именно в такой час и пропал этот Альфред.
Мы уже свободны после стирок и бани, валяемся в кубрике чистые и
умытые. Ну, курнули слегка, отдыхаем. Остается поужинать и можно
спатеньки укладываться. У "дедов" с этим строго, сон - первый помощник
по превращению "деда" в "дембеля".
Вдруг, базар. Ротный ходит по кубрикам, выспрашивает что-то. Это уже
сулит неприятности, потому что офицерам в солдатские кубрики заходить
не принято, только в крайних случаях. И если сам ротный пришел, значит
что-то не так. Значит, это не просто шмон какой-нибудь по наводке на
предмет наличия браги. Кто же до отбоя будет брагу пить? Тут что-то
другое. А что? Но не война, точно. Если бы плановая война, зачитали бы
боевой расчет на разводе после обеда, если внеплановая - подняли бы
тревогу. Вопрос! Но благо, все кубрики рядом и долго нам гадать не
придется.
Заходит ротный и к нам во взвод. Прыгаем с коек, встаем
поприветствовать командира. Обычно веселый и благодушный, в этот
день капитан выглядел озабоченным, и даже суровым, и все же сквозь эту
суровость проглядывал его добродушный нрав.
Сходу вопрос ко всем: "Где Альфред, негодяи?"
Это у него шутливое к нам обращение было - негодяи или наглецы.
Всегда указывало на несколько неформальное общение. Если реальный
залет, такого не услышишь, тут будет все официально, даже на "вы", и
обязательно "товарищ боец" или "товарищ сержант". И лучше никогда не
услышать от командира такого обращения. Лучше его любимая, с
нажимом произносимая формула - резюме, ответ на какую-нибудь нашу
неловкую или нелепую "отмазку":
"Ну, ты посмотри какие наглецы!"
Вот и тут: "Где Альфред, негодяи?"
В тот момент все это ему еще шуткой представлялось. Мол, что-то
давно Альфреда нашего нигде не видно, может припахали его наглые
"дедушки"? Спокойно расспрашивает нас кто, когда и где в последний раз
видел нового бойца.
А откуда мы знаем, где этот боевик! Что мы за ним приглядывать
поставлены? Видел кто-то в бане часа три назад, потом, вроде, уже и
никто - лениво, с тенью обиды, отвечаем мы.
Ротный - в крик. Сказал, елы-палы, следить за ним! А вы, придурки,
проморгали! Короче, искать! Всему взводу, искать!
Поматерились, поднялись, пошли. А крепость наша... Там и прятаться
негде, территория сто на сто, где спрячешься? Еще и зима к тому же,
холодно, и на улице долго не просидишь. А по чужим кубрикам, в другую
роту, скажем, или к гаубичникам, или в минометную батарею ходить
было как-то не принято. Ладно еще дед или дембель. За время службы
успевали подружиться с ребятами из других подразделений, захаживали
друг к другу в гости поболтать, бражки хлебнуть, косячок выкурить. Но
чтобы молодой по чужим домам болтался - такого быть не могло.
Тамошние деды тут же его выкинут, да еще пинков поддадут. Нечего
шариться, от службы ныкаться, под предлогом навестить земляка.
Послужи сперва, потом будешь с земляками общаться! А так, кроме
чужих кубриков, мест для игры в прятки совсем не много. Клуб, склад
рыбных консервов, ленинская комната, остывшая баня, аккумуляторная.
Быстро посмотрели в клубе, возле машины саперов и их фильтровальной
станции, в дровяной сарай заглянули. Нет нигде. Приходится так и
докладывать.
Тут Ротный уж строит всю роту и дает официальную команду. "Искать!"
Прочесываем еще раз всю крепость. Без дураков шмонаем, от и до!
Проверяем в машинном парке все бээмпешки, осматриваем хибарки
постов, где наверху часовые несут службу. Нам и самим уже позарез
хочется его отыскать, потому что мы очень хорошо представляем себе,
что будет, если сейчас его не найдем.
Нет нигде нашего Альфреда. Вот залет, так залет. Пропал боец, а это серьезное ЧП. Не справившись по-тихому собственными силами, Ротный
вынужден доложить в штаб батальона. Команда оттуда - Вторая рота на
мост в Бахарак, минометчики - прочесывать территорию батальона. Наша,
Первая рота направляется в ближайшие горы.
Приплыли!
Представьте облом! Воскресный вечер, после бани, идти в горы. Из-за
какого-то чмошника!!!
Собрались по полной боевой, как на настоящую войну: оружие,
бронежилеты, полный боекомплект. Пошли. Ну, в горы, слава богу, не
полезли, да и хрен ли там делать? Как найти человека в горах, ночью? Что
он там, лежит и спит на вершинке?
Пошли мы по долине в сторону Чапчи-ближний, по-над речкой, да
повдоль арыков, по равнине. Рота разделилась на несколько групп, с
каждой офицер. Меня к себе замполит взял. Он молодой был, только
полгода еще оттянул тогда, опыта маловато. Но парень грамотный, зря не
выпендривался, понимал, что знания лишними не бывают, а если не
знаешь, не стыдно и спросить у тех, кто знает. Всегда старался держать
рядом с собой на выходах Тоху или меня, другой-то пехоты старшего
призыва у нас во взводе не было.
Команда у нас подобралась, что надо! Только прикинь: ночь, тьма
кромешная и в ней толпа - человек семь молодых-зеленых бойцов и мы с
лейтенантом. Короче, кандидаты номер один на ранний дембель. Причем,
понимаю прекрасно, что все это бред, нет смысла его искать по
кишлакам, не уйдет он за территорию. Надеяться ему не на что, поймают
духи - изрежут на куски. Вроде, и на нас обижаться ему было не за что,
никто его не трогал, не гонял, не унижал, от чего ж бежать-то на верную
смерть?
Тащусь в темноте рядом с лейтенантом, а сам выстраиваю логическую
цепочку. И получается у меня, что кроме как в батальоне, в крепости
нашей, негде этому Альфреду быть. А мы тут по окрестностям ночью
мотаемся, рисуемся понапрасну. Получается, нам бы перекурить гденибудь спокойно, подождать, когда его в батальоне поймают, а не по
кишлакам ночью колобродить! Говорю об этом лейтенанту, но тот
серьезно к службе подходил, приказы выполнял точно. Ответ его был
суров и однозначен. Что уж тут поделаешь, идем в войну играть. Но
внутри меня уже начало подергивать. Они же не понимают, как мы
подставляемся, просто опыта нет. Идем в открытую, шумим, не
маскируемся, чуть ли не зовем его: "Альфредик! Где ты?". Еще бы
палками по заборам постучать! Они не понимают, а я очень даже хорошо
себе представляю, как мы сейчас влипнем, наскочим на духовскую засаду.
Вокруг нас только мелкий щебень, ни деревьев, ни валунов, в которых
можно укрыться в случае чего. Сейчас полыхнет из темноты автоматная
очередь, и все мы повалимся в арык. Словом, нервы разыгрались, и все
это предприятие видится мне в самых мрачных красках.
Стараюсь, конечно, хоть что-то сделать, чтобы не быть детским садом
на прогулке. Через каждые метров сто торможу, заставляя лейтенанта
остановиться. Молодые, как бараны упираются нам в спины и тоже
встают. Прислушиваюсь, может какой шорох или бряцанье железа выдаст
засаду. А может, повезет и где-нибудь рядом послышится храп спящего
Альфреда? Нет, ни звука вокруг, только арык плещется да ночной ветер
обметает бесснежную каменистую равнину. И тьма, хоть глаз коли, идем
почти на ощупь.
Движемся мы так уже больше часа, медленно, с частыми остановками.
Вокруг полная тишина, я даже начал успокаиваться.
Лейтенант вдруг резко останавливается, замирает и поднятой вверх
рукой призывает меня прислушаться. Но куда тут прислушаться, если
упершийся в меня боец дышит, как слон после десятикилометровой
пробежки по саванне. Я бесшумно поворачиваюсь к нему, прикладываю
палец к губам, потом руками поворачиваю его голову, показывая, чтобы
передал сигнал остальным. Через минуту все колпаки, наконец, замирают.
И тогда в наступившей тишине слышится мне непонятный звук, вроде бы
вздохи какие-то, скрип, словом что-то совершенно несусветное,
абсолютно несовместимое с голой, каменистой пустыней вокруг нас.
Напряженно смотрю вперед, туда, откуда доносятся эти легкие шумы,
пытаюсь пронзить взглядом черную темень, медленно поворачиваю
голову, чтобы задействовать боковое, более чувствительное зрение. Вот
оно! Едва различимые очертания чего-то непонятного, большого,
неподвижного, прямо по курсу. Звуки явно идут оттуда.
Меня начинает разбирать смех. Ну, в самом деле, что ж мы в шпионов
играем? Представляю, как выглядит наша боевая группа со стороны, если
бы кто-нибудь мог видеть. Сбившаяся в кучу горстка напуганных людей,
напряженно слушающих и озирающихся по сторонам. Смех, да и только!
Советские солдаты выполняют интернациональный долг на территории
Республики Афганистан! Ищут сбежавшего в самоход придурка!
Слава богу, лейтеха двинулся вперед, и я сумел подавить в себе смех.
Еще несколько шагов, и мы довольно отчетливо видим что-то вроде
сарая, непонятно зачем очутившийся прямо у арыка. Темное каменное
строение, совершенно не подходящее для людей. На кошару для баранов
не похоже, слишком мало, да и ограды не видно. Просто одинокий сарай.
Но звук идет именно оттуда, причем звук настолько непонятный, что
голова моя отказывается совмещать его с этой каменной хибарой.
Единственное, что приходит на ум - человек, с упорством автомата
медленно открывающий и закрывающий скрипучую дверь. Мысль, что
это может баловаться Альфред, я отметаю сразу. Даже полный идиот в
его положении не станет развлекаться подобным образом. Мои мозги
начинают поскрипывать в унисон этим странным звукам. Выручает
лейтенант.
"Это мельница" - уверенно шепчет он мне в самое ухо.
Вот что значит образование! Я бы не догадался, простой здесь хоть
неделю. В голову не придет, что афганцы строят мельницы на арыках.
Хотя зерно-то им молоть нужно, а на реках я ни одной запруды с
мельницей не видел, слишком крутые берега. Получается, что кроме как
на арыке, мельницу негде поставить. Одно слово - городской житель,
видевший мельницы только в кино! Мельница - огромная махина с
лопастями, медленно вертящимися под напором ветра. Ага! И к ней на
полном скаку подлетает Дон Кихот с копьем. Водяная мельница - не
менее внушительное сооружение возле плотины пруда. Юркий ручеек
вращает громадное деревянное колесо. На мельнице обитает старый
колдун, здесь регулярно происходит чертовщина. Короче, как у Гоголя!
Вот что такое мельница в моем понимании. А этот сарай, высотой в
человеческий рост, не может быть мельницей!
Или, что-то еще было о мельницах в советском кинематографе? "Никто
не хотел умирать" с Бонионисом и Будрайтисом. Лесные братья, банда
Домового, перестрелка на мельнице. Там они бегают по этой мельнице,
палят друг в друга из винтовок, падают, перемазанные в муке. А ведь
правильно, никто не хочет умирать, не ошибусь, если скажу за всех
наших!
Но без чертовщины здесь точно не обошлось. Только черт мог завести
нас сюда, к этой хибаре, ведь пойди мы вдоль другого арыка, не стояли
бы сейчас здесь, соображая как быть дальше. А проблема, между тем
стояла серьезная. Проверять эту мельницу нужно, тут сомнений у меня не
было. При этом, хотя пять минут назад я думал, что ни духов, ни
Альфредика здесь быть не может, сейчас такой уверенности у меня нет.
Если нас засекли на маршруте, то лучшего места для засады им не найти.
Стоит только дождаться, когда мы подойдем к этой мельнице и полезем
ее проверять, и можно сходу валить всю толпу. Наверняка, бородатые
сидят внутри, выставив в окна стволы автоматов. А парочка замерла возле
двери, чтобы схватить вошедшего внутрь шурави живым. По хорошему,
нужно укладывать бойцов метрах в тридцати от сарая, пулеметчика прямо
напротив двери. Потом быстрым рывком подскочить к правой стене,
швырнуть в окно гранату и тут же отпрыгнуть подальше, чтобы не
попасть под выстрелы своих бойцов. Как только внутри рванет, и дверь
вылетит наружу, пулеметчик должен подмести сквозь дверной проем все
помещение. Конечно, духов там может и не оказаться, но нафига просто
так соваться, рисковать понапрасну? Одна беда, нельзя туда гранату
кидать. Ведь обязательно окажется, что наш "боевик" выбрал для нычки
именно этот сарай! Что ж мы потом в батальон поволочем его
развороченный труп?
Сделать вид, что не заметили хибары, мы уже не можем, кто-нибудь
потом заложит или просто проболтается в батальоне.
А раз гранату швырять нельзя, значит нужно входить и смотреть.
Хорошо, что мне решения принимать не нужно. Есть у нас лейтенант,
пусть он и думает, командует, а потом отвечает. Недаром в армии
говорят: "Чистые погоны - чистая совесть", у меня хоть и сержантские, с
лычками, но все ж не со звездами!
Одного я только не учел, лейтеха не понимает, что дедов и дембелей на
такие задания не посылают, это работа для ловких черпаков. Тут-то он
меня и огорошил: "Иди, проверь!"
А я ж уже не только просчитал ситуацию, но и представил себе этих
духов у двери, да еще одного в глубине помещения, который автоматной
очередью отсечет тех, кто бросится на выручку вошедшему. К тому же
мне совершенно ясно, что нервы у колпаков не выдержат, и как только
грянет первый выстрел, они, не глядя, высадят в дверь по магазину из
своих автоматов и коробку ПК.
Вот тут-то меня и переклинило, да так, что тошно стало. Удавить
Альфреда, удавить пулеметчика, удавить лейтенанта, вот чего я жаждал!
Не хочу я идти, не хочу подставляться, хоть и не верю, что там засели
духи. Я даже не понимал, кого больше боюсь, духов или своих
автоматчиков, которые никого в плен брать не собираются. Короче, каша
в голове, все перемешалось. Как быть? Напрягся я сильно, а выхода из
ситуации найти не могу. Лейтенанта на три буквы не пошлешь, это будет
отказ выполнять приказ командира в боевой обстановке! Отдать приказ
молодому, чтобы входил первым? Невозможно им показать, что сам я
входить в хибару боюсь! С другой стороны, дембель скоро, пара месяцев
до Приказа. Альфред этот мне не родственник и не друг. Бесполезно за
него башку подставлять, за идиота. Может, гранату туда? Нет, нельзя!
Обидно до соплей, но нужно решаться.
Подзываю молодого, который с пулеметом. Я его знаю, видел в деле,
вроде смышленый парнишка. Хоть и горец, но по-русски кое-как
понимает. Ставлю его у стенки, слева от двери и объясняю четко и
спокойно: "Сейчас я вхожу в дверь и сразу отскакиваю в сторону. Ты ствол внутрь. Стреляешь только по моей команде, либо после первого
выстрела. Если что, голову отверну!" Кивает на каждое мое слово. По
лицу его вижу, что он меня понял.
Ситуация, конечно, поганая, ведь за спиной у меня молодой боец с
пулеметом, и нет уверенности, что он не нажмет на курок раньше, чем я в
сторону отойду. И все же, если решился, страх исчезает, остается только
злость. Пропади все пропадом! Изготовился. Автомат в руках, палец на
спусковом на крючке. Изо всех сил бью ногой в дверь, она срывается,
отлетает куда-то внутрь, и я со страшными матюгами: "Лежать, гады!
Всех убью!" вслед за ней рвусь в темноту. Внутри сразу ухожу вправо к
стене, чтобы не попасть под свой пулемет, и валюсь боком на пол, чтобы
не попасть под очередь, если дух шмальнет. В принципе, я был почти
уверен, что внутри будет абсолютная темнота, как глухой ночью в
остывшей печке. Однако вместо этого вижу смутный огонек,
метнувшийся из угла в угол у противоположной стены. Я уже готов
нажать на спуск, но за долю секунды, не знаю даже каким уголком мозга,
понимаю, что опасности нет. Что-то удерживает меня и вместо того,
чтобы дать очередь по этому движению, я ору нечеловеческим голосом,
так что стены хибары чуть не выгибаются наружу: "Не стрелять!"
Вскакиваю и прыгаю к противоположной стене, на какие-то мешки.
Слышу, что следом за мной в помещение вваливается лейтенант,
пулеметчик, еще кто-то из молодых. Но я не смотрю на них, а смотрю
перед собой. Там, загораживаясь от меня керосиновой лампой с тусклым
синеватым огоньком, сжался в комок маленький пацан. Глаза его,
расширенные от ужаса, впились в мое лицо. Он не смотрит на ствол
автомата, направленный ему в грудь, только мне в глаза! Они пугают его
больше автомата. Пугают потому, что и у меня они расширены от ужаса,
потому что я мгновенно представил себе, что было бы, нажми я на курок.
Все триста пуль из ленты ПК скакали бы здесь рикошетами от каменных
стен после того, как измочалили щупленькое тельце этого сопляка!
Я отшатываюсь от его глаз, поднимаюсь и отхожу в сторону. Баста! Я
свое дело сделал, работа кончена, измат халос, как говорит наш Бабай.
Пытаюсь закурить. Черта с два! Пальцы не слушаются, сигареты
ломаются одна за другой. Плюнув на это, выхожу на улицу и пытаюсь
успокоиться. В голове пусто, как с похмелья, в животе пусто, как после
недельной голодовки, рук и ног я почти не чувствую, ощущение в теле,
как будто летишь. Адреналин в крови. Мозгами понимаю, что просто
сдали нервы, но от этого не легче. Не знаю, наверное, в такой ситуации
хорошо бы выпить водки, но водки нам здесь не дают. Зато точно знаю,
что больше не ходок я на такие задания! Довели-таки дедушку Советской
армии, воина-интернационалиста, защитника Апрельской революции! Ну
и сволочь ты, Альфред Файзабадский!
Между тем в сарае наши потрошат маленького бачу. Орет лейтенант,
орет наш таджик-переводчик. "Какого черта! Что ты делаешь здесь
ночью? Душманов ждешь? Где шурави сарбос?" Правильно, нужно еще
выпороть хорошенько, чтобы не сматывался из дома и не шлялся по
ночам на мельницу. Пацан плачет, объясняет, что его оставили тут
присматривать за зерном, или молоть зерно, я уже не врубаюсь в эти
подробности. Только явственно слышится мне скрип жерновов, фоном
этого базара. Жернова монотонно поскрипывают, перемалывая зерно.
Десятилетний пацан, один, ночью! Молоть зерно оставили! Кругом война,
а его оставили молоть зерно! Дикая страна. Нужно скорее чухать отсюда,
пока и меня не перемололи, как это зерно. Идите вы на хер со своей
войной, с начальниками и подчиненными, автоматами и пулеметами,
банями, Альфредами и мельницами!
Тут оживает моя радиостанция, трещат в наушнике помехи, батальон
вышел на связь. Слышу, что приказано всем "Партам" (это нашей роты
позывной) возвращаться домой. Нашелся беглец. Сообщаю об этом
лейтенанту. Хочу добавить, чтоб оставили в покое пацана, неужели не
ясно, что он здесь не причем, зерно он молол. Но душевных сил не
хватает, чтобы ввязываться еще и в эту свару. Ясно, что не убьют его, да и
ладно. Без меня разберутся.
Успокоился понемногу, зашел в хибару, закурил. Лучше под крышей
курить, меньше шансов, что огонек засекут, и снайпер по нему долбанет.
Не знаю, понял ли лейтенант мое состояние? Похоже, понял. Дал
спокойно покурить. Я присел на корточки и привалился спиной к стенке.
Через несколько минут перестало колотить, но на душе оставалось
муторно и пусто. Тошно. Где то параллельно шла мысль о позоре, что так
сильно меня напугали каким-то сараем с маленьким пацаном внутри.
Ладно, переживу. Вроде бы никто из окружающих не заметил, а уж сам с
собой как-нибудь договорюсь... Понимать же надо, домой скоро. Дембель
в опасности, не мудрено напугаться.
Через полчаса мы были дома, ведь все это происходило в двух-трех
километрах от крепости. Примерно в то же время подошли и другие
группы. Оружие сдавать не хотелось, и побросав автоматы и
бронежилеты прямо под койки, мы завалились отдыхать. Лежали и
делились впечатлениями от прогулки. Я тоже рассказал в двух словах о
мельнице, не вдаваясь в подробности. В кубрик зашел Олег, дежурный по
роте, рассказал, как минометчики привели нашего Альфреда. Нас,
конечно, интересовало, где и как они его отыскали. Все оказалось очень
просто, его нашли под остовом бээмпешки, одной из тех развалин, что
стояли за крепостной стеной возле позиций реактивщиков. Он просто
спал! Странно, что мы его не нашли сами, ведь подходили к тем
машинам, заглядывали в люки. А он заполз, как змей, под брюхо,
спрятался возле катков и спал. Даже наши молодые не догадались, что
там можно спрятаться, хотя понятно, что у каждого из них есть на
примете два - три места, где отсидеться, когда деды достанут
окончательно. Что ж и мы были молодыми, и тоже подбирали для себя
такие нычки. Но не под машиной же!
Непонятно, как может нормальный человек проспать на земле
несколько часов при минусовой температуре? Главное, зачем? Ведь до
отбоя оставалось пара часов! Неужели не мог потерпеть?
Мы лениво обсуждали происшествие. Разговора о том, чтобы
отдубасить этого чмошника, не было. Я был уверен, что молодые сами
разберутся с ним, ведь они тоже участвовали в ночной прогулке и вряд ли
им это сильно покатило. Кстати, Олег рассказал, что Ротный первым
делом посадил Альфреда под арест. Для этих целей в предбанники
канцелярии имеется стенной шкаф. В нижней части хранится неучтенка взятые на боевых духовские автоматы. А вот верхняя полка свободна,
туда сажают арестанта и вешают на дверцы маленький китайский
замочек. Наказание выбрано с восточной изощренностью. Вроде тепло и
безопасно, но... Места хватает ровно на столько, чтобы нормальному
человеку сидеть, согнув ноги в коленях и немного пригнув голову. Сутки
в такой позе, и арестант проклянет все на свете.
Его б так до дембеля и держать в этом шкафу! Два раза в день в сортир
выводить под автоматом, и никаких больше прогулок! Просто второго
такого поиска мне не выдержать, а служить еще месяца три, и нет
гарантии, что он еще раз не захочет поспать.
Что до меня, то уже на следующий день я пришел в норму. Рассказал
обо всем Толику и Коляну, но они только посмеялись. Брось ты париться!
Да швырнул бы гранату, и делу конец. Подумаешь, бача афганский,
большое дело! Чем так мучиться, легче б было мельницу развалить. Да и
так, как вышло, не велика забота! Подумаешь, нервы взыграли, с кем не
было такого. Короче, не поняли меня пацаны. Перетрухнул я там или нет,
это дело десятое. Могли и меня завалить, но даже и это не главное. А вот
мальчишка этот... Как бы я потом себя чувствовал? Не знаю. Знаю только,
что кто-то мою руку отвел. Ну, если не отвел, то по крайней мере, сделал
так, что я на секунду замешкался. И секунды этой хватило, чтобы
разобраться и не палить сходу в темноту.
Постепенно я успокоился, стыд за свой страх притупился. Я продолжал
ходить на боевые вместе со всеми, и со стороны, думаю, никто не заметил
происшедшей со мной перемены. Но глубоко в душе я продолжал
помнить мерзкое, липкое ощущение, когда страх сжимает тисками сердце.
А теперь, много лет спустя я думаю, ведь не напрасно попалась на
нашем пути та мельница. Она и есть Афган, мерно с монотонным
скрипом перемалывающий нас. И как мука не похожа на зерно, так и мы
стали там другими, не похожими на себя прежних. Но может хоть что-то
осталось от наших душ?
Автор
Nikisha Niknik
Документ
Категория
Художественная литература
Просмотров
129
Размер файла
199 Кб
Теги
александр
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа