close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

892.Петербургские альманахи ( религиозно-нравственные искания литераторов пушкинского круга)

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.К. Батурова
ПЕТЕРБУРГСКИЕ
АЛЬМАНАХИ
Москва 2010
1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Министерство образования Российской Федерации
Московский государственный областной университет
Т.К. Батурова
Петербургские альманахи
(религиозно-нравственные искания
литераторов пушкинского круга)
2-е издание
Москва 2010
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Печатается по решению кафедры русской классической литературы и
Редакционно-издательского совета Московского государственного
областного университета
Научный редактор: доктор филологических наук, профессор
В.Н. Аношкина
Рецензенты: кандидат филологических наук, профессор
Д.Г.Терентьева, кандидат филологических наук,
доцент М.А. Розадеева.
Батурова Т.К.
Петербургские альманахи (религиозно-нравственные искания литераторов пушкинского круга). - М.: МГОУ, 2010, - 106 с.
Книга посвящена исследованию вышедших в Петербурге альманахов, в
которых самое непосредственное участие приняли А.С.Пушкин и близкие ему
авторы, – "Северных цветов" и "Подснежника". Проникновение в текст изданий
позволило определить направленность духовных исканий лучших литераторов 2030-х годов XIX века и выявить начала, внутренне объединяющие их, в результате –
внести уточнение в понятие "литераторы пушкинского круга".
Издание рассчитано на студентов-филологов,
интересующихся русской классической литературой.
преподавателей
и
всех
С Батурова Т.К.
ISBN 5-7017-0320-7
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Любомудрствовать о Боге можно не всякому: это
дается не дешево и не пресмыкающимся по земле.
(Григорий Богослов)
ВВЕДЕНИЕ
Культурная жизнь Петербурга в пушкинскую эпоху была разнообразной
и богатой. Город не только активно украшался, благоустраивался,
напряженно проходила и его внутренняя жизнь. С одной стороны, в
Петербурге расцветала официальная культура, с другой – здесь шла
серьезная духовная работа, и выражалась она в разных формах –
издательском деле, образовании, искусстве, литературе... В новейшем
исследовании о русской культуре XIX века читаем: "Петербург
воспринимался как искусственное образование, занимавшее окраинное
положение, как город, не имевший ни корней, ни связей с русской жизнью"
[1]. Тем не менее, в этом бюрократическом городе расцветали лучшие
русские таланты.
Петербург явился родиной русских альманахов: здесь в конце 1822 года
вышел первый выпуск "Полярной звезды" А.А. Бестужева и К.Ф. Рылеева,
открывший "альманачный период" русской литературы. И в течение десяти
лет столица задавала тон в издании альманахов. Ее первенство в
альманашном деле признавалось даже московскими критиками. Так,
"Телескоп" Н.И. Надеждина, хотя в скрытой форме, но сопоставлял
московские и петербургские альманахи и отдавал явное предпочтение
последним. В его рецензии на лучшие московские альманахи 1831 года –
"Сиротку" и "Денницу" – отмечалось: "Вот и московская оброчная дань
альманахов текущему году! Старуха никогда не была торовата на эти
безделки. Она справляла их всегда, как заведенный обычай, в коем не хотела
отставать от Петербурга, но без всякого живого, сердечного участия. И на
нынешний год в ее альманачных приношениях не примечается ни излишней
щедрости, ни излишней роскоши. Она держится во всем святой русской
старины: попрочнее да подешевле!..." [2]. Конечно, эта оценка несколько
субъективна и не вполне справедлива: "сердечное участие" как раз и
характеризовало московские альманахи. И все же очевидно предпочтение
критикой петербургских альманашных изданий.
Помимо "Полярной звезды", декабристского альманаха, все три выпуска
которого были восторженно приняты читателями, в Петербурге выходили
"Майский листок" М.А. Бестужева-Рюмина, представленный как весенний
подарок любителям русской поэзии; "Невский альманах" Е.В.Аладьина –
самое долговечное издание, печатавшееся в течение девяти лет, но так и не
приобретшее определенного литературного направления; один из лучших
театральных альманахов "Русская Талия" Ф.В. Булгарина, прославившийся
публикацией сцен из "Горя от ума"; "Сириус" М.А. Бестужева-Рюмина;
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
"Календарь муз" А.Е. Измайлова; "Астраханская флора" Н. Розенмейера;
"Альбом северных муз" А.И. Ивановского; "Драматический альбом для
любителей и любительниц театра" А.В. Иванова; "Памятник отечественных
муз" Б.М. Федорова; "Полевые цветы" И. Чернова и А. Сергеева; "Букет",
театральный альманах Е.В. Аладьина; "Карманная книжка для любителей
русской старины и словесности на 1829 год" В.Н. Олина; "Северная звезда"
М.А. Бестужева-Рюмина; "Царское село" Н.М. Коншина и Е.Ф. Розена;
"Гинекион" Д.П. Ознобишина; "Альциона" Е.Ф. Розена; "Комета Белы"
В.Н. Семенова; "Новоселье" А.Ф. Смирдина, куда вошли литературные
приношения лучших русских авторов, обеспечившие альманаху огромный
успех; пародийные альманахи анонимных издателей – "Чертополох" и
"Литературный репейник", осмеивавшие шаблонные содержание и форму
некоторых литературных изданий; "Мое новоселье" В.К. Крыловского,
явившееся уже на закате "альманачного периода" и строго оцененное
Н.В.Гоголем. В большинстве из них печатались произведения Пушкина и
литераторов его круга. Но среди петербургских альманахов были и особенно
близкие Пушкину и его друзьям. Это, прежде всего, "Северные цветы" и
"Подснежник", душой и вдохновителем которых явился А.А. Дельвиг.
Современники сразу отметили внутреннюю близость этих изданий и их
исключительную роль в литературном процессе. Так, "Московский
телеграф" писал: «Общее мнение признало "Северные цветы" лучшим по
содержанию русским альманахом. "Подснежник" идет к нему под пару, и
его появление порадовало нас потому, что оно показывает богатство нашей
поэзии» [3]. Хотя второй выпуск "Подснежника" был издан не Дельвигом, а
Аладьиным, которому Дельвиг передал "альманашные излишки", но и этот
том продолжал направленность альманахов пушкинского круга.
Что же определило богатство русской поэзии пушкинского времени и
повлияло на характер альманахов, наиболее близких Пушкину и его
друзьям? Какое начало было главенствующим в мировосприятии и
творчестве этих литераторов? Что объединило их?
В основе глубокого литературного единства, как и всякого подлинного
единства, лежит вера. В Писании сказано: "У множества же уверовавших
было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл
своим, но все у них было общее" (Деян. 4, 32). Эта мысль о всеединстве и
целостности, составляющих суть христианского мировосприятия, получила
развитие в новейших работах. В одной из них читаем: «<...> русское
любомудрие вплоть до XVIII века (отчасти и далее) неразрывно связано с
богомыслием, то есть молчаливым памятованием о Целом, Едином, к чему
необходимо должна стремиться мысль – да и вся земная жизнь – верующего
человека. И богомыслие это, конечно же, выражалось не столько на понятийно-рассудочном уровне, столь милом сердцу Запада, сколько на уровне
живого общения с Предвечным – в форме непрестанной Иисусовой
молитвы, житийных переживаний, церковной гимнографии или иконописи
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
("умозрение в красках"), и – уже в новейшее время – в наивысших духовных
всплесках классической литературы XIX века» [4].
Духовное единство – основное, что связывало литераторов пушкинского круга, хотя и были они людьми разными по характеру, темпераменту, интересам, таланту. Но об этом единстве, к сожалению, не пишут
исследователи литературы. А ведь еще Н.В. Гоголь интуитивно
почувствовал и точно выразил самую суть связей Пушкина и близких ему
авторов, он писал: "Что же касается до Пушкина, то он был для всех поэтов,
ему современных, точно сброшенный с неба поэтический огонь, от
которого, как свечки, зажглись другие самоцветные поэты. Вокруг него
вдруг образовалось их целое созвездие<...>" [5]. Недостаточно
процитировать слова Гоголя, это не просто красивая фраза: в них скрыт
глубокий православный смысл. Гоголь один из первых увидел небесный
характер пушкинского творчества, постиг духовную связь Пушкина с его
современниками, которые, как свечи, зажглись от созидательного огня
великого поэта.
П.А. Вяземский тоже отмечал "семейное, общее выражение" у всех поэтов пушкинского круга и сосредоточивал внимание на внутренней близости
лириков 20–30-х годов друг к другу, на их духовной связи с Пушкиным. И в
начале XX века С.Н. Браиловский, один из первых исследователей
литературы пушкинского времени, говорил о "литературном сыновстве"
поэтов по отношению к Пушкину [6]. Но позднее в центре внимания ученых
оказалась социальная общность Пушкина и писателей его круга. Так,
М.И.Гиллельсон, изучавший истоки, возникновение и функционирование
ближайших к Пушкину литературных содружеств, определял историколитературное содержание термина "пушкинский круг писателей", стремясь
"в должной мере оценить значение литературно-общественной деятельности
этого круга писателей". Исследователь заключил, что «понятие "писатели
пушкинского круга" представляет собой прежде всего социальную
дефиницию», и пояснил свою мысль: "Близость общественных взглядов
является той демаркационной линией, которая отделяет писателей
пушкинского круга от иных литературных группировок, направлений,
течений. Неприятие буржуазно-демократических идей и оппозиция
апологетам монархической власти – таковы общественные отталкивания
этой литературно-общественной группировки. Общность социальной
позиции позволяет нам установить историческую реальность, признать неоспоримым фактом существование пушкинского круга писателей"[7].
Социальность подхода к оценке деятельности литераторов пушкинского
круга проявилась и при рассмотрении их периодических изданий, в том
числе альманахов.
Именно "социальные симпатии",
по мнению
М.И.Гиллельсона, объединили участников "Северных цветов", а сам
альманах охарактеризован как повлиявший на процесс становления
общественного сознания литераторов пушкинского круга. Такой взгляд на
альманашные издания формировался постепенно и не был случаен. Долгое
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
время исследователи касались, как правило, широкой общественной,
литературной, эстетической борьбы, которая велась на страницах
альманахов. Создавалось впечатление, что альманахи, наряду с журналами,
газетами, рождались лишь с целью борьбы, а объединение вокруг них
творческих сил происходило на почве противостояния литературных групп.
Позитивное начало отходило куда-то в сторону. В действительности же
альманахи в значительной степени были выразителями внутренней
культуры русского общества. Говоря о духовном содержании пушкинской
эпохи, пройти мимо них просто невозможно. Духовность общества
реализуется в разных формах, альманашные издания – одна из этих форм. В
них проявились нравственные искания ведущих и второстепенных авторов,
а в конечном итоге – народа, нации.
При изучении альманахов особенно важно осмыслить содержание
издания: оно раскрывает глубинные переживания личности, позволяет
постичь духовные искания эпохи. Проникновение в конкретный художественный текст – серьезная исследовательская задача. В.С. Непомнящий
высказал точное замечание о том, что часто в науке суждения о
литературном произведении базируются по преимуществу на окружающих
текст обстоятельствах, а самый текст остается в стороне, служит лишь
поводом для абстрактных суждений о нем, и призвал исследователей
"заглянуть в текст"[8]. Действительно, текст – живое слово писателя,
выражение его души, познать которую можно только с опорой на
художественное слово. Е.А. Боратынский в последнем своем сборнике,
заглядывая в будущее и представляя себе читателя-потомка, мечтал: "Как
знать: душа его / Окажется с душой моей в сношенье..." Одновременно
"Телескоп" Н.И. Надеждина проводил ту же мысль, когда писал: "<...> душа
изящных созданий, – душа нежная, музыкальная, которая трепещет в звуках
и дышит в красках, – неуловима для разума. Понять ее может только другая
душа, ею проникнутая" [9]. Это сношение душ и происходит при
погружении в художественный текст. Потому постичь духовный уровень
эпохи можно только при бережном отношении к слову. Оно хранит в себе
живую связь с христианскими ценностями; это главное его наполнение.
В.А.Котельников верно отметил, что рожденное в душе автора
"литературное слово, преодолевая свою тварную ограниченность, стремится
к Слову-Логосу, несет на себе отблеск его света" [10]. В связи с такой
постановкой вопроса особое значение приобретают христианское
миросозерцание в русской классической литературе, формы его отражения в
поэзии и прозе. Пушкин и его окружение играют здесь исключительно
важную роль. Тем не менее, С.Л. Франк писал о пренебрежительном и
равнодушном отношении исследователей к духовному содержанию поэзии и
мыслей Пушкина и считал изучение его религиозного сознания задачей
"величайшей важности", отразившей русское национальное самосознание,
так как "гений поэта есть всегда самое яркое и показательное выражение
народной души в ее субстанциальной первооснове" [11].
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ситуация значительно изменилась в последнее время: о религиознонравственном наполнении пушкинского творчества сейчас немало пишут и
говорят, хотя целостной картины так и не сложилось, да вряд ли она и
возможна. При этом необходимо иметь в виду, что нельзя требовать от
поэзии прямого религиозного содержания. У нее своя эстетическая
сущность, в которой отражается душа поэта. Особенностями души и
определяются своеобразие творчества, сила таланта. В.С. Соловьев писал в
связи с этим о Пушкине, что у него "была просто живая, открытая, необыкновенно восприимчивая и отзывчивая ко всему душа – и больше
ничего". Основной особенностью пушкинской поэзии критик-философ
считал "ее свободу от всякой претензии". Он видел "в радужной поэзии
Пушкина <...> все цвета" и считал натяжкой стремление окрасить ее в один
цвет [12]. Задолго до В.С. Соловьева В.А. Жуковский поднял ту же самую
проблему и осветил ее глубоко и всесторонне. Размышляя о назначении
поэта, об отражении в творчестве его религиозных воззрений, он заключал:
"Что же, спросят, неужели поэт должен ограничиться одними гимнами Богу
и всякое другое поэтическое создание считать за грех против Божества и
человечества? Ответ простой: не произноси имени Бога, но знай Его, верь
Ему, иди к Нему, веди к Нему, – тогда, что бы ни встретилось на пути твоем
откровенному оку и что бы ни было это встреченное – высокое или мелкое,
прекрасное или безобразное, многозначащее или легкое, забавное или
мрачное, – все оно, прошед через твою душу, приобретает ее характер, не
изменив в то же время и собственного" [13]. И здесь на первом плане душа
поэта, ее чистое, Божественное наполнение.
Если религиозность Пушкина и ее соотношение с творчеством поэта, до
сих пор вызывающие раздумья и споры, все же освещены исследователями
литературы и философами, то о духовных исканиях пушкинского
литературного окружения, о духовном содержании эпохи 1820-30-х годов
известно значительно меньше. По свидетельству современника,
представленному на страницах "Телескопа", пушкинская эпоха не
отличалась "особенным пристрастием к сочинениям, коих цель и
достоинство состоит в душеспасительной назидательности" [14], и все же
слово истины стремилось пробить себе дорогу, что воспринималось как
важнейшее проявление литературной и философской мысли. "Телескоп"
убедительно писал об этом: "Слово жизни, возвещаемое религиею, должно
принимать все формы, дабы всюду прививаться свободно и
беспрепятственно; должно обнажаться со всех сторон, прелагаться на все
тоны, выражаться всеми языками, дабы сделаться для всех внятным и
вразумительным; должно быть, по апостольскому выражению, всем вся, да
вся приобрящет" [15]. Напряженные поиски истины принципиально
отличали пушкинскую эпоху от "рокового осьмнадцатого столетия",
философия которого названа в журнале Н.И. Надеждина "школою неверия",
"коей Ферней был средоточием". Противопоставляя друг другу философские
устремления XVIII и первой трети XIX века, "Телескоп" заключал: "<...> к
8
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чести нашего века должно сознаться, что бессмысленное и дерзкое кощунство, бывшее единственным оружием сей школы, тогда столь могущественной и ужасной, ныне совершенно притупилось. Глумление Вольтера,
тешившее некогда легкомысленную суетность и отозвавшееся было
во всех концах вселенной адским хохотом, теперь возбуждает одно
жалкое презрение" [16].
Еще раньше другой журнал пушкинского времени – "Московский
вестник" М.П. Погодина, – приветствуя второе издание "Жизни Святого
Апостола Павла", заявлял о необходимости в России новых религиозных
сочинений – полной русской церковной истории, труда об утверждении
христианской веры, описания религиозных праздников, переводов Святых
отцов – и с сожалением констатировал отставание русской богословской
литературы от "прочих наших бедных литератур" [17].Обращение светских
писателей, в частности Ф.Н. Глинки, к высоким религиозным предметам
"Московский вестник" считал делом чести художника и противопоставлял
его "красивому описанию безделиц", широко распространившемуся в
русской поэзии: "Несколько лет уже русская муза расхаживает по комнатам
и рассказывает о домашних мелочах, не поднимаясь от земли к небу,
истинному своему жилищу! Сами читатели так привыкли к модным
игрушкам, что стихотворец, который решается подняться несколько выше,
находится в опасности или показаться скучным, или даже быть непонятным.
А журналисты побоятся об нем и напомнить, потому что они сами, вместо
того, чтобы направлять мнение публики, не смеют отстать от нее, находят
для себя выгодным потакать ее поверхностным суждениям, льстить моде и
повторять только то, что услышат!" [18].
На этом фоне альманахи 1820-30-х годов явились выразителями
высоких истин, потому и помогают приоткрыть завесу над сокровенными
проблемами пушкинского времени. Конечно, они не были религиозными
изданиями. В их маленьких томиках представлена литературная жизнь
эпохи во всей многогранности и пестроте. Произведения религиознонравственной тематики, хотя и весьма многочисленные, разнообразные,
представляют лишь одну сферу творчества участников альманахов, но эта
сфера столь значима, что требует особого изучения. В.А. Котельников тонко
подметил две области литературы, два состояния художника – "область
игры" и "область абсолютно серьезного". Серьезное начало в литературе
"ориентировано на высшие абсолютные ценности и остается таковым,
соседствуя с игрой, с обыденно-необходимым".
Игра образов,
представлений, поэтических форм, слов, звуков, ритмов, этических
положений определяется творческой активностью человека и необходима
для проявления "свободы человека телесного и человека душевного по
преимуществу". Но есть еще и "человек духовный": "он поднимается над
телесно-душевной сферой, чтобы выяснить и осуществить свои
сверхприродные и сверхисторические возможности". "Духовного человека"
захватывает состояние встревоженности: он вопрошает бытие о безусловных
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
его основаниях, о последних смыслах, он вопрошает о конечных судьбах
человека за порогом видимого мира". Начинается великое таинство
богообщения: "На горних высотах духа уже нет места игре – там все
абсолютно серьезно" [19].
Петербургские альманахи пушкинского круга и представляют эти две
области литературы; в них очевиден шаг, который делают Пушкин и его
друзья от чувственного и умственного постижения жизни, от игры форм к
духовному познанию жизни, к Источнику негасимого света. Тем не менее,
напряженные духовные поиски русского общества, отраженные в
альманашных изданиях, не были по достоинству оценены ни только
современными исследователями, но и критикой 20–30-х годов XIX века.
Наиболее активен в оценках альманахов был "Московский телеграф"
Н.А.Полевого. Обращают на себя внимание заинтересованность критиков,
печатавшихся в этом журнале, строгость их оценок, насмешливый тон
суждений. Рецензии "Московского телеграфа" никогда не были спокойны,
бесстрастны. Прежде всего, сам Н.А. Полевой скуп на похвалы альманахам,
оценивает их в большинстве случаев критически, ревниво присматривается
к участникам изданий и не прощает выпадов, допущенных ими против
"Московского телеграфа" и его собственных сочинений. Для Полевого
альманахи – конкуренты в литературной жизни, а уж если они издаются
пушкинским кругом, – тем более.
Отношение Полевого и его журнала к альманахам претерпело определенную эволюцию. Если в 1825 году критик характеризовал альманахи
как "небольшие собрания хороших прозаических и стихотворных пьесок" и
призывал читателей "дорого ценить и небольшое изящное, пока дождемся
изящного большого" [20], то со временем он становится откровенным
врагом альманашных изданий. Язвительно оценивает "Московский
телеграф" в 1831 году историю "альманачного периода": "У "Полярной
звезды" было два сына умных, а третий дурачок; от него-то и расплодилось
племя альманачное до несть числа и до сего дня" (МТ. 1831, ч.38, №5. С.77).
Недовольный современными ему альманахами, журнал Полевого предлагает
ввести особую классификацию этих изданий по степени их слабости: "С
некоторого времени у нас появляется так много альманахов, и все они так
однообразны, или, лучше сказать, так бесцветны и бездушны, что невольно
приходишь в затруднение, когда надобно говорить о них. Вскоре, может
быть, даже придется библиографам подавать своим читателям перечневые
ведомости об альманахах, с отметками, по крайнему разумению: хорош,
плох, никуда не годен и проч. Это по крайней мере будет коротко и ясно; а
кто не порадуется, если начнут о вздоре говорить таким образом?" (МТ.
1831, ч.37, №4. С.537). Альманахи для "Московского телеграфа" – "вздор",
явления пустые, незначительные, легковесные, не заслуживающие
серьезного внимания критиков. Представляя "Невский альманах" на 1829
год, он замечает: «Нечего дивиться, что об альманахах журналисты спешат
сказать своим читателям тотчас при появлении их: это обыкновенная участь
10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
всего мимолетного, блестящего в глазах многих. Запоздавши поговорить об
альманахе, вы изумляете читателей своим извещением. Мы боимся, не
поздно ли даже и теперь говорить о появлении "Невского альманаха", вышедшего за несколько недель пред сим, прочитанного всеми, кто читает
альманахи (а не читающему их и дела до них нет)» (МТ.1829, ч.25, №2.
С.230).
Со временем суждения "Московского телеграфа" об альманахах
становятся все более жесткими. В 1830 году он пишет о современных
альманашных изданиях: "<...> пустяками, искорками дарований, кое-где
блещущими, гладкими, но безжизненными стихами, отрывками в десять,
двадцать строк из того, сего, прочего другого, без начала и конца и без чегонибудь еще более необходимого, а также сто раз пересказанным старьем
теперь не купить им ни внимания публики, ни одобрения критики.
Односторонние полеты куда-то, с кем-то и возгласы Ф.Н. Глинки; басни
А.Е.Измайлова; предлинно-кованные стихи г-на Катенина; ахающая
безнадежность г-д Туманских и проч. и проч., что находится во всех годах
всех альманахов, все это – балласт альманачных корабликов, не более!" (МТ.
1830, ч.31, №1. C.83). А в рецензии на "Альциону" Е.Ф. Розена, вышедшую в
1833 году, К.А. Полевой выносит русским альманахам окончательный
приговор: "Пора отступить альманахам в их знакомые границы. Это будет
знаком, что литераторы наши обратятся к чему-нибудь полезнейшему.
Случайный, хотя и блестящий успех первых альманахов заставил у нас
многих покинуть широкие пути литературные, для того чтобы идти по узкой
тропинке, ведущей прямо в болото посредственности, мелкоты и
ничтожности" (МТ.1833, ч.49, №1. С.151-152).
Сам прозаик, издатель "Московского телеграфа", тем не менее,
прекрасно осознает ведущую роль поэзии в современном литературном
движении. Для него "всякая поэзия есть не иное что, как попытка изъяснить
образами нравственные чувствования, идеи" (МТ.1831, ч.38, №6. С.169).
Полевой поместил в своем журнале статью "Историческое обозрение
английской поэзии" английского литератора Кампбеля. Здесь представлена
общая роль поэзии в жизни общества: "Влияние поэзии простирается на все
умственные произведения, и как добродетель, великодушие и способности
юношей вообще могут быть оценяемы вкусом их к изящным искусствам, так
собирательная душа какого-либо народа <...>, его наклонность к
усовершенствованию или постепенность его упадка могут быть верно
оценяемы его жертвами музам, характером и достоинством его поэтов.
Поэзия не только украшение, она – оживляющий дух литературы, вино
души, которое не только веселит, но и укрепляет. Как румянец на щеках
девы, увеличивая красоту ее, показывает свежесть и здоровье; как цветы,
рассыпаемые весною по роскошному полю, услаждая зрение, в то же время
доказывают производимость почвы, так поэзия показывает и
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
изящество, и силу души народа" (МТ. 1828, ч.19, №2. С.254-255).
Безусловен духовный аспект в определении поэзии, представленном в
"Московском телеграфе". Но это в теоретических суждениях, а в конкретных
оценках "Московский телеграф" не проявляет интереса к внутреннему миру
поэта, к движениям его души, не стремится постигнуть глубины ни
хвалимых, ни осуждаемых произведений. Это в полной мере относится к
суждениям журнала Полевого о "Северных цветах".
Первые выпуски альманаха оценивались "Московским телеграфом"
благосклонно и участливо: их романтическая направленность оказалась
близка журналу. Почти с восторгом принял он "Северные цветы" на 1825
год. Сравнивая новый альманах с уже признанной читателями и критиками
"Полярной звездой", журнал Полевого затруднялся, какому изданию отдать
предпочтение: «Нам кажется, что "Полярная звезда" и "Северные цветы"
имеют свои особенные достоинства и читатели могут покупать их без
дальних расспросов, ибо, по пространству России и по недостатку русских
книг, если бы появилось еще два таких же альманаха, все еще не будут они
лишние. Решительному же приговору – хуже! лучше! просим читателей не
верить: мы в этом отношении не можем сказать ничего решительного и
скажем вместо ответа: "Полярная звезда" (была, вероятно и будет) хороша и
"Северные цветы" – хороши – как решить преимущество?...» (МТ. 1825, ч.1,
№4. С.330). Сопоставляя же "Полярную звезду" и "Северные цветы" с
европейскими альманахами, "Московский телеграф" отмечал преимущества
русских изданий: "Порадуемся <...> счастливому жребию, который, как нам
кажется, выпал на русские литературные альманахи и поблагодарим
собирателей и издателей" (Там же). Но со временем журнал становится все
более строг и непримирим к "Северным цветам", как и к другим русским
альманахам. "Северные цветы" на 1828 год еще оцениваются им в целом
положительно. Основное внимание "Московский телеграф" традиционно
сосредоточивает на поэзии выпуска. "Первою пьесою по предмету, где
вдохновенная поэзия сливается с философическою идеею, и по выражению
поэтическому" названа "Последняя смерть" Боратынского. В этом же ряду
лучших произведений выпуска стоит "Ангел" Пушкина. "Граф Нулин",
отрывки из "Бориса Годунова", "Бального вечера" Боратынского, "Море" Вяземского определены как "прекраснейшие из новых цветов русской поэзии".
"Элегия" Пушкина, "Элегия" Батюшкова, "Вечерний звон" Козлова,
стихотворения Дельвига, Илличевского, Подолинского отнесены к
произведениям, которые должны "заслужить благодарное внимание
публики". Но у многих поэтов в "Северных цветах" журнал Полевого
находит однообразие, которое проявляется "всегда в одних образах и
звуках" и которое "может не то что наскучить, а по крайней мере освободить
читателей от живых впечатлений". Он критикует "переводы Горация по
французской рамке г-на Вердеревского; летанье куда-то, потребность чегото и набор существительных имен и изысканных странных слов в русских
рассказах Ф.Н. Глинки; отречение от славы, жалобы на уединение, на
12
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
безвестность, сравнение с лампадами, с свечами, etc. etc. г-на Плетнева;
однозвучные подражания библейским песнопениям г-на Ободовского,
подражания, в коих не видно следа сильных, пламенных подлинников;
прозаические напоминания о немецких профессорах, восклицания о вине,
табаке, пунше, студенческих беседах, старание выискать новый оборот для
старой мысли г-на Языкова; грусть, тоску, отчаянную безнадежность в
элегиях г-на Туманского" (МТ.1828, ч.19, №1. С.125-127). Упреки в
однообразии, сделанные известным поэтам пушкинского круга, никак не
согласуются с суждениями о специфике лирической поэзии, представленными на страницах "Московского телеграфа" в развернутой
рецензии "Стихотворения Александра Пушкина. Третья часть". Лирическая
поэзия провозглашена здесь "уделом немногих сильных и мгновенно
воспламеняемых душ", но утверждается необходимость "всегда одинакового
одушевления" в поэте: у него должны быть "свое вдохновение, свой образ
воззрения, свой восторг". Лишь постоянство одушевления делает поэта
истинным художником, а поэзию – представительницей "отзывов души"
(МТ.1832, ч.43, №4. С.569-570).
Оценки "Московского телеграфа" становятся еще острее, когда критик
обращается к последним выпускам альманаха. Так, "Северные цветы" на
1831 год вызывают у него резкое неприятие. Журнал выступает, прежде
всего, против обозрения русской литературы Сомова, которое открывало
выпуск.
Сомов
язвительно
назван
"защитником
литературных
знаменитостей по преданию", предложившим читателям "несколько пошлых
мыслей и тупых шуток", а в целом альманах на 1831 год объявлен
"комедией": "<...> в стихах – один Пушкин; в прозе только удачные попытки
новых писателей; вообще же старое ветхо, хорошего мало; новое большая
редкость; под голоса знаменитых подыгрывает несколько подражателей.
Решительного, сильного дарования нет ни одного: от кого можно бы
ожидать, тот или не осмеливается, или ленится" (МТ.1831, ч.37, №2. С.248249).
В суждениях "Московского телеграфа" о русских альманахах, в
частности о "Северных цветах", проявились поверхностность и предвзятость
оценок романтической критики 20–30-х годов. Она оказалась глухой к
духовным исканиям Пушкина и его окружения. Ревнивое, неприязненное
отношение журнала к своим литературным конкурентам определило тон его
суждений об альманахах. Понять отношение Полевого и его журнала к этим
изданиям помогают высказывания В.Г. Белинского о деятельности критика.
В статье "Николай Алексеевич Полевой" Белинский определил важнейшую
причину, лежащую в основе резких суждений Полевого, а следовательно и
его журнала, о современной им поэзии: "Первая мысль, которую тотчас же
начал он развивать с энергиею и талантом, которая постоянно одушевляла
его, была мысль о необходимости следовать за успехами времени,
улучшаться, идти вперед, избегать неподвижности и застоя, как главной
причины гибели просвещения, образования, литературы" [21]. Белинский не
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
считал суждения Полевого безукоризненными и всегда правильными и
объяснял причины его заблуждений в критике: "<...> мы не скажем не
только того, чтобы Полевой никогда не ошибался, но и того, чтобы он
всегда был беспристрастен в отношении к своим противникам, всегда умел
отдавать им должную справедливость. Нет, он был человек, и притом
постоянно раздражаемый самыми возмутительными в отношении к нему
несправедливостями, ошибался и бывал не прав; но в истории человеческих
дел вопрос не в том, кто был безупречен и непогрешителен, а в том, кто
более других, относительно, по возможности, был справедлив или у кого
сумма доброго стремления и добрых дел если не перевешивает недостатков
и слабостей, то искупляет их..." [22].
При всем обилии оценок альманахов литературная критика пушкинского времени не была в состоянии проникнуть в глубины поэтических
текстов, опубликованных здесь, и ограничивалась, как правило, или общими
суждениями об изданиях, или простым перечнем произведений,
помещенных в альманахах. Критика значительно отставала от поэзии
пушкинского времени и не могла оценить духовные поиски, которые
отразились в поэтических публикациях. Но и те короткие замечания о
нравственных проблемах современной литературы, которые рассеяны в
журналах 20–30-х годов, убеждают нас, что критика осознавала
исключительную роль литературы в нравственных исканиях общества.
"С Е В Е Р Н Ы Е
Ц В Е Т Ы"
"Северные цветы" – особое явление "альманачного периода". Они
единодушно признаны и литераторами пушкинской поры, и современными
исследователями самым долговечным, наиболее поэтичным, авторитетным,
содержательным альманахом. Пушкин и его ближайшие друзья выступили
здесь в роли основателей и руководителей, в результате это издание весьма
полно отразило их творческую жизнь и духовные искания. "Северные
цветы", выходившие восемь лет подряд, охватили почти весь "альманачный
период". Начавшись вслед за двумя выпусками "Полярной звезды", они
составлялись Дельвигом семь раз, а последний том вышел уже после смерти
издателя, в 1831 году, и был подготовлен Пушкиным в память о друге.
Альманах, объединивший лучшие литературные силы пушкинского
времени, не мог не привлечь внимания ученых. Помимо названной уже
работы М.И. Гиллельсона, значительным вкладом в его изучение стали
исследования В.Э. Вацуро и Л.Г. Фризмана. Книга В.Э. Вацуро "Северные
цветы". История альманаха Дельвига – Пушкина" – наиболее обстоятельный
труд о знаменитом альманахе. Здесь впервые воссозданы все этапы
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рождения и жизни "Северных цветов". Автор собрал разрозненные факты
издания альманаха, привлек переписку современников, мемуары,
официальные документы. Он стремился "заглянуть за кулисы альманаха,
чтобы рассмотреть его как результат неких процессов в русском обществе и
литературе 1824 – 1832 годов"[1]. В книге представлены вопросы не только
истории литературы, но и эстетики, социологии, быта пушкинской поры,
учтено разнообразие ее культурной жизни. Л.Г. Фризман в 1980 году
подготовил переиздание последнего, пушкинского выпуска "Северных
цветов", сопроводил его комментарием и статьей "А.С. Пушкин и "Северные
цветы". Оба труда посвящены, прежде всего, весьма непростой истории
альманаха. Но не менее важно осмыслить содержание издания, представить
сокровенные мысли авторов, постичь духовные искания эпохи,
отразившиеся на страницах "Северных цветов". Пушкин в стихотворении
"Поэт" определил два момента жизни всякого художника – повседневность и
время творчества; они нераздельны и только вместе составляют жизнь
поэта: с одной стороны – быт, заботы, житейские дела, общение с
окружающими, огорчения и радости; с другой – свободный полет духа в
счастливые минуты творчества. И изучать надо не только первое, но и
второе.
Уже в названии альманаха видится духовный смысл. К сожалению, оно
не привлекало внимания исследователей и воспринималось лишь как
красивое словосочетание. Но думается, что название любого альманаха
является моментом в значительной степени исходным, отправным. Имя
издания, как и имя человека, значит много, его не следует считать моментом
случайным и частным. Д.С. Лихачев верно подметил: "Ни в одном
произведении подлинного искусства нет ничего, что бы, так или иначе не
обладая иконологическим смыслом, было бы одновременно случайным, не
связанным со своим временем" [2]. "Северные цветы" с полным правом
можно считать таким созданием искусства. Название их имеет свою
философию, постигнуть которую помогают тексты альманаха.
Не известно, кто из создателей "Северных цветов" первый предложил
в качестве названия это словосочетание. Возможно, то был издатель
И.В.Сленин, от коммерческих услуг которого отказались Рылеев и Бестужев
при выпуске "Полярной звезды" и который обратился к Дельвигу с
предложением подготовить новый альманах, а Дельвиг, приняв идею
издания, принял и название, и уже 28 января 1824 года Бестужев писал
Вяземскому, что "Дельвиг и Сленин грозятся Северными цветами".
Наверное, не так и важно, от кого шло это название. Главное, оно отразило
особенности культурной жизни эпохи. А эпоха была поэтической.
Существует органическая связь поэзии с миром садов и цветов, и
литераторы пушкинского круга осознавали ее.
В первых двух выпусках полное название альманаха подчеркивало
цветочную образность, оно звучало так: "Северные цветы, собранные
бароном Дельвигом", а в последующих выпусках значилось: "Северные
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
цветы, изданные бароном Дельвигом". На виньетках, украшавших издание,
были изображены гирлянды цветов. Сам издатель акцентировал внимание на
цветочной символике. Готовя третий выпуск альманаха, Дельвиг сообщал
Вяземскому летом 1826 года: "Я уже засеял Цветы и понемногу они
подрастают" [3]. Пушкин отправил Дельвигу 4 ноября 1830 года свою
"вассальскую подать", "именуемую цветочную, по той причине, что
платится она в ноябре, в самую пору цветов" [4]. Это были стихотворения
"Поэту", "Ответ анониму", "На холмах Грузии лежит ночная мгла...",
"Монастырь на Казбеке", "Обвал". Вяземский сообщал Пушкину о своих
планах сотрудничества в "Северных цветах" на 1826 год: "Для Цветов дам
ему (Дельвигу – Т.Б.) своей ромашки" [5]. Этой "ромашкой" стали
стихотворения "Нарвский водопад", "О.С. Пушкиной", "Альбом", "К мнимой
красавице", "Семь пятниц на неделе", "Характеристика". Д.В. Дашков, поместивший в альманахе переводные эпиграммы под названием "Цветы,
выбранные из греческой анфологии", в письме к Дельвигу назвал "Северные
цветы" "цветником". И даже Ф.В. Булгарин, анонсируя 3 марта 1824 года в
"Литературных листках" новое издание, обыграл его название, развил
цветочную образность: "Хотя наш Север не весьма славится цветами, однако
ж при старании можно кое-что вылелеять",– и высказал пожелание: "Желаем
и надеемся успеха, тем более, что семена весьма рано посеяны" [6]. А через
несколько лет Н.В. Гоголь, вспоминая "Северные цветы", назовет их
"благоуханным" альманахом, в котором "цвели имена Жуковского, князя
Вяземского, Баратынского, Языкова, Плетнева, Туманского, Козлова" [7].
Что же стоит за этой игрой слов и образов? В альманахе было немало
поэтических произведений о цветах: "Мотылек и цветы" В.А. Жуковского,
"Лилия и роза" С.П. Шевырева,
"Три розы"
Д.В. Веневитинова,
"Нетленный цветок" П.А. Вяземского, "Волшебный сад" А.Н. Глебова,
"Фиалка" Д.П. Ознобишина, "Садовник" П.А. Плетнева, "Тайна розы" Е.Ф.
Розена, "Увядающая роза" М.Д. Деларю и др. Как видно, особенно часто в
"Северных цветах" встречается романтический образ розы: роза украшает
девственное чело возлюбленной, запах роз наполняет ночную мглу над
кладбищем... Этот удивительный цветок символизировал и великолепие рая,
и человеческие грехи. Здесь же метафорические образы фиалки, мака, хмеля,
мирта – традиционные в романтической поэзии, жившие в сознании
пушкинских современников. И все же не они дают ключ к названию
альманаха.
Первым прикоснулся к проблеме альманашных названий М.А. Максимович: в "Обозрении русской словесности 1830 года", опубликованном в
"Деннице" на 1831 год, он обратил внимание на различие названий
петербургских и московских альманахов и связал первые с миром
цветочным, вторые – с миром надземным. Но Максимович стремился
уловить связь между земным и небесным. В 1-ом номере "Литературной
газеты" за 1830 год была опубликована его работа "О цветке" – глава из
"Размышлений о природе", где выражена мысль о наличии этой связи.
16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Максимович увидел в цветах отражение Божественного света и назвал их
"первым разговором земли с небом". Сопоставляя землю и небо, цветы и
звезды, он писал, что земля украшена цветами, "как небо звездами" [8]. А в
исследовании "О жизни растений", опубликованном в "Северных цветах" на
1832 год, Максимович представил природу в образе прекрасной царевны,
зачарованной на вековой сон, и назвал цветы "живым изображением
красоты", а потому "близкой родней поэзии", одушевленной ею; человек же
был определен как "мыслящий цветок природы" [9]. Очевидно, что Максимович чувствовал духовное содержание мира цветов.
Такой подход был в русле православной традиции. В религиозном
сознании нет окончательного разрыва между земным и небесным, потому
цветы соотносятся с явлениями духовного ряда, их образы служили Святым
отцам и учителям Церкви для выражения сокровенных мыслей. Иоанн
Златоуст призывал внимательнее и чаще рассматривать святые истины веры
и пояснял: "Как свет солнечный тем более являет свое благотворное
действие в растениях, чем они более обращены и открыты к нему, так и
учение божественное тем более просвещает и животворит верующих, чем
открытее к нему умы и сердца их" [10]. Образы цветов вставали в сознании
Василия Великого, когда он размышлял о несовершенстве земного счастья и
заключал: "Земное счастие без некоторых неудовольствий быть не может
так же, как нарисованные цветы без теней или роза без шипов" [11]. С
цветами сравнивал Василий Великий и будущие радости, ожидающие
человека; он учил: "Упованием на будущее облегчай для себя настоящее.
Как больные глазами, отвращая взоры от предметов, слишком блестящих,
успокоивают их, останавливая на цветах и зелени, так и душе надобно не
смотреть непрерывно на скорбное и не заниматься настоящими горестями,
но возводить взор свой к созерцанию будущих благ" [12]. Духовный смысл
вкладывал в образ цветка и Ефрем Сирин, когда советовал христианину:
"Как мудрая пчела собирает с цветов мед, так и ты чрез чтение приобретай
врачевство для души твоей" [13]. Образ розы сливался с добродетелями в
сознании святого Нила Синайского, призывавшего: "Терпи скорби, потому
что в них, как розы в тернах, растут и воспитываются добродетели" [14].
Святой Тихон Задонский сравнивал человеческую жизнь с цветком,
"который почти тотчас засыхает, как скоро он распустится" [15]. В
восприятии митрополита Московского Филарета образы цветов соединились
с жизненными упованиями, и он писал: "Много цветов на дереве, да много
ли дадут плодов; так и мир – много нам обещает, да мало дает" [16]. Святой
праведный Иоанн Кроншадтский называл цветы "остатками рая на земле" и
видел в них отражение неба.
Итак, высокие духовные истины постоянно соотносятся в православном
сознании с образами цветов. Поэзия пушкинского времени восприняла этот
подход, потому упоминания о цветах несут во многих ее произведениях
религиозно-нравственный смысл. В поэзии Пушкина цветы предстают как
символ душевных переживаний ("Цветок"), символ скоротечности бытия
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
("Роза"), олицетворение жизненной мудрости ("Цветы последние милей...").
В пушкинских цветах нет конкретного, индивидуального содержания. На
этот факт обратил внимание С.В. Шервинский. По мысли исследователя,
Пушкина – "гуманиста, филолога, историка – занимали человек и его
судьбы" [17] и мало трогала внешняя красота цветка. Литераторы
пушкинского круга тоже видели в цветах, прежде всего, духовное начало и
ассоциировали их с нравственными ценностями. Ф.Н. Глинка предполагал
назвать свои сочинения, составившие "Опыты аллегорий или
иносказательных описаний в стихах и в прозе", где нравственая природа
определена как основная, заключающая в себе "великую тайну нашего
счастия", не-здешними цветами и был убежден, что "высокие истины и
красоты отвлеченной Поэзии цветут, конечно, не на здешних долинах суеты
и горестей". Героями его сочинений стали Надежда, Совесть, Истина,
Душа...– они обрели "телесность и сделались более ощутительными" [18].
Да и в самих "Северных цветах" выражена первородная связь земного и
небесного. В выпуске на 1825 год было опубликовано стихотворение
Жуковского "Мотылек и цветы", где сопоставляются два мира. Цветы –
"минутное изображение / Земной, минутной красоты"; прикованные к земле,
они очаровывают глаза, но не сердце. Мотылек – посланец высоты,
"исполненный воспоминанием / Небесной, чистой красоты", ему "свободные
/ И крылья и душа даны", он – "бессмертья вестник". Несмотря на различие
двух миров, есть начала, связующие их: воспоминание и сердечная дума –
вот "два избранные,/ Два неподменные цветка"; скромные, они своей
прелестью пленяют мотылька. Воспоминание и сердечная дума –
важнейшие этические категории Жуковского, и поэт раскрывает их смысл.
Воспоминание определяется любимым эпитетом Жуковского – "милое", оно
– "О том, чего уж в мире нет". А сердечная дума связана с будущим, она –
"упование / На лучший, неизменный свет". Для Жуковского существует
лишь прекрасное прошлое и надежда на такое же прекрасное будущее, лишь
они дают силы для жизни в настоящем:
Блажен, кто вас среди губящего
Волненья жизни сохранил
И с вами низость настоящего
И пренебрег и позабыл! [19]
Воспоминание было особенно дорого Жуковскому: оно живет и на земле, и
на небе, и в этом заключается его глубокий философско-этический смысл,
поясняя который поэт утверждал: "Можно некоторым образом сказать, что
существует только то, чего уж нет! Будущее может не быть; настоящее
может и должно перемениться; одно прошедшее не подвержено
непременяемости: воспоминание бережет его, и если это воспоминание
чистое, то оно есть ангел-хранитель нашего счастия; оно утешает наши
горести; оно озаряет пред нами неизвестность будущего" [20].
18
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В стихотворении Жуковского мысль о воспоминании как сокровенном
цветке выражена развернуто и полно, но это не единственная публикация в
"Северных цветах", связавшая образ цветка с мотивом воспоминания. В
стихотворениях П.А. Плетнева "Альбом", "А.Н. С-вой", напечатанных в том
же выпуске, что и произведение Жуковского, представлены образы
увядающих, осенних цветов, которые тоже соотносятся с воспоминаниями.
В "Альбоме" "священные листы памятной книги, соединяющие
"разрозненных друзей" и воскрешающие "И блага лучшие и лучшие мечты",
сравниваются с последними цветами поздней осени, которые "Задумчивой
душе весну напоминают" (С.291). В стихотворении "А.Н. С-вой" уходящие с
годами "Покой души, забавы, ожиданья, / Счастливые привычки юных лет"
уподобляются "позднему цвету", который уносится "хладным ветром",
"Когда пора настанет увяданья", а в душе заботливо хранится лишь память о
друге, "Как тайный дар любви первоначальной" (С.301). Эти образы осенних
цветов помогают осмыслить название альманаха.
Нравственные ценности явились благоуханными цветами, которые
приносили участники издания. Это были здешние, северные цветы, хотя
часто Пушкин и его друзья называли альманах просто "Цветами", в чем
сказалась известная графичность их стиля. Определение в названии
исключало античную и восточную традиции в толковании цветочной
образности, ведь северные цветы – это не изысканные и роскошные
растения, а создания скромные, неброские. Определение ориентировало
читателей на специфику русской духовности, глубокой и искренней. В
стихотворении Вяземского "Два Ангела", опубликованном в московском
альманахе "Сиротка", скромные цветы, незабудки, предстали символом
душевной щедрости.
Характер "Северных цветов" подчеркивался временем их выхода в свет.
Традиционно томики альманаха появлялись во второй половине декабря как
итог годового литературного развития, становились подарком на Рождество
и Новый год. Духовное содержание этого зимнего подарка очевидно, ведь
другой альманах литераторов пушкинского круга назывался "Подснежник";
он явился конкретным, одним цветком, своеобразным продолжением
"Северных цветов" и был задуман как приношение к пасхальным дням.
Необходимо вспомнить пушкинские слова из письма Дельвигу от 4 ноября
1830 года, уже процитированные в этой работе. На первый вгляд, они
звучат странно: поэт называет ноябрь порой цветов. Конечно, поэтическую
дань для "Северных цветов" надо было собирать заранее, еще осенью. Но,
думается, фраза Пушкина имеет не только буквальный смысл. В ней видится
большее. Недаром Гоголь писал о "бездне пространства", которая скрыта в
пушкинском слове. Так и в данном случае. Поздняя осень была для
Пушкина и его друзей порой творческого цветения, временем духовного
откровения и мудрого осмысления бытия, потому и соединились в их
сознании цветочная образность и осенний мотив, наполненные духовным
содержанием.
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Однако не следует идеализировать картину. Очевидно, что определение
в названии альманаха подчеркивало и петербургский его характер.
Специфика столичной культуры давала себя знать, и это была та "область
игры", о которой уже упоминалось в данной работе. "Область игры" лежала
на поверхности, была прежде всего открыта для читательского восприятия,
в отличие от скрытого духовного смысла. Потому многие современники
воспринимали "Северные цветы" как наиболее характерный для Петербурга
альманах. Была даже предпринята попытка выпустить аналогичное издание,
отражающее особенности южной жизни. Переселившийся в Одессу питомец
Московского университета, М.П. Розберг, задумав в 1830 году подобный
альманах, обратился за помощью к М.П. Погодину и пояснил свои планы:
"Одесса имеет много притязаний на столичные замашки, в подражание
Петербургу и Москве, затевает издать к святой неделе литературный
альманах под названием Евксинских, или Южных Цветов. <...> Основание
здешнего альманаха составят статьи, имеющие посредственное или
непосредственное отношение к здешнему краю" [21]. Но эта привязка к
месту не главное, ведь южный альманах задумывался как пасхальный, а
издатель его надеялся на помощь не только Погодина, но и Максимовича –
людей, серьезно влиявших на духовность русского общества. Еще раз
подтверждается мысль о том, что религиозно-нравственные проблемы жили
в сознании людей пушкинского времени, волновали умы и неизменно
вставали со страниц альманашных изданий, и "Cеверные цветы" – тому
свидетельство.
Рассмотрев символику названия альманаха, обратимся к его содержанию. Из большого разнообразия мотивов, представленных в "Северных цветах", два являются наиболее значительными, к тому же
внутренне взаимосвязанными; они исходные здесь: это мотив небесной
вести и мотив, который можно определить словами Ф.Н. Глинки,
вынесенными в название его стихотворения, опубликованного в "Северных
цветах", – "Тоска о Нем". Первый мотив знаменует тот призыв, который
идет от Бога к человеку, с неба на землю. Второй – ответ на этот призыв,
взгляд, устремленный ввысь. Мотив небесной вести наиболее полно
представлен в первом выпуске альманаха, он сконцентрирован здесь и все
себе подчиняет. Мотив тоски о Боге растворяется во всем издании,
реализуется во многих поэтических голосах. Эти два начала составляют
великий процесс богообщения – мощного и сокровенного, счастливого и
трагического.
Мотив небесной вести
Центральный мотив первого выпуска "Северных цветов" складывался
постепенно. Исходным моментом его формирования стала статья
П.А.Плетнева "Письмо к графине С.И.С. о русских поэтах", открывшая
альманах. Плетнев неслучайно был выбран Дельвигом как автор первой
20
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
публикации. Их дружба завязалась еще в 1817 году; Дельвиг явился первым
литератором пушкинского круга, с которым близко сошелся Плетнев.
Современная исследовательница отмечает исключительную роль Дельвига в
творческом развитии Плетнева, называет ее "удивительной": под влиянием
Дельвига "завершилось формирование Плетнева-литератора и человека"
[22]. Глубокие связи были у Плетнева и с Пушкиным, причем не только
деловые, но прежде всего духовные. По признанию "умного и честного"
Плетнева (П.Б. Струве), Пушкин превыше всего ценил в нем
"благоволение". В письме Я.К. Гроту от 24 февраля 1842 года Плетнев
вспоминал о предсмертных днях Пушкина: «Любимый со мною разговор
его, за несколько недель до его смерти, все обращен был на слова: "Слава в
вышних Богу, и на земле мир, и в человецех благоволение". По его мнению,
я много хранил в душе моей благоволения к людям», – и далее: «Написать
записки о моей жизни мне завещал Пушкин у Обухова моста во время
прогулки за несколько дней до своей смерти. У него тогда было какое-то
высоко-религиозное настроение. Он говорил со мною о судьбах Промысла,
выше всего ставил в человеке качество благоволения ко всем, видел это
качество во мне, завидовал моей жизни» [23]. Дружеские отношения
сложились у Плетнева и с Ф.Н. Глинкой. Плетнев вошел в Вольное
общество любителей российской словесности как раз в тот год, когда
председателем его стал Глинка, – в 1819 году. Активное участие в этой
организации сблизило их. Плетнев писал Я.К. Гроту, что они с Глинкой
заведывали нравственно-литературной частью журнала "Соревнователь
просвещения и благотворения", издававшегося обществом. Но главное, "по
характеру, душевному складу и настроению, литературным вкусам и
взглядам они вполне подходили друг другу" [24]. Их дружеские отношения
были неизменны. Духовный уровень этих отношений характеризует письмо,
посланное в декабре 1840 года женой Глинки, Авдотьей Павловной,
Плетневу вместе с книгой "Житие Пресвятой Богородицы", автором которой
она являлась: "Муж мой, издавна уважающий и сердечно любящий Вас,
уверил меня, что Вы всегда держались веры отцов в ее простых и вместе
высоких формах. Поэтому я и осмеливаюсь занять чтением жизни
Пресвятой Богородицы Вас, окруженного ласками и обаянием светского
общества, где мало говорится о святом и святыне" [25]. Плетнев же ценил
поэтический талант Глинки, отмечал его "оригинальное дарование, его
нравственно-идеальное настроение" [26], хотя и не относил друга к
первоклассным поэтам.
Выработка критической манеры Плетнева началась еще в стенах
Главного педагогического института в Петербурге, где он преподавал
русскую литературу, окончив это учебное заведение в 1814 году.
Преподавательская деятельность Плетнева была продолжена в Петербургском университете, в 1832 году он получил здесь кафедру русской
словесности, а в 1841 году стал ректором. В лекционных курсах, читаемых
Плетневым, формировался его исторический взгляд на литературу:
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
творчество писателя соотносилось с духом эпохи. Плетнев учил студентов
анализировать художественные произведения, проводил мастерские
"эстетические разборы". На выработку критической манеры Плетнева
повлияло его поэтическое творчество, начавшееся в 1818 году. Любимым
жанром Плетнева были дружеские послания, которые он посвящал многим
современникам: Н.И. Гнедичу, А.С. Пушкину, В.А.Жуковскому,
А.А.Дельвигу,
П.А. Вяземскому, Ф.Н. Глинке, Е.А. Боратынскому,
И.И.Козлову... Тема поэтического творчества была в них основной. Плетнев
умел уловить художественную манеру адресата и воссоздать ее в послании.
Так, в послании к Дельвигу присутствуют высокие античные образы; для
него характерны объективность, спокойный тон, бесстрастность
повествования. И в статье, опубликованной в "Северных цветах", Плетнев
стремится донести до читателей поэтическую манеру каждого автора, о
котором он пишет. Его статья мало напоминает традиционную критику; это
скорее явление эпистолярного жанра, очень похожее на дружеское послание.
Обращаясь к графине С.И. Соллогуб, матери писателя В.А. Соллогуба,
поклоннице французской литературы, Плетнев раскрывает свое понимание
русской поэзии, прошлой и современной. Показательно, что первая
публикация в новом издании посвящена поэзии и пишет ее не критикпрофессионал, а поэт. Это было время безусловного господства поэзии, она
волновала умы и сердца. Время активного вхождения прозы в литературу
было впереди. Потому в роли литературных критиков выступали, прежде
всего, поэты, на что не без некоторой грусти указал Плетнев в своей статье:
"Кто же следует за нашей поэзией? Кто беспристрастно говорит о ней?
Малое число лучших литераторов, которые, к сожалению своему,
принуждены быть в одно время и подсудимыми и судиями"(СЦ-1825. С.1011). Примерно в это же время Пушкин сокрушался об отсутствии в России
теоретически обоснованной, глубокой критики. Однако критика, созданная
поэтами, имела и немалые достоинства: выйдя из недр поэзии, она несла в
себе ее черты, отличалась проникновенностью, эмоциональностью,
образностью. Именно такими были критические статьи Плетнева.
"Письмо к графине С.И.С. о русских поэтах" осуждали многие
современники автора – и друзья, и противники. Известны отрицательные
отзывы о ней Пушкина, Боратынского, Бестужева, Булгарина, Греча...
Нападки и упреки задевали миролюбивого Плетнева, особенно волновала
его пушкинская оценка. 7 февраля 1825 года он обращался к Пушкину в
Михайловское, благодарил за замечания по поводу статьи и по целым 13-ти
пунктам защищался и объяснялся, а под конец заключал:"<...> я это писал
письмо к такой женщине, которая от доброй души говорила, будто ей нечем
заменить Ламартина по-русски. Тебе смешно, а мне было до слез больно.
Таким образом я с досады все видел у нас в лучшем виде, нежели оно в
самом деле" [27]. Это " до слез больно" очень показательно: искренность
чувства была характерна для критика-поэта. 15 марта 1825 года Пушкин
вновь напомнил Плетневу о своем недовольстве статьей и обобщил свои
22
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
претензии: "Брат Плетнев! не пиши добрых критик! Будь зубаст и бойся
приторности!" [28]. Действительно, статье Плетнева недоставало
полемического задора, остроты критических суждений, философских
подходов, теоретических обобщений. Это была добрая критика.
Современная
исследовательница
творчества
Плетнева
отмечает
карамзинскую традицию в его критике: "Как и Карамзин-критик, Плетнев
был склонен "более хвалить достойное хвалы, нежели осуждать, что
осуждать можно" [29]. К тому же оценки, даваемые Плетневым русским
поэтам, оказались несколько неопределенными и общими. Но, несмотря на
все недостатки, статья имела свое неповторимое лицо, выражала идеальное
представление о поэзии: она – "наслаждение", "желание счастья", главное в
ней – "сила души", здесь выражены "благородные, лучшие" желания
человека, совершенная свобода "от ничтожных потребностей бедной жизни
нашей" и "земных страстей" (СЦ-1825. С.5). Русская поэзия – особая: "русские стихи писались только от избытка чувств, в домашней тишине,
которую так любит вдохновение, читались только в тесном кругу друзей, от
которых не похвалы ждут, а участия и суда" (С.10). Эта искренность –
характерная черта русской поэзии, а еще ей присущи "чувства глубокие и
верные, краски яркие и чистые, мысли новые и сильные, язык благозвучный,
выразительный и способный ко всем звукопадениям"(С.12).
Идеально-романтическое начало, заданное статьей Плетнева,
определило направление всего первого выпуска "Северных цветов"; оно
присутствует и в поэзии, и в прозе альманаха. С ним связан мотив небесной
вести, представленный здесь.
Стихотворная часть "Северных цветов" на 1825 год открывалась
"Песнью о вещем Олеге" Пушкина, которая несла особую смысловую и
эмоциональную нагрузку, указывала на ведущий характер поэзии Пушкина
в русской литературе. Плетнев во вступительной статье отметил власть
"совершеннейшей поэзии" Пушкина над душами людей: "Он несколькими
стихами соберет к душе вашей все, что жизнь дает прекрасного, очарует вас
и вмиг отнимет все ужасным разуверением, что это быстро исчезает" (С.44).
Такой внутренний настрой характерен не только для "Песни о вещем Олеге",
но и для "Демона", "Прозерпины", опубликованных здесь же. Оценивая факт
публикации "Песни" в альманахе Дельвига, В.Э. Вацуро акцентировал
внимание на полемике Пушкина с Рылеевым по поводу изображения
исторических характеров, определил «разницу эстетических принципов
Пушкина и "гражданского романтизма" декабристов»: если Пушкина
занимало "первобытное простодушие средневекового воина с его детской
верой в слова прорицателя и трогательной привязанностью к животному –
товарищу многолетних походов", то "Рылеев искал в Олеге иного: символа
древней национальной славы" [30]. Но не только полемика о национальном
историческом характере имела здесь место. Своеобразие пушкинской
баллады обусловливалось прозвучавшим в ней мотивом небесной вести. В
связи с этим не следует вести речь лишь об одном герое произведения: их
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
здесь явно двое, и представляют они два мира. С одной стороны –
захваченный жизнью, битвами и победами князь Олег, для которого,
кажется, не существует преград. С другой – старец кудесник, отшельник, ,
мудрец и пророк. Спокойно и величественно звучат его слова:
Волхвы не боятся могучих владык,
А княжеский дар им не нужен:
Правдив и свободен их вещий язык
И с волей небесною дружен.
(С.253-254)
Кудесник – выразитель небесной вести, посредник между небом и землей; в
этом скрыта его сила, и она оказывается больше грозной мощи киевского
князя, потому и торжествует в своей истине. Любопытно, что по отношению
к обоим героям Пушкин употребляет один и тот же эпитет – "вещий": князь
Олег за успешные походы прозван вещим, вещим назван и язык пророковволхвов. Одно и то же слово, но обозначаемые им понятия разные: чуду
подобны боевые завоевания князя, а волхвы несут высокую истину.
Кудесник еще и "вдохновенный"; это определение тоже поднимает образ,
отрывает его от земли. Причем Пушкин очень скуп на слова и сдержан в
описании старца: читатель видит его идущим из темного леса, говорящим с
князем – и только. Прозвучали пророческие слова, и образ кудесника уходит
из поля зрения, но ощущается где-то за строчками баллады, так как живет
пророческое слово. Рассказ же о князе Олеге куда более развернутый, и не
только потому, что речь идет о заглавном герое, просто земное всегда
многословно, а для выражения духовного явления не требуется много слов.
Так торжественно и величественно зазвучал в "Северных цветах" мотив
небесной вести. Кудесник явился для князя вестником смерти, а в 1826 году
Пушкин напишет "Пророка", где посланец небес, "шестикрылый серафим",
принесет человеку не весть о смерти, а новую жизнь, через страдания
совершится перерождение истомившегося в жизненной пустыне путника во
всеведущего пророка, который сам понесет истину людям. И в "Северных
цветах" небесная весть обычно знаменует начало новой жизни, даже если и
вводится мотив смерти. "Песнь о вещем Олеге" завершает сцена, в которой
соединились "тризна плачевная" и пир княжеской дружины.
Недостаточно определить глубину идей, волновавших Пушкина. "Песнь
о вещем Олеге" – произведение высокохудожественное, следовательно, в
нем значимости поднятых проблем соответствует поэтическая форма. О
связи содержания и формы немало говорили в пушкинское время. Так, в
"Телескопе" Н.И. Надеждина эта связь определялась полно и точно; в статье
"Об изящных искусствах и современной драме" читаем: "Форма важна в
искусстве, форма есть дело неограниченное гораздо более, нежели многие
думают. Ошибается тот, кто полагает, будто одна и та же мысль может
изображаться многими образами, будто одна и та же мысль может иметь
многие формы. У идеи всегда одна форма, ее собственная форма, по
24
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
превосходству над другими, полная, строгая, существенная, предпочитаемая
ею другим и вместе с нею и в одно время созидаемая мозгом гениального
человека. Оттого у великих поэтов ни что так не соединено между собою, ни
что так не сцеплено взаимно, ни что так не существенно одно другому, как
идея и выражение идеи. Разрушьте форму и, почти всегда, вы разрушите
идею" [31]. Поэты искали определенные художественные средства, приемы,
жанровые формы для выражения глубинных порывов души, для решения с
помощью поэтических приемов серьезных психологических и нравственных
задач. Используемые ими художественные приемы, повторяясь, обретали
определенную жанровую структуру. Исходные романтические принципы
художественного постижения человеческой психики и реализацию этих
принципов, прежде всего, в жанровых разновидностях романтической
лирики исследовала В.Н. Касаткина, выделившая жанры думы, исповеди,
посвящения, песни, молитвы как наиболее характерные для выражения
романтического самоуглубления и определившая специфику каждого из
этих жанров. О жанре песни она пишет: "Старинный фольклорный и
литературный жанр песни в романтизме подвергся трансформации. Он
приобрел новый философско-психологический смысл" [32]. Этот жанр
превратился в "песни" сердца, выражающие задушевные желания человека.
Но "Песнь о вещем Олеге" – особое произведение: подобное балладе, оно
выразило сердечные устремления "другого" человека, который и стал
субъектом действия. Здесь соединились романтический психологизм и
объективность повествования.
Следом за пушкинской "Песнью" в альманахе были опубликованы
стихотворения Жуковского "Привидение" и "Таинственный посетитель",
связанные друг с другом тематически и эмоционально, развивающие
заданный Пушкиным мотив небесной вести. В.Э. Вацуро отнес эти
произведения поэта "к числу самых интимных, навеянных его недавней
потерей" и увидел в них "не отчаяние, не скорбь даже, а какую-то
резиньяцию, как будто он сам готовился к переходу в иной мир и ощущал
себя сопричастным отошедшему "товарищу души прекрасному, удаленному
от всякого страдания" [33]. Однако не только сугубо личное переживание
недавней потери отражено здесь, но и безотчетное стремление души к
бесконечному, представлена таинственная встреча небесного и земного.
Исследуя нравственные искания поэта, В.Н. Касаткина пришла к важному
выводу: "Человек Жуковского полон какого-то ожидания, он ощущает
приближение чего-то нового, но не способен рационально объяснить
неведомое, оставаясь в пределах внерациональных предчувствий" [34].
Мысль исследовательницы созвучна суждениям Плетнева о романтизме
Жуковского, высказанным в статье о русской поэзии. Правда, высказывание
Плетнева имеет более общий характер, оно касается всего творчества
Жуковского, но в основе его тоже лежит представление о своеобразии души
поэта-романтика: "Представьте себе душу, которая полна веры в совершенное счастие! Но жизнь бедна теми чистыми наслаждениями, каких она
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
повсюду ищет. Ее оживляет надежда, потому что мы никогда не перестаем
верить тому, что истинно любим. Тогда всякое чувство облекается какою-то
мечтательностию, которая преображает землю, смотрит далее, видит
больше, созидает иначе, нежели простое воображение" (С.34-35).
Оба стихотворения представляют философию Жуковского, которая
оформилась в 1820-е годы. Ф.З. Канунова отмечает, что в эту пору у поэта
"появилась необходимость обобщения своих философских представлений,
сведения их в определенную эстетическую систему" [35]. Неотъемлемой
частью этой системы явилась проблема чудесного. Она волновала
Жуковского и "входила органической частью в эстетику складывающегося
романтизма поэта" [36]. Личная потеря обострила для него проблему
чудесного.
Уже в названиях рассматриваемых стихотворений видно общее начало.
Оба произведения выражают символику неординарных, мистических,
загадочных явлений и через их постижение раскрывают в человеке высокие
сердечные порывы. Привидение и таинственный посетитель у Жуковского
совсем не похожи на опасных посланцев загробного мира, встречающихся
во многих его балладах, где выражена, прежде всего, идея наказания
грешника. Привидение является "в тени дерев, при звуке струн, в сиянье /
Вечерних гаснущих лучей, / Как первыя любви очарованье, / Как прелесть
первых юных дней" (С.257). Это описание заставляет вспомнить концовку
ранней, самой сокровенной баллады Жуковского – "Эоловой арфы".
"Привидение" будто подхватывает ту светлую, высокую ноту, на которой
завершилась баллада. А таинственный посетитель – "гость прекрасный", чудесный и непостижимый.
В обоих стихотворениях представлен образ покрова, скрывающего от
человека загадочный мир. По мнению Ф.З. Кануновой, это "один из самых
распространенных образов поэзии Жуковского" [37]. И если он занимает
поэта, варьируется, переходит из стихотворения в стихотворение, то,
следовательно, несет в себе глубинный смысл, понять который помогают
публикации альманаха.
В "Привидении" "милое привидение" является под "лазурной пеленой"
и ведет с ее помощью немой разговор:
Таинственно она ее свивала
И развивала над собой;
То, сняв ее, открытая стояла
С темнокудрявой головой,
То вдруг, всю ткань чудесно распустивши,
Как призрак исчезала в ней,
То, перст к устам и голову склонивши,
Огнем задумчивых очей
Задумчивость на сердце наводила!
Вдруг......покрывало подняла,
Трикраты им куда-то поманила....
26
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И скрылася... как не была!
(С.258)
В "Таинственном посетителе" образ покрова переходит из строфы в
строфу, и за ним скрывается что-то прекрасное: то ли Надежда, которая
приходит "под волшебной пеленой", то ли Любовь, преображающая мир
своим покровом, то ли Поэзия святая, которая приносит на землю из рая два
покрова: лазурно-ясный – для небес и белый – для земли, то ли
Предчувствие, говорящее "о небесном, о святом". Очарованный загадкой
Жуковского, В.Г. Белинский назвал "Таинственного посетителя" "одним из
самых характеристических стихотворений" поэта и заключил: "Поняли ли
вы, кто такой этот "таинственный посетитель"? Сам поэт не знает, кто он, и
думает видеть в нем то Надежду, то Любовь, то Думу, то Поэзию, то Предчувствие... Но эта-то неопределенность, эта-то туманность и составляет
главную прелесть, равно как и главный недостаток поэзии Жуковского"[38].
Как "серию вопросов и догадок" характеризует стихотворение и
В.Н.Касаткина, она пишет: "Юная душа, раскрывающаяся в этих стихах,
исполнена томления по неведомому грядущему, которого не знает и не
может знать, так как оно не дано в опыте жизни, но загадочное грядущее
манит,
младенческое сердце хочет разгадать его и себя".
Здесь
представлена "психология человека, неискушенного жизнью, который хочет
понять ее и себя и не может" [39]. Это самоанализ человека, но не только;
это и прикосновение к небесной тайне:
Часто в жизни то бывало:
Кто-то светлый подлетит
И подымет покрывало
И в далекое манит.
(С.260)
Здесь все прекрасно, неопределенно: и приходящая с небес весть, и
таинственное покрывало, и манящее "далекое".
В "Северных цветах" на 1825 год опубликовано и стихотворение
Жуковского "Ночь", в котором молчаливая небесная гостья приходит на
землю с волшебным своим покрывалом и исцеляет души "забвенья фиалом",
и дает мир усталым сердцам. У Жуковского неизменно покров – небесная
защита земли. Прекрасное явление и есть покров, простертый над людьми. В
связи с этим едва ли можно принять заключение исследовательницы
творчества Жуковского, утверждавшей: "Лишь поэту, способному "снимать
покров" <...>, в наиболее торжественные, высокие минуты вдохновения
раскрываются подлинные сокровища мира" [40]. Не снимает поэт-романтик
таинственный и спасительный покров над людьми, а чутким сердцем
воспринимает его и склоняется перед его красотой.
Категория прекрасного будет волновать Жуковского и позднее. В 1848
году он напишет письмо-статью "О поэте и современном его значении".
Мысли о прекрасном, высказанные в ней, явятся развитием и конкретизацией
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
поэтических представлений Жуковского. Поэт скажет о прекрасном: "<...>
прекрасное существует, но его нет, ибо оно, так сказать, нам является
единственно для того, чтобы исчезнуть, чтобы нам сказаться, оживить,
обновить душу – но его ни удержать, ни разглядеть, ни постигнуть мы не
можем; оно не имеет ни имени, ни образа; оно посещает нас в лучшие
минуты жизни – величественное зрелище природы, еще более
величественное зрелище души человеческой, очарование счастия,
вдохновение несчастия и проч. производят в нас сии живые ощущения
прекрасного" [41].
Очень близок Жуковскому Ф.Н. Глинка. Но об этом поэте следует
сказать особо. "Более чем незадачливой" назвал литературную судьбу
Глинки В.Г. Базанов. О нем писали и пишут мало; как правило, бегло
касаются творчества поэта в общих обзорах литературы пушкинского
времени. Глинку долго оценивали как эпигона Жуковского, поэта-мистика.
В.Г.Базанов связывал эти односторонние и неверные суждения с поздним
творчеством поэта, "когда религиозно-мистические настроения стали у него
господствующими", молодой же Глинка воспринимался исследователем как
"видный поэт и общественный деятель декабристского направления" [42]. В
связи с этим В.Г. Базанов оценивал с политических позиций и религиознонравственное творчество Глинки раннего периода: многочисленные
обращения поэта к Священному Писанию рассматривались как форма
политической пропаганды, а библейская символика характеризовалась как
способ "выражения тираноборческих мотивов" [43]. Еще более категорично
судит о поэзии Глинки Н.М. Жаркевич, заявляя по поводу элегических
псалмов поэта: "<...> именно Глинке удалось превратить библейского Бога в
участника земных дел и замыслов членов тайного общества <...> Библейские
стихотворения поэта содержали пламенные призывы к политическим
действиям во имя свободы <...>, посылали гневные проклятья
несправедливому обществу, тирании <...> и выражали гневные чувства
человека и гражданина пробуждающейся к свободе России" [44].
Вряд ли справедлив социологизаторский подход к творчеству поэта с
тонкой душевной организацией, каким был Глинка. "Глубочайшим поэтомфилософом, стоящим в одном ряду с Тютчевым, Вяземским", "создателем
космической поэзии" назвал Глинку исследователь В.И. Карпец [45].
Склонность к размышлениям о явлениях запредельных была характерна для
Глинки. Будучи членом Союза благоденствия, он не являлся сторонником
"решительных действий" и заявлял: "<...> мой совет и мое мнение может
быть только, что на любви единой зиждется благо общее, а не на брани"
[46]. Уязвленный страданиями людей, он нес им любовь.
В "Северных цветах" на 1825 год были опубликованы три стихотворения Глинки: "Псалом", "Желание Бога", "Видение в луне". Первые
два – подражания псалмам, и уже этим определяется их высокий настрой:
они воспевают Бога. Здесь и путь, которым идет скромный Божий избранник
"чрез поле жизни и в века", и устремление утомленной души "к святой своей
28
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отчизне", к "лучезарным полям", полным "высоких воздаяний".
"Московский вестник", опубликовавший обстоятельный разбор религиозных
стихотворений Глинки, отмечал, что еврейские песнопения, которые
заключают в себе "глубокий источник поэзии, состоящий в истине и силе",
прежде всего псалмы Давида, давно привлекали русских стихотворцев –
Ломоносова, Державина, Шатрова – и особо выделил стихотворения Глинки
на религиозные темы, указав, что поэта интересовала, прежде всего,
"духовная сторона своего предмета": "В его стихотворениях мы найдем все
степени чувствований души, стремящейся от земного, начиная от восторга,
смело возлетающего к небу, до покорности, смиренно вопиющей из праха"
[47]. В этом высоком ключе развивается мысль Глинки и в стихотворении
"Видение в луне". Оно продолжает религиозную тему, заданную первыми
двумя произведениями поэта и в то же время связано со стихотворениями
Жуковского, опубликованными в альманахе. В нем – та же атмосфера
угасающего дня, которая столь характерна для элегий Жуковского, тот же
приход особой вечерней благодати:
Заря, алея, угасала
Вдали, мелькая сквозь леса;
И тихая вечерняя роса,
Как благодать, сошла и засияла!
Эти строки звучат как прекрасная прелюдия. Картина, рисуемая поэтом,
вполне реальна, и в то же время в ней каждый образ символичен. Пожалуй,
самый удивительный здесь образ вечерней росы. Эпитет "тихая", сравнение
с благодатью, глаголы "сошла и засияла" – все, на первый взгляд,
неожиданно, но наполнено небесным содержанием, является предвестником
грядущей волшебной встречи. Образ росы неоднократно встречается и в
православных молитвах, где он связан с Божественным началом, предстает
как небесный дар. В материнской молитве ко Господу читаем: "Судия
Праведный, наказывающий детей за грехи родителей до третьего и
четвертого рода, отврати такую кару от детей моих, не наказывай их за
грехи мои, но окропи их росою благодати Твоей, да преуспевают в
добродетели и святости, да возрастают в благоволении Твоем и в любви
людей благочестивых. Отче щедрот и всякого милосердия! По чувству родительскому я желала бы детям своим всякого обилия благ земных, желала бы
им благословения от росы (курсив мой –Т.Б.) небесной и от тука земного, но
да будет с ними святая воля Твоя!". На такой православной ноте звучит и
начало стихотворения Глинки. Здесь, как у Жуковского, душевное томление,
ожидание чуда и готовность принять его. И чудо приходит как призывы "с
эфирной вышины", как явление прекрасной и безоблачной луны, в которой
угадываются черты умершей возлюбленной. И опять перед читателем образ
таинственного покрова:
Твои волнистые власы
Смешались с голубым твоим покровом...
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поэт находит самое точное слово для передачи духовной высоты созерцаемого чуда. "Задумчивая!" – произносит он, обращаясь к прекрасному
видению и выделяет это слово в тексте стихотворения, подчеркивая его
значимость и особый смысл. Он ждет разговора – необычного, без слов:
"Что скажут мне твои уныло-хладны очи?..." Но видение исчезает, "как
легкий призрак ночи / В серебряном дыму летящих облаков!..." (С.338). И
облака эти – как осязаемый покров, скрывающий чудо, тот белый покров для
земли, о котором писал Жуковский в "Таинственном посетителе".
Следует отметить, что образ покрова характерен для Глинки не менее,
чем для Жуковского, и у него этот образ тоже высокий, небесный. В
стихотворении "Ангел" (1835 г.) Ангел-хранитель распускает над человеком
"свое криле" и несет небесный свет. В стихотворении "К портрету" (1843 г.)
человек просит покрова и защиты у Властителя судеб. Эта повторяемость
образа неслучайна. В сознании православного человека изначально живет
образ покрова – небесной защиты земли, и связывается он с образом Божией
Матери, покрывшей мир Своим святым омофором. Поэты-романтики не
копируют сокровенный православный образ, он живет в глубине их
сознания, но трансформируют его и прекрасное явление связывают с
образом покрова, который защищает землю и человека.
Есть в православии и другой образ покрова. Апостол Павел писал о
различном восприятии Ветхого и Нового Завета сынами Израилевыми:
"Доныне, когда они читают Моисея, покрывало лежит на сердце их; но когда
обращаются к Господу, тогда это покрывало снимается. Господь есть Дух; а
где Дух Господень, там свобода. Мы же все открытым лицем, как в зеркале,
взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу,
как от Господня Духа" (2-е Кор. 3, 15-18). Здесь покров предстает как
препятствие на пути познания истины, которое преодолевается Христом,
отсюда стремление сбросить покров. И у поэтов 1820-30-х годов, помимо
небесного, есть образ земного покрова, тяжелого и мучительного. Он
представлен в стихотворении Н.И. Гнедича "На смерть N.N.", опубликованном в "Северных цветах" на 1825 год. Героиня, не счастливая в земной
любви, отвергает давящий ее покров и прорывается к духовной родине:
С презрением брося покров свой земной,
От плачущей дружбы, любви безотрадной
В эфир унеслася крылатой душой.
(С.287)
В стихотворении Плетнева "Разлука" возлюбленная является как "первый
луч, / Блеснувший утром из-за туч" (С.344), и тучи подобны мрачному
покрову над человеческой жизнью.
В поэзии Пушкина образ покрова, хотя и многоаспектный, тоже несет,
прежде всего, земное начало. То это зимняя мгла ("Зимний вечер"), то
"шитый полог" морозного небесного свода, пестреющий "частыми звездами"
30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
("Какая ночь! Мороз трескучий..."), то "ночная мгла", лежащая "на холмах
Грузии", то тучи, смиренно идущие под Кавказскими хребтами ("Кавказ"),
то "волнимая мгла", средь которой блещут вершины гор ("Обвал"), то снова
стремительно мчащиеся тучи ("Бесы"). В 1825 году Пушкин напишет
стихотворение "Буря", в котором образ прекрасной девы, стоящей на скале
во время бури с "летучим покрывалом", отдаленно напомнит образы
таинственных видений Жуковского и Глинки. И все же он будет совсем
иным – не мистическим, а реальным, не загадочным, а дерзким:
Ты видел деву на скале
В одежде белой над волнами,
Когда, бушуя в бурной мгле,
Играло море с берегами,
Когда луч молний озарял
Ее всечасно блеском алым
И ветер бился и летал
С ее летучим покрывалом?
Смелый вызов грозной стихии, свободный порыв человеческой души
прекраснее всего для Пушкина:
Прекрасно море в бурной мгле
И небо в блесках без лазури;
Но верь мне: дева на скале
Прекрасней волн, небес и бури [48].
Но Пушкин ведал тоску и об иной встрече, о той самой встрече, которая
так живо предстала в поэзии Жуковского и Глинки. Эта тоска выплеснется в
стихотворении 1830 года "Заклинание", где отразится не реальность, не
мечта, а переполняющий сердце порыв: прозвучит обращенное к
"возлюбленной тени" заклинание явиться в сокровенные ночные часы
"дальней звездой", "легким звуком иль дуновеньем" или даже "ужасным
виденьем". Заклинание предстанет гимном земной любви. У Пушкина не
будет той идеальной красоты, той тишины, которые характерны для
стихотворений Жуковского и Глинки, но выразится потрясающей силы
человеческое чувство. В результате сместятся акценты в изображении:
внимание читателя переключится с образа небесного вестника на живого
человека. Сокровенная встреча небесного и земного, которая так зримо
предстала в стихотворениях Жуковского и Глинки, у Пушкина будет не
реальностью, а страстным желанием, все же не осуществимым.
Задолго до пушкинского "Заклинания" мотив небесной вести
приобретет реалистическую окраску в произведениях Боратынского на
страницах "Северных цветов". В первом выпуске альманаха было
опубликовано стихотворение поэта "Звездочка". Несмотря на внешнюю
схожесть с произведениями Жуковского и Глинки, оно вполне земное. В
нем звездочка, горящая "в безмолвии ночном", несет не абстрактную тайну,
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
а соединяет расставшихся друзей: "Их взоры, в синей вышине, /
Встречаются на ней". Человеческое чувство согревает холодную далекую
звездочку, и она становится живой и теплой:
В звезде любезной чувство есть:
И с думою глядит,
И взору шлет ответный взор
И нежностью горит.
(С.314)
Это уже не романтическая небесная весть, прекрасная и манящая; у
Боратынского небо и земля сближаются в немом диалоге любящих сердец. А
рядом – стихотворение "Череп", в котором взор автора спускается с
небесных высот к могилам, а хранителем великой тайны становится желтый
и пыльный череп. Сталкиваются два мира – мир "безумцев молодых" и мир
мертвых, жизненные страсти и безмолвие могилы. И опять попытка
получить ответы на самые важные вопросы, познать "все истины, известные
гробам", и невозможность этого сделать, и философское понимание блага
такой невозможности. Непостижимой оказывается высшая мудрость,
несоединимыми остаются два мира, лишь одно их роднит: и живой, и
мертвый – "Всесильного ничтожное созданье". Горькой истиной наполнена
концовка стихотворения:
О человек! уверься наконец,
Не для тебя ни мудрость, ни всезнанье!
(С.282)
Мотив небесной вести представлен и в прозе "Северных цветов",
прежде всего, в "Неузнанной" Ф.Н. Глинки, опубликованной в первом
выпуске альманаха. Эта изящная прозаическая аллегория сразу очаровала
современников, в частности П.А. Плетнева, который назвал ее "прекрасной",
отметил соединение "совершенства прозы ... с совершенством поэзии",
указал на "счастливое сочетание исторической истины с прелестным
вымыслом" [49]. "Неузнанная" вошла в "Опыты аллегорий или
иносказательных описаний в стихах и в прозе" Глинки, вышедшие в 1826
году. Оценивая это издание, "Московский вестник" всесторонне
охарактеризовал аллегории поэта и подчеркнул: "Предметы сих аллегорий
назидательны, возвышенны: в них изображаются высокое назначение души,
тленность и суета настоящей жизни, упование на будущее, преимущества
наслаждений внутренних, духовных и т.п. Автор везде одушевлен
непритворным восторгом, и чувство, с каковым он часто рисует высокие
истины, сообщается при чтении каждой душе, способной постигать их" [50].
"Неузнанная" отнесена в рецензии к аллегориям, где автор "обнаруживает
богатую фантазию, которая всего блистательнее является в описаниях
природы и в сравнениях" [51]. В ней, как и во многих лирических произведениях альманаха, присутствует загадочный женский образ – образ
32
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
таинственной гостьи. Она появляется в древней великолепной Пальмире в
момент увядания мнимого величия города, "когда наружный блеск
видимости явно противуречил с тайными предчувствиями сердец". Является
как дух, как мечта, как "тайный соглядатай". Но непризнанная, гонимая, она
удаляется из Пальмиры, и гибнет гордый город, не принявший загадочную
пришелицу. А умирающий преступник, во время страшной бури лежащий у
большой дороги, узнает таинственную гостью, принимает от нее сосуд,
выпивает до дна питье, горькое, как полынь, преображается, через муку
обретает тишину и счастье, впоследствии же становится праведником и
мудрецом.
В короткой аллегории соединились мотивы лирических стихотворений
Глинки, опубликованных в альманахе: здесь и путь духовного преображения
человека, и ощущение Божественного величия, и влекущая к себе небесная
родина. Но специфика прозы позволила развернуть то, что было лишь
намечено в стихах. Прежде всего, подробно представлены обстоятельства
появления Неузнанной, воссоздан фон действия. Затем тщательно, детально
выписан образ небесной гостьи, хотя это и не раскрывает ее тайны: "<...>
она была спокойна и ласкова, как светлое чувство детской радости;
легка, как дух; стройна, как пальма; в белой одежде, в венке из свежей
зелени, с златою чашей в руках" (С.246). Если в стихах ни Жуковский, ни
Глинка не представляли разговора прекрасного видения с человеком,
общение происходило в полном безмолвии, на расстоянии, то в
прозаическом создании Глинки безмолвной остается лишь таинственная
гостья, а человек, поняв ее, принимает сделанное предложение и отвечает на
него. Хотя разговор не развернут, идет на разных уровнях и подобен тайне,
происходит главное – соединение душ: "Он долго в нее всматривался и
узнал ее, и понял ее безмолвие. – "Подай! Я согласен!" (С.247). А потом
наступает перерождение человека, мучительное и трудное. Этот процесс
воссоздаст Пушкин в "Пророке", но прежде Глинка представит его в прозе:
"Горько, как полынь, растущая на развалинах, показалось ему питие. Но он
стерпел. Огонь пробежал по всем суставам его существа. Все старое
сгорало. Но мало-помалу буря уступала место порядку, и обновление
следовало за пожаром. Сердце его таяло, и застарелые преступления
изливались слезами, и с вздохами вылетали из холмистой груди его. Сила
уступала гармонии; мятеж заменялся тишиною, и медленно, медленно на
уста, испившие горечь, выступала радость неописанная" (С.247-248). И
наконец, в аллегории подробно воссоздан образ небесной родины, которую
видит человек после своего мучительного и счастливого возрождения.
Такого описания не давал Жуковский, а Глинка в стихах лишь приступал к
нему. Иное дело в прозе: "Новый мир, новое небо представлялось душе его.
Часто осенял ее теплый ароматный дух, веявший из какого-то неизвестного
края... Младые девы, в белейших одеждах, усеянных ясными искрами из
желтого злата, в светлом хоре, стройно и медленно колебались пред ним на
зыбких перламутровых облаках. Иногда видел он, в неизвестной
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отдаленности, неведомую, очаровательную страну, где существа легкие, как
наши мысли, плавали – (так весело, как надежды в душе человека) в какомто неизъяснимо-прелестном светло-фиолетовом сиянии. Оттоле веяло
обновлением, жизнию, духовною прохладой, свежим благодатным
успокоением и сладким благовонием бессмертия" (С.248-249).
Специфика прозы, ее развернутый характер, тяготение к завершенности
и определенности позволили Глинке дать ответ на главный вопрос: кто та
таинственная гостья, которая посещает землю в тяжелые времена и дает
возможность спасения. В конце повествования автор называет ее – Совесть.
Глинка выходит к проблеме, которая серьезно волновала поэтовромантиков, прежде всего Жуковского, считавшего совесть первоэлементом
моральной жизни человека. Еще в 1810-е годы Жуковский был убежден, что
без совести нет истинной жизни, что она контролирует внутреннюю
деятельность личности, и заключал: "Извлекать прекрасное из самого себя –
быть с собою, разбирать свою жизнь, свои обязанности, свое прошедшее и
будущее в присутствии строгого свидетеля, совести, в присутствии великого
обозрителя, Бога" [52]. Пренебрежение голосом совести делало героев
Жуковского преступниками, получающими уже при жизни возмездие за
духовную глухоту. В.Н. Касаткина пишет по этому поводу: "Безоговорочное
осуждение виновной личности и требование наказания, идея нравственного
очищения людей и общества в целом свойственны всему творчеству
Жуковского. Для него совесть – это внутренний суд человека над самим
собой, нравственные требования личности к себе. Человек принадлежит не
исключительно самому себе, но и другим людям. Мысли о свободной воле
человека, о его вине в случае попрания требований совести сочетались у
Жуковского с представлением о божественном Промысле, о подчиненности
человека высшей воле" [53]. У Жуковского главной добродетелью является
раскаяние грешника, внявшего голосу совести. Отсутствие же совести
истребляет нравственные качества и, в конечном итоге, губит людей. Так и у
Глинки.
Исследователи отмечают, что совесть в этике Жуковского – категория
надисторическая, потому несопоставимы движение исторической жизни и
не подвластная внешним изменениям совесть человека [54]. Как у
Жуковского глобальные исторические события не становятся главным
предметом повествования и остаются на заднем плане (например, в
"Неожиданном свидании"), так и у Глинки гибель Пальмиры – лишь фон
основного действия. Куда важнее и для Жуковского, и для Глинки
внутренние сдвиги человека, его душа, его совесть.
У обоих авторов неотделимы совесть и свободная воля: герой сам
делает выбор – жить ему по совести или заглушить ее голос, изгнать из
сердца неожиданную гостью и тогда дать простор своей виновности.
Недаром умирающий преступник в аллегории Глинки добровольно
соглашается принять от Неузнанной ее горькое питие. В то же время жители
Пальмиры добровольно пренебрегают голосом совести и сами становятся
34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
виновниками своих бед. Мотив совести в "Северных цветах" такой же, как в
творчестве Пушкина. Пушкинское понимание категории совести раскрыл
В.С.Непомнящий, представивший онтологию совести в произведениях
поэта. Он писал: "Совесть есть способность человека сознавать себя ч е л ов е к о м, в е н ц о м, ц е н т р о м и ц е л ь ю Творения. Это чувство
богосыновства, сознание себя "образом и подобием Божьим", притом
сознание не спесиво-дурацкое, а глубокое, требовательное, налагающее с ын о в н ю ю ответственность за свое поведение и помыслы и потому
связанное с понятием греха" [55]. Совесть для Пушкина – это осознание
человеком своей греховности, "чувство Дома", ощущение связи с
Вседержителем, которое спасает душу грешника. Призыв к пробуждению
совести В.С. Непомнящий видит в последней строке пушкинского
"Пророка" – "Глаголом жги сердца людей", а утрату совести и жизнь без нее
– в "Пире во время чумы", герои которого "забыли свое божественное
происхождение, назначение и достоинство" [56], а потому стали
бездомными и обречены на гибель. Это же происходит и с жителями
великолепной, но гибнущей Пальмиры в прозаической аллегории Глинки.
Чудесная встреча с неземным началом будет волновать Глинку и
позднее: в 1830-40-е годы он напишет стихотворение "Иная жизнь", где
представит перерождение человека как следствие этой встречи. Он
прикоснется к иной жизни и даст ее через личное восприятие. Сначала
человек лежит "распростертый, / В каком-то дивном забытье", но вот мысль
его, "покинув томную главу", устремляется "к подгрудью, / Встречаясь с
жизнью сердца там", человек погружается в себя, грудь его наполняется
светом, "какой-то радостью благою", начинается иное бытие. Человек
восходит ввысь, ему открывается безбрежная "бездна бытия", в которую он
уплывает [57]. Об этом чудесном перерождении Глинка скажет и в
стихотворении "Прояснение", написанном в 1830-е годы, скажет очень
сжато и емко. В стихотворении два четверостишия, представляющие два
состояния души. Сначала человек покрыт "земной корою"; холодный и
оцепенелый, он давно не зрит небесного, но все меняет встреча с иным бытием:
Но вдруг раздвинул кто-то мрачность –
И вот незримых голоса!
И, как с поднебьем вод прозрачность,
С душой слилися небеса... [58]
Глинка стремился к этому слиянию всю жизнь. Да и современные ему
романтики искали его, соединение души с небесами было их целью, их
идеалом.
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
" Т о с к а о Н е м"
Мысль о Боге одухотворяет многие страницы "Северных цветов".
Связанная с мотивом небесной вести, продолжающая его, она пронизывает
все выпуски альманаха. Устремленность к Богу характерна для
православного сознания, она составляла смысл бытия людей высочайшей
духовности пушкинской поры. Преподобный Серафим Саровский учил:
"Призовем имя Господа и спасемся. Когда у нас имя Божие будет на устах –
мы спасены. Открой ко Господу путь и уповай на Него, и Тот сотворит,
помилует тя, изведет, яко свет, правду твою и судьбу твою яко полудне,
только повинись Господу и умоляй Его" [59]. Преподобный Серафим
указывал и путь ко Господу, когда говорил: "Уединение, молитва, любовь и
воздержание суть четырехсоставная колесница, возносящая дух на небо"
[60]. Митрополит Московский Филарет тоже давал мудрый совет: "Ищи
Бога мыслию на небесах, любовию в сердце, благоговением в храме, везде
ищи Его – делами для Него предпринимаемыми и совершаемыми" [61].
Литераторы пушкинского круга своим творчеством следовали высоким
духовным советам, жившим в сознании русского общества. Порыв к Богу
проходит через многие их произведения, которые являются "делами для
Него предпринимаемыми и совершаемыми". Эти произведения освящает
мысль, высказанная апостолом Павлом: " <...> видимое временно, а
невидимое вечно" (2 Кор. 4, 18). Однако в них нет противопоставления
видимого и невидимого, скорее разные начала соединяются: в видимом
проступает невидимое, в материи ощущается дух, проявляются скрытые
"божественные энергии". И обращая взгляды к небу, и повествуя о земном,
литераторы пушкинского круга неизменно искали идеальную красоту и
обретали ее в Христе.
Особенно глубоко мысль о Боге волновала Ф.Н. Глинку. В его
элегических псалмах выражена тоска о Нем, живет жажда богопознания. На
страницах "Северных цветов" поэт вторит великим подвижникам
Православия. Показательны названия его стихотворений, опубликованных в
альманахе: "Желание Бога", "Псалом LXIL", "Не наша сторона", "Псалом
LXVII", "Непонятная вещь", "Отрадное чувство", "Тоска о Нем", "К синему
небу", "Бедность и утешение"... Уже названия передают направленность и
эмоциональную наполненность произведений. Начиная с первого
стихотворения, напечатанного в "Северных цветах" на 1825 год, – "Желание
Бога", – которое представляет собой переложение 41-ого псалма, Глинка
развивает свой любимый мотив – мотив богоискания. Поэт говорит о земном
и небесном. Земная жизнь – это томление души, тревога, страх, стыд, тоска,
слезы, печаль, страдания, неволя, теснота, мука. Небесная – это соединение с
Богом в Его святом чертоге, обретение святой отчизны, созерцание
"таинственной сени", где "без солнца и без ночи / Горит, не погасая, день";
там сияет тихий "незаходимый свет", человека ожидают "лазурные поля",
36
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
полные
"высоких
воздаяний".
Главным
содержанием
жизни
провозглашается порыв к Богу; этот порыв – тот мостик, который соединяет
землю и небо. С образного воссоздания его и начинается стихотворение:
Как с пылкой жаждою елень,
Когда сгорает знойный день,
Склонив рога, бежит, усталый
Глотать шумящие кристаллы
В брегах студеного ручья...
Так, истомясь, душа моя,
В пустынях знойных, в дольней жизни,
Летит к святой своей отчизне...
(С. 299)
Бог подобен освежающему источнику. Это восприятие характерно для
Глинки. В "Псалме LXIL" он вновь сравнит Его с живительной водой.
Пушкин в "Пророке" скажет о "духовной жажде", которой томится человек,
влачащийся в жизненной пустыне. В православном сознании живет
отрицание жизненной пустыни. Преподобный Серафим Саровский говорил:
"Истинно любящий Бога считает себя странником и пришельцем на земле
сей" [62]. Эта мысль получила развитие в суждениях преподобного
Серафима, когда он заключал: "Но как же возможно всецело, спокойно
предаваться созерцанию Бога, поучаться в Законе Его и всею душою
возноситься к Нему в пламенной молитве, оставаясь среди непрестанного
шума страстей, воюющих в мире? Мир во зле лежит. Мир есть область
иного, т.е. князя века сего" [63]. Отрицая земную суету, преподобный
Серафим Саровский считал истинной жизнью "погружение человека внутрь
себя и сокровенное делание в сердце своем" [64]. Это высокое состояние
отражено во многих стихотворениях, опубликованных в "Северных цветах".
Мысль о Боге постоянна в них. Так, в стихотворении Ф. Туманского
"Птичка" (СЦ на 1827) соединились мотивы свободы и молитвы. В "Море"
Вяземского (СЦ на 1828) морская стихия заключает в себе "Святыни
светлые преддверья". А следом опубликована "Элегия" К.Н. Батюшкова, и
здесь речь идет о небесной гармонии, которую несет в себе природа:
Есть наслаждение и в дикости лесов,
Есть радость на приморском бреге
И есть гармония в сем говоре валов,
Дробящихся в пустынном беге.
(СЦ на 1828. С. 23)
Это единство природы и души и есть свидетельство о Боге. Наиболее полно
оно представлено в "Северных цветах" на 1831 год. Здесь рядом
опубликованы четыре стихотворения, два из них – пушкинские шедевры:
"Монастырь на Казбеке" Пушкина, "Альпийские сосны" Струйского, "К
синему небу" Глинки, "Отрывок" ("На холмах Грузии лежит ночная мгла...")
Пушкина. Эти произведения образуют в альманахе внутреннее единство, что
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дает возможность знакомые создания увидеть в новом свете. Предметом
изображения в них являются человек и окружающая его природа, но в
видимой природной красоте авторы постигают красоту невидимую.
Пушкинский "Монастырь на Казбеке" выражает идеал поэта, его
духовную устремленность, представляет "внутреннее религиозное переживание" человека [65]. В 1834 году Пушкин напишет стихотворение
"Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит...", которое позволит
исследователям говорить о деревенской жизни как его идеале. Стремление
поэта обрести сердечный покой и волю, достигнуть заветного берега,
"обители дальной трудов и чистых нег" будет соотноситься с деревенским
укладом жизни. Истоки же этого идеала определены самим поэтом в
"Монастыре на Казбеке" – стихотворении 1829 года. Здесь его мечта
получает высокое православное наполнение. Монастыри исстари были
центрами религиозно-нравственной жизни народа. Пушкинский монастырь
– и реальный, и символичный одновременно. Он подчеркнуто высок,
горный, почти в небесах, парит за облаками, "Как в небе реющий ковчег", и
чуть виден над горами. Образ ковчега очень значителен: это единственное
спасительное место на земле. Библейский смысл данного образа-символа
раскрыл православный священник-пушкинист Б.А. Васильев, который
писал: "Ноев ковчег был библейским символом спасения. В новозаветное
время этот символ наполнился новым содержанием, знаменуя христианскую
Церковь" [66].
И сам Казбек,
возвышающийся над семьей гор
"царственным шатром", сияющий "вечными лучами", рождает мысль о
Небесном Отце. Здесь вновь библейский символ, о котором Б.А. Васильев
замечал: «Для того, чтобы придать образу Церкви-ковчега идейную
значимость, Пушкин назвал солнечный свет, озаряющий "уединенный
монастырь", "вечными лучами". Нам трудно судить, знал ли Пушкин в 1829
г., что "вечными лучами" ученики Григория Паламы называли фаворский
свет, то есть невещественный, духовный свет, озаривший учеников Христа,
но изображение этих лучей на иконах Преображения Пушкин, конечно,
видел» [67]. Духовная отчизна и есть для поэта "далекий, вожделенный
брег"; он стремится подняться от ущелья к небу – "к вольной вышине",
мечтает скрыться "в заоблачную келью, / В соседство Бога (СЦ на 1831.
С.47-48). Пушкин на исходе лет не верил в счастье, стремился к "покою и
воле", и эти духовные ценности, которые поэт точно обозначит в 1834 году,
намечены уже в "Монастыре на Казбеке". Для Пушкина драгоценный жизненный идеал обретается в горней вышине.
Мотив поднебесного монастыря продолжен в стихотворении
Д.Ю. Струйского "Альпийские сосны", напечатанном сразу вслед за
пушкинским произведением. И здесь взгляд поэта устремлен ввысь, к
"альпийским высотам". Растущие там сосны – "отшельницы в зеленых
ризах", они скрывают главу "в тучах сизых". "На недоступных нам скалах /
Они обитель основали". Поэт настойчиво подчеркивает монашеский
аскетизм их существования:
38
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Их кудри гробовой печали
Эмблема на земле; оне
В уединенной вышине
В грозу дрожат пред небесами.
Вокруг их саван снеговой;
Они бесплодными камнями
Едва питают голод свой.
(СЦ на 1831. С. 48)
Главная мысль у Струйского, как и у Пушкина, заключена в конце
стихотворения:
Зато секира их не срубит,
Земной огонь их не пожрет;
Зато орел привет их любит,
И гром – небесный их сосед!
(С.49)
Звучит мотив ни с чем не сравнимой воли и защищенности, которые
приобретаются лишь на святых высотах. Хотя у Струйского нет пушкинской
обнаженности чувства и он смотрит на проблему со стороны, что делает его
стихотворение описательным и абстрактным, все же в главном оба автора
очень близки.
Взгляд Глинки устремлен, как обычно, снизу вверх. Это выражено уже
в заглавии стихотворения – "К синему небу", да и самый текст произведения
раскрывает полет поэтической души ввысь, к алмазным звездам. Ясность и
прозрачность синего неба, блеск звезд рождают у поэта желание
соединиться с заветным миром, принять в раскрытую душу Божественную
красоту, которая одна только и может сделать человека счастливым.
В пушкинском "Отрывке" нет той абстрактности, которая ощутима в
произведении Глинки: место определено вполне конкретно, названы его
приметы. Взгляд поэта устремлен не ввысь, а перед собой, охватывает
большую перспективу. Земная красота входит в душу поэта, отчего в ней
рождаются грусть и светлая печаль. Хотя поэт и называет свое состояние
уныньем, но уныние это особое – светлое, его "ничто не мучит, не
тревожит". Пушкинское признание заставляет вспомнить размышления
Жуковского о сущности прекрасного: "Прекрасно только то, чего нет,– в
эти минуты тревожно-живого чувства стремишься не к тому, чем оно
произведено и что перед тобою, но к чему-то лучшему, тайному, далекому,
что с ним соединяется и чего в нем нет, но что где-то, и для одной души
твоей, существует. И это стремление есть одно из невыразимых
доказательств бессмертия: иначе отчего бы в минуту наслаждения не иметь
полноты и ясности наслаждения? Нет! эта грусть убедительно говорит нам,
что прекрасное здесь не дома, что оно только мимопролетающий благовеститель лучшего; оно есть восхитительная тоска по отчизне, темная
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
память о утраченном, искомом и со временем достижимом Эдеме; оно
действует на нашу душу не одним присутственным настоящим, но и
неясным, в одно мгновение слиянным воспоминанием всего прекрасного в
прошедшем и тайным ожиданием лучшего в будущем" [68].
Последние строки стихотворения, как это обычно и бывает у Пушкина,
несут основную смысловую и эмоциональную нагрузку, выражают так
много:
И сердце вновь горит и любит – оттого,
Что не любить оно не может.
Пушкин ни слова не говорит о Боге. Кажется, все существо его
захвачено образом земной женщины, трижды поэт обращается к ней:
Печаль моя полна тобою,
Тобой, одной тобой...
(СЦ на 1831. С.56)
Но любовь и зажигает в сердце поэта то чувство, о котором писали
Жуковский и Глинка. Пушкинские строки не следует понимать узко и
буквально, привязывать только к любовным переживаниям. Они несут в
себе куда более глубокий, православный смысл: любовь – основное
состояние человеческой души, без чего она не может существовать. У
Пушкина все просто и понятно, но освящено и согрето Высшим Началом.
Вновь вспомним слова преподобного Серафима Саровского, определявшего
сущность Бога: "Бог есть огонь, согревающий и воспламеняющий сердца и
утробу. Итак, если ощутим в сердцах своих холод, который от диавола, ибо
диавол холоден, то призовем Господа; Он придет, согреет наше сердце
совершенною любовию не только к Нему, но и к ближнему. И от лица
теплоты убежит хлад доброненавистника" [69]. Этот духовный огонь был
знаком Пушкину. В "Пророке" он писал о преображенном сердце поэта: оно
– "угль, пылающий огнем". Пушкин был убежден, что только сердце,
пламенеющее любовью, может служить Богу и людям, выполнять высшую
миссию. Прав С.Л. Франк, утверждавший, что с конца 20-х годов "в
Пушкине непрерывно идет созревание и углубление духовной умудренности
и вместе с этим процессом – нарастание глубокого религиозного сознания",
в результате чего поэт проявляет себя "как один из глубочайших гениев
русского христианского духа" [70]. И в некоторых работах, посвященных
общей характеристике романтизма пушкинского времени, нравственные
категории в лирических произведениях выводятся к их первооснове. В
одной из таких работ читаем: "Любовь у романтиков представлена как
переживание нравственное. Она побуждает человека отрешиться от своей
индивидуалистической
ограниченности,
эгоистического
бытия
и
приобщиться к другой личности, а в философском романтическом смысле –
к макрокосмосу" [71].
40
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.З. Сурат говорит о "неосознанном, неявном молитвенном начале",
которое присутствует в разных по тематике пушкинских созданиях, в том
числе и в стихотворении "На холмах Грузии лежит ночная мгла..." [72].
Действительно, идеальные устремления лириков нередко выражались в
форме молитвы, передававшей "жажду сердца", нравственный идеал
человека и характеризовавшейся "серьезностью, торжественностью и
задушевностью эмоционального тона" [73]. Эти жанровые черты присущи и
пушкинскому произведению, хотя в нем нет главной составляющей жанра
молитвы – просьбы о нравственном совершенствовании, причем не
обязательно религиозного характера. Стихотворение Пушкина напоминает
по форме и еще один лирический жанр – романтическую думу: лирический
герой анализирует свое внутреннее состояние и выходит к проблеме
жизненного назначения. Но в отличие от традиционной романтической
думы, пушкинское произведение воспроизводит не общие размышления, а
непосредственный, живой поток мыслей, определенный данным моментом,
и лишь от конкретных переживаний делается переход к общему
заключению.
Но часто у Пушкина, как и у современных ему поэтов, порыв к Богу
явный, открытый. В "Северных цветах" на 1828 год опубликовано
пушкинское стихотворение "Ангел", в котором величие Бога признает даже
"мрачный и мятежный " демон. Взирая на чистого духа, "Ангела нежного",
сияющего "главой поникшею", он впервые ощутил "жар невольный
умиленья" и склонился перед сиянием этой покорности и чистоты:
Прости, он рек, тебя я видел,
И ты не даром мне сиял:
Не все я в небе ненавидел,
Не все я в мире презирал.
(СЦ на 1828. С.60)
И в "Подражании Корану", опубликованном в "Северных цветах" на 1826
год и представляющем одну часть большого произведения, поэт говорит о
Божием величии, причем вводит голос Бога, озвучивает Его деяния:
Ты рек: Я миру жизнь дарую,
Я смертью землю наказую,
На все подъята длань моя.
(СЦ на 1826. С.9)
По наблюдениям Б.А. Васильева, "поэтом были выбраны из Корана догматические и религиозно-нравственные темы, причем именно те, которые
перекликаются с христианством", в данном случае это "учение об
абсолютном превосходстве Творца над дьяволом" [74]. Пушкинское
произведение стоит в одном ряду с "Подражанием арабскому", опубликованном в выпуске на 1827 год. Стихотворение отнесено в альманахе к
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тютчевским созданиям, однако, по мнению современных исследователей,
автором этого произведения является А.Г. Ротчев. Все стихотворение – о
Божием величии. В нем не мечта, а страстное желание услышать "голос Бога
справедливый", гремящий над миром, уверенность в неизбежности Его
прихода и суда. Автор видит Бога и в величественном устройстве мира, и в
сиянии звезд, и в парении птиц, и в грозовом сверкании неба. Прославление
Бога, звучащее как гимн Вседержителю, характеризует и стихотворение
Глинки "Псалом LXVII", опубликованное в "Северных цветах" на 1830 год:
Он – великий, справедливый, всепрощающий, защитник вдовых, отец сирых
и нищих. Поэт дерзает говорить с Богом, озвучивает Его сокровенные
деяния:
И Ты вещал: "Я не оставлю
Нигде и никогда Своих:
Из бездн их вырву и поставлю
С любовью на холмах цветных..."
(СЦ на 1830. С.56)
Как и у Пушкина, самые значительные слова звучат у Глинки в конце
стихотворения, они – величание Бога:
Благословен же, Дивный Бог!
Благословен из века в веки!
И Ангелы и человеки,
Закрыв от блеска молний лик,
Воскликните: "Велик! Велик!"
( Там же)
Это возвеличивание Бога соседствует в "Северных цветах" с мотивом
полного принятия Его святой воли. В альманахе на 1827 год опубликованы
рядом два произведения: стихотворение И. Балле "Несчастному" и отрывок
из III главы "Евгения Онегина" – "Ночной разговор Татьяны с няней".
Нельзя говорить о каких-то параллелях и прямых аналогиях в этих
публикациях: таланты авторов несопоставимы, к тому же Балле выразил
субъективное чувство, а Пушкин представил бытовую зарисовку,
наполненную проникновенным лиризмом. И все же ощутима скрытая
перекличка публикаций. В обоих случаях силен исповедальный момент,
выражены душевная боль и жизненная мудрость человека – поэтаромантика и простой русской женщины. Очевидна внутренняя схожесть их
нравственных позиций – принятие своей судьбы, покорность Божией воле. У
Балле чувство обнажено, выражено открыто:
Несчастный, не хули уставов Провиденья!
Исполнен благости Всевышний Судия:
И тот, кому Он шлет ужасные мученья,
Средь бедствия хранит отраду бытия.
(СЦ на 1827. С.281)
42
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
У Пушкина нет прямых наставлений, но где-то в глубине текста живет та же
мудрость: "Так, видно, Бог велел". Сердечная жизнь столь разных героев
освящена вдохновением, высшей благодатью. У Балле:
Я выше бед земных – и пламенной рукой
На жертвеннике муз мастики сожигаю,
И вдохновение летает над главой!
(Там же. С.282)
У Пушкина:
И все дремало в тишине
При вдохновительной луне.
(Там же. С. 284)
В "Пророке" Пушкин в одной фразе, емко и точно передал состояние
человека без Бога: "Духовной жаждою томим, / В пустыне мрачной я
влачился". На страницах "Северных цветов" оно тоже представлено. В
альманахе на 1826 год опубликовано анонимное "Подражание 136 псалму".
Мотив богооставленности получил здесь конкретное наполнение. 136-ой
псалом сказывается от лица находящихся в вавилонском плену иудейских
священнослужителей и звучит как плач по утраченной родине. Люди,
прежде преступавшие Божий закон в своем отечестве, вспоминают о
потерянном блаженстве и хранят Святой закон в чужой земле. Толкователь
псалмов греческий философ и монах Ефимий Зигабен разумеет под чужой
землей "каждое сердце, устранившееся от почтения и добродетели, каковому
сердцу не должно преподавать божественных и небесных таинств" [75].
Центральным в псалме является образ Иерусалима; звучит клятвенное обращение иудеев к священному городу:"Аще забуду тебе, Иерусалиме,
забвена да буди десница моя. Прилпни язык мой гортани моему, аще не
помяну тебе". Ефимий Зигабен дает широкое толкование образа
Иерусалима, понимает под ним утраченную человеком небесную родину:
"<...> как они, когда потеряли вышний Иерусалим, тогда стали искать его,
так и многие из нас поверят в то время, когда потеряют горний Иерусалим;
но первые имели надежду на возвращение, а нам, когда лишимся
вожделенного града, невозможно будет возвратиться снова <...>. Посему
должно так устроять настоящую жизнь, чтобы не быть изгнанниками из
вышнего града" [76].
В "Подражание 136 псалму" вошли мотив плена "на чуждых берегах,
где властвует тиран", мотив безмолвия и сиротства, мотив тоски по
"родному Иордану" и Иерусалиму. Но образ тирана и мотив мести ему,
отсутствовавшие в тексте псалма, придавали стихотворению социальный
оттенок.
В "Северных цветах" на 1828 год В. Григорьев развил тему вавилонских
пленников в "израильской песни" "Сетование": здесь и плач в Вавилоне, и
безумные крики предателей, и призывание небесного суда "в день скорби".
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Наиболее полно мотив богооставленности представил в альманахе Глинка,
давший описание духовного томления человека (возможно, ему
принадлежит и "Подражание 136 псалму"). Такой обнаженной тоски о Боге
не было, пожалуй, ни у одного русского поэта, и тоска эта очень искренняя:
обнаженность чувств и открытость сердца характерны для Глинки. В
"Северных цветах" на 1831 год опубликовано его стихотворение
"Непонятная вещь", в котором поэт пытается исследовать вечно метущуюся
человеческую душу. Рефреном звучат здесь слова: "Странная вещь! /
Непонятная вещь!" Они задают в стихотворении эмоциональный тон,
который поддерживается целым каскадом вопросов, волнующих поэта:
Отчего человек так мятежен?
Отчего он грустит
И душою болит,
Отчего так уныл, безнадежен?
(СЦ на 1831. С.17)
Это не субъективные вопросы, они носят всеобщий характер. Поэта волнует
духовная тоска любого человека – бедняка и богача, – которую не могут
заглушить впечатления земной жизни. Поэт не дает ответов на поставленные
вопросы: они скорее риторические, но сердечные воздыхания даже внешне
счастливого и благополучного человека говорят о многом:
Зной и холод в крови:
Он алкает любви,
И в мечтах он, несытый, летает
И желает, желает, желает...
Получил, что желал –
И задумчивым стал
И о чем-то еще воздыхает!..
(Там же. С.17-18)
Тоска о Боге приобретает у Глинки более конкретное наполнение в
последующих его произведениях в "Северных цветах" на 1831 год. Здесь
опубликовано его стихотворение, которое так и называется – "Тоска о Нем".
Стихотворение очень трагичное; потерянность и пустоту ощущает человек,
в какой-то момент утративший связь с Богом; для него нет света, все –
одиночество и мрак:
Где я? – Себя не узнаю!
Кругом, сдается мне, все то же;
Но я один впотьмах стою
И без Тебя тоскую, Боже!
(СЦ на 1831. С.33)
Звучит единственная просьба, обращенная к Богу: "Узри, прими тоску
мою!". Она подобна молитве – "Приложи ухо к моленью моему", "Не
44
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отврати от меня лица Твоего"... Человек, утративший связь с Богом,
ощущает себя изгнанником, преселенцем "в стране безводной и пустой",
младенцем, отнятым от матери. Это состояние временное, но оно позволяет
поэту понять печальную участь грядущего поколения:
Так в предреченный грустный век
Несчастлив будет человек,
Когда любовь утратит Бога:
Завянет все в его садах,
Затихнет на больших дорогах
И запустеет в городах...
(С.34)
Поэт выступает как пророк, он заглядывает в будущее и вещает о грядущем.
Личная боль помогает ему острее понять трагедию потомков, обреченных на
безбожие.
Но не только минуты безысходности и богооставленности были
знакомы Глинке. Он переживал и совсем иное состояние, выдумать которое
невозможно, и оно тоже нашло отражение в произведениях поэта. В них
каждое слово прочувствовано, прошло через сердце. В "Cеверных цветах" на
1831 год было опубликовано стихотворение Глинки "Отрадное чувство".
Оно о соединении души с Богом, которое происходит в особые минуты
земной жизни. Глинка знал такие минуты. Подтверждением могут служить
строки, написанные поэтом на исходе лет, после смерти жены, которую
Глинка как-то назвал своим видимым ангелом (стихотворение "К
портрету"). Обращаясь к ней, как к живой, поэт описал недавно пережитое
им: "Проведя целый день в хозяйственных хлопотах и утомясь от них, я
поехал в гимназию к заутрени с опасением, что, может быть, за время
службы задремлю от усталости. Но вообрази! Посреди торжественных
песнопений вдруг настала для меня (и откуда она пришла?) минута, для
которой не имею наименования. Мне показалось, что весь храм наполнился
милостью и прощением. Мир, невыразимый мир и тишина сошли и осветили
все и вся грустное, ропотное, горькое, как меловые буквы с доски стерлись и
улетучились. Мне стало так легко, привольно, как будто у меня никогда
никакого горя не бывало, а все счастливые минуты моей жизни слились в
эту чудную минуту, и я, казалось мне, очутился где-то, где о слезах и
воздыханиях и слуха нет. И о своем одиночестве, и о тебе я уже не тосковал,
как будто я находился в родной семье с тобой, как будто мы никогда не
расставались..." [77].
Подобное переживание поэт передал и в стихотворении "Отрадное
чувство". Переживание это очень тонкое, на уровне подсознания, его
невозможно точно выразить словом, поэтому в произведении Глинки так
много неопределенных местоимений, с них стихотворение и начинается:
Каким-то чувством обновилась
Моя тоскующая грудь,
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Душа о чем-то взвеселилась
И говорила мне: "Забудь,
Забудь печальное былое!"
(СЦ на 1831. С.24)
И дальше: "Душа какой-то негой млела..." Слова "мнилось", "мнил"
усиливают неопределенность и сложность чувства, оно и является счастьем.
В описание входит золотой цвет – символ святости: это и "золотые кадила",
и "золото луны". А еще свет и чистота, тишина и покой определяют
эмоциональную насыщенность стихотворения, которое заканчивается
благодарностью Богу за минуту подлинного счастья:
Благодарю Его, Кто дал
Мне хоть на миг покой сей чистый...
(Там же)
Думается, мечту именно о таком покое выразил Пушкин в стихотворении
"Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит...".
Мотив небесной благодати представлен Глинкой и в стихотворении "Не
наша сторона", опубликованном в "Северных цветах" на 1830 год. Здесь нет
ни слова о земном бытии, а воссозданы звуки, краски, ощущения иной
жизни. "Тишина", "дивные, святые голоса", "нездешняя гармония" – вот
звучание небесной стороны, а краски ее – "зелень яркая", "дивная зелень",
"чудная белизна", "возвышенный свет", "сгущеный, питательный свет".
Состояние же человека в небесной обители поэт определяет как сладкий
плен, как блаженство.
Не только в поэзии, но и в прозе "Северных цветов" Глинка развивал
мотив Божественной благодати. В альманахе на 1827 год он опубликовал
прозаическую зарисовку "Осенние дни" с подзаголовком "Картина", а в
следующем выпуске – "картину с натуры" под названием "Восхождение
солнца в бурное осеннее утро". Жанр картины позволил соединить черты
лирики и живописи, дать пейзажную зарисовку, наполненную глубокими
переживаниями и философскими обобщениями. Осень была дорога Глинке,
как и Пушкину, являлась для обоих поэтов временем мудрого осмысления
бытия. В "Осенних днях" противопоставлены прекрасный "тихий летний
день", сияющий, роскошный, напоминающий о гармоничном золотом веке,
и осенний день, в котором "больше силы, больше жизни, больше картин
разновидного движения", рождающий самые глубокие мысли. Бурная
осенняя природа иллюстрирует все человеческие отношения: "Вот два
дерева, разделенные потоком воздушным, течением ветра. Вот они
сблизились, обнялись, соединились, так нежно сцепились ветвями, как будто
уже никогда не могут быть розно! Но промчался порыв другого ветра, и,
сближенные, раздвинулись ... как будто никогда и не бывали вместе! Новые
обороты ветра, новые сближения, иные связи, иные отношения... но в сем
волнении есть великая польза!". Эти природные волнения напоминают
автору волнения житейские, пейзажная зарисовка накладывается на мир
человеческих переживаний. Человек же уподобляется пловцу в бурном
46
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
море, который постоянно стремится к пристани. Глинку занимает вопрос: в
чем цель этого движения? «Где ж эта пристань? Где желанное успокоение?
Найти мир в мире есть великая тайна нашего счастия! Древние искали
отгадки сей тайны в философии, у которой одна только заповедь: "терпи!"
Мы имеем другое, более утешительное Существо, которое к первому еще
прибавляет два новых слова: "люби и надейся!"». Эти три слова несут в себе
высший, спасительный смысл: "Души развертываются, понятия и чувства
рассеваются, и аромат уединенной частной добродетели растекается по
всему кругу общественности". Осенние картины, ставящие нравственные
проблемы, заставляют автора говорить о жизни народной, трудовой. Занятия
поселян – отрада для него. Зарисовки народной жизни у Глинки напоминают
заключительные строки лермонтовской "Родины": "<...> я лучше люблю
мирные занятия поселян: гладкий ток под овином, где стучат цепы и пахнет
подсушенным хлебным зерном; люблю ароматную скирду шелковичного
сена и глубокий дедовский закром, где поселянин, с непритворным веселием
простой души, хоронит годичные надежды свои..." (СЦ на 1827. С.98-104).
В маленькой прозаической зарисовке "Восхождение солнца в бурное
осеннее утро" нет реальных примет осени, все посвящено описанию
скрытых движений души. Осенний восход солнца наполняет человека
особой радостью, так как подобен соединению с Богом: "Не знаю, внимание
ли к восходящему светилу или что другое причиною тому, что душа вся
направляется к черте востока и, как будто невеста, пристально взирающая на
дверь, из которой должен появиться жених ее, радостно утопает в
ощущениях безымянных, в наслаждении, которого нельзя ни осязать, ни
купить за все злато перуанских рудников, за все алмазы Индии; в
наслаждении, которое Милосердный Господь даром предлагает всякому,
кого леность и сон не удержат в темном углу, в часы ясного появления
всемирного гостя природы, великолепного Божьего солнца" (СЦ на 1828.
С.206-207).
В этом произведении Глинки,
где слышны отголоски
евангельской притчи о девах, ожидающих прихода жениха, чтобы с
зажженными светильниками отвести его к невесте, восход солнца сродни
Божественному приходу.
Смысл произведения Глинки проясняется более рядом со стихотворением П.Г. Ободовского "Кончина благотворителя",опубликованным в
том же выпуске альманаха. Егова, карающий мир за грехи, требует единой
чистой жертвы. Глас Его, подобно ярому грому, звучит в небе, и смолкает
сонм херувимов, и смущаются, трепещут ангелы, и несется над миром
Ангел-Истребитель. Чистой жертвой становится "мира Утешитель", который
"Без трепета на Божий глас, / Как солнце вечера, угас" (СЦ на 1828. С.60)
Здесь, еще до произведения Глинки, образ солнца, угасающего вечером, но
неизменно восходящего вновь, является центральным и прямо соотносится с
искупительной жертвой Утешителя.
Тут же – еще одно стихотворение Ободовского – "Пророчество о
Мессии", в котором представлено свидетельство пророка Исаии о грядущем
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Спасителе. Величественно и мощно звучат "дивны словеса" ветхозаветного
евангелиста:
"Изыдет кедр от корня Иессея–
И осенит ветвями дольний мир;
В огне пребудет он, цветя и зеленея,
Притупится на нем и лезвие секир;
Повергнется пред ним и ветер быстротечный,
Отпрянет с трепетом кипящая волна.
Святыня мощною рукой охранена;
На ней почиет Бог – Егова вековечный".
(СЦ на 1828. С.61)
Слова эти зажигают небеса, низводят "благодати луч" "с нависших,
омраченных туч". Благодатный луч и есть свидетельство о Христе. Так,
дополняя друг друга, идут в одном направлении поэзия и проза альманаха;
христианский образ в прозаической публикации Глинки рождался в
предшествующих поэтических произведениях.
Духовный восторг – характерная принадлежность Глинки. Эту
тональность поддерживают и другие авторы "Северных цветов". У Боратынского же – иное: у него часто в одном произведении сочетаются два
разных чувства, вера и неверие идут рядом. Исследователи признают некую
"двойственность, бинарность, диалогичность" поэзии Боратынского, слышат
в его стихах два голоса – "утверждающий" и "отрицающий" [78]. Эта
двойственность мировосприятия характеризует и сознание поэта, и
творчество. Она представлена на страницах "Северных цветов" в сцене из
поэмы "Вера и неверие", опубликованной в выпуске на 1830 год, причем
развернута на внешнем и внутреннем уровнях. Здесь дан искренний
разговор двух любящих людей. Это Он и Она. Показательно отсутствие
имен героев. Поэт отходит от конкретного, индивидуального, частного, и его
влюбленные предстают олицетворением двух жизненных философий.
Героиня несет в сердце веру – полную и безусловную. Герой мучается
сомнениями. Эти сомнения и есть борьба веры и неверия в глубинах
человеческой души. Герой далек от отрицания Бога: говорит о величии
Творца "с умиленною душой", благодарен Ему за дарованную любовь:
Я с умиленною душой
Красу творенья созерцаю.
От этих вод, лесов и гор
Я на эфирную обитель,
На небеса подъемлю взор
И думаю: велик Зиждитель,
Прекрасен мир! Когда же я
Воспомню тою же порою,
Что в этом мире ты со мною,
Подруга милая моя,
Нет сладким чувствам выраженья
48
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И не могу в избытке их
Невольных слез благодаренья
Остановить в глазах моих.
(СЦ на 1830. С. 90)
И все же в душе героя живет тень сомнения. Это даже не неверие, а скорее
маловерие, столь характерное для человеческого сознания. Герой стремится
самого себя убедить в существовании Творца и в этом доказательстве идет
от обратного:
Ужели некогда погубит
Во мне Он то, что мыслит, любит,
Чем Он созданье довершил,
В чем, с горделивым наслажденьем,
Мир повторил Он отраженьем
И Сам Себя изобразил?
Ужели Творческая сила
Лукавым светом бытия
Мне ужас гроба озарила,
И только? ... Нет, не верю я.
(С.92)
Но все дело в том, что доказать, принять разумом что-либо в вопросах веры
невозможно: по учению Святых отцов, "Бог открывает Себя не остроте ума,
но чистоте сердца" [79], и в Евангелии сказано: "Блаженны чистые сердцем,
ибо они Бога узрят" (Мф. 5,8). Ум же постигает лишь несправедливости и
пороки дольнего мира:
Что свет являет? Пир нестройный!
Презренный властвует; достойный
Поник гонимою главой;
Несчастлив добрый, счастлив злой.
(С.92-93)
Порочное бытие и рождает сомнение в душе героя. В итоге вера его будто
побеждает неверие, но она ущербная, граничит с отчаянием, потому не
мудрость, а бунтарство характеризует заключительные слова героя:
Нет! мы в юдоли испытанья
И есть обитель воздаянья:
Там, за могильным рубежом,
Сияет день незаходимый,
И оправдается незримый
Пред нашим сердцем и умом!
(С.93)
Последние две строки звучат абсурдно: как отмечалось, ум не та категория,
которая наследует вечность, но главное – бессмысленна самая идея
оправдания Всевышнего перед человеческим умом. Эти мятежные речи
рождают в героине сердечный трепет, а душа героя погружается в них, как в
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
бездну. Заключительным аккордом в сцене звучат слова не героя, а героини,
и вера торжествует окончательно:
Ужели нужны, милый мой,
Для убежденных убежденья?
Премудрость Вышнего Творца
Не нам исследовать и мерить:
В смиренье сердца надо верить
И терпеливо ждать конца.
(Там же)
Значимость двух заключительных слов для Боратынского подчеркивается
тем фактом, что они стали эпитафией на могиле поэта в Невской лавре [80].
Потому нельзя принять замечание Н.Л. Степанова о "безысходном
пессимизме" Боратынского [81]. И все же Он и Она не антиподы, не враги, а
два любящих сердца, дополняющие друг друга. Так рядом и идут они по
жизни, и разделить их невозможно. Позиция Боратынского сложна: два
голоса звучат и в нем. Потому не следует слышать только один голос и
представлять поэта лишь обличителем общественных пороков да еще и
бунтарем против Бога, призывающим Его к ответу за "нравственный хаос"
[82], и таким образом ставить знак равенства между поэтом и его героем.
Вера и неверие с новой, трагической силой столкнулись в переведенном
В.Н. Щастным отрывке из драматической поэмы И. Корженевского
"Отшельник". Опубликованный в "Северных цветах" на 1831 год отрывок
представляет собой 3-е явление 2-ого действия поэмы. События в нем
развертываются в церкви, во время богослужения. С хором молящихся
иноков сливаются горькие слова преступника, когда-то совершившего в
этом храме великий грех, пролившего кровь на каменные церковные плиты.
Представлено мятущееся состояние человека, совесть которого измучена
злодеянием и все не получает облегчения. Преступник не может войти в
церковь и останавливается в пределе, у него сгибаются колени, он не в
силах видеть стены, явившиеся свидетелями совершенного убийства, но
главное – не может молиться:
Желал бы я молиться, горько плакать;
Ах! горе мне, глаза мои горят!
Путь к небесам мое забыло сердце!
И голос мой стал Богу непонятен!
(СЦ на 1831. С.74)
Богоотступник утратил связь с Богом. Остается одна надежда – на молитву
иноков за весь человеческий род, звучащую "как гимн святой любви и
упованья":
Вздох праведной души – чистейший дар,
Какой земля приносит Богу; дар сей
Хор Ангелов снесет к стопам Творца.
(С.75)
50
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Молитва иноков вбирает в себя все, но главное в ней – надежда на Высшую
милость – прощение грехов. Вновь вера торжествует над безверием:
Ниц, грешник ничтожный, склонися челом
И Божьему верь обещанью,
Он благ, постоянен в обете Своем,
Конец ниспошлет Он страданью.
Покайся пред Вышним, лей слезы, молись –
Творец покаяние примет
И чадолюбивый – лишь духом смирись –
Заблудшего сына обнимет.
(С.76)
Порыв к Богу, пронизывающий весь альманах, получил воплощение и в
опубликованных здесь произведениях издателя. Исследователи не пишут о
духовных исканиях А.А. Дельвига. Характеризуя его натуру, упоминают о
природной лени, медлительности, о любящем и благородном сердце, о
добром отношении к друзьям, и загадкой остаются глубины души этого
человека. В стихах своих он часто бывал язычником – шумный, радостный,
с идеями многобожия и чувственности. Но это было скорее состояние игры,
присущее молодому человеку. Оно было знакомо и Пушкину, и Языкову, и
Вяземскому... Но в минуты высокие Дельвиг всегда серьезен и вдумчив,
хотя добрая улыбка, кажется, никогда не оставляет его. Мы не найдем у
Дельвига таких открытых духовных порывов, как у Глинки, но и он стремился прикоснуться к тайнам бытия. Как будто предвидя свою близкую
кончину, Дельвиг много размышлял в "Северных цветах" о жизни и смерти.
В стихотворении "Ответ", опубликованном в альманахе на 1828 год, он
писал о своем порыве "к святым высотам", прежде знакомым, а теперь
недосягаемым, и связывал их с миром запредельным, который открывается
человеку после смерти. В том же выпуске были напечатаны еще два
стихотворения Дельвига: "Утешение" и "Смерть". Первое – обращение к
земному страннику, "гонимому людьми и судьбой". Поэт дает мудрый совет
несчастливому человеку, покидающему этот мир:
Злобу людей и судьбы сердцем прости и забудь.
К солнцу впоследнее взор обрати, как Руссо, и утешься:
В тернах заснувшие здесь, в миртах пробудятся там.
(СЦ на 1828. С.93)
Для Дельвига лишь на земле бушуют страсти, обиды и злоба, а смерть
соединяет человека с Богом, воздает ему должное.
В коротком, но философски насыщенном стихотворении "Смерть"
Дельвиг со свойственной ему доброй усмешкой развивает свое понимание
смерти:
Мы не смерти боимся, но с телом расстаться нам жалко:
Так не с охотою мы старый сменяем халат.
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
(СЦ на 1828. С.96)
Земное бытие подобно старому халату, к которому привыкает человек и
который жаль оставить. В жизни многое определяется привычкой, смерть же
несет обновление. Эти мысли – в духе православных представлений.
Святитель Василий Великий сопоставлял рождение и смерть и не делал
резкого различия между ними, когда учил: "Наг взошел ты в мир: о, если бы
и из жизни выйти тебе обнаженным от грехов" [83]. Очевидна близость
образности в высказывании святого Василия Великого и в произведении
Дельвига.
На исходе жизни Дельвиг опубликовал в "Северных цветах" на 1830 год
стихотворение "Четыре возраста фантазии", где взором философа-мудреца
окинул человеческую жизнь, сопоставил разные ее периоды – детство,
юность, зрелость, старость и определил роль фантазии в каждый из этих
периодов; фантазия неизменно наполняет жизнь обманчивым блеском и
лишь перед смертью дает человеку истинную надежду:
<...> на земле опустевшей кажет печальную урну
С прахом потерянных благ, с надписью: в небе найдешь.
(СЦ на 1830. С.10)
Православный подход к проблеме жизни и смерти был изначально
присущ Дельвигу. Еще в раннем его стихотворении "Тихая жизнь",
написанном в 1816 году, смерть мирного сельского жителя предстала "с
улыбкой на устах, / Как лучших, новых дней пророчица благая" [84]. В
"Эпитафии" 1819 года Дельвиг назвал жизнь суетой и сном. 6 августа 1819
года он написал стихотворение "В день моего рождения", где предсказал
свой предстоящий уход "без слез":
Смерти мирным покрывалом
Завернувшись, мы уйдем
И, за мирными брегами
Встретясь с милыми тенями,
Тень аи себе нальем [85].
Когда 4 мая 1824 года внезапно умерла С.Д. Пономарева, бывшая адресатом
любовной лирики Дельвига в 1817-1824 годах, поэт откликнулся на это
трагическое событий короткой и светлой эпитафией:
Жизнью земною играла она, как младенец игрушкой.
Скоро разбила ее: верно, утешилась там [86].
Смерть для Дельвига – "души успокоенье", она дарит человеку взамен
"бренного пламенника" жизни свой "светоч неземной" [87]. Такая позиция
созвучна с пушкинской. В.С. Непомнящий не совсем прав,
противопоставляя отношения Пушкина и его современников к смерти.
Исследователь заключает: "Отношение его (Пушкина–Т.Б.) к смерти
52
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
выглядит странным по сравнению со многими современниками. Чаще всего
это отношение спокойное или равнодушное (в юности – легкомысленное,
вообще свойственное возрасту)" [88]. В.С. Непомнящий отмечает
"разнообразные равнодушия к смерти" у Пушкина: "легкомысленные
шуточки, граничащие с кощунством, надежды на оживляющую "силу
мечтанья", страстные призывы, обращенные т у д а", – и определяет их
общий "знаменатель" – чувство, говорящее, что смерти, в сущности, нет",
что она существует "лишь в горизонтальном, физическом мире и имеет,
стало быть, частичное, условное бытие", "это граница, или черта, которая
неопределима физически, но может быть п р о н и ц а е м а д у х о в н о"
[89]. Даром духовного проницания непреодолимой черты был наделен,
наряду с Пушкиным, Дельвиг. Но оба поэта ведали и грусть при последнем
расставании с близкими людьми. В стихотворении 1829 года, которое так и
называется – "Грусть", Дельвиг, прикасаясь душой к миру запредельному,
писал:
Счастлив, здоров я! Что ж сердце грустит? Грустит не о прежнем;
Нет! Не грядущего страх жмет и волнует его.
Что же? Иль в миг сей родная душа расстается с землею?
Иль мной оплаканный друг вспомнил на небе меня? [90]
Помимо Дельвига, Д.Ю. Струйский опубликовал в "Северных цветах"
свои размышления о жизни и смерти. Он представил их в альманахе на 1831
год под названием "Выдержки из записной книжки", уже таким образом
подчеркнув сокровенность своих мыслей. Земная жизнь определена здесь
как средоточие печали. По мнению автора, это восприятие коренится в
самой природе человека и усугубляется обстоятельствами его жизни.
"Любимой" провозглашает он мысль о временности земного бытия: "Не
только камень надгробный, звук колокола, взгляд умирающего или встреча с
дряхлою старостию – но даже и один завялый листок может снова поселить
во мне равнодушие к земному... К чему нам собственность, когда каждый
миг приближает нас к могиле? от колыбели до гроба – мы постоянно
умираем... Младенчество и старость нельзя назвать жизнию... Что же наша
жизнь?.. Несколько лет горести? Или несколько минут удовольствия?... И то
и другое ничтожно" (СЦ на 1831. С.261). Предпринимая попытку
"прозреть бездну своего существования", автор уподобляет жизнь
"мшистой трясине", в которую человек входит босыми ногами, ощущая с
каждым шагом мерзость болотного существования: "<...> с каждым шагом
или терние впивается в вас,
или слышите вы
отвратительное
прикосновение амфибия, ущемленного вами в уединенной его келье..."
Так и сердце человеческое погружается "в душный хаос сомнения, в
каждом предмете природы находит новую пищу для своего мучения". Но
Струйский убежден, что у человека есть путь к спасению. Выход из
жизненного болота, из хаоса сомнений ждет того, «кто сильною душою,
разорвав адские цепи, скажет: "Да будет свет"» (С.264). Этот внутренний
свет, живущий в глубинах души, дает великую надежду на бессмертие: "<...>
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
углубляясь в себя, я чувствовал в себе чье-то присутствие; подобно той
гармонии звуков, пробуждающей в сердце беспредметную печаль или
радость, сия идея, не облеченная в форму физического мира, являлась мне и
была порукою в моем бессмертии" (С.266). Эта великая Божественная идея,
живущая в человеке, не передается, по мнению автора, словесными
средствами, лишь музыка служит ее "слабым отголоском"; в музыке
слышится "возвышенный голос молитвы", потому она и является искусством Христианского мира (С.267).
После смерти Дельвига проблема жизни и смерти станет особенно
волнующей и актуальной для участников "Северных цветов". Она зазвучит
как центральная в последнем выпуске альманаха, подготовленном
Пушкиным и его друзьями в память о Дельвиге. Здесь единственный раз
Пушкин, скептически относившийся к альманашникам, сам выступит не
только как активный автор, но также как издатель и редактор альманаха.
Пушкинский альманах пронизан мыслью о Дельвиге. Она определила
основное направление выпуска, которое Языков обозначил в "Песне",
написанной в память о друге:
Пусть видит мир, как наших поминают,
Как иногда свирели звук простой
Да скромный хмель и мирт переживают
Победный гром и памятник златой,
И многие уж заодно познают,
Что называть мирскою суетой.
(СЦ на 1832. С.57)
Эти стихи, заключающие в себе противопоставление вечных ценностей
мирской суете, были дороги Пушкину.
Приступая к подготовке "Северных цветов", Пушкин внимательно
отнесся, прежде всего, к отбору участников альманаха. Ими должны были
стать "свои" – те, кто хорошо знал Дельвига и печатался в его изданиях –
предшествующих выпусках "Северных цветов" или в "Литературной газете".
Структура альманаха тоже была ориентирована на память о Дельвиге: здесь
отсутствовал традиционный годовой обзор русской литературы.
Критические статьи считались достоинством альманахов, они всегда
присутствовали в "Северных цветах": если автором первого обзора был
П.А.Плетнев, то последующие писались О.М. Сомовым. И вот в
заключительном выпуске издания Пушкин отказывается от критической
статьи, он пишет Плетневу в июле 1831 года: "Обозрения словесности не
надобно; чорт ли в нашей словесности? придется бранить Полевого да
Булгарина. Кстати ли такое аллилуия на могиле Дельвига?" [91].
Произведения для альманаха Пушкин отбирал тоже с мыслью о
Дельвиге. Подготовить "Северные цветы" на 1832 год было трудно:
холерные карантины разъединили Пушкина и его друзей. Переписка была
осложнена, рукописи не пересылались вовсе, да и писалось в ту пору с
54
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
трудом. Пушкин боролся за каждое произведение для альманаха: просил,
молил, торопил, упрекал. Однако не все из полученного с таким трудом он
опубликовал в "Северных цветах". Пушкин отказался напечатать эпиграмму
Языкова (предполагают, что это была эпиграмма "Готовясь выдать в свет" –
об "Истории русского народа Н.А.Полевого), присланную ему поэтом
вместе с шестью другими стихотворениями. Причина ясна: литературные
споры были неуместны в данный момент. Еще более показательна история с
произведениями Боратынского. Пушкин очень хотел, чтобы стихотворения
ближайшего друга Дельвига были напечатаны в последнем выпуске
альманаха. Но Боратынский переживал в эту пору творческий кризис: он
отошел от активной литературной жизни, занимался делами семейными,
хозяйственными. Однако Пушкину, да еще в память о Дельвиге, он не мог
ответить отказом на просьбу о стихах и отправил в "Северные цветы" все,
что у него было, – два стихотворения: "Бывало, отрок звонким кликом" и
"Мой Элизий", написанное в честь Дельвига. Первое стихотворение Пушкин
не стал публиковать в альманахе, несмотря на то, что с таким трудом
добился произведений Боратынского: в нем автор декларировал свой отход
от поэзии, а это было неуместно "на могиле Дельвига". Несколько
обиженный Боратынский просил И.В. Киреевского напечатать "Бывало,
отрок звонким кликом" в "Европейце" и недоумевал, почему Пушкин не
принял этого стихотворения.
Не только содержание произведений, но и их расположение в альманахе
было принципиально важно для Пушкина. Еще во время издания
"Литературной газеты" он использовал особый подход к расположению
публикуемых материалов: давал их в литературном контексте, в связи друг с
другом. В результате произведения, окруженные другими публикациями,
приобретали более глубокое, а порой и неожиданное звучание. Этот
издательский прием представлен, как уже отмечалось, и в выпусках
"Северных цветов", в том числе в последнем. Публикации даны здесь в
определенной последовательности и связи; проблема, поднятая в одном
произведении, получала развитие в последующих. Эта особенность
редакторской деятельности Пушкина, как правило, не принимается во
внимание исследователями. Они рассматривают изолированно произведения
альманаха, в частности пушкинские создания. Л.Г. Фризман в статье
«А.С.Пушкин и "Северные цветы"» хотя и сопоставляет сочинения Пушкина
в альманахе с произведениями других авторов, но делает это с целью
показать, насколько гений Пушкина выше дарований его современников. Он
утверждает, что шедевры "Моцарт и Сальери", "Дорожные жалобы", "Бесы",
"Делибаш", "Эхо", "Анфологические эпиграммы" надо прочитать не только
в пушкинских сборниках, но и в альманахе на 1832 год, чтобы представить
наглядно, чем был Пушкин в русской поэзии; величие "Моцарта и Сальери",
в частности, проявится по-настоящему в сравнении с предшествующим ему
стихотворением Е.Ф. Розена "Пастуший рог в Петербурге". Однако видеть в
"Северных цветах" на 1832 год только превосходство пушкинских
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
произведений над сочинениями его современников – значит не учитывать
редакторской работы Пушкина, даже больше – особенностей его натуры.
Еще И.Д. Якушкин отмечал своеобразие пушкинских подходов к
литературе: "Не говоря почти никогда о собственных своих сочинениях, он
любил разбирать произведения современных поэтов и не только отдавал
каждому из них справедливость, но и в каждом из них умел отыскать
красоты, которых другие не заметили" [92]. Трагедия "Моцарт и Сальери",
помещенная в окружении стихотворений Розена "Пастуший рог в
Петербурге" и Деларю "Увядающая роза", не только свидетельствовала о
величии пушкинского гения и несоизмеримости его с дарованиями
второстепенных авторов, но главное – произведение Пушкина образовывало
вместе с другими единую смысловую цепочку; они говорили о победе
истинной красоты над мнимой.
Естественно, что в последнем выпуске "Северных цветов" немало
произведений в память о Дельвиге. Это надгробное слово друзей. Сюда
относятся, прежде всего, стихотворения Языкова "Песня" и "А.А.Дельвигу",
Боратынского "Мой Элизий", Деларю "Анфологическое четверостишие" и
"Лизаньке Дельвиг". Звучит в альманахе и голос самого Дельвига. Здесь
были опубликованы пять стихотворений поэта, открывших поэтическую
часть издания: "К Морфею", "Сонет", две "Русские песни", "Отрывок". Они
не только напоминали о Дельвиге, не только, как указывалось в преамбуле,
свидетельствовали о разнообразии его таланта, но играли и более
значительную роль: внутренне взаимосвязанные, эти произведения
представляли философскую картину человеческой жизни, вели читателя от
сна кратковременного, наполненного ощущениями земной красоты, к сну
вечному, к тому покою, который является великой тайной. Последнее из
пяти стихотворений приковывает внимание читателей. "Отрывок"
представляет собой "хор духов из драмы, в которой барон Дельвиг хотел
дать полное развитие свободной фантазиии" (СЦ на 1832. С.4). По мнению
Б.В.Томашевского, имеется в виду незаконченная драма Дельвига "Ночь на
24 июня". В "Отрывке" предстает мир ирреальный, загадочный, чем-то
напоминающий мистические картины Жуковского: летняя темная ночь, лучи
ночных светил, кладбище среди плакучих ив, мраморные надгробия, седой
гранит, кресты, две одинокие могилы без крестов... В стихотворении много
недоговоренного, в нем намеки, полутона. Думается, не случайно именно
это произведение Дельвига поставлено последним в ряду его пяти
поэтических созданий: оно о том неведомом мире, куда ушел поэт. Что
невозможно выразить в целом произведении, на то можно намекнуть в
небольшом отрывке. А между началом и концом земного бытия лежит целая
жизнь,
наполненная
большими
гражданскими
проблемами
и
бесхитростными переживаниями, и все это вместили в себя стихотворения
Дельвига в последнем выпуске "Северных цветов". В них и высокое
состояние души, и повседневные нужды, в них радость и боль, причем боли
больше. Стихотворения эти органично вписываются в структуру издания; в
56
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
частности, они связаны с предшествующим прозаическим произведением –
"мечтой" Сомова "Живой в обители блаженства вечного", повествующей о
чудной стране, обители мертвых, куда попадает герой произведения. До
читателя доходит "свет, другим неоткровенный"; о нем писал Боратынский в
стихотворении "Последняя смерть", строки из которого были взяты как
эпиграф к сочинению Сомова. Мир запредельный предстал в "мечте" во
всем своем блеске: "Я видел себя в стране, которой чудесного света не в
силах изобразить перо земное. То не был свет ясного, прелестного дня в
лучшую пору года; то не было зарево великолепного освещения; еще менее
был то яркий, ослепительный блеск алмазов и других камней драгоценных:
но тихое, незыблемое, невечереющее сияние, проникавшее все мое существо
благотворною своею теплотою. Казалось, от него все предметы
заимствовали необыкновенную светлость и прозрачность; листы дерев,
зелень трав и краски цветов теплились и наполнялись какою-то
живительною, влажною лучезарностью" (С.298). Сомов воссоздал жизнь
"страны надзвездной", где обитают счастливые, свободные тени, несущие в
себе "торжественное совершенство"; одна из них так напоминает Дельвига.
В этом мире добра земной человек ощущает себя чужим, обремененным
пороками и страстями. Чувства потерянности и одиночества, которые он
испытывает в чудесной стране, есть выражение все той же тоски о Нем, но
представленной через мотив смерти.
Итак, "Северные цветы" выразили нравственный идеал литераторов
пушкинского круга: поэты-романтики стремились к небесной родине, к
духовному преображению, и с этим стремлением было связано постижение
лучших свойств внутреннего мира человека, которые мыслились ими как
вечные, исконные. Авторы альманаха поднимались над частными
переживаниями и обретали свой идеал в Боге. Этот идеал представил
глубинное наполнение человеческой души и был так значителен, что
обусловил основные достоинства альманаха – его содержательность,
поэтичность, красоту, долголетие.
"П О Д С Н Е Ж Н И К"
Постигая "полноту жизненного бытия растений", М.А. Максимович
пришел к заключению: "На каждое живое растение должно смотреть как на
жизнь, которая явилась телом, не перестав быть и мыслию: мысль недрится
в нем, одушевляет его, соприсутствует ему как Гений-Хранитель, – и тело
есть только выражение, откровение оной мысли" [1]. Каждое растение,
таким образом, является носителем сокровенной мысли Создателя. Верность
этого суждения становится особенно очевидной, когда речь заходит о
подснежнике – растении скромном, незаметном, скрытом от глаз;
рождающийся на грани зимы и весны, этот цветок символизирует торжество
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
жизни над мертвым покоем. Существует глубинная связь природного и
художественного мира: оба живут по законам красоты и гармонии, являются
выразителями освящающего их Божества, потому так часто они
соприкасаются, взаимодействуют, сопоставляются. В пушкинское время эта
связь ощущалась особенно остро. В "Телескопе" находим тонкую аналогию
между литературой и цветами: "<...> в литературе русской возникают
временами прекрасные цветы, живые свидетели внутренней жизни. Откуда
ж это противоречие? Откуда чудная прелесть роскошного цветения среди
всеобщей пустоты и бесплодности?" [2]. Воплощением литературного
цветения и стал альманах "Подснежник". Он был органически связан с
"Северными цветами", явился ответвлением от них. "Подснежник" вышел в
свет дважды – в 1829 и 1830 годах. В отличие от других альманахов, он
издавался не в конце года, а весной, будучи задуман как подарок к
Пасхальному празднику. Само время появления в свет оправдывало
сравнение альманаха с весенним цветком. Но еще важнее был глубинный
смысл сравнения: издание, ориентированное на Светлые дни, несло в себе
идею возрождения жизни, в нем была ощутима переходная грань между
двумя мирами.
Немалое значение имело оформление альманаха. В первом выпуске
обложка была золотистого, солнечного цвета. На гравированном титульном
листке, украшенном виньетками, изображен в стремительном движении
Амур, несущий вазу с цветами, которые рассыпаются по пути. Так
определена основная направленность альманаха: он явился цветочным
приношением, рожденным любящим сердцем. Этот выпуск был украшен
портретом А.С. Пушкина работы О.А. Кипренского, в результате имя
Пушкина сразу было заявлено как исходное в альманахе. Второй выпуск
"Подснежника" был оформлен подчеркнуто скромно: обложку нежносиреневого цвета украшало изображение лиры с веточками цветущего
подснежника, по краям – гирлянда неброских цветов. Других рисунков в
этом выпуске не было. Весь облик издания символизировал весеннее
возрождение.
Содержание обоих выпусков было богатым: его составили произведения А.С. Пушкина, А.А. Дельвига, Ф.Н. Глинки, Е.А. Боратынского,
П.А. Вяземского, О.М. Сомова, В.К. Кюхельбекера,
Н.М.
Языкова,
С.П. Шевырева, Е.Ф. Розена, И.А. Крылова, В.Л. Пушкина, С. Голицына,
А.Д. Илличевского, А. Корсака, А. Мансурова,
К.П. Масальского,
П.Г. Ободовского, А.И. Подолинского, Е. Познанского, В.Н. Щастного...
"Подснежник" на 1829 год открывался не рассудочным обозрением
современной русской словесности, столь характерным для альманахов (вряд
ли оно было уместно в пасхальном подарке), а прозаическим сочинением
Ф.Н. Глинки "Листок из дорожных записок русского офицера на обратном
пути в Россию". В нем представлены впечатления православного человека.
Описание города Вирцбурга, его сада, дворца, придворной церкви
наполнено живительным светом. Так, в пейзаже Глинки ощутимо
58
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Божественное присутствие. Оно определяет красоту картины, одухотворяет
ее: «Хотите ль иметь понятие об этом саде? – Вообразите, что кто-нибудь,
богач роскошный, желая закрыть, закутать безобразие крепостных валов,
приказал устлать их разноцветными коврами и бархатами. Вообразите, что
какой-нибудь многомощный гений сказал миловидным рощам,
изображенным в картинах лучших художников: "Выступайте и зеленейте!" –
сказал водам: "Струйтесь и бейте водометами!" – сказал цветникам: "Будьте
картинны и благоухайте!" – И все сбылось, как сказалось» (С.4-5). Так
охарактеризован мир природный, а далее, в описании дворца, представлен
мир искусства, где действует "один и тот же закон порядка, согласия и
распорядительного (симметрического) расположения частей, и эта
внутренняя гармония в творениях "зодчего, живописца, ваятеля и поэта"
есть проявление одного духовного начала "в различных формах
материального" (С.6). Холодный ум не в силах постичь источник высоких
наслаждений, лишь "сокровищница <...> души и памяти" хранит "обильную
жатву образов, очертаний и ярких, пленительных красок" (С.12). Искусство,
наряду с природой, предстает как мир идеальный, который "уделяет не разделяясь, богатит не скудея: никто не погонится, никто не отымет
похищенного" (Там же). Эта ключевая фраза удивительно созвучна со
словами Спасителя, призывавшего: "Приготовляйте себе влагалища не
ветшающие, сокровище не оскудевающее на небесах, куда вор не
приближается и где моль не съедает, ибо где сокровище ваше, там и сердце
ваше будет" (Лук. 12, 33-34). Искусство, являясь высшим служением, и
заключает в себе путь к спасению. Оно открывает человеку иной мир.
Глинка пишет об особой силе музыкального очарования: "<...> вдруг
исчезло все наше, все здешнее: растроганный, упоенный слушатель, я
возносился в высший, духовный мир – и, казалось, готов был спросить: где
же планета, называемая землею?..." (С.16).
Ощущения и переживания, представленные Глинкой, получили
развитие во многих лирических произведениях "Подснежника". Стихотворение Пушкина "Приметы" – центральное здесь. Это изящное создание
лишь на первый взгляд может показаться легким любовным экспромтом, но
оно таит в себе глубокие мысли и чувства. Стихотворение раскрывает
внутренний мир творческого человека. За лаконичным описанием поездки
лирического героя к возлюбленной скрыто много. Дорога к ней наполнена
"живыми снами" – мечтами, надеждами, душевным трепетом. Стремление к
счастью столь сильно, что даже сны не успевают за ним и вьются позади. В
этом порыве душа не одинока, она ищет и находит в окружающем мире
отклики на свои переживания: "месяц с правой стороны" серебрит ретивый
путь. Дорога назад наполнена "иными снами", они уже не "живые".
Основное настроение второй строфы – грусть. Изменилось чувство, но
неизменным осталось созвучие человеческой души и природы, они грустят
вместе: "месяц с левой стороны" уныло сопровождает путника. Первые две
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
строфы – иллюстрации большой философской мысли поэта, она
сконцентрирована в третьей строфе:
Мечтанью вечному в тиши
Так предаемся мы, поэты;
Так суеверные приметы
Согласны с чувствами души.
(С.139)
Поэт живет на грани двух миров. За земными радостями и огорчениями
он ощущает большее, предается "мечтанью вечному". Вечное не только
постоянное, но устремленное ввысь, потому мечта и рождается "в тиши". В
мечтании душа поэта то поднимается, то падает, но никогда не бывает
одинокой, так как обретает созвучие с природным миром, родственным ей,
тоже духовно наполненным.
Стихотворение Пушкина стоит в центре альманаха; предшествующие
произведения как бы готовят его появление, предваряют его. Одно из
первых стихотворений в "Подснежнике" на 1829 год – кассида Адама
Мицкевича "Фарис", переведенная В.Н. Щастным. Здесь, как и у Пушкина,
изображено движение человека к заветной цели: бедуин на коне мчится по
степи, и никакие препятствия не могут его остановить – ни пальмы, ни
скалы, ни коршун, ни облако, ни ураган. Преодолевая преграды, бедуин
достигает единения с окружающим миром природы, ощущает себя
свободным и счастливым:
Как сладко, любо на свободе
Умильно к матери природе
Радушные объятья простирать!
Я их простер, и мир, как брата,
Хочу, с востока до заката
Обняв, к груди пылающей прижать!
И мысль сквозь синюю пучину
Летит, летит – и как стрела
В небес вонзается вершину.
Как медоносная пчела,
Впуская жало, с ним хоронит
И сердце вместе – так моя,
Во след за мыслями летя,
Душа восторженная тонет
В лазурно-ясных небесах,
Где вечно царствует Аллах!
(С.26-27)
С особой полнотой гармонию души с окружающим миром представил
П.А. Вяземский в "Саловке" – "главе из путешествия в стихах". Здесь
великолепные и величественные пейзажи соединили в "строе гармонии
безгласной" землю и небеса, и к этому идеальному миру стремится поэт:
60
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Здесь есть поэзия живая
В сиянье светло-молодом,
В прелестном образе земном
И тем прелестней, что земная
С печатью неба на челе.
(С.88)
Ощущение гармонии души и окружающего мира присуще далеко не
всем авторам "Подснежника". Так, у А.И. Подолинского совсем иное
мировосприятие. В стихотворении "Волшебница" он передает присутствие
ирреального мира в окружающей природе. В цветении розы, в полете
мотылька, в пении соловья, в ночных грезах, в дыхании песчаной степи, в
потоке водопада, в блеске радуги поэт ощущает неземное начало, которое
манит человека и тут же разочаровывает его:
Когда ж легковерный приблизится к ней,
Обманутый блеском неверных лучей,
Волшебница пропасть разверзнет жезлом
И с хохотом тонет в тумане ночном.
(С.114)
Соприкосновение небесного и земного Подолинский представил и в
стихотворении "Эпитафия И.А. Н......му". Чистая душа умершего расширяет
свои "блистательные крилы" над головой любящей и скорбящей у могилы
женщины, но и в этот момент два начала остаются несовместимыми. В
стихотворении "Ответ" Подолинский вновь размышляет о соотношении
земного и небесного, теперь уже в сфере искусства. Он возражает тем, кто с
легкостью судит о творческом даре поэта:
Не говори: завиден дар
И вдохновение поэта;
Не вечен в нем священный жар,
Не вечно грудь его согрета.
"Вдохновенный сон" редко посещает художника, много "дней цветущих"
проходит "В бесплодных замыслах". Поднимаясь в минуты творчества над
существенным миром и воспринимая его "как житель неземной", поэт
оказывается лицом страдательным, ибо небесный мир все же остается для
него недосягаемым:
И часто грудь его страдает:
Не зная радостей земных,
Он их надменно отвергает,
А до небесных не достиг!...
(С.122)
Поэт у Подолинского так и остается на грани земного и небесного.
Оторвавшись от земли, он не достигает неба, и в этом – его трагедия.
Отсюда два состояния души, волнующие Подолинского. В стихотворении
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
"К***" он пишет о мучительной "мечте ревнивой": встреча с любимой
подобна "празднику святому", но в то же время "сердцу в тягость встреча
эта, / Как зной томительного лета". Поясняя рождающееся в душе
двойственное чувство, Подолинский развертывает аналогию небесного
плана:
Так ночью летнею младенца,
Земли роскошной поселенца,
Звезда манит издалека;
Но он к ней тянется напрасно:
Звезды златой, звезды прекрасной
Не досягнет его рука!...
(С.149)
Подолинскому близок В.Н. Щастный. Его тоже волнует неуловимая
грань между "чувствами души". В стихотворении "Ревность", опубликованном рядом с пушкинскими "Приметами" и с произведением Подолинского "К***", рай и ад оказываются нераздельными в сердце
влюбленного человека. Блаженство свидания омрачается "преступным
сомненьем" и страхом. Драматическая борьба чувств происходит "в
душевной глубине", она раздваивает и мучает душу. И эта борьба не частное
переживание, потому в конце стихотворения Щастный, как и Подолинский,
дает сравнение духовного плана:
Так иногда при блеске торжества,
Случается, уничиженье бродит;
Так иногда во храме Божества
Мысль грешная нам в голову приходит.
(С.140)
Когда-то борьбу противоположных чувств в человеческой душе
представил и раскрыл ее причины апостол Павел, в"Послании к
римлянам"он писал: "Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не
хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но
живущий во мне грех. Итак я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе,
прилежит мне злое. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в
законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий
закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного,
находящегося в членах моих" (Рим.7,19-23).
Два противоположных чувства, владеющие душой человека, есть
отражение двух миров, и лирика "Подснежника" представляет грань между
этими мирами, показывает взаимодействие земного и небесного. В
стихотворении "Удар грома" анонимного автора, скрывшего свое имя под
инициалами "А.К."(предположительно это А. Корсак), удар грома дан как
отголосок небесного мира. Гром родится "в мятежном недре туч", а потом,
"светел и могуч", проходит "небес незыблемые своды". Это мир небесный, а
62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мир земной, к которому нисходит гром, трепещет в ожидании встречи:
потрясены вершины гор, гранитные скалы; "дуб надменный" разбит
грозовым полетом; человек ослеплен мощным блеском... Гром, "будто
утомленный", падает на землю – так и заканчивается встреча двух миров. Но
есть в этой концовке что-то недосказанное, и представленная картина
воспринимается как предвестие новой встречи земного и небесного. Это
ощущение не обманывает читателя: следом в "Подснежнике" опубликовано
стихотворение А. Мансурова "Тополь". В нем удар грома превращает в прах
тополь, под которым встречались влюбленные. Нет дерева, охранявшего
любовь, нет и возлюбленной. Стихотворение Мансурова внешне похоже на
"Эолову арфу" Жуковского: те же ночные свидания под деревом, то же
созвучие переживаний человека с миром природы, та же чистота чувств, та
же трагичность ситуации, даже имя героини то же – Минвана. Общего
много, и все же ощутима большая разница в мировосприятии авторов: у
Мансурова, в отличие от Жуковского, нет светлой надежды на вечное
соединение любящих душ; вера, "чистая и святая", оживляет упование героя
лишь в минуты свидания, а в скорби человеку остаются сетования, почти
отчаяние:
Где ж хранительные сени?
Тополь наш сожжен грозой!
Я один склонять колени
Прихожу к нему порой...
Там, как призрак великана,
Он упал во прах челом:
Для чего, моя Минвана,
Не в меня ударил гром!
(С.159-160)
Чувство безысходности в стихотворении Мансурова передается и выбором
дерева, тесно связанного с судьбой любящих: это не вечный дуб, как у
Жуковского, а быстрорастущий тополь, век которого очень недолог.
Думается, не случайно название этого дерева стало заглавием произведения
о разбитом чувстве. Стихотворение Мансурова, безусловно, наводило
читателей пушкинского времени на аналогию со знаменитой балладой
Жуковского, выстраивался ассоциативный ряд, читатель видел два
мировосприятия и, сопоставляя концовки внешне похожих произведений,
делал выбор между двумя философскими позициями.
Перед "Ударом грома" опубликовано стихотворение Е.Ф. Розена "Ангел
смерти", где тоже идет речь о соприкосновении земного и небесного. Мир
небесный предстает здесь как черный Ангел смерти – стройный юноша,
"таинственный и чем-то не земной", страшный "бледною красотой":
И кипарис и траурные розы
Вились венком в распущенных власах,
И яркие сияли на листах
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Иль крупные жемчуги, или слезы!
Его покров – густая тьма ночей,
И крест златой в деснице! Взор очей
Разительной казался мыслью, чудным
Его души перуном иль лучом
Из горних мест!
(С.149-150)
От встречи с вестником смерти человек терзается страхом, томится жаром и
"мразом тлетворным". Но святой крест все преображает: возрождается
человек, меняется черный Ангел:
Он мне поднес священный крест: с креста
Какой-то огнь потек в мои уста,
Пронзительный, но чудно-благотворный –
И засветлел внезапно гений черный:
Венок из роз, как звезды, вкруг чела,
Лицо горит румяною красою!
Как облако, над ним летает мгла
И радуга над гордою главою
Торжественно сгибается... С рамен
Слетел покров – и улыбнулся он
И, крылия златые развивая
И крыльями шумящими махая,
Вспорхнул, исчез в сияньи... Вкруг меня,
Как море, блеск; бежали тени ночи
И эмпирей восторгов и огня
Меня слепил...
(С.150-151)
Не Ангел смерти, а крест Господень находится в центре внимания поэта;
мысль о торжестве святого креста над смертью, о духовном возрождении –
главная в стихотворении. Она глубоко созвучна с христианской традицией
восприятия креста. Еще Андрей Первозванный взывал перед смертью своей:
"О, благий крест, давно желанный, страстно любимый, неослабно искомый и
теперь-то приготовленный для желающей души! – Я прихожу к тебе
спокойный и радостный: и ты с торжеством прими меня!" [3].
Без христианской святыни человек оказывается беззащитным перед
лицом смерти. Об этом – стихотворение "Внезапная смерть", как и "Удар
грома", подписанное инициалами "А.К.". Дружба, любовь, радости молодой
жизни, надежды, счастье – все рушится с неожиданным приходом "смерти
гения молчаливого", спустившегося "с высоты"; свет меркнет "под сенью
черных крылий" (С.231). Это стихотворение анонимного автора,
содержащее явные переклички с образами "Ангела смерти" Розена,
высвечивает значимость креста в жизни и смерти человека. Мотив креста
64
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
присутствует и в стихотворении А. Корсака "Иуда", но получает здесь новое
наполнение: речь идет об измене кресту. Даже листья дерева, на котором
повесился Иуда, названы "несчастными", они страшатся "злодейского
бремени" и трепещут, а имя предателя грохочет "во громах подземных" и
оглашает своды ада; ликующие бесы приветствуют Иуду как друга. Так,
изменив Богу, человек становится принадлежностью бездны.
Одной из центральных в "Подснежнике" на 1829 год является мысль о
спасении души – важнейшей христианской цели, заключающейся в
соединении с Богом. Она звучит и в поэзии, и в прозе альманаха.
Возможность спасения неизменно открывается через любовь, но реализовать
эту возможность оказывается нелегко. В анонимном стихотворении
"Любовь узника" любовь приходит к страдающему человеку как
Божественное проявление: она – "податель счастья и мученья", она – крест и
огонь. Но человек не решается принять этот дар, он желает спасения и
боится поверить в него: страдания охладили сердце, и оно оказалось
закрытым перед Богом:
Нет! минула пора мечтаний,
Пора надежды и любви:
От мраза лютого страданий
Хладеет ток моей крови.
(С.229)
Христос говорил об огне любви, принесенным Им на землю: "Огонь пришел
Я низвести на землю и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!" (Лук. 12,
49). Этот огонь Святые отцы оценивают как "истинный признак жизни
духовной", без которого "нет и сей жизни" [4]. Герой стихотворения утратил
его. Сомнение, неуверенность переполняют душу, потому так много в
стихотворении вопросительных знаков. Они сменяются знаками
восклицательными, которые выражают не восторг, а отчаяние.
Стихотворение заканчивается отказом принять возрождение:
Для узника ли взоров страстных
Восторг и блеск и темнота?
Погаснет луч в парах ненастных:
Забудь страдальца, красота!
(С.230)
Мысль о воскресении души и предшествующих ему трагических
испытаниях развернута в прозе "Подснежника", прежде всего в "Русалке"
О.М. Сомова – повести, основанной на малороссийском предании о
прекрасной девушке, жертве темных сил, ставшей русалкой. Это предание,
помимо Сомова, захватило Пушкина и Гоголя, воплотившись в драме
"Русалка" и в повести "Майская ночь, или Утопленница". Мысль о
загубленной, но возродившейся на новом уровне красоте не случайно
привлекла внимание писателей. Близкая народному сознанию, она является
глубоко православной и лежит в основе высказывания митрополита
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Московского Филарета: "Пусть клевещут на истину; пусть ненавидят
любовь; пусть убивают жизнь: истина оправдается; любовь победит; жизнь
воскреснет" [5]. В этих словах – вера в торжество Божественной
справедливости. Видимо, ощущая духовную наполненность избранного
предания, Сомов создает в повести православный фон. Действие
развертывается в давние времена в Киеве, захваченном поляками. Здесь в
убогой хатке, стоящей при дороге в Китаеву пустынь, жила с
шестнадцатилетней дочерью вдова лесничего. Даже во внешности юной
красавицы проглядывало небесное начало: "Бела, румяна и свежа, как
молодой цветок на утренней заре, она росла на беду сердцам молодецким и
на зависть своим подружкам. Мать не слышала в ней души, и труженики
Божии, честные отцы Китаевой пустыни, умильно и приветливо глядели на
нее, как на будущего своего собрата райского, когда она подходила к ним
под благословение" (С.60). На пути этой почти небесной красоты и встает
молодой лях Казимир Чепка. О нем говорится не только как об иноверце, но
и как о злом искусителе из мира колдунов и ведьм, посланном к людям за их
грехи. Силы зла представляет в повести и старый безобразный колдун,
живущий в глухом бору за Днепром; к нему отправляется за помощью
покинутая и отчаявшаяся красавица. Колдун довершает духовную трагедию
героини, приводит ее к гибели. Монастырский рыболов, увидев через
несколько дней на берегу Днепра несчастную девушку, не посмел
приблизиться к ней и принял ее за бесноватую или бродящую душу
умершей грешницы. Но силам зла противостоит любовь: мать ведет борьбу
за спасение грешной души дочери: "Она клала на себя набожные обещания,
ставила из последних трудовых своих денег большие свечи преподобным
угодникам Печерским: сердцу ее становилось от того на время легче, но
мучительная ее неизвестность о судьбе дочери все не прерывалась. Миновала осень, прошла и суровая зима в напрасных поисках, в слезах и
молитвах" (С.68-69). Ни приход к страшному колдуну, ни встреча с
дочерью-русалкой, ни пребывание с нею, неподвижной и застывшей, в
течение года под одной крышей не могли сломить материнского чувства.
Даже после бегства русалки из родного дома мать продолжает дело спасения
ее души: "<...> она пошла в женский монастырь, в послушницы, принимала
на себя самые трудные работы, молилась беспрерывно и наконец,
успокоенная в душе своей, тихо умерла, оплакивая нечастную дочь свою"
(С.81). Возмездие настигает красавца ляха: он гибнет от рук русалок, а
героиня оказывается в мире покоя и тишины. Здесь необходимо
остановиться на моменте очень непростом: страдания матери после
исчезновения дочери никак не согласуются с рассказом русалки о своей
счастливой подводной жизни: "Там весело! там легко! там молодеют и
становятся так же резвы, как струйки водяные, так же игривы и беззаботны,
как молодые рыбки. У нас и солнышко сияет ярче, у нас и утренний ветерок
дышит привольнее. Что в вашей земле? Здесь во всем нужды: то голод, то
холод; там мы не знаем никаких нужд, всем довольны, плещемся водой,
66
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
играем радугой, ищем по дну драгоценностей и ими утешаемся" (С.77). Так
обозначена непреодолимая грань между двумя мирами. Ощущение ее не
фантазия Сомова, а действительное переживание человеческой души. Об
этой грани писал в "Подснежнике" на 1829 год и Е.А.Боратынский в
стихотворении "Княгине З.А. Волконской, на отъезд ее в Италию". В нем на
одном дыхании, в большом сложном предложении, столь не характерном
для лирики, дано развернутое противопоставление холодной России и
цветущей Италии: на "Юге прекрасном" героине лучше, но "тяжкая тоска /
Стесняет сердце поневоле". Пытаясь понять это чувство, поэт передает
трагические переживания земного человека при соприкосновении с небом, и
они такие же, как в повести Сомова:
Когда любимая тоска
Последним сном смыкает вежды,
Мы полны ласковой надежды,
Что ей открыты небеса,
Что лучший мир ей уготован,
Что славой вечною, светло
Там заблестит ее чело;
Но скорбный дух не уврачеван,
Груди стесненной тяжело
И неутешно мы рыдаем<...>
(С.152-153)
Боль вечного расставания воссоздана и во втором выпуске
"Подснежника", вышедшем в 1830 году. Драматическая сцена "Невеста"
А.И. Подолинского, опубликованная на первых страницах альманаха,
содержит явные переклички с "Русалкой" Сомова: вновь берег Днепра,
убогая избушка, старая мать, стерегущая больную дочь, бегство той к
иллюзорному счастью и трагический конец; вновь душевный порыв
оборвался на дне реки. В произведении Подолинского ощутима связь не
только с повестью Сомова, но и с балладами Жуковского: здесь нашла
воплощение любимая романтиками идея загробного соединения любящих
душ:
И поныне видно место
Двух могил, меж лип густых –
Там – печальная невеста,
Рядом с ней – ее жених.
(С.21)
А следом за произведением Подолинского опубликовано стихотворение
Языкова "К П.А. Ос-й", написанное в 1826 году после посещения поэтом
Тригорского и адресованное хозяйке имения П.А. Осиповой. В отличие от
Подолинского, Языков не говорит об исключительных страстях и
трагических ситуациях. Он остается в мире простых, естественных
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
переживаний, но сила и красота чувств поэта очень высоки. Современная
Языкову критика считала главным чувством, одушевляющим его поэзию,
"стремление к душевному простору" [6]; оно живет и в данном
стихотворении. Желанный душевный простор поэт обретает в краю, где
очарованы "душа и сердце, слух и очи", где нет "ни тени скуки, ни сует",
где царит "в свободу сладостная вера", где торжествует "вечный праздник
бытия".
Дни, проведенные в этом краю, поэт называет милыми и
священными. Свобода для Языкова и есть душевный простор. Это не
сокрушающий разгул чувств, не бунтарство, а умиротворение, гармония,
обретение духовного родства. Вспоминается определение свободы
апостолом Павлом: "Господь есть Дух; а где Дух Господень, там свобода"
(2-е Кор. 3, 17). Оно близко Языкову. Поэт умел обретать рай на земле и
уноситься в него из "жизненной пучины", умел освещать самые прозаические явления духовным светом. Современники ценили этот дар,
считали его проявлением особой чистоты и гармонии души, в которой
обыденные предметы рождали "перлы поэзии, перлы драгоценные, огнистые, круглые" [7].
Стихотворение Языкова не единственное в "Подснежнике" произведение, где воссоздан земной рай: он представлен и в стихотворении
П.Г.Ободовского "Желание", опубликованном еще в первом выпуске
альманаха. В начале и в конце произведения звучит ключевое
четверостишие:
Доколь в надзвездный мир я не умчусь душою,
Еще, еще желал бы я
Хоть раз благословить родимые края,
Где сны младенчества носились надо мною.
(С.52,53)
Ореховый куст, журчащий поток, цветущий холм – вот мир детского
счастья. Это тот редкий случай, когда земная жизнь воспринимается поэтомромантиком как начало небесного рая, но все объясняется тем, что речь идет
о "родимых краях". Земная родина и небесное отечество даны в единстве:
Родную землю я оставлю с умиленьем:
И за могилой ждет отечество меня!
(С.53)
Духовный свет ощутим и в прозаической аллегории Ф.Н. Глинки
"Мать и дочь", опубликованной во втором выпуске "Подснежника" следом
за посланием Языкова, но здесь резко противопоставляются истинное и
мнимое. Речь идет о видимом блеске земного: под лучами солнца блещут,
как алмазы, окна скромных домиков, но это чудо исчезает, когда заходит
солнце. Глинка, следуя своей традиции, раскрывает смысл аллегории:
"Солнце – вельможа; ряд бедных домиков – толпа людей обыкновенных. На
кого из толпы обратится покровительство, тот и блещет! Но солнце милости
68
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
зайдет – и блеск исчезнет! – Подходят ближе к предмету удивления – и не
находят ничего! – Все заимствованное не прочно!" (С.26). Обманчивому
блеску земного величия противостоит свет истинный, духовный. Хотя об
этом незаимствованном свете и не говорится прямо, он утверждается всем
содержанием аллегории.
Мысль Глинки получила развитие в анонимных куплетах, опубликованных тут же. В них жизнь уподоблена пролетному дыму. Знатность,
богатство исчезают бесследно, они названы пустяком и вздором. Так
куплетная форма наполняется серьезным содержанием.
Обманчив внешний блеск жизни, но так же обманчивы земные мечты –
эта мысль звучит в "Подснежнике". Есть во втором выпуске альманаха
стихотворение Глинки, которое так и называется – "Обман". В нем речь идет
о мечте, которая приходит к "утомленному заботой" человеку, изменчивой и
неопределенной; она приносит с собой не долгожданный покой, а уныние:
Но мрак темней, кругом как было,
Все пустота;
И кто шепнул душе уныло:
"Ведь то мечта!"
(С.48)
Мучительной оказывается и мечта, о которой идет речь в анонимном
стихотворении "Прощание Норны", опубликованном в этом же выпуске
альманаха, – мечта героини над гробом возлюбленного о смерти. И в
"Элегии" Языкова, напечатанной в первом выпуске "Подснежника",
пустыми названы мечты о любви: они "не стоят горя", которое приносят;
они "прельстят, обманут хуже сна" (С.241). Вспомним, что Дельвиг в
"Северных цветах" тоже размышлял об обманчивом блеске мечты и лишь
старость связывал с приближением к истине. Совсем иная творческая мечта
поэта. Ее воссоздал Пушкин в "Приметах" на страницах первого выпуска
"Подснежника", о ней пишет и Д. Глебов в стихотворении "Час
вдохновения" во втором выпуске альманаха. Эта мечта "целомудренная":
душа "на творческих крылах" устремляется ввысь, "угадывает, созидает / И
расширяется в мечтах"; она оставляет "бренный дол" и парит "в области
нетленья" (С.114). Так мечта художника соприкасается с небом.
Приковывает внимание читателя и проза второго выпуска "Подснежника". За описаниями внешних событий она, как и поэзия выпуска,
скрывает глубинные проблемы. Особо выделяется отрывок из второй части
исторического романа Б.М. Федорова "Князь Курбский". Вопросы
нравственные и религиозные здесь тесно переплелись. Перед читателем
предстает эпоха Ивана Грозного, ознаменованная гонениями, казнями,
произволом. Изображен мир, расколотый надвое: с одной стороны – царь и
его слуги, с другой – сторонники казненного Алексея Адашева, который
когда-то был совестью государя, прежде всего, нищие, сирые, убогие. В
самом начале отрывка дан эмоционально насыщенный пейзаж,
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
определяющий тон всего повествования, сближающий прозу альманаха с
лирикой: "Вихрь, обрывая листы дерев, мчал их с прахом по воздуху. Стена
и башни московские грозно белели под небом, потемневшим от туч. Златые
главы церквей потускли в облаках пыли" (С.123). Этот пейзаж воссоздает
атмосферу уныния и страха, воцарившуюся в столице. Она усиливается
описанием похорон Анастасии – жены Алексея Адашева: звучат причитания
нищих о своей благотворительнице и заступнице. В эту неласковую пору
Курбский возвращается в Москву и становится свидетелем убийства по
царскому приказу братьев и сына Анастасии. Торжествующему злу,
кажется, не может быть противостояния. Но безмолвно присутствует в
происходящих событиях величественная и грозная небесная сила: в
небольшом прозаическом отрывке трижды предстает образ иконы. Сначала
похороны Анастасии Адашевой освещаются чудным ее сиянием: Курбский,
подойдя ко гробу, поклонился до земли, тяжело вздохнул и "в сие время
сверкнула пред ним златым венцом икона Божией Матери". Это была та
икона, которой благословили Анастасию на брак, и как когда-то икона вела
Анастасию "в светлый брачный чертог", так теперь она сопровождала ее "в
путь к вечной обители" (С.126). И вновь блеснет свет на святой иконе, когда
митрополит Макарий скажет свое слово о неправедных делах архимандрита
Левкия, по наветам которого погибли Адашевы: "Не мешаюсь в дела
мирские, но много, много, Левкий, принял ты греха на душу!"
– Царь рассудил, – сказал Левкий.
– Бог рассудит! – молвил митрополит, – и взыщет невинную кровь.
Сказав сие, Макарий подошел поправить светильню лампады, горящей
пред иконами. Лампада вдруг ярко вспыхнула пред потемневшим лицом
архимандрита, и внезапный блеск ее осветил ему лик небесного мстителя"
(С.140-141).
Еще раз икона напомнит о грядущем возмездии, когда перед
митрополитом посетует Курбский на воцарение несправедливости: "Господь
всем воздаст!" – сказал митрополит, указывая Курбскому и Левкию на образ
Страшного Суда, им самим писанный" (С.142). Этот образ был "безмолвным
уроком сановникам", который архипастырь желал представить после
кончины Алексея Адашева в ответ на воцарившиеся клевету и гонения.
Трижды воссозданный образ иконы является доминантой повествования, организующим началом, все подчиняющим себе в смысловом и
эмоциональном отношении. Он поднимался над всеми земными деяниями,
символизировал и небесную защиту, и небесное наказание. В
"Подснежнике", как и в московских альманахах – "Деннице", "Сиротке", –
этот образ словно оберегался авторами, потому не был привычным в
альманашных публикациях, давался при изображении наиболее
ответственных или исключительных ситуаций.
Еще одно произведение второго выпуска "Подснежника" выделяется
высотой поставленных в нем нравственных проблем – "истинное
происшествие" В.И. Карлгофа "Живописец". Показательно это подчер70
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
кивание истины повествования, оно имело место и в рассмотренной
исторической публикации Б.М. Федорова. Молодая русская проза дорожила
истиной повествования, утверждала ее как ведущее требование. Проза со
своими средствами и приемами начинала поиск жизненной истины. В чем
же обретала она эту истину?
Рассказ В.И. Карлгофа обращает на себя внимание внешней схожестью
с повестью Н.В. Гоголя "Невский проспект", которая появится на свет
несколько позже. В Петербурге, во время прогулки по Невскому проспекту,
через 14 лет встретились два старых приятеля – гвардейский полковник
Волхов и живописец Пельский. Главный вопрос, возникающий при встрече,
– о счастье. Художник отвечает на него утвердительно: он познал подлинное
счастье; полковник признается в отсутствии счастья. Оба они связывают
личное счастье с любовью. В поисках любви как жизненного идеала
устремятся на Невский проспект и герои Гоголя, а потом будут обмануты в
своих надеждах. Для героев Карлгофа любовь не греза, не обман; она осветит их встречу и отделит их от холодного Невского проспекта: "Кто же
удивится, если я скажу, что докучливые приветствия встречных знакомых
были оставляемы ими без ответов или принимались холодно. Они в то время
так же мало годились для Невского проспекта, как больной старик,
гуляющий по совету медиков, годится для места, избранного модою общим
гуляньем" (С.67-68). Две нравственные категории – любовь и дружба –
названы в "Живописце" "прекраснейшими цветами Эдема, которые только
весьма немногим достаются в удел" (С.66). Пельский, в отличие от
гоголевского Пискарева, не искал любви на Невском проспекте, потому не
испытал разочарования. Он встретил ее в Казанском соборе, когда,
одинокий и горюющий в чужом городе, обрел утешение в религии и
искусстве; он признается Волхову: "Чаще всего я бывал в Казанском соборе:
религия и любовь к отечественному (ибо он сооружен и украшен русскими
художниками) меня приводили туда, и нередко по окончании службы я
оставался прикованным душою к высоким созданиям Егорова и Шебуева...
Однажды, когда я восхищался живым, поэтическим творением
Боровиковского – в идеальном образе великомученицы Екатерины,
переданном говорящему холсту, вдруг мое вдохновенное удивление
прервано было сладостным голосом девушки" (С.70-71). Так в жизнь
художника вошла подлинная любовь, несущая на себе небесный отсвет: у
встреченной им девушки "в глазах было чувство и жизнь, на устах так
радостно блистала улыбка..." (С.71). Для Гоголя тоже было характерно
романтическое понимание прекрасного, он разделял культ женщины, видел
в женской красоте высшую одухотворенность мира. Но в "Невском
проспекте" он явит миру развращенную красоту, представит полный разрыв
мечты и действительности, приведет читателя к трагическим выводам. Иное
в "Живописце". Пельский называет любовь "святым чувством", ведущим
человека к счастью, и раскрывает перед другом ее содержание: "Чувство,
облагораживающее человека, вливающее в него необъятность воли и силу в
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
действиях, извлекающее из обыкновенной толпы и возжигающее в груди
пламенный порыв к высокому и прекрасному" (С.65). Это чувство
оказывается несовместимым со стремлением к богатству и знатности, дает
художнику душевный покой. Всего этого лишен полковник Волхов: жизнь
его, наполненная удовольствиями, богатая честолюбивыми стремлениями,
развлечениями и увлечениями, лишь опустошила сердце: "Тут его
обманывал старый приятель, там проводила молоденькая девушка, здесь
отталкивало злое сердце, там оскорбляла самолюбивая глупость или пошлая
необразованность ... и что же стояло под общим счетом 14-летней жизни?
много печального, даже много черного – и нелюбовь, неуважение к
человечеству, рождающийся эгоизм и какая-то скука, какое-то равнодушие к
настоящему и стремление к неизвестному будущему" (С.85-86). Идеал,
который разобьется в повести Гоголя, получил воплощение в жизни
художника, изображенного Карлгофом. Проблема, решаемая в "Живописце",
старая, характерная для романтической литературы. Она поднималась и
В.А.Жуковским, прежде всего, в балладе "Теон и Эсхин" и решалась в том
же ключе, что и у Карлгофа. Так между двумя знаменитыми созданиями –
произведениями Жуковского и Гоголя – встало со страниц забытого
альманаха произведение неизвестного автора пушкинского времени и
соединило их, как мостик.
В петербургских альманахах, прежде всего в "Северных цветах",
отразились духовные устремления литераторов пушкинского круга. Не
только поэзия, но и проза альманахов, перекликающаяся с поэтическими
публикациями, соотносилась с этой целью. Причем вовсе не обязательным
оказывалось наличие в произведениях религиозной тематики, главной была
высота творческого духа основных участников альманахов. Именно она
сближала авторов, делала издания не красивыми цветниками, собраниями
изящных, но не связанных друг с другом произведений, а целостными
явлениями литературной жизни.
Конечно, нельзя рассматривать духовные устремления литераторов
пушкинского круга как органическое единство, нельзя подчинять талант
каждого из них гению Пушкина. "Недостатком нашего восприятия" назвал
М.М. Дунаев подобный взгляд на поэтов пушкинской поры [8]. У каждого
поэта своя душа, и есть ее сокровенные проявления в высоком творческом
порыве. О самом главном каждый говорит от себя, выражает свою душу.
Здесь нельзя кому-то подражать, кого-то копировать, можно лишь учиться.
И если в альманахах выделяется единая духовная направленность, то,
следовательно, это творения родственных душ.
На основании исследования альманашных публикаций можно заключить, что литераторы пушкинского круга стремились "любомудрствовать о Боге" (Григорий Богослов) и это происходило в разных формах: в
произведениях передавались тоска о Боге, порыв к Нему, счастливое
соединение с Ним и трагическая разобщенность; мудрость жизни и смерти
72
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
постигалась через процесс богообщения. Но прикосновение к истине
давалось недешево: с трудом преодолевались смятения и сомнения духа.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В.С. Соловьев дал тонкое определение поэзии: "Поэзия сама по себе не
есть ни добро, ни зло; она есть цветение и сияние духовных сил – добрых
или злых" [1]. Эти слова помогают постичь тайну альманахов литераторов
пушкинского круга – их очарование, притягательную силу, длительность
"альманачного периода". Альманахи являлись по преимуществу
поэтическими томиками, и хотя публикуемые в них произведения были
неравноценны по художественным достоинствам, эти издания представили
лицо русской поэзии: будучи воплощением духовных сил общества, поэзия
не могла не стремиться к познанию высшей истины, она тяготела к
глубокому и полному знанию, к постижению мирообъемлющей правды.
Е.А.Маймин, размышляя о русской философской поэзии пушкинского
времени, подметил эту особенность и связал ее с социальными условиями в
стране после событий декабря 1825 года – с невозможностью осуществления
общественных идеалов в годы реакции [2]. Но стремление поэзии к
духовному познанию высшей истины вряд ли следует обусловливать лишь
временными социальными причинами: оно из разряда вечных. В
альманахах, отразивших этот высокий процесс, цвели и сияли духовные
устремления поэтов "золотого века" русской лирики. Духовная направленность, видимо, и объясняет смысл названий московских и петербургских
изданий – их небесную и цветочную символику.
Но в определении поэзии, данном В.С. Соловьевым, смущает одна
неточность: критик говорил о цветении и сиянии разных духовных сил –
добрых и злых, в результате не учитывалась нравственная ориентация
поэзии. Едва ли это справедливо: цветение и сияние не характерны для злых
духовных сил, эти состояния присущи лишь Божественному началу. И сам
В.С. Соловьев утверждал, что "красота есть только ощутительная форма
добра и истины" [3]. Пушкин и близкие ему литераторы служили красоте,
то есть добру и истине, с этим связана нравственная наполненность их
творчества.
Альманашные публикации заставляют задуматься над серьезной
проблемой соотношения Православия и романтизма, ведь альманахи были
в целом романтическими явлениями, хотя и отразили реалистические
тенденции в развитии русской литературы. Ярко выраженная религиознонравственная линия в них позволяет говорить о связях Православия и
романтизма. Исследователи редко уделяют внимание этим связям, в
результате между Православием и романтизмом ощущается непроходимая
грань. Действительно, данные явления – разных уровней, но главное в них –
духовная наполненность. К обозначенной проблеме выходит М.М. Дунаев:
он соотносит романтизм с православным миропониманием, с позиции
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
православного человека оценивает суть и причины литературных явлений.
Недовольство настоящим исследователь считает психологической причиной
создания в душе "некоего идеала житейского благополучия", недостижимого
для человека: "Отвергая и порицая настоящее, мы склонны поэтизировать
прошлое, отсекая от воспоминаний все дурное, либо возлагать преувеличенные надежды на будущее. И так в нашей душе постоянно создается
питательная среда для того, что называется романтизмом" [4]. Следовательно, романтизм – постоянный спутник человеческой души, отражающий ее естественное состояние. Но фраза об "идеале житейского
благополучия" вызывает возражение: вовсе не он был характерен для
русских поэтов-романтиков. Напротив, возвышенность идеала, делавшая
романтизм неопределенным, и давала ему крылья, отрывала от житейской
повседневности.
Вопрос об отношении русского романтизма к Православию намечен в
статье И.В. Карташовой и Л.Е. Семенова "Романтизм и христианство". В ней
русский романтизм дан как литературное явление, существовавшее "внутри
традиции православной духовной культуры" [5], и не принимается позиция
Н.А. Бердяева, связывавшего романтизм преимущественно с католическим
мировосприятием. Но все это – лишь отдельные замечания. Углубленная
разработка проблемы соотношения романтизма с православным
мироощущением – дело будущего, и альманашные публикации, безусловно,
сыграют в ее решении немаловажную роль, ведь в них господствует
идеальный мир романтизма с его апофеозом духа,
естественно
сочетающийся с исконными православными ценностями.
Исследовательница русского романтизма, В.Н. Касаткина, определила
направленность основных устремлений поэтов-романтиков: "<...> русские
романтики прошлого века стремились поселить веру в человека, в его
возможности, внутренние силы" [6]. Изучение альманахов позволяет
заключить, что романтики пушкинского круга стремились еще выявить
причины этой внутренней силы человека и шли в своих поисках
христианским путем. Альманахи раскрывают романтическую концепцию
человека, получившую наиболее полное выражение в философской лирике,
и дают возможность утверждать, что эта концепция имела глубокие
православные корни. Романтический взгляд на человека, представленный
так полно в альманахах пушкинского круга, был, прежде всего, взглядом
православным. Не непосредственные общественные проблемы, а познание
Бога, воплощенного наиболее полно в человеческой личности, влекло
русских поэтов-философов. Углубляясь в самих себя, романтики познавали
мир, а в конечном счете – Бога, и этот прием был исходным принципом их
психологического анализа. Прикасаясь же к внутреннему миру другой
личности, они осознавали невозможность постижения ее глубин и потому
лишь намечали решение психологических проблем, ставили вопросы, но не
всегда отвечали на них.
74
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сфера душевной жизни, открытая в русской поэзии Жуковским,
надолго захватила поэтов разных уровней, а с ней оказалась связанной
иррациональная атмосфера в поэзии, к чему долгое время скептически
относились исследователи: лишь человек в его материальной реальности
принимался ими как предмет поэзии, и даже гуманистическая
направленность поэзии Пушкина связывалась исключительно с влечением к
"идеалам античности" [7]. Божественная наполненность русской поэзии,
прежде всего романтической, долго не учитывалась. А ведь еще "Телескоп",
размышляя о поэзии пушкинского времени в лучших проявлениях, считал ее
создания прозрачными и отмечал: "<...> мы не столько смотрим на них,
сколько сквозь них, как сквозь открытое окно; стараемся рассмотреть самую
внутренность нового храма и в нем божество, его освящающее" [8].
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРИМЕЧАНИЯ
ВВЕДЕНИЕ
1. Очерки русской культуры XIX века. Т.1. М. 1998. С.74-75.
2. Телескоп. 1831, ч.1, N4. С.574.
3. Цит.по: Смирнов-Сокольский Н.П. Русские литературные альманахи и
сборники XVIII-XIX вв. М. 1965. С.144.
4. Кабанков Ю. Слово о православии как причине единственно возможной
живой целостности мира видимого // Десятина. 1998, №5(8). С.7.
5. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: В 14 т.Т.8.М.-Л. 1952. С.385.
6. Браиловский С.Н. К вопросу о пушкинской плеяде // Русский филологический вестник. Варшава. 1908, №4. С.405.
7. Гиллельсон М.И. Пушкинская литературно-общественная среда (1810 1830-е годы): Автореф. дис. ... доктора филол. наук. Л. 1981. С.23.
8. Непомнящий В.С. Дар: Заметки о духовной биографии Пушкина // Новый
мир. 1989, №6. С.248.
9. Телескоп. 1834, ч.19, №4. С.234.
10.Котельников В.А. О христианских мотивах у русских поэтов. Статья
первая // Литература в школе. 1994, №1. С.6.
11.Франк С.Л. Религиозность Пушкина // Пушкин в русской философской
критике. Конец XIX – первая половина XX вв. М. 1990. С.380.
12.Соловьев В.С. Значение поэзии в стихотворениях Пушкина // Его же.
Литературная критика. М. 1990. С.226,227.
13.Жуковский В.А. О поэте и современном его значении // В.А. Жуковскийкритик. М. 1985. С.183.
14.Телескоп. 1831, ч.2, №8. С.542.
15.Там же. С.543.
16.Там же. С.543-544.
17.Московский вестник. 1828, ч.9, №12. С.405.
18.Московский вестник. 1827, ч.1, №4. С.330.
19.Котельников В.А. Указ. соч. С.6-7.
20.Московский телеграф. 1825, ч.1, №4. С.331. Далее ссылки на этот журнал
даются в тексте.
21.Белинский В.Г.Собр. соч.: В 9-ти т. Т.8. М.1982. С.172. Далее ссылки
даются по этому изданию.
22.Там же. С.173.
"СЕВЕРНЫЕ ЦВЕТЫ"
76
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
1. Вацуро В.Э. "Северные цветы". История альманаха Дельвига – Пушкина.
М. 1978. С.4.
2. Лихачев Д.С. Поэзия садов: К семантике садово-парковых стилей. Л. 1982.
С.9.
3. Дельвиг А.А. Сочинения. Л. 1986. С.318.
4. Пушкин А.С. Полн.собр.соч.: В 17 т. Т.XIV. С.121. Далее ссылки даются
по этому изданию.
5. Пушкин. XIII, 200.
6. Литературные листки. 1824, №4. С.149-150.
7. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. Т.8. С.197.
8. "Литературная газета" А.С. Пушкина и А.А. Дельвига. 1830. №1-13.
М. 1988. С.14.
9. Северные цветы на 1832 год. М. 1980. С.68.
10.Цветник духовный. Назидательные мысли и добрые советы, выбранные
из творений мужей мудрых и святых: В 2-х ч. М.1909,ч.1.С. 57-58.
11.Там же, ч.2. С.91.
12.Там же. С.82.
13.Там же, ч.1. С.127.
14.Там же, ч.2. С.79.
15.Там же. С.134.
16.Там же. С.35.
17.Шервинский С.В. Цветы в поэзии Пушкина // Поэтика и стилистика
русской литературы. Л. 1971. С.134.
18.Глинка Ф.Н. Опыты аллегорий или иносказательных описаний в стихах и
в прозе. СПб. 1826. С.V,VIII-X.
19.Северные цветы на 1825 год. СПб. 1824. С.357-359. Далее ссылки на
альманах даются в тексте.
20.Жуковский В.А. Полн. собр. соч.: В 12-ти т. Т.IX. СПб. 1902.
С.149.
21.Цит. по: Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. Кн.3.СПб.,1890.
С.194-195.
22.Шелаева А.А. П.А. Плетнев – литературный деятель // П.А. Плетнев
Статьи. Стихотворения. Письма. М. 1988. С.10.
23.Цит. по: Струве П.Б. Дух и слово Пушкина // Пушкин в русской
философской критике. Конец XIX – первая половина XX вв. М. 1990.
С.319-320.
24.Грот К.Я. Н.М.Карамзин и Ф.Н.Глинка. Материалы к биографиям
русских писателей. СПб. 1903. С.12.
25.Там же. С.17-18.
26.Там же. С.13.
27.Пушкин. XIII,140.
28.Там же. С.154.
29.Шелаева А.А. Указ. соч. С.13.
30.Вацуро В.Э. Указ. соч. С.12.
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
31.Телескоп. 1835, ч.26, №7. С.311.
32.Касаткина В.Н. К вопросу о раскрытии внутреннего мира человека в
романтизме (на материале русской философской лирики 30-х годов XIX
века) // Некоторые вопросы русской и зарубежной литературы. Саратов.
1969. С.102.
33.Вацуро В.Э.Указ. соч. С.15.
34.Касаткина В.Н. "Здесь сердцу будет приятно..." М. 1995. С.76.
35.Канунова Ф.З. Вопросы мировоззрения и эстетики В.А. Жуковского.
Томск. 1990. С.38.
36.Там же. С.63-64.
37.Там же. С.14.
38.Белинский. Т.6. С.147.
39.Касаткина В.Н. "Здесь сердцу будет приятно..." С.76-77.
40.Канунова Ф.З. Указ. соч. С.14.
41.Жуковский В.А. О поэте и современном его значении // В.А. Жуковскийкритик. С.178-179.
42.Базанов В.Г. Поэтическое наследие Федора Глинки (10 - 30-е годы
XIXв.). Петрозаводск. 1950. С.35.
43.Там же. С.56.
44.Жаркевич Н.М. Творчество Ф.Н. Глинки в истории русско-украинских
литературных связей. Киев. 1981. С.12.
45.Карпец В.И. Федор Глинка. Историко-литературный очерк.
М. 1983. С.5.
46.Там же. С.58.
47.Московский вестник. 1827, ч.1, №4. С.324, 326.
48.Пушкин.II(1), 443.
49.Цит. по: Грот К.Я. Указ. соч. С.13.
50.Московский вестник. 1827, ч.1, №2. С.129.
51.Там же. С.135-136.
52.Жуковский В.А. Полн. собр. соч. Т. IX. С.149.
53.Касаткина В.Н. "Здесь сердцу будет приятно..." С.160.
54.Там же. С.161.
55.Непомнящий В.С. Указ. соч. С.242.
56.Там же. С.244.
57.Глинка Ф.Н. Сочинения. С.88.
58.Там же. С.89.
59.Цит. по: Ильин В.Н. Преподобный Серафим Саровский. М., б/г.С.36.
60.Цит. по: Левитский К. Житие, подвиги, чудеса и прославление
преподобного и богоносного отца нашего Серафима Саровского чудотворца. М. 1905. С.64.
61.Цветник духовный, ч.1. С.16.
62.Цит. по: Свенцицкий В. Преподобный Серафим. Дивеево. 1996.
С.92.
63.Там же. С.94.
78
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64.Там же. С.99.
65.Васильев Б.А. Духовный путь Пушкина. М. 1994. С.160.
66.Там же. С.161.
67.Там же. С.161-162.
68.Жуковский В.А. О поэте и современном его значении // В.А. Жуковскийкритик. С.179.
69.Цит. по: Свенцицкий К. Указ. соч. С.90.
70.Франк С.Л. Указ. соч. С.389,395.
71.Касаткина В.Н. К вопросу о раскрытии внутреннего мира человека в
романтизме (на материале русской философской лирики 30-х годов XIX
века). С.106-107.
72.Сурат И.З. Пушкин как религиозная проблема // Новый мир. 1994,
№1. С.215-216.
73.Касаткина В.Н. Указ. соч. С.104.
74.Васильев Б.А. Указ. соч. С.97,96.
75.Зигабен Е. Толковая псалтирь. Киев. 1882. С.351.
76.Там же.
77.Цит. по: Карпец В.И. Указ. соч. С.108.
78.Попков В.И. "Я правды красоту даю стихам моим" (Боратынский и
древнерусская художественная система) // Венок Боратынскому.
Мичуринск. 1994. С.7.
79.Цветник духовный, ч.1. С.11.
80.На этот факт обратил особое внимание исследователь старого Петербурга
М.И. Пыляев в книге: Пыляев М.И. Старый Петербург. Л. 1990.
Репринтное воспроизведение издания 1889 года. С.40.
81.Степанов Н.Л. Лирика Пушкина. М. 1959. С.35.
82.Попков В.И. Указ. соч. С.8.
83.Цветник духовный, ч.2. С.213.
84.Дельвиг А.А. Сочинения. Л. 1986. С.102.
85.Там же. С.144.
86.Там же. С.29.
87.Там же. С.185.
88.Непомнящий В.С. Указ. соч. С.247.
89.Там же. С.248.
90.Дельвиг А.А. Сочинения. С.182.
91.Пушкин. XIV,189.
92.Цит. по: Пушкин в воспоминаниях современников: В 2-х т. Т.1.
М. 1985. С.379.
"ПОДСНЕЖНИК"
1. Максимович М.А. Мысленное и телесное бытие жизни растений. Письмо
к Е.В. // Телескоп. 1834, ч.19, №1. С.66.
2. Телескоп. 1832, ч.7, №1. С.147.
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
3. Цветник духовный, ч.1. С.38.
4. Там же. С.13.
5. Там же. С.84.
6. Телескоп. 1834, ч.19, №4. С.235.
7. Телескоп. 1834, ч.19, №3. С.175.
8. Дунаев М.М. Православие и русская литература. Ч.1. М. 1996. С.147.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
1. Соловьев В.С. Судьба Пушкина // Его же. Литературная критика.
М. 1990. С.202.
2. Маймин Е.А. Русская философская поэзия. М. 1976. С.21.
3. Соловьев В.С. Указ. соч. С.188.
4. Дунаев М.М. Указ. соч. Ч.1. С.138.
5. Карташова И.В., Семенов Л.Е. Романтизм и христианство // Русская
литература XIX века и христианство. М. 1997. С.108.
6. Касаткина В.Н. К вопросу о раскрытии внутреннего мира человека в
романтизме (на материале русской философской лирики 30-х годов XIX
века) // Некоторые вопросы русской и зарубежной литературы. Саратов.
1969. С.92.
7. Степанов Н.Л. Лирика Пушкина. С.36.
8. Телескоп. 1834, ч.19, №4. С.233.
80
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОГЛАВЛЕНИЕ
В в е д е н и е ......................................................4
"С е в е р н ы е ц в е т ы "................................14
"П о д с н е ж н и к "......................................... 57
З а к л ю ч е н и е ............................................. 73
П р и м е ч а н и я..............................................76
Подписано в печать 26.08.99. Бумага офсетная
Формат 60/90 Усл.печ.л.6. Уч.-изд.л.6.
Тираж 500 экз. Заказ 342
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
82
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа